Book: Пилот мечты



Пилот мечты

Александр Зорич, Клим Жуков ПИЛОТ МЕЧТЫ

Часть первая

Глава 1 

«ЦЕЛЬ НЕ ОПОЗНАНА!»

Март, 2621

Северная Военно-Космическая Академия,

архипелаг Новая Земля

Российская Директория

Совершенно секретно. Срочно.

Всем абонентам первого уровня.

На границе облака Оорта по азимуту Козерога зафиксированы множественные радиосигналы неизвестного, предположительно искусственного происхождения.

В связи с этим приказываю:

1. Ввести по Солнечной системе боевую готовность код «Азов».

2. Любую боеединицу флота оснащать боекомплектом для действий в космосе.

3. Для проводки литерных стратегических грузов и особо важных пассажирских рейсов формировать конвои под охраной двух фрегатов и эскортного авианосца.

Введенный режим сохраняется вплоть до отмены настоящего распоряжения.

Подпись: Главком Пантелеев

* * *

Пилот мечты
 

— Что же вы, кадет, так плаваете? Это не высшая математика, здесь формул выводить не нужно. Достаточно простого понимания предмета и немного здоровой логики. Я не спрашиваю вас, готовились ли вы к семинару — вижу, что нет.

— По глазам, — шепнул некто в задних рядах, но так как тишина в аудитории царила космическая, препод шептуна очень даже того, засек.

— Ошибаетесь, Ремизов. Глаза кадет Ёжиков тщательно прячет. А вот поза говорящая. Поглядите, какой изгиб! — Это Алексей Аполлинарьевич Горчаков, преподаватель «Этики военнослужащего», человек пугающей эрудиции и остроумия. В общем, язва и капитан второго ранга одновременно. — Садитесь, Ёжиков! А вот вы, Шишонок, попали в мой прицел. Кадет Шишонок!

— Я! — Ваня вскочил по стойке смирно.

— Вольно. Доложите ваше видение вопроса.

Вопрос был с закавыкой. «Необходимые и достаточные условия для объявления военных действий» — вот что мы сегодня разбирали.

«Этика военнослужащего». Сами посудите, ну что там читать?! Что нужно усвоить будущему офицеру по этому поводу?!

Убивай плохих. Наше дело всегда правое. Сражайся или умри или умри, сражаясь.

А, вот еще: пилот ребенка не обидит.

Кажется, всё? Пожалуй, всё. Только если вам так кажется, вы сильно заблуждаетесь.

Потому что нашему начальству кажется совсем иначе. Этикой нас кормят с первого курса! «Основы этики», «Военная антропология: этика и мораль в бою», «Этика военнослужащего»…

А впереди нас ждал целый семестр зубодробительной «Политической этики» с итоговым экзаменом, где схватить два шара можно было без всяких афоризмов.

Словом, этику нам вдалбливали основательно. Темы лекций постоянно дублировались на следующих курсах, потому что повторение — мать учения!

В Северной Военно-Космической Академии все вообще было основательно и с избытком. Для многократного резервирования фундированных знаний, как выражался начфакультета Федюнин.

— Смелее, Шишонок! Не вынуждайте говорить про вас «мамино несчастье», не то я разочаруюсь в плохую сторону.

— Необходимые и достаточные условия… м-м-м… — Ваня замялся. Он вообще-то острослов и быстромысл, но перед Горчаковым робеет, уж не знаю почему. — Войну мы начинаем, когда неприятель, который… э-э-э… При выраженных агрессивных действиях неприятеля, как-то так…

— Это нам уже рассказал товарищ… Ёжиков! — Покачал головой кап-два, не преминув выдержать паузу перед фамилией, так что получился товарищ каких-то ёжиков. — Это правда, но далеко не вся. Я не в восторге. Нет-нет, Шишонок, можете не продолжать. Вы так мямлите, что мне неприятно ходить с вами по одному авианосцу. Садитесь.

Дождавшись низвержения Шишонка на скамью, то есть по-флотски — банку, Алексей Аполлинарьевич обратился уже ко всем нам.

— Товарищи кадеты! Я понимаю, что вам скучно. Однако поверьте старому седому космоволку: этика вам сильно пригодится. Фактически! У нас с вами профессия нервная. Когда-нибудь вам придется убивать людей, и убивать вы должны хорошо, без колебаний, потому что иначе убьют вас. «Этика военнослужащего» нужна для того, чтобы после первого же боевого вылета на штурмовку вас не увезли в дурдом для починки совести. Совесть ваша должна быть кристально чиста и хризолиново прочна, так как совесть — одна из основ боеготовности воина. Получив приказ, вы должны быть абсолютно, непоколебимо уверены в его правомочности и этичности, на всех стадиях: от подготовки до исполнения. Вы не должны задумываться, прав ли я. Ни до ни после. Как я могу отпускать вас на задание, если Шишонок с Ёжиковым двух слов связать не могут? Последняя попытка: кадет Румянцев!

Кадет Румянцев — это я.

— Разрешите отвечать! — Я тянусь в струнку.

— Разрешаю.

— Выделяется несколько достаточных условий для начала боевых действий. Первое: в ответ на открытие боевых действий против любых территорий и объектов Объединенных Наций. Второе: выраженно агрессивные действия, направленные против Объединенных Наций. Третье: война может быть объявлена в одностороннем порядке, с целью превентивного удара в ответ на непрямые угрозы со стороны вероятного противника, — отрапортовал я.

— Все как в учебнике, — кавторанг Горчаков прошелся по импровизированной аудитории и сел за стол. — Развернуть пункт три сможете?

Не то чтобы я был зубрилой, вовсе нет. Спасала природная наглость, а еще то, что я выучил в Академии главное: всё, что на пользу России, — хорошо. Наоборот — плохо. Так что любые общетеоретические вопросы преподавателей запросто можно было раскалывать, руководствуясь этим нехитрым принципом. И не бояться переборщить!

Любой, кто косо смотрит в нашу сторону, должен знать, что в один прекрасный день к нему в гости заявится авианосец. Или целый флот. Во внешней политике есть одно правило: лучше перебдеть, чем недобдеть. То есть, если появился на нашей территории чужой линкор — торпедировать мерзавца, а уже потом распускать человеколюбивые нюни, никак не наоборот. Дожидаться, когда линкор развернет главный калибр и всадит из десяти стволов по мирному городу, глупо. Вывод: сперва распотрошить, а потом разбираться.

Слава богу, подробно освещать вариации непрямых угроз (тема скользкая), пришлось не мне — отдувался мой сосед по парте и мой бессменный сокаютник Веня Оршев.

Ваня Шишонок, Петя Ёжиков, да и вся наша группа были не просто не готовы. Помирали хором! Специфика учебы очень уж свирепая.

Мы — будущие пилоты. Истребители. Начиная со второго курса, двадцать процентов времени проводим в космосе. На третьем и того больше. Практические занятия, товарищи, интенсивные практические занятия. Для чего нам выделен учебный авианосец «Дзуйхо» — древнее чучело самурая из Директории Ниппон.

Горчаков недаром говорил: «Мне неприятно ходить с вами по одному авианосцу» — занятие проходило на борту «Дзуйхо». Неделя в космосе! Неделя учебных вылетов по самой напряженной программе, а на закуску сдача зачетов по боевому применению бортового вооружения!

Налетается сокол занебесья до полного «не могу», причалит, примет душ и марширует в инструктажный зал, где его уже ждут преподаватели всяческой теории. Ну, понятно, чтобы походное время зря не расходовать.

А перед сном — зубрить к завтрашнему. Иначе никак. Приземляемся, моемся, две-три оздоровительные пары, зубрить и — в койку. В шесть утра подъем (с переворотом, ха-ха) — и всё сначала.

После шести часов пилотажа лекции проходят несколько… вяло. О том, что после всех описанных экзерсисов подготовка заданий на завтра не прет, умолчим. Именно поэтому вся наша группа не блистает. То есть блистает, конечно, но только совокупными усилиями. А. А. Горчакова расстраивать никому не охота, потому как если он зачислит тебя в «мамино несчастье», сдавать экзамен — замумукаешься.

А. А. уверен, что его предмет — самый главный (как уверены в этом две трети преподов), отчего ссылок на жуткую загруженность базовыми истребительными предметами не принимает и не понимает. Совсем. «Ну как же, — говорит он, — этика и есть база баз и основа основ!» А то, что за два часа активного маневрирования кадет теряет два килограмма, для него не аргумент — он это отлично знает, ибо сам такой.

Сейчас он пытает Вениамина Оршева насчет непрямых угроз. С прямыми всё ясно: концентрация боевых звездолетов и баз обеспечения в районе, гарантирующем достижение стратегических зон Объединенных Наций за один Х-переход — это уже, считай, война. У вероятного противника вскрыта мобилизация — шли ноту на высшем уровне: вы что творите, сволочи?!

Это вещи прозрачные.

А перевод промышленности на военные рельсы? А если не всей, но лишь некоторых ее сегментов? Каких?

— Всё вы, кадет Оршев, правильно рассказываете, — похвалил он и тут же сдал назад. — В деталях правильно. Главного я так и не услышал. Главное — это контекст проблемы. Поймите, война — это политика в высшем ее проявлении. Зачастую войну проигрывают задолго до ее начала, без единого выстрела. Так случалось не раз и не два в истории. В том числе, в истории России.

Глаза Горчакова подернулись нездешней дымкой и он, отступив на два шага, повлек нас за собой, в пучины отечественной старины.

— Вспомните середину XIX века и Крымскую войну, когда политика царя Николая I проиграла войну Англии и Франции. Вспомните начало XX века, когда Россия оказалась втянутой в две войны за десять лет: 1904 год — с Японией, 1914 год — с Германией и Австро-Венгрией. Игнорирование непрямых угроз в этих случаях привело к вступлению в войну на столь невыгодных условиях, что оба раза закончились катастрофой. В конце XX века Россия была мощнейшей державой в военном и экономическом планах, но, проиграв борьбу на информационном поле, едва не погибла, будучи расчлененной на несколько удельных княжеств. Воссоединение заняло три четверти XXI века! В следующих столетиях политики заигрывали с капиталом транснациональных корпораций, из-за чего практически все ключевые отрасли страны оказались банально скуплены. Результат мы все помним: мировая война, применение ядерного оружия, миллионы погибших. С учетом предыдущих ошибок, теперь мы уделяем непрямым угрозам самое пристальное внимание. Развертывание информационного наступления, массированные покупки собственности, принадлежащей стране и ее гражданам, финансовое давление, культурная экспансия, в чем бы она ни выражалась — вот признаки непрямых угроз. По отдельности — это опасные поползновения врага, требующие немедленного противодействия. Все вместе — фактическое объявление войны, на которое может быть дан жесткий силовой ответ. А сейчас поговорим о том, когда и при каких условиях этичным считается открытие военных действий без формального объявления войны…

И так два часа.

Позади осталась убойная контрольная по астрогации (которую я скатал у Оршева).

А впереди, то есть завтра, нас ждал пилот-инструктор Станислав Сергеевич Булгарин и курсовой зачет по применению бортового оружия по наземным целям при действиях в группе.

После, слава Господу, домой, на Новую Землю к белым медведям и золотым выходным дням!

До вожделенного отдыха требовалось дожить.

Да-да, дожить. Не просто сдать зачет, а именно остаться в живых. Конечно, на полигоне по нам будут стрелять из учебных имитаторов, но штурмовка наземных объектов, да еще на Титане — штука опасная. По статистике, на тысячу кадетов — семь погибших.

Даже до одного процента не дотягивает, скажете вы? А я отвечу: но как неохота очутиться по ту сторону статистического порога! Ужас!

Пролет среди скал на сверхмалой, атака с «горки», уход на сверхмалые, ретирада на низкую орбиту и атака в пикировании из космоса. На засечку и поражение цели отводятся считанные секунды, а потом — попал, не попал — изволь фигурять и сыпать ловушки, так как тебя в это время поймают в прицелы и постараются сбить.

А истребитель РОК-14 «Змей Горыныч» — машина строгая. Очень мощная, маневренная, но строгая. Любое движение штурвала он повторяет моментально до тысячных градуса. То есть на скорости побиться — элементарно.

Капитан-лейтенант Булгарин — мужик. Настоящий, понимаете ли, мужчина. Сильный, как мамонт, уверенный в себе до безобразия, знающий дело до мелочей. А оттого — придирчивый, грубый и очень требовательный.

Помню, на первом курсе, когда мы были салаги, зеленые что твой камуфляж, Булгарин объяснял нам, как забираться в истребитель.

— Вот это называется — люк. Кадет запихивает в люк себя целиком, это ясно? Вот эта херовина — рукоять задрайки. Ею кадет себя задраивает внутри ероплана. Ясно? Только рукоятью! Я запрещаю вам, идиотам, засовывать пальцы в щель, это не папин электромобиль! Люк — элемент бронирования кокпита, весит полцентнера и приводится в движение сервомотором. Люк качнулся — мотор включился, потому что флуггер любит себя герметизировать. Он ваши корявые ковырялки отрубит за полсекунды, и вы никогда не сможете дрочить, ясно?! Короче, если я увижу кого-нибудь, кто пытается закрыть люк рукой, он будет признан конченым дебилом и получит по лицу. Это ясно? Что лыбишься, ты, гвоздь беременный?

Вот в таком ключе проходили занятия у Булгарина.

На вылетах он нас драл нещадно, совершенно не обращая внимания, что перегрузки, которые он выдерживал шутя, для юноши с тонкой шеей и трогательным кадыком — адская пытка.

— Лучше я тебя, Румянцев, угроблю сейчас, — говорил он после того, как я потерял сознание в мертвой петле, — чем ты потом своими сперматозоидами заразишь половину директории! Я получу выговор, скину червонец на похороны и буду спать спокойно, потому что все хорошо: ты мертвый и ведущего в бою подставить не сможешь. Ты меня понял? Иди теперь тренируйся, конь в яблоках.

И все-таки мы любили этого человека с хамскими замашками. Замашки-то хамские, без вопросов, но он учил, и учил на совесть. Он никогда не сдавал подчиненных начальству, всегда разбирался сам, и — брал вину на себя.

Мы сидели в кубрике. Я играл в преферанс с Шишонком и Чубиным, Оршев штудировал «Статуты Орденов», Балаян курил, словом, мы расслаблялись. Мозги гудели, тела тоже гудели, глаза — как у снулых карасей. Но разойтись по койкам было невозможно. Знаете, есть такая степень усталости, когда даже заснуть не получается? Вот-вот, именно она нас и плющила.

— Мелитон, ты не мог бы не дымить? — попросил Оршев Балаяна.

— А ты не мог бы пересесть? — вяло откликнулся тот.

— Нет уж, Балаян, завязывай. Если ты не умрешь от рака легких, мы тебя когда-нибудь выкинем в космос, — это подал голос Евграф Чубин.

— Ты такой злой, потому что у тебя уже пять колес на горке. — Курильщик гаденько заржал. — Играть научись, тогда на людей кидайся.

— Восемь четвертых! — объявил Чубин. — Смотри, Балаян, доработаешься. Когда-нибудь набью твою армянскую рожу.

— Вист, — сказал Шишонок.

— Вистую, — подтвердил я. Я был добрый, никому не угрожал, и настроение было приподнятым, так как уверенно выигрывал. — Евграф, обещания твои пусты. Никому ты ничего не набьешь, потому что тебе лень вставать.

— Точно, лень, — поддакнул Балаян, закуривая новую сигарету.

Мы как раз наказали Чубина на взятку, когда прибежал староста группы Кирилл Борзин по прозвищу Клизма и погнал всех спать. Доругаться и доиграть не вышло, зато удалось относительно выспаться. Что было совсем не лишним перед зачетом у каплея Булгарина по прозвищу Лютый.



* * *

Утро выдалось то еще. Этакое пролонгированное похмелье с устатку — непременный атрибут пяти суток учебы в космосе. Башка была пустая, подташнивало — результат неполной гравитации в 0,6g, которые выдавала дейнекс-камера «Дзуйхо». А легкая пространственная дезориентация подсказывала, что, пока мы дрыхли, старенький авианосец совершил Х-переход.

— Ненавижу, — просипел Оршев.

— Что? — спросил я риторически, поскольку было понятно, что ненависть вызывало бытие как таковое.

— Когда прыгают, а я сплю. Во рту… будто подкову всю ночь сосал.

Тоже характерный признак Х-перехода. Что-то нам объясняли насчет лишних молекул металлических оксидов, так называемой Х-коррозии, я плохо помню. Но ощущения гадкие.

— Ладно, труба зовет. Через десять минут мы должны быть в трапезной.

Завтрак, таблетка сенокса — чудо-препарата, усиливающего переносимость перегрузок человеческим организмом. Капсула поливитаминов, капсула аминокислот. И марш-марш в ангар, строиться в компании таких же развальцованных организмов.

— Группа, равняйсь! Смир-р-рна! — дежурно рявкнул на нас кавторанг Богун — замначфака истребителей. — Кадеты! Вам предстоит сегодня сдача зачета по штурмовке наземных объектов в составе эскадрилий. Ваша задача — выйти на полигон «Раджа» по указанным маршрутам и осуществить штурмовку. Для чего легкий авианосец «Дзуйхо» совершил Х-переход в район Титана. Через семнадцать минут авианосец достигнет расчетной точки на орбите. Вопросы есть?

Когда Богун собирался удовлетворенно констатировать, что вопросов нет, они появились, о чудо, у пилота-инструктора капитан-лейтенанта Глаголева.

— Разрешите?

— Да, Евгений Гаврилович, что у вас?

— Вы не могли бы прокомментировать информацию о неопознанных сигналах, которые якобы засекли с авианосцев «Арджуна», «Дзуйхо» и рейдера «Евгений Савойский» во время эволюций на орбитах Сатурна? А то ходят разговоры, хотелось бы официальных подробностей.

— Не мог бы. Не уполномочен, — ответил Богун после секундного молчания. — Еще вопросы? Нет вопросов. Пилотам-инструкторам эскадрильи принять! Вольно! Разойдись!

Какие сигналы? Что хочешь, то и думай. «Не могу, не уполномочен» — это как понимать? Чушь и сплетни, или «было, но не скажу»?

Сомнения развеял Булгарин, когда собрал нашу эскадрилью, двенадцать юнцов-молодцов, для уточнения учебно-боевой задачи. Сама задача, как я уже говорил, была неприятная, но для восприятия не сложная. Эскадрилья выходит к Титану, снижается до сверхмалых и прорывается через боевые порядки зенитных средств условного противника до полигона в своем квадрате. Отрабатывает штурмовку, уходит на сверхмалых же из-под ответного огня зениток. Потом подъем до высоты сто и повторная атака на полигон в пикировании.

— Все ясно? — завершил вводную Булгарин своим обычным вопросом. — Засчитывается исполнение по факту уничтожения пяти целей минимум. Все вооружение боевое, работать аккуратно. Чтобы жизнь медом не казалась, в нагрузку ко всему прочему каждый флуггер получил по два блока боевых «Оводов» в комплектации «космос-космос»… Да! Уничтожение зенитных средств в зачет не идет, приравнивается к мероприятиям обеспечения выхода в атаку. Задание коллективное, поэтому и ответственность коллективная. Три незачета в группе — зачет не получает никто, из-за провала задачи штурмовки. Ведем вас мы: каплей Глаголев и я. Вам все ясно, дети лошади Пржевальского?

Мы загудели, что, мол, да, никаких вопросов. Тогда Станислав Сергеевич придвинулся поближе и сказал серьезно так, безо всяких посторонних лошадей:

— А теперь строго между нами. Насчет неопознанных сигналов. Богун не уполномочен, да только мы с Гаврилычем, — кивок в сторону Глаголева, — сами были в космосе и слышали. Черт знает что, а не сигнал. Просто черт знает что!.. Поэтому: уши держать домиком, глаза — врастопырку! Все ясно? Па-а машинам!

«Полигон „Раджа“?! А-фи-геть! — думал я, залезая в худую утробу „Горыныча“. — Рядом полигон „Кольцевой“, а тут „Раджа“. Ну, фантазия военфлотская! А где тогда этот, как его… „Брахмапутра“»?

Такие были мысли. О неопознанных сигналах я не тревожился, пусть о них начальство думает, у него голова большая! Я тревожился о зачете. О том, что в нашей учебной эскадрилье трое запросто завалят штурмовку, и тогда мы все пойдем на пересдачу.

А сигналы? Подумаешь, сигналы! На Титане понатыкано секретных периметров, где могут испытывать всякое. Сейчас, быть может, обкатывают новые системы связи, семафорящие в эфир непонятным…

Строй «Горынычей» шел к Титану.

Пилот мечты
 

Три колонны. По шесть звеньев в колонне. Дистанция смешная, как на параде — пятнадцать метров от носа ведомого до кормы ведущего. Это чтобы нас не сосчитали на радарных экранах, если засекут. Издалека мы сольемся в одно пятно, где может быть и тридцать флуггеров, и десять.

На полигоне нас поджидает автоматика, потому что людей в данном конкретном случае обмануть не удалось бы. Все знают, сколько кадетов в группе, то есть маскироваться бессмысленно. Кроме того, кто же нам разрешит отработать боевые стрельбы, когда на полигоне присутствует хоть один живой человек?

Правда, Переверзев — известный сплетник из второй группы нашего потока — как-то раз отловил меня, Оршева и Самохвальского и принялся вещать таинственным шепотком, что, мол, он точно знает, будто во время боевых стрельб в учебные мишени сажают осужденных на казнь. Если выживут, приговор отменяется. А глаза круглые-круглые.

Самохвальский — одногруппник Переверзева, сказал ему, что «болтун — находка для шпиона», а Веня Оршев пригрозил дать в лоб. Не пори херню, кадет! Потому как херня и есть, такого просто не бывает.

Сзади каждой колонны с небольшим превышением идут флуггеры инструкторов, приглядывают.

Наш верный «Дзуйхо» остался далеко позади, маршевые двигатели отработали разгон, и теперь мы догоняем Титан по орбите в инерциальном режиме. Наша скорость минус пять километров в секунду, с которой двигается спутник, составляет пятнадцать километров ежесекундно. Расстояние по дуге около шестидесяти тысяч, что означает больше часа лету.

Сатурн с орбиты Титана совсем небольшой. Его знаменитые кольца почти не видны из-за того, что мы смотрим на них практически «с торца» — угол наклона слишком маленький.

Титан — желто-оранжевый шарик. Атмосфера — просто чемпион непрозрачности среди всех спутников Солнечной, поэтому наша цель, материк Ксанаду, толком не просматривается. Но парсер «Горыныча» знает все!

На высоте четыреста начинается атмосфера. Оттормаживаем до двух в секунду. На высоте сто сорок начинается вторая ионосфера, парсер докладывает о сильной ионизации центроплана. Быстро входим в мощный слой облаков. Не видно ни зги и здорово трясет.

Мы снижаемся над морем Астрономов. Настоящее море, больше тысячи километров в поперечнике, только водичка там не для купания — метан-этановый раствор.

Идем красиво! Высота сорок метров. При скорости три тысячи километров в час это означает, что вместе с нами мчится волна штормовой мощи. Фронт прохождения группы словно выглажен утюгом, а на флангах вздымаются водные хребты, закручивающиеся в свиток. Позади растет стена взвеси, пылающая оранжевым огнем.

Булгарин приказывает не лихачить. Все верно, ускорение свободного падения на Титане в семь раз слабее земного, поэтому метановая пыль взлетает на сотни метров, а это, товарищи, демаскировка. Нас могут в два счета засечь по косвенным признакам, хотя сами флуггеры идут образцово, в гарантированной мертвой зоне радарного покрытия.

Сбрасываем скорость до звуковой.

Впереди виден архипелаг Принца Альберта. Сие означает, что эскадрильям пора расходиться на маршруты атаки.

Наш отряд отваливает влево, второй идет прямо между островами, третий — направо, мы берем полигон в клещи.

Скалы архипелага должны прикрыть наш маневр.

Слышится кодовый сигнал. Он означает, что отныне группа предоставлена сама себе. Инструкторы нас больше не сопровождают, начался зачет. Мы спешно отключаем автопилоты.

Я поглядываю на тактический экран. Затем, подумав, вывожу его на панораму кабины. Теперь я живу в виртуальном мире: безупречная зеленая картинка, координатная сеть, четкие контуры, углы, расстояния, тактические метки, прицельная цифирь.

Полигон совсем близко, и мы переходим на дозвуковую скорость.

Видны красные метки стационарных целей — условные строения. Однако ни зениток, ни подвижных целей (условная бронетехника) пока не наблюдается. Вводная гласит, что целеуказания с орбиты нет и не будет. Нам самим придется находить цели и распределять их между собой.

Эскадрилья разворачивается из колонны в двухшереножный фронт — три звена впереди, три сзади. Набираем дистанцию. Примерно два километра между парами, теперь не до четкого строя, надо выполнять задачу. Нас, судя по всему, еще не засекли.

Внимательно разглядываю гряду холмов впереди. За ними, во впадине — наши мишени. На высотках притаились зенитные точки. Скорее всего лазернопушечные «Иртыши». Старые машины, давно выведенные из строевой эксплуатации, но все равно: бьют без промаха.

Где бы я спрятался на их месте? Во-о-он та вершина очень заманчивая, и вон тот распадик, надо бы их предварительно пометить.

Новый кодовый сигнал: «Кратер». Вторая и третья эскадрильи на рубежах атаки, мы начинаем!

Врубаю все активные СОН — средства обнаружения и наведения — одновременно ставя истребитель свечой. Позади с секундной задержкой маневр отрабатывает ведомый.

На меня обрушивается вал информации: мобильные зенитки (ну, точно, за холмиком укрылись!), танки, зенитные ракеты (строго по-военному: ракеты ПКО, противокосмической обороны), временно неопознанные цели.

Нас тут же засекают, и начинается веселье!

«Горынычи» фильтруют гигабайты данных, электроника перекачивает их между бортами, распределяя цели, маршруты, оптимальные углы. Парсер определяет три ложные батареи зениток, заключая их в нейтрально синие рамки. А вот две метки прямо по курсу очень даже красные. Они меня видят, они в меня целятся.

Парсер фиксирует сразу три направленных луча радаров, а также лазерный дальномер, вероятно, с независимой станции наведения.

Автоматика моментально включает генератор помех, окутывая машину дифракционным облаком. Цельный радиообраз моего флуггера для противника распадается на множество мельчайших засветок, но меня продолжают уверенно вести по иммерсионному следу в атмосфере, так что расслабляться нельзя. Тем более что вот-вот истребитель захватит вражеская оптика!

Дистанция сто семь. Время реагирования легких систем противокосмической обороны от пяти до семи секунд. На четвертой секунде я жму на гашетку, створки оружейного отсека раскрываются и к целям выходят ракеты «Шакал» класса «борт-земля».

Я иду в первой волне, моя задача расчистить дорогу от зениток. Это все потому, что я — чемпион третьего курса по пилотажу и на втором месте по стрельбе, с меня и спрос больше.

«Шакалы» накроют цель через девять секунд — в меня успеют выстрелить, и не раз. Я обваливаю флуггер с километра обратно на предельно малые высоты и уже там, у земли, даю пару крутых виражей.

— Опасное пилотирование, — укоризненно замечает парсер (это правда, на таких маневрах кадеты и гробятся). — Рекомендую провести противозенитное уклонение в автоматическом режиме.

Ну это дудки! Я уж как-нибудь сам.

— Контакт с батареей, — говорит парсер.

На панораме высвечивается: «Отклонение 20, превышение 7. Отклонение 10, превышение 3. Отклонение 4.»

Все-таки успели пристреляться! Ведут строго по горизонтали, превышение 0.

Далее парсер фиксирует накрытие целей ракетами, красные метки гаснут. А еще он докладывает ровным голосом, дублируя слова отметками на боевом индикаторе истребителя.

— Есть контакт с лазером ПКО. Повреждение правой плоскости. Повреждение механизации второго оружейного отсека. Невозможно выпустить фантом.

Попали, сволочи!

Мы проносимся над верхушками холмов. Вот она, впадина, вот они, коробки пенобетона и жестянки тракторов! Я спускаю с цепи оставшихся двух «Шакалов» по целеуказанию парсера, и форсажу прочь! Надо успеть проскочить низину до пуска зенитных ракет!

Низина проносится под брюхом за две секунды, я успеваю отработать лазерными пушками по танку и удовлетворенно наблюдаю, как гаснет метка.

— Цель поражена. Шакал-5, Шакал-6, цели поражены, — бесстрастно говорит парсер.

Ну что же, хорошо! Три основных мишени в один заход — два строения и танк, да еще две зенитки — это без пяти минут значок «снайпера», и без двух целей зачет. Оставшуюся пару придется добивать лазером в пикировании, «Шакалов»-то не осталось, но это ничего. Справимся.

Вот что значит хороший план операции: подкрались, отработали, удрали!

— Пуск ракет ПКО, — говорит парсер. — Ракета-1, дистанция тридцать семь, ракета-2, дистанция тридцать восемь.

— Нас ведут! — крикнул Оршев, благо радиомолчание больше не требуется. — Ты пуск засек?!

— Засек! Подпускаем на пять, вываливаем фуллерен и делаем «кобру»!

— Меня «кобра» не спасет, у меня второй «банан» с фланга!

— Короче, уворачиваемся и вверх, а то график погорит!

— Кадеты, время! — слышится голос Булгарина. — Стараемся, кадеты, стараемся!

Я едва удерживаюсь, чтобы не послать каплея, ведь если нас собьют, то не видать зачета, и график не понадобится! Это он нарочно блажит, для создания боевого нервяка.

От ракеты мы увернулись. Парсер зафиксировал поражение левой консоли снопом осколков от дистанционного подрыва, но несерьезно, даже аэродинамические рули исправны. Вся эскадрилья в строю. И, о чудо, все отстрелялись мастерски! То есть перспектива зачета из туманной превратилась в реальную.

Маршрут ведет нас вверх до высоты сто, где мы построимся и пойдем добивать полигон с пикирования.

И тут…

— «Дзуйхо» всем! «Дзуйхо» всем! — оживает экстренная связь. — Говорит Кайманов! Обнаружен посторонний звездолет, повторяю, посторонний звездолет! Запрос «свой-чужой» игнорирует. Цель не опознана! Повторяю, цель не опознана! Немедленно прервать выполнение учебной задачи и возвращаться к «Дзуйхо»! Повторяю: всем на полной скорости к «Дзуйхо»!

— Ниппонский бог! — отзывается Булгарин. — Кадеты, слушай мою команду! Всем собраться в точке рандеву по моему целеуказанию! Всем держаться в хвосте пилотов-инструкторов, вперед не вырываться!

— А я что говорил? — это Глаголев. — Вот Богун тихарила! Ты только послушай, на аналоговом канале!

— Что, опять?

— Опять — это не то слово!

Я повел истребитель по булгаринским координатам. Сзади, как приклеенный, держится Оршев.

Психика на известие отреагировала спокойно, без сердечных замираний. Кто, скажите на милость, может быть в Солнечной? Конкордианцы, они же в просторечье клоны? Чоруги? Со вторыми у нас мир, с первыми — дружба навек; собратья по Великорасе, как-никак, хоть и двинутые по фазе.

А что у нас на аналоговом?

— Андрей! Румянцев! — кричит Оршев, да-да, кричит! — Вруби аналоговый!

На аналоговом было что послушать.

— Шап-шап-шапп… шапанат… шап… шеп-шеп… шпанат-шап-ша-шап… — Шипящий шквал звуков царапнул мои трепетные нервы. Шипело и скрежетало. Но это были не помехи. Упорядоченный сигнал. Настолько чужой, что психика запоздало среагировала тем самым сердечным замиранием.

— В бога мать их душу, это что такое?! — послышалось восклицание капитан-лейтенанта Петровского, инструктора второй эскадрильи.

— Не богохульствуй, — одернул его Ефим Епифанов — инструктор третьей. Он был с Большого Мурома, так что речь его отличалась повышенной обстоятельностью. — Имя Божье всуе не поминай! Но звуки похабные.

— Я же говорил! А ты не верил! Вот теперь послушай! — снова Глаголев. — Мы со Славой прошлый раз только секунд пятнадцать это слушали, и то тихонько. А теперь… блин, да сигнал просто ох…нной силы!

Глаголев начал материться в эфире. Значит, нервничал. Сильно нервничал. Я от него за три года грубого слова не слышал ни разу, а тут пожалуйста. Да еще на открытом канале… Если выдержанный и флегматичный Глаголев матюгается, значит, все очень плохо!

В эфире родился страх, он пополз через динамики прямо в наши сердца.

— Все заткнулись! — рыкнул Булгарин. — Внимание на экстренный!

— Здесь Кайманов! Цель разделилась! Они… поднимают флуггеры?! Слушать приказ: все машины на взлет! Прикрывать ближнюю зону авианосца, огонь только ответный! Первыми не стрелять! Повторяю, первыми не стрелять!

Теперь мы видели его.

Мощные устройства слежения и беспилотные зонды-разведчики «Дзуйхо» вцепились в незнакомца, передавая нам вылизанную цифровую картинку.

Громадина нечеловеческой конструкции. Четыре километра в поперечнике, не менее пяти — в длину. К массивной центральной гондоле на пилонах прилеплены четыре сдвоенных серповидных надстройки. Сильнее всего чужак напоминает крючок на акулу, если бы акула вымахала километров этак до ста!

Ничего похожего на иллюминаторы. Глаз привычно силится найти маршевые или маневровые дюзы — и тоже не находит.



В телеметрии видна нехорошая масть чужака: от холодно-голубого до темно-синего, тоже предельно холодного. Смотреть на звездолет неприятно, цветовые переливы будят безотчетное беспокойство.

Чужак поднимал флуггеры, если их можно было так назвать. В носовой части центральной гондолы растворились шлюзы и… в космосе почти одновременно объявились двадцать летательных аппаратов! Чужак выстрелил их с темпом очереди из пулемета!

Три аппарата направились в сторону наших беспилотных разведывательных зондов. Вспышки — и ясная картинка исчезла. Скорость у чужаков впечатляющая!

— Они открыли огонь, — констатировал Кайманов.

И парой секунд позже:

— Внимание! Получен приказ штаба Первого флота. Цитирую: «„Дзуйхо“ — сохранять контакт с агрессором. Атаковать противника всеми наличными силами. Продержаться до прибытия эскадры. Помощь близка. С вами Россия и Бог!»

«Ну что же, Румянцев, — подумал я, — а вот это уже не зачетный вылет и не учения».

К счастью, на борту авианосца находились и две полноценные боевые эскадрильи, укомплектованные опытными офицерами, а не кадетами.

Иначе были бы мы хороши! А так — подергаемся еще! На «Дзуйхо» — двенадцать истребителей и десяток торпедоносцев, плюс — наша армада из сорока двух машин.

Как же хорошо, что каждому «Горынычу» подвесили по два блока «Оводов»! Подвесили, конечно, в нагрузку для утяжеления, но кто же знал, что пригодятся? Но вот, оказывается, пригодились.

Только бы успеть…

Дистанция от авианосца до чужака пять тысяч. От нас — все двенадцать.

Стало быть, с предельным ускорением доберемся минут через пятнадцать — с учетом того, что в ближней зоне корабля придется сильно оттормаживать, иначе проскочим.

Мы превратились в пули, почти не способные к маневру, мы пожирали пространство, и каждый, я уверен, надеялся, что чужаки не полезут в драку! Зонды сбили, да. Может быть, они просто не любят, когда на них пялятся?

Но нет, нет… Двадцать флуггеров неизвестной конструкции устремились к «Дзуйхо»!

Скорость у них была страшная.

Страшным оказалось и вооружение.

Наша эскадрилья прикрытия смело бросилась в бой, а торпедоносцы остались в барраже возле авианосца.

Эфир взорвался.

— Гурам, Гурам! Они умудряются сбивать «Оводы»!

— Приказываю использовать не менее шести ракет на цель!

— А вот ты попался браток, сейчас…

— Я попал! Вы видели?! Два импульса точно по центру, а ему хоть бы что!

— Почему они не стреляют?!

Чужаки наступали с четырех направлений. Пятая группа держалась в тылу, видимо, они понимали, что такое резерв. А я вот не понимал, отчего молчат их пушки. И никто не понимал, пока на дистанции сто, когда «Дзуйхо» уже отстрелялся по ним своими зенитными ракетами, чужие не дали залп.

Наши парсеры принимали трансляцию с передовых флуггеров, так что мы видели, как чужаки разродились длинными очередями вспышек. Ослепительно белых, пронзительных и смертоносных!

«Горынычи» успели начать маневр уклонения — видимо, они засекли работу вражеских систем наведения — но… за секунду, за одну короткую секунду, сразу три истребителя разлетелись в пыль. Буквально в пыль! Одного прямого попадания хватало, чтобы флуггер превратился в облако пара, потоки квантов и десятки мелких обломков!

Пилот мечты
 

Эфир разрывался матом и криками.

— Что за?!..

— Чем они стреляют?

— Мать вашу, что это было?!

— Леня, Леня, на связь! Отзовись!

— Приказываю отходить в зону эффективного ПКО авианосца! Отступаем! Слышите? Отступаем!

И тут волна ракет достигла чужаков! Да, они тоже были уязвимы! Их невероятные пушки успели расстрелять половину на подлете, часть ушла мимо, но от остальных им пришлось уходить на маневре. Маневрировали они отлично, за пределами конструкционных возможностей наших машин. Но ракеты все равно находили их и стирали метки с экранов.

Четыре машины взорвались, еще две потянулись к родному звездолету, оставляя газовые шлейфы за кормой.

Мы вошли в контакт. Начался бой! Невиданный, в тактических наставлениях не предусмотренный!

Чужаки выдерживали по пять-шесть прямых попаданий из лазерных пушек. В это трудно поверить, но это так. А их орудия были воплощенной смертью! Если ты оказывался в прицеле, оставалось только молиться и фигурять так, что голова отрывалась.

Хуже всего — эта дьявольская скорострельность. Наши лазеры вынужденно тратят время на перезакачку, выдавая не больше импульса в секунду. У них подобные проблемы не возникали. Чужаки начинали лупить очередью, пока цель оставалась в прицеле.

Зато ракет у них не было. Ни ракет, ни других кинетических средств поражения! А вот наши ракеты работали замечательно.

Но все равно, если бы не трехкратное численное превосходство и не зенитные батареи авианосца под боком, пришлось бы туго. Мы потеряли половину строевой эскадрильи!

— Кадетам: выпустить все ракеты залпом и уходить! В собачью свалку не лезть! — надрывался Булгарин.

Мы так и сделали, но все равно: поучаствовать в драке пришлось. Мы фигуряли восемь минут — по крайней мере часы высветили именно такой хронометраж. А мои биологические часы натикали за то же время не меньше часа!

Через восемь минут оставшаяся шестерка чужаков пошла назад к своему зловещему голубому звездолету, а мы получили приказ сесть на «Дзуйхо» и принять противокорабельные ракеты «Мурена» для атаки в первом эшелоне перед торпедоносцами.

— Лев Михайлович! — Глаголев почти плакал. — Товарищ капитан первого ранга! Но они же за это время уйдут в Х-матрицу! Улизнут, сукины дети!

— Выполнять приказ! — отрезал Кайманов. — Истребителям — домой!

— Чем вы собрались с такой махиной воевать, товарищ капитан-лейтенант? Пушкой «Ирис»? — вставил инструктор Гурам Зугдиди.

Я перекрестился. Вообразить атаку на чужой звездолет было до чертиков страшно. Какие же у них должны быть зенитные средства, если легкие флуггеры так садят?

Мерзавцы, конечно, сбегут. Ну и пусть.

Но они не сбежали. Они принимали свои флуггеры, а «Дзуйхо» принимал свои.

Я вел флуггер к посадочному столу, когда на радаре, буквально из ниоткуда, появилась новая метка. Жирная метка! Размером с линкор, не меньше. Она почти сливалась с меткой чужака, между ними было километров пять.

Это что за напасть?!

Определенно, это был наш, дружественный корабль! Но кто именно, почему нет точной идентификации?

Загадочный линкор, назовем его так, дал хороший ракетный залп, а потом еще один.

Дюжина огромных стальных рыбин обрушилась на бока инопланетной вражины, а линкор исчез!

Исчез, товарищи!

Откуда он взялся? Куда пропал? Что это вообще было?! Тридцать секунд на радаре и всё — чистый вакуум!

Я был уверен, что у меня глюки на нервной почве. Но если так, то следовало признать, что крыша потекла у всего состава учебного авиакрыла номер 11. Из тех, кто еще оставался в космосе, конечно.

Кайманов властно пресек хор удивленно-восторженных воплей и отдал новый приказ:

— Посадку истребителей отменяю. Торпедоносцы, вперед! Истребителям сопровождать торпедоносцы. Приказываю атаковать поврежденный борт.

— Но кто его повредил, этот борт, товарищ каперанг? — не унимался кто-то особенно пытливый.

Ответом ему было суровое каймановское:

— Тишина в эфире! Это приказ. Я не знаю, что это было, но впечатления держать при себе. Любому, кто расчирикается, лично отверну голову! Вы меня знаете!

Мы знали Кайманова. Этот отвернет, точно. Поэтому торпедоносцев на рубеж атаки выводили молча. В самом деле обсудить хотелось многое, да нельзя.

Чужаку досталось крепко. Переливчатая льдисто-голубая броня была раскурочена, техногенные внутренности искрили, иногда что-то взрывалось, выбрасывая в космос обломки и облачка мгновенно рассеивающейся огненной плазмы. Двенадцать тяжелых ракет в упор — не шутки.

Судя по разрушениям, здесь поработали чудовища вроде отечественного многоцелевого ракетного комплекса П-1900 «Титанир» или европейского «Эшенбах». Я вообще удивился, что звездолет еще не развалился на куски! Единственное объяснение — его колоссальные размеры.

Но даже этому гиганту нездоровилось: огневые средства поврежденного борта молчали, да и с уходом в Х-матрицу, видимо, возникли проблемы, иначе чего ждали чужаки?

— Эх, захватить бы его! — мечтательно вздохнул кто-то из торпедоносцев, нарушая приказ Кайманова.

— Ага, сейчас. Роту осназ прихватить забыли, — ответили ему трезвомыслящие.

— А если они себя подорвут? Вместе с тем осназом?

— А-атставить! Цель в визирах. Работать по пробоинам в центральной части корабля! Пуск по готовности.

Двадцать торпед сорвались с направляющих.

Двадцать рыбин, каждая с тремя тоннами силумита, нырнули в проломы.

Рвануло!

Мы не видели где — торпеды прошивали внутренние объемы корабля на десятки и сотни метров, и уже там, в глубине, срабатывали боевые части.

Нами наблюдались лишь последствия: огромный корабль рассекла трещина, сиявшая золотом.

Потом еще одна отчленила носовую часть центральной гондолы.

Броня корпуса пошла волнами, взбугрилась, посыпалась каким-то неаппетитным крошевом. Тектонические разломы окаймлялись сериями взрывов, и вдруг все пробоины разом исторгли вулканы плазмы, вынесшие наружу куски корабельной начинки.

Тут и конец чужаку!

Я был слегка разочарован, так как ожидал катастрофы вселенских масштабов, а звездолет развалился, будто старый небоскреб при землетрясении.

Впечатляет, но до вселенской катастрофы не дотягивает.

Когда мы уже стояли на палубе «Дзуйхо» и вовсю делились впечатлениями, из Х-матрицы вынырнула наша эскадра. Кайманов успокоил командиров вновь прибывших кораблей, что мы в основном живы, справились сами, и пригласил на чай.

Н-да.

Справились.

Только не сами.

Кто нам помог? Кто бы это ни был — очень вовремя. Эскадрилья торпедоносцев многокилометровую гору самостоятельно не осилила бы.

— Ну, ты видал? — поинтересовался я у Оршева.

— Видал! — ответил он и показал большой палец. Дурак.

Я так и сказал:

— Дурилка, чему радуешься? А если бы вражеских флуггеров было не двадцать, а, скажем, сорок? Или шестьдесят? Нас бы выпотрошили, не моргнув глазом!

— Жив, вот и радуюсь. Что, нельзя? Кстати, ты обратил внимание на их машины?

— Все глаза проглядел.

— И как они тебе?

— Смерть. Вообще!

— Да понятно, что смерть. Я не о том. Ты заметил, что они все разные? Ни одного похожего! Вроде, все одинаковые, похожи на их корабль, только мельче…

— У меня телеметрия выдавала от четырнадцати до двадцати двух метров в длину, — вставил я.

— Вот-вот! И размеры разные! Сперва внимания не обратил, а теперь понимаю, что машины однотипные, но все отличаются. Ну, как тебе объяснить… Как «Руссо-Балт» от «Блитца»! Обе легковушки, четыре колеса, кузов, мотор, а ни одной похожей детальки. Так и тут.

— Точно! А ведь это, Веня… — начал было я, но меня прервал повелительный рык Кайманова.

— Стройся! — на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь дробным топотом ботинок. — Равняйсь! Смирно!.. Товарищи пилоты! Сегодня мы столкнулись… хрен знает с чем. И мы его упокоили. Так что — спасибо за службу!

— Слу! жу! Рос! си! и! Тарщ! кап! тан! вто! р-рого! ран! га! — проревели мы.

— Все молодцы! Кадетам сегодняшний бой… с учетом особых обстоятельств, засчитывается как зачет по летной и огневой подготовке.

— Ур-ра!!! — тридцать шесть наших глоток заставили подволок содрогнуться.

— Спасибо вам, ребята, что помогли и остались живы! — продолжил он после волны восторгов. — Ничего другого я от вас и не ждал! А на капитан-лейтенантов Лучникова и Глаголева сегодня же напишу представление к награде за уничтожение четырех флуггеров противника, по два на брата. Тишина! Служите России, я знаю. Далее. Только что пришла шифровка из штаба. Нам всем отдан приказ о неразглашении любых деталей сегодняшнего боя. Уровень секретности — «Азов». Это значит… впрочем, вы знаете сами, что это значит.

Ого! «Азов»! Да, мы знали. За нарушение такого режима секретности — пожизненное заключение в военной тюрьме без права переписки. В военное время — расстрел.

— Всем надлежит сегодня посетить Особый Отдел для оформления соответствующих подписок. Друг от друга у нас секретов нет, но настоятельно рекомендую воздержаться от обсуждений даже в узком кругу. Дело чрезвычайно серьезное. Чрезвычайно. Со мной связывался сам главком Пантелеев! Дело на его личном контроле и на контроле Глобального Агентства Безопасности. Так-то… Вопросы?

— Разрешите! Товарищ каперанг, я все понимаю! Только не понимаю, кого мы сегодня валили? — спросил Гурам Зугдиди с очаровательно неистребимым кавказским акцентом.

— Кто бы знал, — развел руками Кайманов. — Насколько я могу судить, наверху удивлены не меньше нашего. Все, абсолютно все записи из парсеров будут извлечены сегодня же! Информационные блоки предписано снять, опечатать и сдать в распоряжение ГАБ… И да: я не знаю, кто нам сегодня помог. По этому поводу приказ не менее строгий: молчать! А теперь: вольно — и шагом марш в Особый Отдел. Закорючки ставить будем!

Кавторанг оправил фуражку и первым пошагал к выходу.

Глава 2 

КАДЕТЫ

Май, 2621

Северная Военно-Космическая Академия, архипелаг Новая Земля

Российская Директория

Рапира — Кресту: Утрачена связь с агентами Эфир и Белый на планете Цандер, пункт внедрения — Кастель Рохас. В оговоренное время агенты на связь не вышли. На настоящий момент пропущено два сеанса связи. Прошу разрешения на работу связного.

Крест — Рапире: Связного высылать не разрешаю. Установить местонахождение агентов Эфир и Белый по косвенным данным.

Рапира — Кресту: Ситуация прояснилась. По данным криминальной полиции Кастель Рохас, агенты убиты.

Крест — Рапире: Сожалею. Приказываю начать проработку нового внедрения. Произвести анализ работы агентов Эфир и Белый. Вербовку и внедрение нового агента согласовать со мной.

Родителей я не видел давно. Такое ощущение, будто вообще никогда не видел. То есть, я точно знаю, что это не так, просто воспоминания отсечены прозрачной, но непроницаемой стеной, которая разделяет время до Академии и сегодняшний день. Я вижу, знаю, помню, но все это осталось там, в другой жизни.

Школа, родители, солнце и теплое море — это было так недавно, и так давно, что теперь кажется нереальным. Моя реальность другая — флуггеры, лекции, кроссы, центрифуга и 12g, опять лекции, матчасть, и снова флуггеры. А еще — холодное серое небо и холодное серое море. Слева Баренцево, справа Карское, и никуда не деться.

Полгода ночь. За это время успеваешь забыть, как выглядит Солнце и некоторые сокурсники, потому что в светлое время суток их никогда не видишь. Полгода день, солнышко не прячется за горизонт совсем, отчего едет крыша. Вообще, на Новой Земле крыша от всего едет: в октябре — холод, в марте — холод, в августе пять градусов жары… А я в Севастополе вырос.

Семьдесят первый градус северной широты и пятьдесят второй градус восточной долготы образуют перекресток, на котором разместился космодром Колчак — военный гигант со значением на все полушарие. Здесь раньше был поселок Белушья Губа. Теперь никаких губ — огромная космическая гавань, а заодно немелкий морской порт.

Чуть ближе к полюсу среди романтики мыса Большевик стоит Северная Военно-Космическая Академия. Отчего нас законопатили в такой дыре? Во-первых, удобно. Во-вторых, я думаю, из тех же резонов, что были у Петра I, когда он строил город имени себя: здесь выживают только те, кому в самом деле это нужно. Лишних людей здесь не бывает.

У нас есть собственный небольшой космодром, станция монорельса, соединяющего нас с Колчаком, учебные здания, станция Х-связи, даже поселок Медвежий имеется. Все развлечения сконцентрированы там — в Медвежьем, и развлечений тех негусто. А что делать? Высматривать в свинцовом океане штабной корабль «Урал», конечно, интересно, но задалбывает раза с десятого.

Сегодня у меня небольшой праздник — подошла очередь бесплатного сеанса Х-связи, который я решил употребить для звонка родителям. Они сейчас далеко, на планете Клара, так что, сами понимаете, других вариантов нет.

— Есть Клара, — сообщил автомат, и экран в кабинке ожил. — Абонент Константин Игоревич Румянцев передает сообщение.

Это значит, что нужно сидеть и ждать, пока папа наговорится, а уж потом отвечать самому. На экране появилась фигура отца в обрамлении его любимого уникального порядка в кабинете.

— Здравствуй, Андрей. Мама очень скучает. — Папа лаконичен, к счастью.

— Привет, отец. И маме привет! Ее нет поблизости? Хочу на нее поглядеть. Как вы там? Не болеете? У меня полный порядок: учусь, летаю, девочек кадрю. Зачетную сессию почти закрыл, хвостов не наблюдается. Дай похвастаю: мне дали значок «истребитель-снайпер» — я за один заход накрыл три наземные цели. Вот как-то так и живу.

Десятисекундная пауза. Х-связь сегодня работает выше всяких похвал, как будто по обычному вифону болтаешь. Ну почти.

— Молодец. Нет, не болеем, все в порядке. Думаем через месяц прилететь на Землю, ты заглядывай в гости. Мать хочет пообщаться, уступаю место. Давай, сын, учись! Я тебя люблю. До свидания.

В этом весь мой папа. Не виделись Бог знает сколько, между нами прорва парсеков, но это совсем не повод распускать нюни! Две-три фразы, «я люблю тебя» и хватит. Папа Костя — суровый человек. Я даже не могу сказать уверенно насчет его отцовской любви. Никаких внешних проявлений в общепринятом смысле я от него не видел. Никогда.

О здоровье у него интересоваться бесполезно, оно может быть только хорошее или блестящее. Папе скоро семьдесят. Но больше сорока — сорока пяти ему дать невозможно. И это все без каких-либо хитростей медицины! На моей памяти он ни разу не чихнул и не высморкался.

Железный человек. Выпивает рюмку водки на Новый Год. Никогда не курил. Утро начинает с двадцати подтягиваний и трехсот отжиманий. Вокруг него всегда полный порядок: просыпается в шесть утра, никуда не опаздывает, говорит только по делу, в кабинете не выживает даже пыль. Я не видел, чтобы он специально занимался уборкой. Кажется, порядок он как-то генерирует, что ли?

Я на него совсем не похож, ни одной общей черты. Разгильдяй, умело пью, люблю подрыхнуть, да и внешне никакого сходства.

Я не знаю моего родителя. Совсем. Знакомы двадцать два года, а мне даже рассказать о нем нечего.

— Здравствуй, Андрюша! — появилась мама, Любовь Григорьевна — бледная женщина с грустными глазами. — Как ты там? Не устаешь? Послушай, будь осторожнее, я сон видела нехороший про ваши самолеты. Что Катя? Ты ее не обижаешь? Она хорошая девочка, береги ее, и себя береги. Мы с папой скоро приедем, ты бы нас познакомил, то-то радости! Кормят вас хорошо?

А это мама: как есть. До сих пор думает, что мне десять лет и норовит накормить. Зато она духовидица, как сказали бы на Большом Муроме. Ей абсолютно невозможно врать, она всегда все про меня знает. А еще ей снятся вещие сны. Всегда в точку. Не успели мы вернуться с Титана, пожалуйте: «нехороший сон про самолеты».

Я успокоил ее, а она мне не поверила, как обычно. Рассказал, что у меня полный порядок, что с «самолетами» все хорошо, кормят на убой. Вот только про Катю не рассказал. С Катей предстоял тяжелый разговор сразу после Х-связи, так что рассказывать пока нечего, потому что маму расстраивать нельзя. А она расстроится, ведь она так хочет меня обженить! Лет с пятнадцати, когда я начал активно общаться с лучшей половиной человечества.

На Любовь Григорьевну я тоже не похож. Даже удивительно, как родители умудрились меня соорудить, такого шоколадного?!

А еще, я совсем не помню своего детства. Мама показывает фотоальбомы, где зафиксирована моя эволюция, от зародыша с инопланетной мордочкой до пухлого карапуза и нескладного большеголового школьника, а я не помню. Ничего. Первые смутные воспоминания начинаются классе так в пятом.

Невольно задумываюсь иногда: а не приемный ли я ребенок? Вроде бы нет… И как отец — статный красавец, умудрился сойтись с серенькой мышкой на двадцать пять лет младше? Как у них получился я, без намеков на фамильное сходство? Только все это вопросы для рефлектирующих хлюпиков, а я совсем не такой, посему они, эти размышления, всплывают редко. После таких разговоров, например.

Так, с сыновним долгом рассчитался! Теперь необходимо утрясти личную жизнь.

Катя Солодовникова учится на лингвиста в Архангельске. У нас странный восьмимесячный роман. Познакомились случайно, видимся редко, потому что оба зверски заняты. Когда видимся, в основном скандалим. Точнее, Катя скандалит, а я терплю.

Екатерина — ослепительная красавица с повышенными запросами. Ей девятнадцать, родилась и выросла на планете Грозный в городке Рождествено — мягко говоря, не столичная штучка! Однако по замашкам даст фору половине тридцатилетних светских львиц, которые покоряют глянцевые обложки и ковровые дорожки.

Судя по всему, наш недоделанный роман подошел к концу. Я с трудом понимаю, что она во мне нашла? Как мы протянули так долго? Мама, конечно, поглядела на фотографии и завела разговор о свадьбе-внуках-семье-квартире. Да не судьба ей. И мне. И слава богу!

Я вышел из кабины Х-связи, достал из кармана коммуникатор, повертел его так и этак, а потом плюнул на трусливую осторожность и набрал номер.

Ругаться я не собирался. Не люблю конфликты, тем более что Екатерина сама все отлично устроит! Пара гудков — и вот уже на экране ее лицо, золотые локоны и две тысячи упреков вместо «здрасьте».

— Румянцев, где ты вообще был?!

— Здравствуй, Катюша.

— Ты мне баки не забивай! Где тебя носило?

— У нас летная практика была. Зачеты сдавали. В космосе. Неделю. Я все сдал, теперь немного посвободнее…

— Это очень хорошо, Румянцев! А позвонить тебе в голову не пришло? Знаешь, взять и позвонить! Или хоть сообщение кинуть! «Катя, я тебя люблю», и все такое! Почему ты думаешь, что я кукла? Обращаешься со мной ты именно так! Захотел — пропал, захотел — позвонил! Я не пустое место, я человек, у меня эмоции! И потребности, между прочим! Я волнуюсь, а у него практика!

— Чего за меня волноваться?

Катюшке невдомек, что с орбиты Сатурна я позвонить не могу, а Х-связь на авианосце строго служебная. Она с трудом понимает разницу между телефоном и Х-передатчиком. Блондинка, что поделать.

Подумаешь, авианосец! Должен был позвонить, и никаких!

Что-то в этом духе я ей и рассказал. А она мне — все что думает.

— Знаешь что, Румянцев, не хочешь меня видеть — не надо!

— Я хочу тебя видеть, и не только, ты знаешь.

— А толку? Какой с тебя толк? Когда ты последний раз приглашал меня в оперу? В ресторан? С тобой даже на море не съездить!

— Катя, а вот чего ты от меня ждала? Я кадет, постоянно учусь, денег у меня — стипендия раз в месяц, и всё! Какой ресторан? Какая опера?!

— Румянцев, я тебе честно скажу: ты отпадно трахаешься. Ничего, что я так грубо? По-вашему, по-казарменному? Так вот, на этом твои достоинства оканчиваются! Ты невнимательный, нечуткий, грубый, неромантичный. Да к тому же еще и нищий!

— Катя, если тебе нужен…

— Да, Румянцев! Да! Я дорогая женщина, мне нужен гибрид вибратора и банкомата! И всегда под рукой! А ты болтаешься невесть где! В своем космосе! И на меня ноль внимания!

Н-да. Слышала бы мама. Я все расскажу, а она не поверит. «В мое время таких отношений быть не могло!» И точка. Раз в ее время не могло, значит, я виноват. Поругался с очередной «замечательной девушкой».

— В постели с тобой хорошо, Румянцев! И всё! И то редко! Новый Год чаще! — закончила она обвинительную речь.

— Послушай, если я такой плохой, тогда зачем ты так долго меня терпишь?

— Дура потому что! Но теперь всё. Всё! Эта твоя выходка была последней! Слышишь?! Можешь мне больше не звонить! Я стираю твой номер!

— Катя…

— Прощай, Румянцев! Желаю тебе найти в лесу клад и тут же его продолбать!

Отбой.

В казарму я возвращался совершенно холостым, вольным орлом.

Вот ведь дура! Или это со мной что-то напутано? Сколько раз, и все одно и тоже. Знакомство, койка, искры из глаз, а потом выясняется, что я: неромантичный, грубый и нищий. Говно, короче. Как будто сразу непонятно, что с кадета взять нечего. У кадета, как у латыша, хер да душа.

Как я умудряюсь находить таких трепетных? И ведь не знает трепетная, что недавно ее милого могли пустить в распыл! Трепетная думает, что военный пилот — это такая же работа, как телеведущий, или управляющий в банке, или еще что-то такое, аналогичное и стабильное.

А я-то хорош! Чего ждал? Но ведь ждал чего-то, ждал. Любви, например. Отношений. Девушке мозг запудрил, она теперь плакать будет, из-за меня, непутевого.

Ну и фиг с ней. И вообще со всеми. Учиться надо, бл-л-л-лин.

В корпусе я наткнулся на Пушкина, Самохвальского, Оршева и Чубина. Судя по распаренным лицам, они только что покинули спортзал и маршировали в столовую на ужин.

— Товарищи, вы знаете, что после занятий спортом нельзя есть два часа?

— Ха-ха, Румянцев! У тебя рожа такая, ух! Злая! Дай-ка подумать… тебя бросила твоя Дульцинея? — Переверзев проницательный, как всегда.

— Не твое дело.

— Отстань от человека, — сказал чуткий Коля Самохвальский.

— Бросила и ладно! Пусть ей будет хуже, — вставил Пушкин, президент клуба «Умру Холостым». — Чубин, что молчишь? Поддержи одногруппника!

— Очень надо. Румянцев, тебя поддержать, или сам справишься?

— Сам.

— Ну вот видишь! Всё хорошо. Слушайте, коллеги, вы контрольную по реакторам уже писали? Самохвальский, ты самый умный, расскажи, что там и как? Какие вопросы были?

— Обычные вопросы, а вот новый препод — зверь. Списать просто нереально. Мне не страшно, а Сашку Пушкина чуть не спалили.

— Это у вас новый препод, — сказал Оршев. — У нас остался Становой, он мужик нормальный, с пониманием.

— Повезло, — ответил Пушкин.

— Факт, повезло.

В столовой было людно и беспорядочно — по случаю воскресенья. (Обычно-то питаемся под барабан, строем, с вытаращенными глазами, потому как на время. Не успел — ходи голодный! Это флот, кадет).

— Какие планы на вечер, товарищи кадеты? — поинтересовался Оршев.

— Может… партейку в преферанс? — предложил я, а Венечка скривился, так что стало ясно — надоело.

— Новый сезон «Рейдера „Яхонт“» выпустили. — Переверзев поглядел на нас провокационно. Для людей, не чуждых военфлота, данный сериал был популярнейшим раздражителем, в смысле расхождений во мнениях.

— Дрянь ваш «Яхонт», я на него вечер тратить не собираюсь, — заявил Самохвальский, всем известный противник визора. — Не понимаю, как вы, образованные люди, можете смотреть такую галиматью?!

— Почему сразу «галиматью»? — обиделся Переверзев. — Интересно и забористо, что еще?

— Я так думаю: собрался снимать — разберись в теме. У них консультант вообще чем занимается? В каждой серии непрерывная брехня! Этот, как его… одноглазый…

— Кнорозов? — подсказал Чубин.

— Во! Кнорозов! Что он нес в последней части? — Самохвальский закатил глаза и насморочно прогундел: — «Приказываю компенсировать работу поврежденных маневровых дюз реверсом дейнекс-камеры!» Вот это яркий пример! Каким реверсом? Куда?! Ребенку известно, что силовой эмулятор может создавать виртуальный вектор силы тяжести и только! Никаких маневров с его помощью совершить невозможно! Просто не-воз-мож-но! А сам рейдер? Вы в состоянии вообразить, чтобы в авианесущий рейдер, где флуггерам тесно, умудрились врезать установку тяжелейшего МРК «Пацифик»? Их на линкор еле-еле восемь штук влазит! А в том сезоне, я помню, очень даже на рейдер уместились! А форма? Летная форма номер три у них с погонами! С погонами!!! Не-е-ет, я эту чушь больше смотреть не намерен!

— Коля! — воскликнул я. — Чушь, конечно, но фильм совсем не о том! Не про погоны, и не про ракеты. Это антураж, чтобы было интереснее. Фильм о людях! О человеческих отношениях в экстремальной ситуации! Режиссура на крепкую четверку, актеры играют неплохо. Не шедевр, но смотреть определенно можно.

— Дрянь актеры, — сказал Чубин. — Кнорозов еще туда-сюда, ну так он лауреат, номинант и вообще классик. Остальные играют просто никак. Вот Латынина, которая главную героиню играет? Это разве игра? У нее всех талантов только что сиськи красивые.

Тут вскинулся Пушкин. У него папа режиссер, так что на любые замечания на тему актеров Саша реагирует живо.

— Ты, Чубин, не понимаешь. Латынина — хорошая актриса. Я бы сказал, очень хорошая. У нее одна беда — умеет играть исключительно саму себя — скандальную, самовлюбленную дуру. В «Яхонт» ее, конечно, зря взяли, потому что офицера в бою изобразить она не сумеет. Кстати, насчет талантов ты не прав — у нее еще и ноги отличные!

— Да, поддерживаю! Как у призовой кобылы! — это в устах Переверзева комплимент, высший, без дураков! Володя лошадей любит больше, чем людей, так что если у девушки ноги, как у призовой кобылы, значит в самом деле ноги высшего класса.

— Мое мнение такое, — заключил Пушкин, — фильм троечный, но смотреть я его все равно пойду, потому что альтернатив никаких.

— А в преферанс?

— Румянцев, с тобой играть неинтересно, потому что бесполезно. Вся приличная карта всегда у тебя, уж какой интерес!

Оршев допил чай могучим глотком и сказал:

— Если уж смотреть, тогда в кинозале. Спецэффекты уж больно хорошие, на маленьком визоре никакого удовольствия.

Мы разом засобирались и потопали в кинозал, даже Самохвальский, который неинтеллектуальное синема терпеть не мог, но смотрел, из компанейских чувств.

Сериальчик «Рейдер „Яхонт“», если честно — тот еще пример киноискусства. И тем не менее уже третий сезон вся Российская Директория торчит перед визором, не отрываясь! Есть в нем что-то такое, отчего смотреть хочется, какая-то загадочная изюминка.

Первая серия нового сезона начиналась здорово! Рейдер падал на планету Дурга и падал со вкусом, минут двадцать. От него отваливались куски, что-то постоянно взрывалось и горело. Росфильмовские специалисты расстарались на все деньги, выглядело жутко.

Любимым приемом был крупный план корабельного отсека: все трясется, дрожит, а потом вдруг прямо в объектив вылетает какой-нибудь здоровенный агрегат и пугает всех до поноса.

Вокруг корабля вились пиратские флуггеры и поддавали жару из твердотельных пушек, и никакая актерская игра была не в силах испохабить шикарные взрывы, крупноплановые пролеты камеры с самыми головокружительными виражами и километры огня.

Горело, кстати, отлично! Именно так, как оно бывает в космосе и верхних слоях атмосферы на скорости шесть километров в секунду.

— Тащ кавторанг! Уничтожена зенитная батарея номер три!

— Прорвемся! Пра-ар-р-рвемся!!! — талантливо рычал Василий Кнорозов, вцепившись в рукояти управления. Где шлялись пилоты в это время — не знаю. Видимо, их уже убили. Все четыре штатные смены.

— Капитан! Прямое попадание! Вышел из строя силовой эмулятор!

В зале охнули.

На роль пиратского флуггера был назначен, ни много ни мало, торпедоносец «Фульминатор», который в пикировании с дистанции ста метров всадил в борт рейдера нечто размером с отечественную торпеду ВТ-1000.

«Яхонт» в это время шел через фронт знаменитого дургианского урагана, его шестисотметровое тело бросало и мотало, как черепашку в центрифуге. Торпеда здорово прошила бронепояс, переборку и рванула в отсеке дейнекс-камеры. Падают люди, кругом кровавые кишки, все горит, взрывается — красота!

— Они собираются сериал закрывать? — прошептал Самохвальский, наклоняясь ко мне. — Кораблику гарантированный каюк. Без эмулятора, да в таком урагане!

— Приказываю герметизировать отсек и приступить к борьбе за живучесть! — лихо скомандовал капитан.

В зале заржали. Бороться за живучесть следовало десять минут и триста километров назад.

Наконец рейдер отбился от зловредных флуггеров. Причем центрового мерзавца, который перекочевал из предыдущего сезона, капитан очень ловко таранил носовой оконечностью корабля с шикарным золоченым гербом Российской Директории. Конец негодяя был ужасен: ему размотало кишки клювом левой головы гербового орла!

Многострадальный «Яхонт» ахнулся на скалы, что, впрочем, не оставило заметных следов в его экстерьере. По-хорошему, всем, кто чудом выжил, надо было срочно собирать манатки и валить оттуда, обгоняя собственный визг! Там должен был течь люксоген, сочиться дейтерий, радиация расти, как бамбук после дождя!

Но бравые парни справятся, кто бы сомневался. Починят, добудут топлива, а Латынина попутно расскажет кавалеру, что такое настоящая любовь.

Мы приготовились смотреть, как экипаж будет выкручиваться, когда меня кто-то потрогал за плечо — я сидел крайним у прохода.

— Вы не подскажете, кадет Пушкин здесь?

Я обернулся. Здравствуйте! Прямо на меня смотрел вестовой начальника истребительного факультета каперанга Федюнина.

— Сидите, сидите! — шепнул он, пресекая мою попытку вскочить с места. — Александра Пушкина вызывает к себе Вадим Андреевич. Так он здесь?

— Здесь… вон он, в следующем ряду.

— Вы не могли бы его позвать?

Пушкин нас услышал, заоборачивался, а потом и увидел, кто пришел по его душу. Сашку уволокли. Зачем он Федюнину? Да еще в выходной?

Я тогда не знал.

В кабинете начфака состоялся примечательный разговор. Для многих, в том числе для вашего покорного слуги — судьбоносный. Именно с него началась моя длинная одиссея, именно он оборвал размеренность моего существования.

Пушкин предстал пред очи Федюнина и двух боевых офицеров. Федюнин его расспрашивал, задавал странные вопросы, а потом выгнал в соседний кабинет, решать некую задачу по моделированию противодействия флуггерам с невиданными тактико-техническими характеристиками.

Сашка удивился и ушел. Но переборочка тонкая. Его чуткое ухо слышало всю последующую беседу до последнего слова. Правдивый же Сашкин язык мне эту беседу пересказал. Но это было потом, на борту тяжелого авианосца «Три Святителя».

Беседа вращалась вокруг личных дел кадетов. Офицеры изучали наши персоны и горячо интересовались у Федюнина нашими выдающимися качествами. Федюнин консультировал, предлагал кандидатуры, офицеры сомневались, спорили. Наконец были отобраны двенадцать человек с третьего курса, что, как легко догадаться, составляет полную комплектацию эскадрильи.

Один сегмент беседы касался лично меня. Поэтому вот он, дословно, как передал Сашка и запомнил я:

— …Думаю, что можно рекомендовать Румянцева, Валентин Макарович.

— Румянцев? Вы уверены, Вадим Андреевич?

— Он хороший пилот, личное дело перед вами.

— Хороший… золотая медаль по пилотажу… «истребитель-снайпер»… Это впечатляет. Но я не об этом спрашивал. Из личного дела явствует, что с дисциплиной у парня неважно, а еще он у вас постоянно попадает в неприятности. Драки, самоволки, гауптвахты… Особенно гауптвахты… мы же его не на соревнования повезем!

— М-м-м… Валентин Макарович, Румянцев при всем этом находчив, смел и нахален — идеальные свойства истребителя. Я в нем уверен. Не подведет.

— Не буду спорить, вам виднее — это ваши люди. Значит, Румянцев. Далее… Власик. Что о нем скажете?

И так далее.

Не на соревнования нас везли.

Нас отправляли на Наотар.

Глава 3 

СИЯЮЩИЙ НАОТАР

Май, 2621

Тяжелый авианосец «Три Святителя»

Система Дромадер, орбита планеты Наотар

Разведсводка: Как и предполагалось, конкордианское верховное командование не предоставило полной информации по ситуации на планете Наотар. По состоянию на 1-00 08.05.2621 можно уверенно констатировать полное господство сил противника на орбите планеты. В случае активизации наступательных действий эскадра прикрытия продержится не более двух часов.

Решение Главнокомандующего ВКС РД: Даю добро на формирование и отправку Экспедиционного Флота «Наотар».

Главком Пантелеев

Служба технической разведки — ГШ ВКС: На орбите Наотара зафиксирован обмен сигналами по варианту Титана.

О сражении за Наотар написано много. На настоящий момент, естественно. А тогда он был строго засекречен. Во избежание панических настроений.

Теперь же всем рекомендую «Памятку о ксенорасе джипсов», «Памятку о Наотарском конфликте» и фундаментальные труды доктора исторических наук, капитана первого ранга Г. Ф. Елисеева: «Джипсы. Конец цивилизации» и «Необъявленная война».

Если же не имеете склонности к научным монографиям, тогда нет ничего лучше остроумнейшего сочинения контр-адмирала А. Р. Пушкина. Хорошая, качественная беллетристика. Шикарные батальные сцены, все очень наглядно!

Только не надо забывать, что это по сути художественная литература, да и писал Пушкин, основываясь исключительно на собственных воспоминаниях. В результате — страшная путаница и множество искажений фактов. Даже сериал «Рейдер „Яхонт“» у Пушкина перепутан с полнометражной киносагой «Фрегат „Меркурий“». Но это не в упрек. Главное — настроение тех грозовых дней передано Пушкиным от и до.

А дни выдались такие, что только держись!

Возле планеты Наотар — это в Конкордии — появился флот таинственных звездных кочевников. И флот непростой, не из обычных звездолетов. Ибо летают джипсы на управляемых астероидах. Рой — вот верный термин.

Пилот мечты
 

Мы, Великораса, тогда с джипсами были знакомы шапочно. Знали, что есть такие, но не более того. Астероидные рои джипсов попадались на орбитах планет неоднократно, никаких признаков агрессии не проявляли. А тут…

Джипсы выбросили на поверхность Наотара десант: гигантские башнеподобные объекты, названные условно «домнами», и большую группу «комбайнов». Комбайны — диковинные машины на шести сферических колесах четырехметровой высоты — срыли до основания городок Рита, передавив кучу людей. А домны — имеющие высоту в несколько сотен метров каждая! — укоренились на площадке неподалеку. Зачем — мы тогда не знали.

Конкордианцы пригнали эскадру для отражения агрессии, ведь, по любым меркам, джипсы открыли военные действия, причем предельно цинично, без видимых причин. Клонская эскадра попыталась выбить астероидный рой с орбиты планеты.

И вот тогда на сцене появились главные действующие лица: истребители джипсов, более всего похожие на редкозубую расческу, а потому прозванные «гребешками». И вот кто бы мог подумать, что эти нелепые аппараты продемонстрируют феноменальные боевые качества!

Как подобное уродство может летать, да еще в атмосфере, было категорически не ясно. Но уродство летало, и еще как! В атмосфере гребешки развивали скорость в десять Махов, то есть десятикратно превышали скорость звука! Тогда как конкордианский «Джерид» при атмосферном полете дотягивает только до 8М, и то в режиме форсажа, превращаясь в пулю, неспособную к активному маневру. А гребешки умудрялись менять вектор движения на сто восемьдесят градусов за девять секунд, совершенно не теряя скорости!

Джипсам, видимо, забыли сообщить, что при этаком фортеле пилота размажет перегрузкой, а у флуггера поотваливаются крылья. Еще им не рассказали, что рентгеновский лазер, вписанный в габариты флуггера — оружие низкотемпное, которому требуется некоторое время на перезакачку стрельбовых накопителей.

В совокупности получилась картинка: чрезвычайно верткий аппарат, превосходящий лучшие машины Великорасы по скорости разгона на прямой почти в полтора раза, по скорострельности бортового вооружения — в пять-десять раз, а по маневренности… По маневренности джипсы нас обставили на полтора порядка! Даже самые легкие наши разведывательные зонды не умели так крутиться — разваливались от перегрузок!

Пилот мечты
 

Результат плачевный. Нескольких шестерок гребешков хватило, чтобы полностью выжечь клонский десант, пытавшийся уничтожить поле домен. Целый танковый полк, вместе с дивизионом ПКО, ракетно-артиллерийским дивизионом и всеми ротными зенитными средствами ничего поделать не смог и погиб в полном составе!

На орбите четыре десятка гребешков выпотрошили линкор «Яшт» и едва не отправили вслед за ним линкор «Кавос».

За все время боев клоны сумели завалить всего четыре гребешка, потеряв — помимо линкора «Яшт» — более сорока флуггеров, танкодесантный корабль «Элан-87» и практически весь личный состав десанта.

От ракет джипсы обычно уворачивались, а большинство орудийных установок просто не успевало на них наводиться.

Упрямцы из Сетад-э-Бозорг — конкордианского Генштаба — прислали в район Наотара специальное оперативное соединение «Тиштрия». И получила та «Тиштрия» мировых пенделей. Сражение на орбите клоны продули вчистую, после чего запросили помощи у собратьев по Великорасе — у нас то есть.

Наш экспедиционный флот «Наотар» был страшной силой. Линкоры, авианосцы, целое стадо фрегатов, мониторы, десантные корабли — мы приготовились воевать по всем правилам.

Только не понимали мы тогда, что при традиционных тактических схемах подавляющее численное превосходство не играет никакой роли. Конвенциональный бой флуггеров с гребешками превращался в некое подобие соревнований по бегу. Как вы думаете, двести школьников смогут обогнать одного олимпийского чемпиона?

Очередное сражение объединенные силы Великорасы проиграли.

Флот «Наотар» вышел из боя и удалился в метрополию для восполнения потерь. Так как эти драматические события неслись буквально галопом, ни о какой правильной организации тыловых служб речи не шло, и штаб прибег к импровизации на грани фола: убыль личного состава частично компенсировали за счет привлечения кадетов военно-космических академий, то есть нас — молодых и необстрелянных.

Так мы оказались на борту тяжелого авианосца «Три Святителя».

Было спешное формирование эскадрилий.

Были суточные учения в районе астероидного скопления Флоры.

Было выдвижение к месту проведения операции.

И был бой. Читайте мемуары контр-адмирала Пушкина, там все подробно описано!

Мы — Андрей Румянцев и Вениамин Оршев — оказались по воле командования в составе эскадрильи И-03 19-го отдельного авиакрыла, приписанного к тяжелому авианосцу «Три Святителя». Комэск — Григорий Алексеевич Бердник.

— Ну что, соколы, — сказал он нам с Веней, — определяйтесь с тактическими позывными. Как вас в эфире величать?

— Я буду Кометой, можно? То есть разрешите, товарищ капитан-лейтенант? — ответил я.

— Комета? Похоже на сбитый флуггер, кадет. Ассоциации поганые. Или ты не суеверный?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант, похоже! Но это вражеский флуггер!

Бердник рассмеялся.

— Молодец, не теряешься! Правильно тебя Федюнин рекомендовал: смелый и наглый! Пусть будет Комета!

— А я буду Мефодием, — постановил Оршев.

Так на вертикальном оперении моего «Горыныча» появилась хвостатая звезда, а на оршевском киле — иконописный старец со свитком в руках. Венечка всегда любил выпендриться, выпендрился и сейчас. Хотя даже его святому Мефодию не сравниться с позывным нашего однокашника Пушкина! Тот летал в соседней эскадрилье И-02 и назвался «Лепаж» — по имени знаменитого дуэльного пистолета, лишившего жизни его не менее знаменитого однофамильца.

Итак, девятнадцатого мая экспедиционный флот «Наотар» со всей военной тавтологичностью вернулся на Наотар. Первым делом посыпались форс-мажорные дела. А именно: немолодые люксогеновые двигатели линкора «Кавказ» выкинули корабль из Х-матрицы на шестьдесят пять тысяч километров дальше расчетной дельта-зоны.

Это само по себе не страшно. Плохо то, что линкор по несчастливой случайности попал сразу в операционную зону джипсианских гребешков, которые и навалились со всех сторон. Пришлось спешно поднимать флуггеры. Линкор спасли, хоть и не справились бы вовремя без помощи конкордианских коллег, которые подтянулись от орбитальной крепости «Шаррукин-17».

Тот бой начался внезапно и прошел быстро.

Никаких особых впечатлений: прилетели, захватили чужие метки на радарах, выпустили ракеты. Меток было немного — тринадцать штук. Две из них погасли, а остальные убрались прочь. Когда мы добрались до линкора, гребешков уже и след простыл.

Я рассматривал бронированную махину «Кавказа» и думал, что я поразительно везучий на неприятности человек.

Сперва Титан и драка с непонятными чужаками.

Теперь Наотар и опять драка с чужаками.

Причем обе драки — совершенно секретные! И в обоих случаях чужаки были великолепно вооружены…

Двадцать первого мая началась операция «Сияние».

Наше начальство наконец сообразило, что надо менять правила игры, а лучше саму игру. Да, двести школьников не обгонят одного чемпиона по бегу, зато они в состоянии его затоптать.

Мы подняли флуггеры на виду у роя джипсов.

Флот развернул боевые порядки. Линкоры в несколько залпов выпустили гигантскую свору тяжелых ракет.

Джипсы действовали схематично, отреагировав массовым вылетом гребешков, и не учли при этом фланговой угрозы со стороны конкордианского флота. Друзья-клоны выпустили ракеты из-за планетного диска загодя, рассчитав время упреждения, так что огромные дуры стали рваться прямо в гуще вражеского роя!

Десятитонные БЧ пенетраторов вышибали из астероидов тучи каменного щебня, а фугасы порождали облака плазмы. Страшных гребешков в те минуты погибло видимо-невидимо. Джипсам временно стало не до нас, и ударное соединение флуггеров вышло к Наотару. Цель — домны!

Почти триста бортов, выстроенных в плотный ордер, прикрывались искусственной маскировочной завесой «Сияние». Это была работа отряда информационной борьбы на флуггерах «Андромеда-Е».

Мы смели воздушное прикрытие! Маневренность и скорость гребешков не могла им помочь, так как маневрировать вдруг стало просто некуда: огромный объем простреливался нами во всех направлениях.

Тридцати гребешкам ничего не стоило умыть нас в крови и пламени, но теперь — теперь игра поменялась! Там, где пасовала техника, выигрывала тактика.

Торпедоносцы и штурмовики вышли на рубеж атаки.

Уродливые домны падали под ударами управляемых бомб одна за другой! Но одну башню мы расстрелять не успели. И тогда выяснилось, зачем джипсов принесло на планету. Домны оказались гигантскими инкубаторами, которые собирали органические и неорганические материалы для выведения потомства. Тех самых гребешков!

Пилот мечты
 

Мы не стали выжигать молодняк, а джипсы не стали выжигать нас, хотя могли. Ведь с орбиты к месту побоища устремились почти все наличные истребители врага! Они сохранили потомство, а мы — лицо. А заодно и кучу жизней. И, вроде как, выиграли.

Мы получили приказ возвращаться на авианосцы. А джипсы тем временем посадили на поле с домнами астероид! Никогда такого не видел. Космическая скала садилась на планету, как какой-то десантный катер!

Это они детишек своих проклятых забирали.

А два других астероида наши и клонские комендоры распистонили. Событие радостное, нет слов! Да только на орбите прямо по маршруту возвращения образовался плотнейший метеоритный поток из обломков, через который нам пришлось прорываться.

Почти все прорвались. Но все-таки не все.

Ваш покорный слуга схлопотал маленький такой камушек прямо в двигательную секцию. Парсер сообщил, что у нас накрылся калибровщик фабрикатора дейтерий-тритиевых капсул, а это означало, что в остальном совершенно исправная машина не может задействовать маршевые движки.

Мощный «Горыныч» оказался в положении лежачего паралитика. Вроде все конечности на месте, а не пошевелиться.

Сами посудите: стоило мне дать тягу, как в камеру сгорания направилось бы термоядерное топливо в виде ДТ-капсул… Это-то хорошо, что направилось. Но плохо, что без всякого контроля со стороны системы калибровки. Минута работы, затем — перегрев и прогорание стенок камеры, огонь в топливной системе, огонь по всему двигательному отсеку и — взрыв. Умница парсер не мог позволить мне столь глупого суицида и заблокировал маршевые.

Я угробился бы, без всяких сомнений! После страшного напряжения последних часов, после того, как я чудом выжил в бою, после того, как нас накрыла почти сотня гребешков, а мы не могли стрелять… Ваш Андрей Румянцев был очень сильно неадекватен. Оч-ч-чень.

Хотелось домой, я орал матерные слова в разнообразных сочетаниях, колотил по пульту и требовал от парсера разблокировать двигатели. Словом, вел себя, как шимпанзе в зоопарке, а вовсе не как пилот в кабине.

Парсер мудро проигнорировал мои вопли насчет «разблокировать двигатели» и сообщил, что приступает к выполнению программы экстренной посадки. Если я, конечно, не возражаю. То есть товарищ пилот может попробовать приземлиться сам, но в космос мы уже точно не летим, по крайней мере не на этом «Горыныче».

И вот тогда-то и случилось первое приключение из целой серии, которая сделала мою судьбу совсем нескучной.

Посадка получилась экстренной — это еще мягко сказано. Слава богу, что он такой добрый и обеспечил прекрасные метеоусловия. Слава «Горынычу» за отменное качество его планера. Слава штабу — по его воле я расстрелял все ракеты и сжег море горючки, так что машина была облегчена до последней крайности. Ну и парсеру слава — он усадил флуггер на одних маневровых, а я даже синяка не набил, хоть и нагадил со страху полные ботфорты.

— Да-а-а, — протянул я, чтобы как-то отреагировать на ситуацию, — ну и попал…

Вляпался я знатно. Хуже был бы только местный океан, где я рисковал тихо и без затей утонуть.

«Горыныч» упокоился в тысяче километров от зоны штурмовки. На карте место посадки обозначалось как Сумеречные Леса. Титанировое тело моего боевого коня пропахало широкую просеку среди деревьев. Точнее, среди наотарских макрофлорозоидов. Но будем говорить — «деревья». Сознание человека любит следовать знакомым шаблонам. Раз имеется лес, должны быть деревья — и точка.

С тем же успехом местную растительность можно было назвать цветами. Или папоротниками. Или грибами. Я не силен в биологии, тем более ксенобиологии, но флуггер окружали вовсе не деревья. Да полно, у меня нет уверенности, что некоторые формы вообще можно было причислить к растительности!

На левой плоскости флуггера лежал цветок. Пожалуй что цветок. Было в нем при жизни двадцать метров росту, а стебель в талии — метра полтора.

Справа от кабины покачивался бамбук подозрительно красного цвета. На его стволе то и дело открывались щели, откуда вырывался едва заметный лиловый пар. Этот веселый бамбучок определенно дышал. И вполне возможно, выдыхал он что-то потоксичнее кислорода или углекислоты.

Поверх фонаря кабины разлеглась лиана, покрытая веточками и листиками, а равно ресничками и иголочками. Вдруг лиане лежать надоело — и на меня уставились глаза! Да-да, целая батарея фасеточных глаз!

Лиана пришла в движение, шустро перебирая ветками, и уползла.

Дерево, в которое флуггер уперся носом, изрядно покосилось. И вот оно, недовольно фыркнув, извлекло из почвы десяток корней и отошло от помехи на пару метров. Его условно скажем кора (этакий весьма своеобразный ярко-зеленый глянцевый слой), поврежденная моим «Горынычем» при посадке, истекала желтым соком. К этой ране за минуту слетелся рой бабочек, которые покрыли ствол гирляндой совершенно цветочного вида.

Приглядевшись, я обнаружил, что бабочки, полакомившись желтым соком, и в самом деле превратились в цветы. По крайней мере они явно отказались от дальнейшего автономного существования, поскольку выпустили длинные щупы-стебельки, которые основательно укоренились в плоти дерева. В то же время крылья бывших насекомых свернулись так, что стали совершенно неотличимы от лепестков, формирующих чашечку цветка.

— Весело живете, — пробормотал я.

Лес был густой и вполне оправдывал свое название. Под его пологом царил сумрак, хотя Дромадер стоял почти в зените и жарил вовсю. И был тот сумрак наполнен псевдорастительной жизнью, названия коей отсутствовали в моем словаре.

— Включить аварийный маяк, — приказал я парсеру, вдоволь насмотревшись.

— Принято, — ответил тот приятным женским голосом.

— Доложи обстановку. Исправность оборудования, связь, тактическая обстановка.

— Флуггер к полету не пригоден, — констатировал парсер вполне очевидный факт. — Связь работает на прием, на передачу работает только аварийный маяк. Не могу засечь присутствия каких-либо аэрокосмических аппаратов, Анализ ранее принятых переговоров позволяет предположить, что в данный момент боевые действия в районе конфликта приостановлены, ведутся только поисково-спасательные операции.

— Великолепно! Как думаешь, нас найдут? — поинтересовался я.

Парсер защебетал, что, конечно же, всенепременно найдут в полном соответствии с планом поисково-спасательных операций и распорядком эвакуационных мероприятий.

«…И психологических методичек, — подумал я. — Наши премудрые военные психологи преотлично вправляют парсерам мозги насчет того, как вправлять мозги брату-пилоту вот в таких аховых ситуациях».

Если судить здраво, наличествует только один шанс из ста, что меня обнаружат в Сумеречных Лесах за тысячу кэмэ от места боя. А это означает перспективу пренеприятнейшей робинзонады.

Я поинтересовался у парсера, как понимать окружающее: шагающие деревья, лианы с глазами и порхающие птеродактилями пятиметровые цветки. Парсер сообщил, что биосфера Наотара, в основном, состоит из переходных растительно-животных форм жизни, классификаторно относимых к особому царству флорозоидов.

— Покидать флуггер не рекомендовано, — предостерег парсер. — Уровень выживаемости человека без специального снаряжения в местных лесах составляет двадцать семь процентов на месяц пребывания.

Да, месяц я здесь точно не протяну… Согласно грубой прикидке выходило, что статистика отводит мне только неделю.

Но флуггер оглядеть надо, и просто необходимо размять ноги, а то я с ума сойду в этой душегубке!

Убедившись, что маяк исправно пилит эфир, а пистолет Шандыбина заряжен и покоится в нагрудной кобуре, я полез наружу.

Автохтонных форм жизни я не опасался. До тех пор, пока работают сервоприводы скафандра «Гранит», я представляю собой бронированного монстра, не слишком ловкого, но практически неуязвимого.

Опять-таки, пистолет. Как показала история, для человека самый опасный зверь — другой человек, или иное мыслящее высокоразвитое существо. Еще древние римляне по этому поводу высказывались однозначно: homo homini lupus est!

Правда, эрудированный Коля Самохвальский говорил, что точный смысл поговорки переводом не отражается, и что для римлян соль ее была вполне положительной. Но для нас — их далеких наследников, все именно так: человек человеку — волк, причем в плохом смысле. Самые страшные монстры не умеют стрелять из пушек, а значит, угрозы не представляют. А люди — вполне. Могут и представляют.

С такими мыслями я спустился на жирную черную землю.

Что мы имеем?

«Горынычу» крышка. Аварийной посадки он не пережил.

«И все из-за маленькой хрени! — сокрушался я. — Цена этому дозатору двести терро. А без него вся моя машинерия — хлам. Вот ведь невезуха! Сдох бы он минут через десять, я бы уже болтался на орбите! Там меня нашли бы в сто раз быстрее».

— Человек человеку — волк, — повторил я тупо. — Что же именно Коля говорил о первоначальном смысле поговорки?

И я постановил расспросить Колю Самохвальского, когда вернусь на авианосец. Если вернусь. Если Коля вернулся.

Я вспомнил, при каких обстоятельствах видел его машину крайний раз. Он шел со своим ведущим из эскадрильи И-02 в полукилометре от меня. Как же звали ведущего? Фрайман? Кажется, так.

Когда началась свистопляска, они отстрелялись «Оводами», и тут между нами вклинился одинокий немецкий «Хаген» из группы прикрытия. Пара джипсов вышла в лобовую атаку… Видимо, пыталась прорваться. Прежде чем обоих мерзавцев нашли ракеты, один из них успел влепить в немецкий флуггер фатальную дозу излучения.

«Горынычи» Самохвальского и Фраймана скрыла огромная огненная каракатица — все, что осталось от суперсовременного истребителя. На радаре сплошная засветка, но мои живые глаза видели, что и с той стороны что-то взрывалось. И неслабо взрывалось! Колька, Колька, мы не были друзьями, но потерять тебя вот так… Как это все глупо!

Что там еще было?

Было многое, но сколько я смог заметить и осознать?

Дело было настолько жарким, что глядеть на коллег я просто не успевал. Помню, что слышал позывные Оршева в эфире. Его вызывал Бердник: «Мефодий, Мефодий, не увлекаться, вернуться в строй!» И в ответ: «Здесь Мефодий, вас понял».

То есть Вениамин был жив. По крайней мере когда мы выставляли барраж над разродившейся домной.

А Колька? Сашу Пушкина на его «Лепаже» я засек, а Самохвальского — нет. Ну, дай ему Бог!

«О себе побеспокойся!» — потребовал рассудительный внутренний голос.

И то верно. Горевать о судьбе Николая в данный конкретный момент не стоило. Во-первых, без тела не хоронят. Во-вторых, мое собственное тело находилось в глубокой заднице и рисковало украсить список пропавших без вести.

Я отдавал себе отчет в том, что думаю про всякое постороннее из чистого эскапизма, чтобы как можно дольше дистанцироваться от неприятностей текущего момента.

Итак, что же мне делать?

Для начала прикинуть ресурсы. Энергии в скафандре хватит на двенадцать часов, вдобавок можно прихватить батареи из флуггера. Допустим, это сутки активной ходьбы. Учитывая, что двадцать четыре часа я идти не смогу, то полтора дня я пробуду под защитой весьма надежной скорлупки, и только потом она превратится в полуторацентнеровый якорь.

Пистолет. Куцый набор выживания: аптечка, веревка, нож, компас, сухпай, наручный планшет, фонарь, зажигалка. Даже сигарет нету — все оставил у палубных техников.

Далеко я так уйду? В таких-то джунглях? Однозначно, нет.

Значит, надо что? Надо отставить панику и сидеть в кабине. Здесь по крайней мере работает маяк и есть шанс, что меня услышат и найдут. Кроме того, здесь безопасно и никакие чудеса местной эволюции не сумеют меня схомячить.

А если не услышат?

Через пару дней у меня закончится вода и придется шагать в сторону ближайшего клонского поселения тысячу километров. Полтора месяца в джунглях. В лучшем случае полтора. Потому как темп двадцать километров в день на такой местности — это утопия.

И ведь не факт еще, что наотарская псевдоживность годится в пищу…

Я живо представил, как года через два клонская геологоразведка натыкается на мои дочиста обглоданные косточки и хоронит их по зороастрийским обычаям в умеренно почетной обстановке. Опознавательный жетон передают военным Российской Директории, и мое имя высекают на памятной доске, что на Аллее Героев. Одна судьба — две могилы.

Меня передернуло. Вот как плохо иметь развитое воображение!

Решено, робинзонаду оставим на самый крайний случай.

Я решил прогуляться по просеке, которую так ловко вывалил «Горыныч» при аварийной посадке. В конце концов, когда за мной прилетят, надо же как-то поспешествовать собственному спасению! Посадочную площадку подготовить, например. Или, я не знаю… сигнальные костры разложить?

Просека — метров триста изрубленных в капусту флорозоидов, дорожка солнечного света в империи вечного полумрака.

Изрядно парило. Датчики показывали сорок три градуса по Цельсию и девяносто восемь процентов влажности. Надо полагать, местные квазирастения затянут эту прореху за день-два, а может и быстрее, учитывая завидную подвижность некоторых экземпляров.

Я добрел до конца просеки и задумался. Костер — это хорошо. Только что здесь жечь? Лес-то в кавычках, древесиной здесь и не пахнет. Допустим, если полить химтопливом от вспомогательного газогенератора, загорится и здешняя трава-переросток. Но вот вопрос: как живой лес отнесется к огню? А вдруг он его зальет соком, задушит лиловым туманом — дыханием здешних бамбуков, а меня разорвет на куски хватательными корнями?

И еще вопрос: как слить это топливо? Я же не техник, я пилот. Без специнструмента до баков не добраться. Да, одни вопросы.

Хорошо хоть голова занята насущными проблемами.

Когда я собрался возвращаться, произошло сразу два важных события: парсер сообщил, что засек неопознанный флуггер, который движется на малой высоте по направлению к нам — это раз; два — я обнаружил, что не могу ступить и шагу.

— Не понял! — громко сказал я.

— Что именно? — спросил парсер. — Уточняю: параметры флуггера определить не могу, направление юго-восток, скорость…

— Да какой флуггер! — заорал я. — Что с… эй! Эй! Выплюнь!

Последняя фраза, донельзя глупая, была адресована, понятное дело, не парсеру.

Справа от меня обнаружился папоротникообразный объект. Его листья обнимали меня за талию, над шлемом болтались штук двадцать красненьких глазок на стебельках, а центральная часть ствола раскрылась сверху вниз зубастой пастью. И вот эта пасть заглотила мою правую ногу целиком.

— Выплюнь! Фу! — повторил я.

Папоротник не реагировал. Вот было бы интересно, если бы послушался!

— Зафиксирована кислотная атака поверхности, — сообщил скафандр. — Разновидность кислоты неизвестна. Агрессивность ее действия превосходит карборановую кислоту.

— Чего?! — соображал я по-прежнему небыстро.

— Зафиксирован резкий скачок температуры. Зафиксировано введение неизвестного катализатора. Возможно, пентафторид сурьмы. При сохранении темпов атаки, каталитическое проплавление скафандра произойдет через четыреста семь секунд.

Я принялся сражаться. Еще не хватало быть сожранным какой-то реликтовой травой! И это после огненного ада над долиной домен!

Попытался потянуть на себя ногу, на пределе мощности сервоприводов. Папоротник проехал вслед за ногой полметра, на этом успехи кончились — пасть не разжалась ни на микрон.

Я принялся колотить по стволу свободной ногой — это была ошибка. Листья шустро подсекли ее, и я упал, а настырная тварь навалилась сверху. Я стал рвать листья, которые опутывали меня все плотнее. Их зеленоватая плоть поддавалась плохо, как упаковочный пластик. Тогда я выхватил пистолет, приставил к стволу и выстрелил раз десять.

Во все стороны полетели ошметки. Помогло. Хватка ослабла, и я стал выбираться наружу.

Пилот мечты
 

Сначала неплохо бы оглядеться! А уж потом лезть!

Папоротник, атаковавший меня, был всего лишь одним сегментом хищного тела! Этаким лиственным щупальцем! Подобных щупалец вокруг меня колыхалась уже целая роща, штук десять.

Так что я выбрался, но — прямиком в новую пасть, еще больше первой! Она обволокла скафандр от левого плеча до стопы, а в шлем уставились все те же красные глазки. На место расстрелянного щупальца быстро подбиралось другое, метя в пострадавшую ногу.

Я выпустил еще десять пуль. Вырвался, попытался бежать, но зловредный папоротник ухватил меня сзади и повалил на землю.

Обойма пуста.

Я глядел на небо. Синее безоблачное небо Наотара.

А ведь это, пожалуй, конец… Интересно, это очень больно, когда тебя переваривают заживо? Сейчас я узнаю, что чувствует муха в паутине. Пауки убивают жертву нейротоксином, а что достанется мне?

И я еще собрался переть тысячу километров! Попался через десять минут в трехстах метрах от собственного истребителя! И ни одной пули! То есть: даже не застрелиться.

На периферии зрения встала темно-зеленая шевелящаяся стена.

А прямо надо мной через небо промелькнул стремительный черный силуэт.

Флуггер! Они заметили маяк и сейчас меня будут спасать! Неужели?!

Флуггер исчез из зоны видимости, а когда он вернулся… Когда он вернулся, мне явился оживший ночной кошмар. Сине-голубой, мертвенно блестящий счетверенный крючок на акулу. Десятиметровый.

Аппарат висел над макушками леса во всей красе.

Это был чужак…

…Точно такой, каких мы били на Титане!

Висел он долго, секунд тридцать, а может, и все шестьдесят. Никаких языков пламени, никаких маневрово-посадочных дюз — чистая антигравитация! А потом он грянулся с высоты двадцатиэтажного дома, и я невольно закрыл глаза, ожидая мгновенной боли и вечной темноты.

Так… Упал мимо меня.

Не раздавило.

Взрываться, гореть будем?

Похоже, что нет.

Я открыл глаза. Перед забралом стояла стена хищных папоротников. Тупые глаза и жадные пасти.

Внезапно раздался приглушенный треск, что-то ослепительно полыхнуло, так что стекло шлема моментально поляризовалось, спасая глаза. Когда освещение вернулось в норму, я обнаружил себя в кучке быстро разлетающегося пепла. Меня больше никто не держал и никто не переваривал.

Я осторожно поднялся на ноги. Ножные сегменты скафандра были страшно изъедены кислотой, но работали исправно. Лес вокруг заметно изменился. Точнее сказать, не осталось никакого леса на сотни метров вокруг — лишь пепел.

В центре полянки стоял чужак, которого и стоило считать виновником маленького апокалипсиса и моего чудесного спасения. Впрочем, надолго ли я спасен?

Пара крюковидных выступов его летательного аппарата претерпела причудливую и неочевидную трансформацию, превратившись в подобие ходильных конечностей. Вторая пара служила манипуляторами, на концах которых недобро посверкивали стволы каких-то пушек. Носовое окончание центрального шпиля наклонилось, совсем как голова. И голова эта смотрела на меня. И две пушки.

Я помню, что одного попадания этих орудий хватало для взрывного испарения флуггерного центроплана, так что никаких иллюзий не питал. Мой «Гранит» вместе с содержимым исчезнет за пикосекунды от импульса малой мощности.

Чужак не двигался. Не двигался и я. Зачем?

При внимательном рассмотрении оказалось, что чужак изрядно потрепан. На голубой поверхности виднелись оплавленные следы, броня местами слоилась. Кто же его так отделал? Впрочем, эта мысль лишняя. С другой стороны, мало кто может похвастать, что разглядел свою смерть до мельчайших подробностей.

Однако чужак не спешил со мной расправиться.

Внезапно он зашевелился. Развернулся на месте и указал пушкой на мертвый «Горыныч», повернулся обратно и уставился на меня.

Ого! Так он пытается мне что-то сказать! И точно. Манипулятор опустился до земли и что-то размашисто начертал в жирном пепле. Потом снова ткнул в сторону моего флуггера, опять развернулся и выстрелил в центр своего рисунка!

Взметнулась земля, в воздухе закружились черные хлопья.

Чужак поднял ногу и шагнул, потом еще и еще, все быстрее. Он прошагал мимо меня, совершенно остолбеневшего, и скрылся в джунглях. Мягко говоря, необычное поведение для космического аппарата!

Я двинулся вперед. На земле была нарисована зубчатая фигура, рассеченная выстрелом.

Да это же гребешок. Черт дери! Гребешок!

Вот кто стрелял в чужака! А он показал мне пантомимой, что враг моего врага мне не враг! Мол, ты стрелял в джипсов, а я сжег плотоядное растение, теперь мы квиты.

Оказывается, чужаки, встреченные нами возле Титана, тоже воюют с джипсами. Оказывается, чужакам этим ведомо некое подобие благородства. Или это мне так повезло?

Ну то есть мне повезло определенно! И сильно повезло!

Я пошел к флуггеру. Моим ясным, войной промытым очам предстало место посадки чужака. На земле валялся полуметровый кусок синей брони, похожий не то на клык, не то на сабельный клинок.

«Кусок обшивки», — сообразил я и прихватил его с собой в кабину.

Через час меня засек спасательный флуггер Еврофлота. Который искал вообще-то вовсе не меня, а спасательные боты с борта сбитого фрегата. Но добрые немцы, конечно, вытащили меня и доставили на «Три Святителя», рассказав по дороге, что джипсы — свинские собаки не лучше куска дерьма, и что мы выбили из них все дерьмо и заставили сожрать.

Если отфильтровать свинских собак, свиней, свинских свиней и прочую фауну, выходило, что в сражении только флот «Наотар» потерял шесть фрегатов! Клонам досталось еще сильнее. Поверхность планеты от агрессора очищена, но астероиды еще на орбите и повсюду происходят мелкие стычки, то есть война в самом разгаре.

На борту родного авианосца я доложился Берднику.

— Знаешь что, Румянцев, — сказал он, разглядывая мой трофей. — Упакуй эту штуку, чтобы не светить где попало, и звиздуй, сокол, прямиком в Особый Отдел! Тут пахнет секретами такого уровня, что я в них разбираться не намерен! Мне с джипсами этими подписок о неразглашении хватает!

— Во что упаковать? — не понял я.

— Господи! Вот проблема! Хоть в одеяло заверни! Все, исчезни. Да, вот еще что… молодец, кадет! Дрался хорошо, я тебе самую положительную аттестацию нарисую. Хвалю, что выжил. А теперь проваливай вместе со своим инопланетным мусором.

Совет был разумный.

Я сдал трофей. Особисты забрали черный ящик с «Горыныча», а заодно чип моего скафандра.

Результаты не заставили себя ждать. Не успел наступить вечер этого чрезвычайно насыщенного дня, как вашего покорного слугу взяли за кадык и отвели общаться с некими весьма важными товарищами.

Глава 4 

ГАБ, КОМЭСК И МНОГИЕ ДРУГИЕ

Май, 2621

Тяжелый авианосец «Три Святителя»

Система Дромадер, орбита планеты Наотар

Рапира — Кресту: Согласно вашим рекомендациям, начата операция по варианту «Черная Ночь». Высылаю данные потенциальных кандидатов для вербовки. Жду ваших указаний.

Крест — Рапире: Данные принял, благодарю за оперативность. Настаиваю на разработке кандидатов под номерами 3 (Баклан) и 7 (Куница) из вашего списка. Никаких действий не предпринимать, для руководства операцией прибуду лично.

Рапира — Кресту: Принято. Подготовила ваше прибытие по стандартной легенде «Инспекция». Жду.

— Присаживайтесь, — сказала молодая женщина и кивнула на стул.

— Спасибо. — Я воспользовался приглашением и сел. Ноги после вылета и прочих сопутствующих обстоятельств были ватные.

— Румянцев Андрей Константинович? — спросил второй обитатель кабинета совещаний Особого Отдела. — Кадет третьего курса СВКА, временно приписанный к эскадрилье капитан-лейтенанта Бердника?

Больше никто своим присутствием интерьер не отягчал: лишь я, молодая женщина и лысый мужик неопределенного возраста.

— Так точно, — ответил я. — Простите, но не знаю ваших имен.

— Я товарищ Иванов. Имя мое вам не пригодится, с днем ангела мы друг друга поздравлять не будем. — Голос у него оказался под стать внешности, такой же неопределенный.

— Я Александра Браун-Железнова. Можете звать меня товарищ Александра, так короче, — представилась женщина.

«Женщина — что надо! — невольно отметил я про себя. — Вроде бы абсолютно стандартная внешность, лицо даже простоватое, а глаз не отвести. Тянет, как магнитом. С чего вдруг в ГАБ стали набирать таких высоковольтных барышень?»

Что парочка явилась на авианосец прямиком из недр Глобального Агентства Безопасности, всесильной Конторы, я не сомневался. Дело не во внешности, не в манере говорить и не в специфических прихватах. Есть у нас и другие учреждения, одна «контра» — флотская контрразведка — чего стоит. Однако Особый Отдел, куда я сдал свои трофеи, принадлежит именно ГАБ.

И ведь как оперативно сработали! Не иначе специальные уполномоченные при флоте «Наотар», или как еще они успели в наши Палестины за полдня?

Короче говоря, я ответил односложно:

— Очень приятно.

— И нам, — товарищ Александра обольстительно заложила ногу за ногу, а товарищ Иванов промолчал, помешивая в стакане крепчайший черный чай.

Мы замолчали. Я разглядывал девушку (в рамках приличия), Иванов никого не разглядывал. Он, как я успел заметить, вообще крайне редко поднимал глаза и не позволял встретиться взглядами.

Пауза затягивалась. Я не выдержал и спросил:

— Еще раз простите, не знаю ваших званий, товарищи, по какому поводу я вам понадобился? Чем могу быть полезен? Вы из Глобального Агентства Безопасности?

— Мы этого не говорили, — сказала Александра, и я понял — точно ГАБисты.

— И все-таки, зачем я здесь?

— Мы изучали ваше личное дело, товарищ Румянцев, и сделали некоторые выводы. За месяц вы умудрились трижды контактировать с представителями инопланетных рас: два раза в бою, и один раз — условно мирно, — проворковала она.

— Игра случая.

— Именно! Статистика говорит, что случай любит с вами играть. И мы хотим в этой игре поучаствовать. — Александра извлекла из кармана наручный переводчик «Сигурд» и положила его передо мной. — Вы будете носить этот прибор…

— Это «Сигурд», у меня такой уже есть, — перебил я.

— Не спешите. Вы будете носить этот прибор, который выглядит как дорогой электронный переводчик. На самом деле в него встроена камера, инфракрасная камера, устройство радиоперехвата, некоторые спецдатчики. По сути, это автономный шпионский комбайн, который вы будете активировать в любых специфических случаях.

— Таких, как сегодня?

— В особенности таких. Отчего-то нам кажется, что случай этот не последний.

— Отчего же?

— Статистика, кадет. Два случая — прихоть судьбы, три случая — закономерность. Я бы вам рекомендовала включать прибор каждый раз, когда идете на вылет или совершаете посадку на чужой планете, или на ином космическом теле. Впрочем, это на ваше усмотрение.

— Вы даже не спросили, согласен ли я.

— А вы не согласны? — подал голос товарищ Иванов, неожиданно взглянув мне в глаза. Взгляд его оказался острым, как бритва, и внимательным, как радар ПКО, я даже стушевался.

— Согласен, — ответил я и добавил:

— Как-никак, мы с вами общее дело делаем.

Иванов потушил взгляд и снова уставился в стакан с чаем. Какой-то он был… неправильный! Худой, нескладный, я бы сказал, изможденный. В Академии таких кадров неизменно величали «Обморок», так как постоянно ждешь, а не хлопнется ли он сейчас?

— Ну вот и хорошо, — заключила Александра и добавила, подталкивая ко мне планшет:

— А сейчас подпишите эти бумаги.

Я пробежал глазами некий документ, пламенеющий недоброй официальной синевой фона. Все ясно — очередная подписка о неразглашении. У меня их так много за последнее время, что еще одна погоды не поменяет.

«… Не распространять и не способствовать распространению информации… не участвовать… пресекать слухи… о контакте на поверхности Наотара с представителем расы К. Ответственность… предупрежден… нарушении… Румянцев А. К.»

«Раса К? Ах да! Условное наименование любой технологически развитой ксенорасы, которая открыта недавно и еще не получила устойчивого общепризнанного названия».

Я мазнул подписью по экрану и прижал большой палец к сенсорному окошку.

— Разрешите спросить, вам известно, с кем мы столкнулись на Титане?

— Нет, не известно. Мы работаем в этом направлении.

— Свободны, кадет, — сказал товарищ Иванов. До чего же неприятный тип!

— До свидания, Андрей, — сказала Александра, видимо, чтобы сгладить резкость начальства, и я решил, что она, напротив, весьма приятный человек.

Оказавшись за дверью Особого Отдела, ваш покорный слуга уставился на запястье, где красовался шпионский суперкомбайн. Не самое приятное ощущение, можете мне поверить, когда на руке болтается нечто, могущее запечатлеть и передать любую информацию вокруг вас. Да и чего уж там — о вас.

Кто же такие эти двое? Вот ведь принесло на мою голову! Будто без них забот мало!

Авианосец «Три Святителя» — огромная махина. Почти полтора километра. Пока добирался от особистов до жилой палубы, насмотрелся по дороге на всякое.

Сразу ясно: корабль побывал в бою. Факт, казалось бы, прозрачный, но что я видел, кроме ангарной палубы и каюты? Ничего. Да и положение к прогулкам не располагало. Теперь же я вынужденно совершил моцион от штабных помещений, которые традиционно располагаются на юте, до бака, где находится жилая зона пилотов.

По коридорам сновали угрюмые военфлотцы. То и дело я натыкался на задраенные люки с красными надписями на табло: «Отсек разгерметизирован! Ведутся ремонтные работы».

Приходилось идти в обход.

В седьмом отсеке все стены и подволок были заляпаны пеной-пирофагом напополам с сажей — здесь был пожар. Группа служивых под руководством саблезубого боцмана вытаскивала уцелевшую матчасть — ящики с продовольствием. Джипсы препарировали провиантский склад, так что нас ждали голодные дни.

— Чего уставился? Или помогай, или проваливай! — рявкнул на меня боцман, а потом на своих подопечных: — Шевелись, каракатицы! Вот вернемся домой, вы у меня тут все языками вылизывать будете!

Возле ангара торпедоносцев меня отловил вахтенный офицер и устроил головомойку за перемещение по кораблю без ПДУ.

— Где твой дышарик?! Да-да! Твой! А ну, сми-и-ирна! Ты почему без дышарика? А если снова в бой, и техники атмосферу стравят?! Фамилия, звание?! Я сейчас на тебя рапорт…

ПДУ-то я взять не успел. Особисты так неожиданно выдернули меня из ангара, где я диктовал формуляр полетного отчета и ведомость на расход двадцати четырех ракет «Овод», что ПДУ я просто не нашел. Мы же пилоты и с самого начала военных действий практически не вылезали из скафандров. Теперь же я разоблачился, а дыхательное устройство не прихватил, из-за чего офицер сейчас наябедничает. Вполне справедливо, надо сказать.

— Румянцев, кадет СВКА, временно приписан к эскадрилье И-03! — пролаял я и вытянулся в струнку.

Вахтенный поднял взгляд от планшета, куда приготовился заносить мою подноготную.

— А… так ты из этих… салаг летающих. — Голос его неожиданно потеплел. — Ладно, на первый раз живи. Вот народ, а? Кадетов в бой пускать?! Я тебя в комбезе не признал… Всё, вольно, кругом, марш отсюда. Да, а дышарик-то получи, а то сам знаешь — не пустая формальность. Прямо сейчас зарули в ангар к торпедоносцам, там мичман Хоменко распоряжается. Скажи, что Яхнин послал — это я.

То, что меня приняли за строевого офицера лестно, но не удивительно. Мы все тут красуемся если не в легких скафандрах «Саламандра», то в форме № 3 — комбинезон без знаков отличия. К клапану нагрудного кармана на липучке приделана планка с именем и званием. К правому карману — часть приписки. И все. С пяти метров капитана от мичмана не отличить.

Добрый вахтенный, например, нес на себе надписи: «КПТ-3 ЯХНИН», «19 ОАКР КЭТ-1». Море информации: капитан третьего ранга Яхнин, комэск первой эскадрильи торпедоносцев девятнадцатого отдельного авиакрыла.

Я возвращался из ангара с ПДУ на поясе. Маска с кислородным баллоном не очень-то поможет, если отсек разгерметизируется. Зато при боевой замене атмосферы или при пожаре есть шансы добежать до рундука с гермокостюмами «Саламандра».

Словом, мичман Хоменко привел меня в уставную норму, и я бодро пошагал к жилой палубе, прикидывая, что врать в ответ на расспросы о моих похождениях. Возле лифтовой площадки послышались подозрительные, совершенно не военные звуки — всхлипывания какие-то. Плач? Да, именно так.

Я вышел на площадку и обнаружил возле стены сидящую фигуру, которая и издавала цивильные звуки, уронив голову на руки. Над плачущим человеком возвышались два офицера, которые увещевали того на разные лады.

— Подбери нюни, кадет! — Это первый, стальным голосом.

— Они… ы-ы-ы… все погибли, понимаете? Фрайман, ы-ы-ы… Фрол… ы-ы-ы… Власик… мертвые, все… их нет, понимаете?

— Мы понимаем, все понимаем. Нам очень грустно, но ничего не поделать, надо жить дальше. — Второй с сюсюкающим среднеазиатским акцентом, голос высокий, совершенно не вяжущийся с могучей плечистой фигурой.

— Хватит! Я сказал, хватит! — Снова первый. — Сколько можно убиваться!

— Пусть поплачет, Василий. Это ничего. Это лучше, чем в себе копить.

— Ибрагим! Это авианосец, а не институт благородных девиц! Так. Кадет Самохвальский! Встать! Смирно! А-а-тставить истерику!

Кадет вскочил. Это в самом деле был Коля (живой!). Я поспешил отступить за угол, чтобы он не видел, что я видел, ну, вы понимаете. Ни к чему это, лишнее.

— Самохвальский! Вот вам платок, утритесь. Нечего позориться перед личным составом. Будьте мужчиной!

— Василий…

— Лейтенант Бабакулов!

— Есть!

— Я знаю твои интеллигентские замашки, но сейчас не время! Всё, кадет, кругом! В ли-ифт… ша-агом… марш!

Раздался шелест закрывающихся дверей, который отсек педагогические звуки. Надо полагать, первый — Василий Готовцев, Колькин комэск, а второго я тогда не знал. Бабакулов какой-то. Коллега по эскадрилье, наверное?

Мне стало неловко. Не могу смотреть на искренние проявления чувств. Кроме того, я поразился собственному жестокосердию — никаких позывов всплакнуть или просто пожалеть о погибших товарищах у меня не возникало. То есть совсем. Душа была наглухо задраена усталостью. За ее шлюзами полыхал огонь. Но — никаких «чувств» на поверхности.

В каюте меня ждал Веня Оршев, который немедленно пристал с расспросами.

На завтраке на меня навалились сразу все: где меня носило? как выбрался?

Что я им мог рассказать? Сдох ДТ-фабрикатор, ушел на вынужденную, куковал, пока не прилетели немцы и не спасли.

А потери были страшные. По-другому не сказать. Некоторые эскадрильи оказались выбиты наполовину, и это за два дня боев! Европилотов на «Хагенах» джипсы проредили чуть ли не через одного.

В этой связи за столом возник вопрос: зачем посылать людей на убой, когда можно наклепать сотни боевых беспилотников? Выступал Вениамин Оршев, не забывая кромсать ложкой брусничное желе.

— …Сами посудите! Куда годится? Это нам повезло, что джипсы настолько тупые! Что Валентин Макарович Тоцкий говорил на инструктаже? Враг применяет не более четырех тактических схем. А будь они поумнее? С их-то технологиями? Да мы бы все тут полегли!

— Что ты предлагаешь? — горячился Пушкин. — Нет, Веня, ну вот что конкретно ты предлагаешь?!

— Да! Кто воевать будет?! — поддакивал ваш покорный слуга.

— Как кто?! Роботы! Зонды! У нас есть разведывательные беспилотники, так отчего не сделать целые эскадрильи боевых аппаратов? Пускать первой волной — не жалко! Они, кстати, дешевле выйдут — не надо решать проблему жизнеобеспечения пилота.

— А нас куда? — спросил Пушкин с подковыкой. — На свалку?

— Зачем ты передергиваешь, Саша, я такого не говорил! — возмутился Веня.

Спорили мы громко. К нам стали прислушиваться, и в конце концов за стол подсел комэск-два, тот самый Готовцев, который вчера реанимировал психику Самохвальского.

— Что за упаднические разговоры? А, кадеты? Кому воевать надоело?

— Да вот, — ехидно сообщил Пушкин, — кадет Оршев разрабатывает программу массового перевооружения москитных сил!

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Готовцев. — Доложи свою программу!

— Да что там докладывать, — смутился Веня. — Мне непонятно, отчего роботов не используют в боевых частях. Только в разведке, вот и все.

— Оттого, что запрещено! — отрезал Готовцев. Он вообще отличался категоричностью в высказываниях (и не только в высказываниях). — Насчет Берлинской конвенции слыхал?

— Так точно, слыхал, — уныло отозвался Оршев. — Непонятно просто, почему такая конвенция?

— У тебя по истории, наверное, сплошные переэкзаменовки, — обреченно констатировал Готовцев. — Чему вас на Новой Земле учат? Неужто никто не помнит, что такое Берлинская конвенция?

Тут уж мы все потупились. Я помнил, что есть такая конвенция, запрещающая производство и применение боевых автономных роботов, не важно: танки это или флуггеры. А вот когда ее приняли, и в чем соль — как отрезало.

— Ну сала-аги! Ну вы даете! — продолжал подначивать Готовцев.

Не спасовал, как обычно, Самохвальский, который, кажется, имел в голове парсер и всё всегда помнил, пробуждая бескрайнюю любовь преподавателей и такую же зависть кадетов.

— Разрешите, товарищ капитан третьего ранга?

Не знаю, где Коля вычитал подробности, нам в курсе Новейшей истории такого точно не рассказывали. Ну да Коля — это Коля. Легенда на три потока. Я его без книжки никогда не видел, все время читает.

С его слов выходило, что в 2411 году произошла жутковатая история. А точнее сразу две, друг из друга проистекавшие.

Планета Андобанд в системе Лектис, принадлежавшая тогда Директории Азия, внезапно отложилась от Объединенных Наций. Но вовсе не так, как Конкордия или Большой Муром, мирно и благородно.

Оказывается, на Андобанде ретроспективная эволюция, снесшая крышу клонам и муромчанам, сработала как-то криво. Там укоренилась дичайшая секта каких-то неправильных тэнгристов (я даже не знаю, кто это такие!). Они поклонялись разнообразным демонам и невообразимой иерархии богов, непонятно чем от демонов отличавшихся.

Тэнгристы подняли желто-красное знамя — во имя Великой Желтой Расы и Чистой Крови. Практически всё неазиатское население было захвачено. Начались массовые человеческие жертвоприношения и невообразимо жуткие ритуалы. Те немногие, кому повезло унести ноги, рассказали такое, что Совет Директоров немедленно объявил военное положение и блокировал сектор.

Положение усугублялось тем, что в те годы Директория Азия была полноценным комбатантом, и повстанцам досталась вся эскадра, базировавшаяся на Андобанде, военные склады и мощности по производству вооружений.

В результате воевать пришлось серьезно. Пока опасные психи не успели натворить бед, туда послали европейский экспедиционный флот, сведенный из эскадр, базировавшихся в ближайших колониях.

Те счастливые для военной тактики времена прошли под девизом: пусть умирают роботы, сбережем людей! Значительную часть армий к началу XXV века составляли эскадрильи БПЛА, беспилотных летательных аппаратов, и батальоны дрон-танков.

Вся эта автономная братия взялась бодро кромсать друг дружку на орбите Андобанда.

Война получилась долгой и мучительной. Повстанцы сопротивлялись яростно.

В один прекрасный день, когда европейцы уверенно выигрывали космическое сражение, соединение беспилотных флуггеров вылетело на задание по подавлению вражеской орбитальной крепости.

Три эскадрильи: истребители, штурмовики и торпедоносцы — классика жанра. Первые прикрывают, вторые подавляют, третьи уничтожают. И ни одного живого человека. В какой-то момент вся эта замечательная классика перестала реагировать на внешние запросы. А возле крепости развернулась на сто восемьдесят и атаковала собственный линкор «Вестерноррланд», которому чудом удалось отбиться, выжить и посшибать электронных мерзавцев к такой-то матери. Что, заметим, следует признать одним из крупнейших тактических достижений во всей истории военно-космических флотов.

Через сутки на Андобанде целый полк китайских танков рехнулся аналогичным образом. Шестьдесят четыре машины завернули в город и устроили там кровавую баню. Погибло более десяти тысяч мирных жителей. Танки давили город так умело, что местные заорали на весь эфир: китайская мама, роди меня обратно, и спасите наши души!

Европейский флот был вынужден послать штурмовики и выжечь бесконтрольных роботов.

После этого, как у нас водится, всё засекретили и принялись расследовать: а почему это мозговитые дроны взбесились? Да еще так массово и одновременно?

И ничего не выяснили. Совсем.

Роботы были абсолютно автономны, перехватить управление было невозможно даже теоретически, да никто и не пытался. Они просто взяли и принялись громить ближайшую цель, а что это за цель, им было все равно.

— Было очень много жертв, все перепугались и запретили любые боевые автономные комплексы. С тех пор БПЛА используют только в разведке, а воевать вынуждены люди, — закончил Самохвальский, а мы все смотрели на него, открыв рот. Даже Готовцев.

— Ничего себе… — Оршев почесал затылок. — А что с Андобандом? Ну, с повстанцами?

— Ничего особенного. Флот разгромили, остатки армии взяли в плен и разоружили. Над зачинщиками и прочими отличившимися был суд, всем досталась высшая мера. Население с планеты вывезли и расселили по разным колониям во избежание рецидива. Директория Азия именно тогда потеряла статус комбатанта, за внутриполитическую близорукость.

— Молодец, Самохвальский! — похвалил Готовцев. — Голова соображает!

Он собирался сказать что-то еще, когда над палубой раскатился вызов корабельной трансляции.

— Внимание! Всем пилотам ударных эскадрилий приказано пройти в инструктажную. Истребителям третьей эскадрильи приказано пройти в инструктажную. Повторяю…

О! Третья эскадрилья — это же я!

Через минуту я уже бежал навстречу боевому заданию и своей судьбе.

— Товарищи пилоты! — за командирским пультом восседал контр-адмирал Канатчиков, командир «Трех Святителей». — Хочу поблагодарить всех за службу! Разведка доносит, что фаза наземного сражения выиграна!

Зал ответил радостно-подозрительным гулом. Радовались понятно чему, а подозревали — подвох. Тон Афанасия Петровича обещал продолжение в стиле: все хорошо, вот только есть одно «но».

Так и оказалось.

— Тем не менее джипсы не покинули стационарной орбиты и продолжают агрессивные действия разной степени активности. Всю ночь происходили стычки с группами противника. Чего добиваются джипсы, нам категорически не понятно, так как все попытки установить связь они игнорируют. Сегодня утром смешанный военный совет во главе с нашим адмиралом Пантелеевым и конкордианским адмиралом Шахрави постановил продолжать орбитальное сражение до полного разгрома противника.

— А мы осилим?! До полного разгрома-то?! — выкрикнули из зала. Судя по дружному шуму, вопрос выражал общее настроение.

— Тишина! — потребовал Канатчиков. — Главная ударная сила джипсов — гребешки. Разведка считает, что в ходе боев их численность удалось сократить до приемлемой. Тем не менее вопрос справедливый. Да, товарищи, с полным разгромом ясности нет. Мы не знаем, какой именно уровень потерь джипсы сочтут недопустимым. Поэтому для начала военный совет решил уничтожить два крупнейших астероида джипсов: условный флагман под кодовым названием «Эльбрус» и его, так сказать, швестершифф — «Монблан». Многие из вас не имели возможности рассмотреть наши цели. Прошу внимания на экраны.

Мы ахнули.

Было с чего. «Эльбрус» представлял собой каменную глыбу примерно пятидесяти километров в поперечнике. «Монблан» был помельче, но тоже впечатлял. Все пилоты в зале ходили только на штурмовку поля домен и не представляли реальных размеров вражеских астероидов-звездолетов.

— Чем их валить прикажете, Афанасий Петрович? — спросил один из торпедоносных комэсков.

— Вот именно! Чем?! Кроме того, пока мы будем торпедами швыряться, нам гребешки хвост не поджарят? — высказался еще кто-то.

— Отвечаю по порядку, если позволите. Первое. Вчера мы отработали базовую схему уничтожения вражеских кораблей. Спин-резонансное сканирование выявило их внутреннюю структуру. Астероиды перемещаются по Х-матрице посредством одного сверхмощного люксогенового движителя. Соответственно, прямое попадание в группу Х-движения ведет к разрушению астероида. Комбинированный удар линкоров и торпедоносцев привел к взрыву двух среднеразмерных астероидов двадцати километров в поперечнике… ну да что я вам рассказываю… Вы через незапланированные последствия вчера летали…

Мы засмеялись. Да уж, последствия были что надо! Метеоритные потоки всем нам добавили седых волос.

— Теперь второй вопрос по поводу наряда сил. Как уже говорилось, основную опасность для нас представляют гребешки. Астероиды не располагают бортовым вооружением, сравнимым с нашим главным калибром, поэтому к серьезной артиллерийской дуэли не способны, что им не очень-то и нужно, учитывая ударную мощь… э-э-э… их палубных авиакрыльев. Но ведь мы их изрядно проредили! За одиннадцать дней боев уничтожено двести семь гребешков, причем главная заслуга принадлежит конкордианским ВКС, которые вчера удачно накрыли их тяжелыми ракетами при выходе из туннелей в космос. Для справки: наши флуггеры и средства ПКО записали на свой счет лишь пятьдесят девять. При потере более чем трехсот собственных. Причем половину удалось сбить в ходе операции «Сияние», благодаря удачной тактике. Но это к слову. Так вот, противник понес ощутимые потери. Мы, напротив, высвободили значительный наряд сил, ранее задействованных в обеспечении наземной фазы операции. Военный совет решил дать джипсам правильное эскадренное сражение. Через два часа мы начинаем.

— Как работать будем, товарищ контр-адмирал?

— Мы собираемся повторить вчерашний успех. Как вы, наверное, заметили, джипсам свойственна в бою крайняя шаблонность действий. Реагируют они весьма предсказуемо. Итак, конкордианцы под прикрытием планетного диска выпускают ракеты и оставляют их в режиме ожидания. Мы производим подъем всех наличных сил флуггеров. Джипсы, по нашим расчетам, реагируют как всегда — выпускают адекватно пропорциональное число гребешков. В это время клонские ракеты их накрывают, что, как мы надеемся, должно расчистить небо. Далее слово за линкорами и мониторами. Соединение «Тиштрия» и флот «Наотар» производят артподготовку. У джипсов невероятно эффективное ПКО. Они умеют наводить гравитационными полями сверхплотные метеоритно-пылевые потоки, а также работают рентгеновскими лазерами с поверхности астероидов. Начинаем с залпов аэрозольно-фугасными БЧ, которые пробивают бреши в их системе зенитного огня. Потом наступает черед главного калибра и тяжелых ракет «Пацифик». Концентрированный обстрел должен обеспечить туннелирование поверхности астероидов. Вот по этим-то местам вы, товарищи, проведете торпедную атаку. Порядок выхода на объект по вчерашнему сценарию: впереди плотное построение истребителей. На этот раз численность позволяет запустить две волны. В центре — «Горынычи», на флангах — «Хагены». Третий эшелон — торпедоносцы «Фульминатор». Мы берем на себя «Эльбрус», клонам достался «Монблан».

— На пальцах бросали, Афанасий Петрович? — спросил кто-то веселый.

— В кости, Ефимов! Пожалуйста, серьезнее.

— Товарищ контр-адмирал, имею два предельно серьезных вопроса. Разрешите?

— Да, Яхнин, что там у вас?

— Во-первых, вы упомянули СР-сканирование астероидов. Что за цели? Материал, конструкционная прочность, слабые места? Во-вторых, у нас на «Фульминаторах» просто рекордные потери в бортстрелках. Я лично остался без стрелка, да и второй пилот ранен. Так — сплошь и рядом. Нам бы людьми помочь, Афанасий Петрович! Бог с ним, со вторым пилотом. Но хоть кого-то на кормовую огневую точку посадить надо!

— Людьми поможем, Максим Леонидович. Обязательно. Гарантирую, что стрелками будете обеспечены все! Кликнем добровольцев, а закончатся добровольцы — приказом повыдергиваю: мичманов, коков с камбуза!

Я помнил вчерашнего вахтенного. Но я не помнил, как встал с места и громко выкрикнул:

— Разрешите, товарищ контр-адмирал?! Я истребитель и остался безлошадным! Я доброволец! Позвольте идти на операцию!

Канатчиков улыбнулся в седую бороду.

— Позволю. Вот с Яхниным и полетишь. Что, Максим, возьмешь парня?

— Почему нет? — Комэск тоже встал и зубасто улыбнулся. — Кадет-истребитель всяко лучше кока с камбуза!

Народ заржал. Я зарделся, как красна девица, и подпустил нервического смешка, думая при этом: куда, Румянцев, тебя опять понесло?

— Теперь по первому вопросу. Астероиды представляют собой базальтовый массив с аномально высоким содержанием феррита, вольфрама и титанира. По сути, скала этакого природного железобетона. Внутри — сложная система туннелей и залов. Машинный зал, наша цель, находится в геометрическом центре астероида. Техническая разведка выделила наиболее уязвимое место, где толщина внешней базальтовой оболочки всего двести метров. Именно на таком расстоянии от поверхности астероида проходит один из магистральных внутренних туннелей. Наши технические специалисты считают, что он предназначен для прогона противомассы. Что, дескать, то ли позволяет вращать астероид по осям без внешних маневровых двигателей, то ли устраняет необходимость разгона перед Х-переходом. Но это лишь гипотезы. В любом случае туннель есть и ведет он прямиком в машинный зал. Главный калибр вскрывает плиту и все, что за ней, вы точечно отрабатываете торпедами. Сами понимаете, иначе никак. Положить все снаряды с линкоров в одну точку не выйдет, а вы на малой дистанции сумеете. Для операции торпедоносцы получают сверхмощные торпеды ВТ-4000 с тандемной бронебойной БЧ. Еще вопросы?

Вопросов было море.

А я пошел к комэску Яхнину входить в курс незатейливого ремесла оператора кормовой точки ПКО на торпедоносце «Фульминатор». Проще говоря — бортстрелка.

Глава 5 

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ КАДЕТА РУМЯНЦЕВА

Май, 2621

Тяжелый авианосец «Три Святителя»

Система Дромадер, орбита планеты Наотар

Директор — Главкому: Использование всех видов ядерного и термоядерного оружия кораблями ЭФ «Наотар» категорически запрещаю.

Главком — Директору: Прошу разъяснений относительно возможного использования ЯТО конкордианскими ВКС.

Директор — Главкому: Наотар и вся система звезды Дромадер является суверенной территорией Конкордии. Таким образом, использование и неиспользование ЯТО конкордианскими ВКС являются внутренним делом Конкордии.

Торпедоносцы шли в бой.

Восемь полных эскадрилий со всего флота, девяносто шесть флуггеров — страшная мощь, стратегического масштаба. Правда, опытные пилоты вовсе не были уверены, что всего этого масштаба хватит на такую громадную и сверхзащищенную цель, какую представлял собой «Эльбрус».

Тяжелые ударные части москитных сил почти не несли потерь в предыдущие дни. Отдувались, в основном, истребители, отрабатывая аванс своего романтического ореола, восхищенные взгляды девушек и априорную любовь публики. Спросите любого на гражданке, что такое настоящий боевой пилот? Вам, не задумываясь, ответят — истребитель! И полегло нас в те дни видимо-невидимо.

Но еще больше погибло флуггеров, так что безлошадные соколы занебесья массово уселись за кормовые турели «Фульминаторов».

Наш торпедоносец шел во главе эскадрильи. Которая, в свою очередь, возглавляла авангард всего СУАК — сводного ударного авиакорпуса.

Строй не набирал ход, ожидая сигнала истребительного прикрытия: «Небо чистое». Сзади нас подпирали фрегаты «Пермь», «Воронеж» и «Бранденбург», покинувшие свои эскадры ради обеспечения выхода СУАК в атаку.

Истребительный щит двумя волнами ушел вперед к ярко-синей тарелке Наотара — туда, где геостационар был оседлан астероидами джипсов.

Сами астероиды угадывались крошечными черными точками на фоне планеты, да и то лишь крупнейшие. Черноту космоса расцвечивала нарядная иллюминация: вокруг астероидов непрерывно что-то вспыхивало, мигало и разлеталось сияющими шлейфами. Продолжалась артподготовка.

Тысячи тонн силумита ежеминутно покидали пусковые шахты и орудийные стволы, чтобы унестись к целям на раскаленных плазменных хвостах. Фрегаты подыгрывали ракетами. Их легкие многоцелевые ракеты «Хризолин», «Вольфрам», ASTRA не могли причинить заметного ущерба астероидам, зато отменно перегружали ПКО джипсов.

Вокруг, на периферии оси атаки, тоже сверкало. Там дрались истребители: десять авиаполков, всё, что смогли наскрести со всего флота. Далеко на правом фланге черное небо прокалывали десятки ярких иголок, указывая, что клоны навалились на врага синхронно с нами.

Зрелище завораживало. Мне было здорово непривычно, а оттого страшно. Я вдавил тангенту внутренней связи.

— Товарищ капитан-лейтенант, — обратился я к Яхнину.

— Андрюша, отставить устав в бою! — одернул тот. — Капитан, или командир, а то пока мы с тобой расшаркиваемся, война закончиться успеет!

— Слушаюсь! Я хотел спросить, как вы думаете, толк от наших торпед будет? Уж очень астероид здоровый!

— Не о том беспокоишься. Если к нам прорвутся гребешки, тогда мы и один раз пальнуть не успеем! Есть такая вероятность. Так что смотри в оба! На тебя вся надежда!

— А как же фрегаты?

— На фрегаты надейся, а сам не плошай, кадет.

— Что там наши истребители? Держатся?

— Андрей, а можно я тут немного эскадрильей покомандую? У тебя рация есть, тактический экран есть? Что ты как маленький?!

— Простите, Максим Леонидович, нервничаю!

Яхнин дал отбой, проворчав напоследок что-то насчет моей впечатлительности.

Нервничал я не зря! Хотя джипсы купились на давешнюю уловку с синхронизированным пуском ракет и подъемом флуггеров, достаточно было прорыва десятка гребешков, чтобы сорвать нашу атаку.

Под ударами тяжелых «Пацификов» гребней поубивалось не менее полусотни! Они стартовали сразу, как только зафиксировали нашу армаду, и в этот момент их образцово накрыли с европейских линкоров. Потом в дело вступил истребительный щит, точно такой, как вчера на «Сиянии», только больше раза в два.

Невозможное с точки зрения обычной тактики построение флуггеров — плотный вертикальный квадрат — идеальная мишень для любого дальнобойного ПКО. Однако гребешки играли у джипсов роль и ПКО и главного калибра одновременно, и они устремились в лобовую атаку.

Судя по радостным воплям в эфире, первая минута боя оказалась невероятно успешной. Ракет у джипсов не было, на дистанции наши ударили крепко!

Однако вслед за тем гребешки оказались в своей стихии. Началась жуткая собачья свалка, комэски лихорадочно перенацеливали звенья, уводили в тыл тяжелые истребители, переориентировали строи — словом, делали всё, чтобы вытеснить джипсов с маршрута ударной группы.

До истребителей дорвались не более шести десятков джипсов. Триста семьдесят наших машин оказались в тяжелейшей ситуации. Бой был лютый. Шестикратный перевес позволил драться на равных, но результат оставался под очень большим вопросом. Ведь «на равных» в стратегическом смысле — это такая лотерея!

Хорошо еще, что клоны вступили в бой вовремя и половина гребешков оттянулась на фланг, не представляя непосредственной угрозы для нас.

Я не понимал, чего ждут отцы-командиры. Пока истребители сдерживают гребешков, надо бросать в бой ударную группу, то есть нас! Но отцы-командиры видели больше моего со своих высоких колоколен. На боевые мостики стекалась информация с сотен камер, радаров и прочих средств слежения.

Поэтому на главные артиллерийские посты раз за разом поступал приказ: продолжать ведение огня!

Линкоры. В двух кильватерных колоннах шли девять бронированных крепостей. Здесь собрались все: и новейшие вымпелы типа «Кавказ», и старый ветеран «Князь Пожарский», и неубиваемые немецкие «Эльзасы».

Открываются створки ракетных шахт. Звучат команды.

— Азимут 10, дистанция пять семьсот!

— Есть.

— Фугасным заряжай!

— Есть фугасный.

— Огонь!

Срабатывает вышибной заряд, трехсоттонный «Титанир» уходит к цели со скоростью, недоступной человеческому глазу. Контейнер ракеты вытягивается элеватором в крюйт-камеру и автоматика ждет новой команды. Через десять секунд шахта готова к стрельбе.

«Титанир» нарывается на плотный поток метеоритов, которым джипсы прикрывают свои астероиды. Срабатывает взрыватель, в космосе вспухает огненный шар, расшвыривая мелкие камни и пыль, испаряя непроницаемость потока. И тут же в брешь немцы укладывают «Пацифик» в бронебойном исполнении!

Раз в пять секунд на «Эльбрус» обрушиваются ракеты и девяносто снарядов главного калибра!

Вслед цели ворочаются орудийные башни.

В затворные каморы поступает бинарная смесь жидкого пороха…

Выстрел!

Рельсотронный ствол доразгоняет снаряд, а в космосе подключаются маршевые двигатели.

Тыльная часть башни выбрасывает реактивную струю откатника, гироскопы визжат от натуги, компенсируя момент вращения башни, а по бортам семафорят маневровые дюзы.

Снаряд меньше ракеты, не столь дальнобоен и не умеет активно маневрировать. Но именно в этом его ценность: снаряд почти невозможно перехватить! Ему не страшны снопы осколков, легкие кинетические элементы ПКО. Только прямое попадание, которое приводит к полному разрушению корпуса, способно остановить снаряд главного калибра! А это, согласимся, маловероятно.

Снаряд бесполезно путать радиоэлектронными помехами, его не обманет фантом — он слишком тупой и слишком быстрый. Безмозглая стальная болванка весом в три тонны на третьей космической скорости способна натворить дел! Даже без силумитовой БЧ!

При такой кинетической энергии резкое торможение в поверхности цели срывает молекулы материи с насиженных мест, пуская их в бешеную скачку, и следует взрыв, как от самых высокобризантных смесей. За что все и любят снаряды главного калибра. Романтические немцы даже чеканят на поддонах девиз: Semper fidelis — «всегда верный».

Артиллерийский шторм длится уже полтора часа, а мы потеем в скафандрах. Истребители тоже потеют, удерживая гребешки от прорыва.

Наконец ожила трансляция «борт-дом» и раздался голос адмирала Пантелеева.

— Сводный ударный авиакорпус, внимание! Средства визуального контроля фиксируют вскрытие астероида «Эльбрус» на достаточную глубину. Продолжать огонь считаю бессмысленным. Поэтому, орлы, ваше время! Торпедоносцам приказываю атаковать и уничтожить флагман противника! Приказ по фрегатам «Пермь», «Воронеж» и «Бранденбург»: прикрывать ударную группу от возможного противодействия истребителей противника, хотя бы и ценой собственной гибели!

Когда звучали последние слова приказа, пилоты уже давали тягу на маршевые двигатели, и восемь боевых ордеров устремились к цели, все набирая ход.

— Андрей, начинаем! — предупредил Яхнин. — Все внимание на заднюю полусферу! Не зевай и не выёживайся! Если будут цели, помечай на тактическом планшете — пусть автоматика стреляет! Ручное наведение отставить, у тебя квалификация не та!

— Так точно, капитан! — рапортую я, а у самого ноет под ложечкой, звенит в голове, и обмякают мышцы. Так работают первые дозы адреналина, через пару секунд я буду быстр, зол и смертоносен!

«Фульминатор» — мощная машина. Два корпуса формируют катамаранный центроплан с короткими законцовками плоскостей. В кормовой части левого корпуса расположен наплыв лазернопушечной башни ПКО, в ней сижу я. В соседнем корпусе могла бы быть такая же башня — конструкция модульная, позволяет — но вместо нее сейчас на торпедоносце смонтирована дополнительная аппаратура связи. Потому что флуггер командирский и для него самое важное — не терять в бою управления.

Моей башней ПКО можно управлять и из кабины, но с места надежнее, ведь, не дай бог, от боевых повреждений накроются коммуникации!

Я во все глаза пялюсь на обзорный экран и на мониторы визуального слежения. Космос чист, только сзади чернота полыхает вспышками, когда флот играет на многотрубном органе главного калибра.

Слева от меня вырастают синие факелы — работают маршевые, разгоняя флуггер. Фрегаты идут ниже, поэтому их видно только на радарах.

До астероидов около шести тысяч километров. Торпеды пускать придется практически в упор, чтобы наверняка, а значит, все шесть тысяч наши. Это означает, в свою очередь, что с учетом разгона, торможения и прицельной ориентации есть примерно десять минут до залпа. Как же долго могут тянуться десять минут!

А ведь потом еще обратно лететь…

Естественно, на полпути начались неприятности.

— Фрегат «Пермь» вызывает ударную группу! «Пермь» вызывает ударную группу! К нам прорвалась группа аспидов. Тринадцать машин, направление на три часа. Как поняли меня? Прием! Яхнин, ты меня слышишь?

— Здесь Яхнин, слышу чисто. Внимание ударной группе! Бортстрелкам приготовиться к ведению огня! Пилотам оставаться на курсе!

Ой, ё-о-о! Тринадцать гребешков… Сейчас нам перепадет!

Проклятые джипсы так плотно липли к нашим истребителям на флангах, что фрегаты смогли зафиксировать прорыв слишком поздно. Они выпустили ракеты ПКО, но гребешки с ними удачно разминулись, продемонстрировав обычные чудеса пилотажа. Все, кроме одного — слабое утешение!

Фрегаты бросились навстречу врагу, но первая атака гребешков прошла без помех.

— Огонь! Огонь! Не спать на турелях!

— Дыра в центроплане, кабина разгерметизирована!

— Мы горим, приказываю катапультироваться!

— Есть попадание, машина в работе!

— Не разваливать строй! Держаться курса!

— Афанасьев сбит, Афанасьев сбит!

— Вижу, что сбит! За собой смотри!

— Убит стрелок, у меня убит стрелок!

— Горю, братцы! Горю!!! Прощайте!

— Не сметь, Симякин! Не сметь! Катапультируйся! Это приказ!

— Не могу, командир, катапульта накрылась! Сейчас рванет! Живите, братцы!

За один проход джипсы выбили четыре машины, а мы даже не успели толком навестись. Зато теперь, когда они показали хвосты, мы принялись лупить вдогонку. Над строем возникли две громадные тени — это фрегаты пытались выйти на ракурс огня. Третий заруливал снизу, надеясь перехватить гребешки с другой стороны.

К сожалению, фрегат слишком тяжел. Они не успели. А джипсы успели. В головокружительном сальто-мортале шесть пар гребешков снова обрушились из верхней полусферы, и вновь эфир захлестнуло ужасом, болью и боевым азартом.

Я едва поспевал помечать цели. На малой дистанции метки вертелись быстрее моих пальцев, автоматика наведения сходила с ума, но работала. Без малого две сотни лазернопушечных установок сплели над ордером смертельную паутину. Жаль только, муха оказалась не по пауку!

Прямо над нашим «Фульминатором» пронесся невообразимо уродливый аппарат — форменный гребень, только буро-зеленый, с редкими корявыми зубьями. Я бросил стволы вслед, гудели сервомоторы, где-то в носу флуггера надрывался гироскоп. Импульс лазера впился в тело чужака, а вслед ему хлестнула тугая плеть тридцати миллиметровых снарядов.

Я видел, ясно видел, как отлетели в стороны два зубца и потянулось облачко розоватой жидкости. Гребешок кувырнулся, но хода не потерял. Если он и был ранен, то не смертельно.

— Получил, сука! — заорал я торжествующе. — А вот тебе!

Пилот мечты
 

Флуггер начало мелко трясти, но я не обратил внимания, тем более что тряска почти сразу улеглась. А мне очень хотелось еще в кого-нибудь попасть!

Включилась трансляция, меня вызывал Яхнин. Сквозь динамики слышалось хриплое, прерывистое дыхание.

— Андрюша, беда. Нас подстрелили.

— С вами всё… — Я хотел спросить, всё ли в порядке, но он меня отлично понял и перебил.

— Слушай. Не мешай. Со мной всё не в порядке. Был взрыв. Меня сильно посекло осколками. Ничего не вижу. Совсем. И рук не чувствую. Поэтому приказ: включай турель на автономку и лезь в кабину второго пилота. Берешь управление на себя. Выполняй.

— Максим Леонидович! Да как же… Я не справлюсь!

— Я тем более. Не справлюсь. Надо, приказ. Исполнять. Надо справиться. Лезь в кабину…

Голос прервался. И только теперь я почувствовал настоящий страх. Липкий парализующий ужас. Вокруг царил огненный ад: гребешки расстреливали колонну, фрегаты били по гребешкам, и страшно мне не было.

А теперь — теперь я испугался. Один в неуправляемой машине, которую несет вперед со скоростью метеора, без напарника, под огнем джипсов и под гнетом приказа. Откуда же я знаю, как тут что работает! Это «Фульминатор», а не «Горыныч».

Впрочем, разобрался я быстро. Флуггер есть флуггер. Виртуозно управлять торпедоносцем я не смог бы, но дотянуть из точки А в точку Б — запросто.

Дела наши были на уровне «выше среднего». Гребешки вынужденно взялись за фрегат «Пермь» и оставили нас в покое. Работали восемьдесят семь машин, что вполне достаточно для выполнения задачи, строй шел, как на параде, вот что значит кадровые офицеры!

Так, что здесь нажимать? Штурвал, педали тяги… красным — рубеж атаки на экране. Торпеды в норме. Ага, захват цели! Ну что, если пристроиться к опытным коллегам, можно полетать!

— Всем внимание! — сказал я в рацию, вспомнив об уставе. — Комэск Яхнин ранен. Я, кадет Румянцев, позывной Комета, взял управление на себя. Принимайте командование группой в порядке субординации. Повторяю, комэск Яхнин ранен.

— Здесь Армбрюст, заместитель Яхнина, принимаю командование группой, — отозвался эфир. — Приказываю произвести захват цели — глубокая каверна на поверхности по местной координатной сетке на 15–64. Работаем залпами: первый — легкие торпеды ВТ-500, интервал три секунды, второй — торпеды ВТ-4000 с подфюзеляжных консолей. Заходим на цель согласно тактической нумерации эскадрилий с первой по восьмую, после залпа немедленный отворот! К исполнению!

— Румянцев, говорит старлей Ильинский. Ты сейчас идешь во главе эскадрильи, это неправильно. Пропускай меня вперед и считай своим ведущим.

— Так точно, принял.

В самом деле, с моей отсутствующей квалификацией торпедоносца переть впереди — это самонадеянно. Я включил маневровые по левому борту, выпуская флуггер Ильинского.

— Бери цель, Румянцев, до залпа тридцать секунд, не провали нам всё!

— Есть не провалить!

Даю максимальное увеличение на панораму кабины.

Астероиду досталось знатно! Вся его боковина была буквально срыта! Вот они, таинственные чужие потроха, куда мы нацелились торпедами!

Самая здоровая каверна оканчивалась тем самым «магистральным туннелем» для перемещения «противомассы», о котором говорил контр-адмирал. Туннель уходил вглубь почти на пятнадцать километров, если верить показаниям лазерного дальномера. Такое впечатление, что астероид пытались подвергнуть терраформированию, но неудачно. Входное отверстие имело в поперечнике километра полтора то есть, туда мог уместиться любой наш авианосец. И при этом астероид жил и продолжал функционировать!

Но мы это сейчас исправим… Даст Бог.

— Внимание, фиксирую приближение метеоритного потока! Стреляем, или будет поздно!

— Первая эскадрилья, огонь!

С направляющих срываются две легкие торпеды. Раз, два, три… из-под центроплана уходят монструозные ВТ-4000. Девять флуггеров разрождаются белесыми молниями и уходят от цели левым виражом.

Я включил камеры заднего обзора на полную мощность.

В каверне рвутся восемнадцать торпед. Достаточно, чтобы распотрошить иной линкор раза три. Там бушует секундный океан огня, но это лишь легкая закуска. В тоннель ныряют настоящие чудовища!

Тандемная БЧ — штука хитрая и страшная. За сто метров до импакта выстреливает «легкая» головка с пятисоткилограммовым кумулятивным зарядом. Гиперзвуковая струя плазмы превращает камень в пар, который рвется вглубь, раскаляя и разжижая материю. И вот тогда в цель врубается бронебойный таран основной части.

Прочнейший паракорундовый бивень вспарывает цель на сотни метров, и тут же срабатывает четырехтонная силумитовая начинка. Карманная модель огненного круга ада.

Это, конечно, далеко не германский «Пацифик», который тоже модель ада, но в натуральную величину. Зато мы с «пистолетной» дистанции сто километров можем уложить торпеды буквально в пятачок!

Каверна превращается в вулкан. Мелких осколков почти нет — все испаряется при взрывах.

Одна за другой эскадрильи уходят с огневого рубежа. Последняя — восьмая, еще стреляет, когда ее накрывают метеориты. Флуггеры разламываются, кричат люди, но торпеды выпущены, и они попадают точно в цель!

Замыкающая эскадрилья выбита на две трети, а астероид джипсов, кажется, уцелел. Наша атака оказалась невероятно эффектной, но эффективность, похоже, ограничивается салютом ценой в несколько миллионов терро.

Проклятие! Столько народу положили…

«Эльбрус» вздрогнул.

Затрясся.

А потом шарахнул так, что я испугался: не догонят ли нас его обломки?! Вот было бы весело. Красивая, но чертовски глупая смерть.

Всё обошлось.

Мы летели назад и орали на полгалактики. От радости. Как кроманьонские наши предки, только что завалившие мамонта.

— Говорит контр-адмирал Канатчиков. Отставить вопли!

После этих слов его тон переменился с командирского на отеческий:

— Ну что, мужики… Сработали на твердую пятерку! Жду своих на авианосце!

— Разрешите вопрос, Афанасий Петрович? Старлей Ильинский говорит.

— Не терпится? Ну валяй!

— Что происходит, раз. Где наши фрегаты, два.

Канатчиков помолчал, а когда заговорил, голос похолодел почти до нуля Кельвина.

— «Бранденбург» с истребителями гонят джипсов. Обстановка, стало быть, положительная. «Пермь» и «Воронеж»… погибли. Уничтожены в ходе операции прикрытия. Вот так. Всё, по домам!

Выходит, приказ Пантелеева на фрегатах исполнили буквально: прикрыли ударную группу ценой собственной гибели. Царствие вам Небесное, мужики! Хоть «Бранденбург» уцелел…

— Андрюша, Яхнин! — Комэск продолжал свои лаконические упражнения, но я все равно был безумно рад его слышать!

— Максим Леонидович! Вы живы?! Идем на «Три Святителя», там вас в минуту отремонтируют! Как вы?

— Лучше. Глаза заработали и рука.

— Хорошо…

— Пока мало хорошего. Слушай. С крепости «Шаррукин-17» пришел SOS. Надо бы слетать, помочь.

— Какой SOS, это же крепость…

— Ты не в курсе. Ее джипсы позавчера расчекрыжили. Крепость покинута. Но сейчас там совершил посадку какой-то клон на «Абзу», требует помощи. Слушай сам.

Яхнин включил запись. Слышимость была паршивая, голос то и дело пропадал в скрежете помех, но смысл оставался прозрачным, как прицел снайперской винтовки: лейтенант Тервани, подбит, вынужденная посадка, крепость покинута, ранен, кончается кислород, хватит на полчаса, славен Ахура-Мазда.

Думаю, без дополнительной аппаратуры связи, смонтированной у нас на торпедоносце вместо второй огневой точки самообороны, мы этот SOS никак не поймали бы.

— Надо бы слетать, Андрюша. Мы ближе всех. Поможем. Союзник все-таки, человек. Не чоруг какой-нибудь там.

— А как же вы? Вам плохо, я слышу! Может, сперва вас эвакуировать?

— На хер. Меня. Лети давай. Задохнется.

Яхнин говорил все медленнее. Судя по всему, его опять накрывало. И накрыло-таки, потому что все последующие вызовы он игнорировал.

Ну что же? Засекаю крепость «Шаррукин-17». До нее двадцать минут лету. То есть шансы имеются. Правда, я не знаю, когда именно Яхнин принял сигнал. Но аварийный маяк работает, можно надеяться, что я найду кого-нибудь живого, а не окоченевший, синий труп.

Я развернул машину и пошел к крепости. Вслед мне немедленно начали орать: что ты творишь, немедленно возвращайся на курс и все такое. Я не послушался. У меня приказ непосредственного начальства, да и союзнику помочь необходимо. Тем более коллеге истребителю!

В крепости всё обернулось быстро, удачно и неожиданно.

Хотя крепость была похожа на консервную банку, которую расстреляли из дробовика, приводные маяки работали и я без происшествий приземлился на полетную палубу. На палубе обнаружился клонский истребитель «Абзу» с дырявым фонарем кабины, начисто оторванным килем и покрошенными маршевыми двигателями.

«По инерции дотянул, — подумал я. — Как бы эта штука не рванула сейчас!»

Поиски оказались недолгими.

Прямо под шасси сидел скафандр.

Я подбежал. Удивительное дело, на борту крепости работала дейнекс-камера, а значит, была гравитация!

Подбежал, наклонился к забралу… и обомлел. Сквозь прозрачное стекло на меня смотрела девушка! Лицо разбито в кровь, но она была жива!

— Э-э-э… здравствуйте. Я тут… спасать вас прилетел. Вы не ранены?

— Нет… Побилась сильно, — ответила она закономерно слабым голосом. — Если можно… спасайте меня быстрее… кислород кончается… И да хранит вас Ахура-Мазда!

— Идти можете?

— Попробую.

Пробовала она не очень. Питания в скафандре хватало только на обогрев, так что электромышцы не работали. До «Фульминатора» я ее почти нес — что, к счастью, несложно при 0,5g и исправной механике могучего «Гранита».

— Располагайтесь, — сказал я в кабине и чуть не добавил «будьте как дома».

Она открыла забрало и принялась дышать. Долго и с наслаждением. Не могу осуждать за такое поведение, ведь умирать от удушья — не самое приятное занятие.

Она попросила доставить ее на тяжелый авианосец «Римуш», что я и сделал.

Лететь пришлось почти час.

Я страшно нервничал — в соседней кабине находился Яхнин, который то выходил на связь, то терял сознание. От нервов я сделался чрезвычайно говорлив и развлекал барышню почти непрерывно.

Звали ее Рошни Тервани. Было ей двадцать три года, служила на истребителях, только что выпустившись из их клонской академии. Она участвовала в сегодняшнем бою, ее подбил гребешок, но она ухитрилась дотянуть до крепости, где включила аварийный вызов и где ее подобрал ваш покорный слуга.

Она бодрилась, но я отлично понимал, что девчонка контужена во время аварийной посадки и пережила серьезнейший стресс, который не всякому здоровому мужику по силам.

На «Римуше» я сдал Рошни врачам. Причем не просто сдал, а лично донес до медотсека на правах спасителя. Попутно получилось прогуляться по чужому кораблю и разжиться новостями.

Клоны так и не смогли взорвать «Монблан». Джипсы атаковали некоторое время после уничтожения «Эльбруса», но потом все оставшиеся гребешки сели на астероиды и весь рой исчез в Х-матрице. То есть налицо полная победа, хвала Ахура-Мазде!

В медотсеке лейтенанта Тервани освободили от скафандра, и я сказал себе: «Молодец, Румянцев, спас такую красавицу! Было бы обидно бросить ее помирать».

Девушка была хороша, невзирая на кровь, пот и засаленный комбинезон. Она очень сердечно меня благодарила, в типично клонской манере. Тысяча и один раз да благословит вас Ахура-Мазда, вы настоящий пехлеван, я ваша должница на всю жизнь, я и мои родственники станем молиться за вас и так далее.

Причем ее глаза — удивительные, кстати, глазищи — были наполнены таким искренним обожанием, что я невольно зарделся и мгновенно поверил во все, что она мне наговорила.

Однако обстановка к соплям в сахаре не располагала. Я попрощался, пожелал скорейшего выздоровления и поспешил на палубу. Там меня снова отловили, на этот раз не кто-нибудь, а сам кап-раз Бехзад Кавос — командир корабля, и один из комэсков тамошней палубной авиадивизии Бахман Салехи. (Да-да, у клонов основное соединение палубной авиации называется «дивизией», а не «крылом», как у нас).

Они сказали, что мне нужно торопиться, так как с «Трех Святителей» о моей судьбе справлялись уже раз сто. Чтобы я точно не опоздал, они в две глотки пели осанну моему героизму еще минут десять, после чего я наконец улетел.

На родном авианосце нас встречали.

Яхнина встречали врачи.

А меня встречал наряд охраны, отобравший табельное оружие, нацепивший на мои запястья стальные браслеты и законопативший меня прямиком в карцер.

Таким вот инцидентом закончился для меня Наотарский инцидент, простите за неудачный каламбур.

Глава 6 

ПРЕСТУПНАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ

Май 2621 г.

Военная тюрьма, остров Котлин

Солнечная система, планета Земля

Рапира — Кресту: Первый этап операции «Черная Ночь» завершен. Ведем агента Куницу.

Крест — Рапире: Ведение прекратить. Перевести агента Куницу в автономный режим. Осуществлять лишь информационный контроль.

* * *

Да, друзья мои. Пока весь экспедиционный флот «Наотар» возвращался домой, я сидел в карцере на «Трех Святителях».

Меня навестил Валентин Макарович Тоцкий — руководитель полетов «Трех Святителей» — и стальным голосом сообщил, что я преступник, дезертир и дурак.

— Румянцев, тебе предъявлено официальное обвинение: ты нарушил приказ, подверг риску жизнь комэска. Пока тебя ждали, авианосцу пришлось отражать налет гребешков. К счастью, обошлось без жертв, но потери в матчасти серьезные, и все по твоей милости. О том, что ты совершил посадку на борту корабля недружественного государства, я вообще молчу.

— Недружественного?! — изумился я. — Мы же Конкордии помогаем, она наш союзник!

— Мы ей помогаем, это верно. А вот то, что Конкордия наш союзник — нигде не написано. Она ведь не входит в Объединенные Нации, забыл?

— Но как же так! — искренне возмущался я. — Я человека спасал! Собрата по Великорасе! Ну пусть даже сестру… Руководствуясь прямым распоряжением товарища Яхнина!

— А головой подумать?! Яхнин ранен, контужен, ничего не соображает! А ты? Тебе и так трибунал светит! А если бы комэск в кабине окочурился? Вообрази! Союзника спас, а своего командира на смерть обрек!

Тоцкий при всем диалоге не поднимал глаз от палубы и выглядел смущенно. Он, конечно, виду не подавал, то есть старался не подавать, но что-то его грызло с такой силой, что этот бывалый офицер разве только не краснел.

— Короче так, Румянцев. Повторяю: обвинение официальное, рапорт ушел, тебя ждет следствие. Пока будешь содержаться под стражей.

Сказал и ушел.

Следующие три дня я видел только миску с едой раз в день и ни одного человеческого лица.

Зато выспался. И то хорошо.

* * *

На Земле меня определили в Котлинскую военную тюрьму.

Разбирательство было недолгим.

Еще четыре дня, и ваш неумелый рассказчик предстал перед судом военного трибунала. Вдумайтесь: военного трибунала!

Тройка судей, секретарь, два конвоира и я. Вот и весь суд.

Процедура была короткой, как лето на Новой Земле, и заняла хорошо если полчаса. Судьи явно скучали и торопились сплавить меня куда подальше, чтобы заняться, наконец, серьезными делами.

Тем не менее лица все трое сделали строгие, чтобы я прочувствовал.

А я? Я ничего не прочувствовал. По крайней мере тогда. Я пребывал в состоянии грогги, словно боксер, ищущий пятый угол после хорошего крюка в челюсть. Не мог я, физически не мог поверить в реальность происходящего!

Мир вокруг казался куском какого-то идиотического синема, да еще и плохо снятого к тому же. Все в тумане, сценарий написан дебилом, диалоги надуманные, персонажи картонные.

Тем не менее приходилось признать, что эти дурацкие марионетки решают судьбу живого человека, мою судьбу! Вовсе не картонную.

— Кадет Румянцев, встать.

Я встал.

— Итак. По факту совершенных вами должностных преступлений, вам было предъявлено официальное обвинение. Проведено тщательное расследование и вынесен приговор. Прежде чем я его зачту, мы должны убедиться, что вы понимаете суть предъявленных обвинений. Вам их напомнить?

— Не нужно.

— Хорошо. Далее. Вы признаете себя виновным по пунктам обвинения?

— Нет. Если вы о посадке на авианосец «Римуш»…

— Достаточно. Вы не признаете.

— А это что-то изменит?

— В вашем случае — нет.

— Тогда какой смысл? Я ни в чем не виновен, более того, я хочу высказаться и опротестовать…

— Отставить! Заключительная речь вам не положена, мы не в гражданском суде. Кроме того, всё, что вы нам можете сообщить, вы уже сообщили. Об опротестовании пунктов приговора в вашем случае не может быть и речи. Итак, вы готовы выслушать приговор, или вам требуется время?

— Нет. Не требуется мне никакого времени. Можете излагать.

— Спасибо. Г-хм… Румянцев Андрей Константинович! Вы признаны виновным по всем пунктам предъявленного обвинения. Вы приговариваетесь к трем годам тюремного заключения…

— Чего?! — Я бы вскочил, но я и так был на ногах. — Я поверить не могу…

— Молчать! Порядок в зале! За следующее нарушение дисциплины мне придется наказать вас неделей карцера! Итак, вы готовы слушать? Отвечайте, вы готовы слушать? Да или нет?

— Готов.

— Хорошо. Итак, вы приговариваетесь к трем годам тюремного заключения в Котлинской военной тюрьме, исключению из Северной Военно-Космической Академии и лишению прав на пилотирование любых военных летательных аппаратов (флуггеров, вертолетов, аэростатических и аэродинамических платформ ПКО) пожизненно. Вы приговариваетесь к лишению права занимать любую должность в частях регулярной армии пожизненно. Вы приговариваетесь к лишению права пилотировать любой гражданский аппарат сроком на пять лет.

Пожизненно.

Если раньше я был как в нокдауне, то это был настоящий нокаут! Без всяких там фигур речи. Мне казалось, что пол уходит из-под ног: Я был вынужден схватиться за край стола, чтобы не упасть.

Лишен права на пилотирование. Пожизненно — стучало у меня в голове, а глаза заволок багровый туман, куда хуже того, что бывает при длительной перегрузке.

И никогда мне больше не испытать той перегрузки, товарищи!

Никогда!

Я хотел кричать, протестовать, взывать к справедливости и милосердию. Но не мог. Все слова закончились, не дойдя от мозга до языка. Язык прилип, в горле внезапно пересохло.

И даже если бы я внезапно превратился в мудроречивого и сладкопевного Цицерона, ничего бы не изменилось. Потому что чугунные лбы в голубой парадной униформе к мудрым словам абсолютно глухи.

Это шестерни, точнее, зубцы шестерней колоссальной государственной машины, которые только что перемололи Андрюшу Румянцева со всеми потрохами.

Однако главный чугунный лоб еще не закончил.

Он поглядел с заметной усмешкой на мое говорящее лицо и шатающуюся фигуру, выдержал паузу и снова уткнулся в документ.

— Тем не менее, невзирая на тяжесть совершенных преступлений, суд решил проявить снисхождение с учетом ваших несомненных заслуг. В числе каковых: должное прохождение службы во время военных действий, спасение жизни офицера сопредельного государства в боевых условиях и предыдущие успехи в процессе учебы в Северной Военно-Космической Академии. Признавая данные заслуги, суд нашел возможным смягчить приговор и изменить меры пресечения. По факту вы приговариваетесь: к исключению из Северной Военно-Космической Академии, причем без позорной процедуры публичного «выбарабанивания», — здесь он снова взял паузу и посмотрел на меня, будто ожидая горячей благодарности. Не дождался.

— …без позорной процедуры публичного «выбарабанивания». Далее, вы лишаетесь прав на пилотирование любых летательных аппаратов вооруженных сил и военизированных структур Российской Директории (флуггеров, вертолетов, аэростатических и аэродинамических платформ ПКО) пожизненно. Вы приговариваетесь к лишению права занимать любую должность в частях регулярной армии пожизненно. Вы приговариваетесь к лишению права пилотировать любой гражданский аппарат сроком на пять лет. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и вступает в силу с сего момента. Прошу представителей конвоя снять с формы бывшего кадета Румянцева, а ныне гражданина Румянцева Андрея Константиновича, погоны и все знаки отличия.

Пока конвоиры кастрировали мою униформу, судья продолжал.

— Вам будет выплачена академическая стипендия за два месяца. Также вам будут выплачены премиальные из расчета боевых и космических надбавок. Деньги будут переведены на ваш личный счет в течение суток. Суд не рекомендует поддерживать контакты с действительными кадетами и преподавателями Северной Военно-Космической Академии с целью невнесения фактора нервозности в среду Академии. Суд выражает надежду, что вы с пониманием примете данную рекомендацию. Прошу получить ваши документы. Заседание суда объявляю закрытым.

Я на трясущихся ногах подошел к столу и взял папку. Ничего умнее мне в голову не пришло, чем спросить жалким голосом:

— И что… мне теперь делать?

Судья повернулся, пожал плечами и сказал:

— Как что? Статьи приговора действуют в сфере юрисдикции РД и только. Вы можете поступить на службу в любую другую директорию, где, естественно, от вас потребуют смены гражданства. Однако я не думаю, что с подобными записями в личном деле вами заинтересуется какая-либо организация… Еще вопросы будут? Тогда прощайте.

* * *

Так я оказался на улице. Кулек пожитков, одежда, документы. Ну и… гордое имя гражданина России, конечно.

Куда идти? Я не знал.

Спасибо, что из Академии выгнали по-тихому. Выбарабанивания я бы не выдержал, честно. Я бы повесился! Несмотря на то, что я православный, хоть и хреновый, но православный. После всего, после Титана и Наотара, это испытание было бы слишком тяжким.

«Уважаемый суд», кстати, мог бы сэкономить слова и время. Это я насчет «настоятельной рекомендации» воздержаться от общения с кадетами. Я воздержался совершенно самостоятельно и со всей страстью. Поймите, я просто не мог в глаза взглянуть никому из моих бывших товарищей!

Итак, я был свободен, как плевок на ветру между десятым этажом и тротуаром.

Один долг, правда, имелся.

Я сел на монорельс и доехал до Архангельска, где, как я знал, лечился Яхнин.

Он ведь из-за меня здорово пострадал, так что я просто не мог не проведать бывшего командира. По-человечески он был мне симпатичен, да и армия никак не отпускала. Не вытравливалась из души! А Яхнин — вроде как последняя ниточка…

Словом, Архангельск, госпиталь ВКС.

Максим Леонидович встретил меня несколько неожиданным образом.

Он вскочил с койки, запахнул халат, схватил с тумбы пилотку и надел ее. Потом встал по стойке смирно и отдал честь. Так странно было видеть матерого волка палубной авиации, тянущегося перед кадетом, да еще бывшим, что я начал мямлить и запинаться, мол, зачем вы так, Максим Леонидович?

— Брось, Румянцев! — сказал тот и сел, разглаживая на коленях пилотку. — Я все знаю. Суки! Суки медноголовые! Я не могу! Дерьмо вдребезги! Титанировый кнехт в жопу!

Яхнин потряс кулаком в направлении, где предполагалось наличие медноголовых сук.

— Я, Румянцев, когда про тебя узнал — сбежал из госпиталя. Хотел штурмовать котлинскую кичу. Меня поймали, правда… черт. Звонил Канатчикову. Спрашивал, какого лешего они там себе думают. Грозился подать рапорт об увольнении. Петрович сказал, что распоряжение о твоем наказании пришло из каких-то заоблачных верхов, так что даже он ничего изменить не мог. Даже повлиять никак. Хотя Петрович на тебя зол, как черт, но говорит, что и помыслить не мог о таком повороте. Думал, что пропишут тебе губу на месяцок для ума и все. А тут такое!

Дальше Яхнин изругал штабных крысами, чучундрами, кенгурятами на сиське государства, гнойниками и тварюгами, пороха не нюхавшими.

— Моя мысль такая: на Наотаре мы здорово обделались! Очень здорово! Только в нашем флоте уничтожено десять фрегатов и несчетно флуггеров. Наказывать кого-то надо? Надо! А кого? Не Пантелеева же? Вот так. Так что всем, кто хоть как-то накосячил, впаяли по полной за всех разом. Для соблюдения видимости работы. Ты — один из наших стрелочников, Андрюша. Но ты знай, на твоем месте я поступил бы точно так же! Ты — мужик! Я горд, что ходил с тобой в вылет!

И он крепко, до костяного хруста, пожал мне руку.

В общем, поговорили мы по душам. Я чуть не разрыдался хуже Самохвальского на «Трех Святителях», до того был растроган. Не знаю, отчего больше: от жалости к себе или от великодушия этого офицера? Наверное все-таки от жалости.

При расставании Яхнин пытался всучить мне денег «на дорогу», но я отказался, ясен пень. Когда вышел из госпиталя, сунул руку в карман и обнаружил там незапланированные пятьсот терро.

Все-таки сунул, черт упрямый! Ну да оно к лучшему, деньги мне были ой как нужны.

* * *

И что же дальше, а?

Дальше я поселился в самом дешевом клоповнике и начал рассылать свое резюме. Всюду. Где можно летать. Естественно, я не мыслил своей судьбы без неба. Столько лет готовиться, чтобы пойти коммуникаторами торговать? Никогда.

Этот процесс занял полторы недели. Отовсюду мне пришли отказы. Просто отовсюду. Хотя под конец я просился в такие места, что работа на магистральной говновозке покажется элитной.

И только в одном месте меня захотели. Это был южноамериканский концерн «DiR» — «Дитерхази и Родригес».

«Уважаемый сеньор Румянцев!

Мы ознакомились с Вашим резюме и выражаем желание предложить вам место пилота-универсала в территориальном подразделении нашего концерна „Тьерра Фуэга“. Наша орбитальная станция находится в Тремезианском поясе, система звезды Лукреции, планета Цандер. Просим явиться для прохождения собеседования в офис „Тьерра Фуэга“ 10 числа июля месяца сего года, в 15–00 по стандартному времени.

С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество,

Антонио Роблес».

Дата, подпись.

Тремезианский пояс — это жопа! Цандер — даже не территория Объединенных Наций!

Но я согласился. Потому что деваться было некуда.

Часть вторая

Глава 1 

«ТЬЕРРА ФУЭГА»

Июль, 2621

База «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, орбита планеты Цандер

Пилот мечты

«Золотой Рог — плотное астероидное скопление, расположенное в пятой точке Лагранжа Системы тел Люпайшань — Шао (звездная система Шао). В скопление входят свыше 700 объектов размером более 5 км. В 2609 году было обнаружено, что многие астероиды скопления содержат хризолин в виде протяженных жил, удобных для разработки прямо с поверхности. Именно это открытие положило начало знаменитой „Тремезианской хризолиновой лихорадке“».

Тремезианский пояс: от Крокуса до Зосмы (популярный астрографический справочник. Издание 29-е, дополненное. Москва, «Учебная литература», 2620 г.)

Обида. Нечеловеческой силы обида кусала меня за ласты, пила мою кровь и отравляла лимфу. Если так будет продолжаться, недалеко до разлития желчи. Или другой паскудной болячки.

Что за жизнь такая?!

Хороша благодарность в родном и некогда горячо любимом военфлоте! Я, Андрей Константинович Румянцев, выполнил долг. Союзнический долг, понимаете ли, товарищи! Спас жизнь человека, а меня за это под зад коленом. Из Академии, из флота, из жизни. С волчьим билетом. Катись, кадет, колбасой. Делай что хочешь. Но не в армии.

Не в армии, которой я посвятил всю свою недолгую жизнь.

Вот как оно случается.

— Не в армии, не в армии, — повторял я на разные лады по десять тысяч раз на дню.

Единственным утешением служили благодарные глаза пилота-истребителя Великой Конкордии Рошни Тервани.

Слабовато утешение?

Факт. Слабовато. Но именно этот маленький факт не дал мне тогда свихнуться. Именно так: не дал свихнуться, и это не фигура речи. Ибо депрессия меня утюжила настолько жестокая, что и сравнить не с чем. То есть тогда было не с чем — я был юн, глуп, романтичен и не видел изнанки жизни.

Тот первый раз, когда изнанка явила себя во всей красе, чуть не сорвал мне крышу. Точнее, сорвал чуть-чуть.

— Я ни о чем не жалею. Я показал себе и вообще всем, что я не тупой болван, не робот, не автомат! Я — человек! Я сделал свой выбор. И пусть катятся к черту все, кто думал, что русского пилота можно заставить поступиться совестью! — так говорил я себе и казался жутко крутым одиноким волком, которого отвергли эпоха и общество.

Словом, все суки. Падлы. Неприятные скунсы.

Кроме Яхнина, естественно. Яхнин — мужик. Человечище.

Уверен, он поступил бы так же, если бы не исходил горячечным потом в соседней кабине «Фульминатора», знатно рассверленный осколками.

Итак, ВКС сделали мне ручкой навсегда. Россия тоже попрощалась надолго. Как уже было сказано, никакая приличная карьера в родных степях мне больше не светила. Еще бы! Хороша запись в личном деле: «Злостное нарушение приказа непосредственного командования в боевой обстановке, связанное с риском срыва задания, риском для жизни офицера ВКС и повлекшее за собой неоправданные потери в материальной части».

Вот такой монстр военно-канцелярской мысли украшает мой файл отныне и, похоже, навсегда. Уж какая теперь карьера?

Что мы, то есть я, имеем в сухом остатке?

Шестьсот двадцать терро, оставшиеся после покупки билета на рейс «Земля-Цандер».

Комплект формы номер два и номер три со споротыми знаками отличия.

Отличные ботинки германского производства с филлериновой мембраной — легкие, прочные, жарохладостойкие.

О! Пачка презервативов в нагрудном кармане комбинезона — предмет первостепенной важности! (Это я горько иронизирую, если что).

И хитрый наручный переводчик «Сигурд» с сюрпризом, который стоил больше чем ваш покорный слуга со всеми его нехитрыми потрохами. Собственно, тот самый шпионский агрегат, который мне всучили товарищи из ГАБ: малоприятный товарищ Иванов и прекрасная товарищ Александра. Всучили да забыли конфисковать, так что — еще одна головная боль.

ГАБ осчастливило подарком, значит ГАБ точно поинтересуется его судьбой. И на Цандере, и на Земле, и у черта в заднице. Непростая это контора.

Так что же дальше?

Прямо на борту магистрального лайнера «Озимандия», будучи в сильнейшем расстройстве, я записал в книжечке:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ.

Может, в концерне «Дитерхази»

Укроюсь от пустых речей

От всякой канцелярской мрази,

Штабных проклятых сволочей.

(М. Ю. Лермонтов, А. К. Румянцев: 1841–2621)

Получилось тонко. Во-первых, почти юбилей. Во-вторых, голубые мундиры — аллюзия на жандармов ГАБ и парадную форму военфлота одновременно. А штабные сволочи, руководившие трибуналом, облачены были именно в парадку, ставшую для меня личным символом траура.

Оно, быть может, и тонко, да больно поспешно.

Если «Россия немытая», то концерн «Дитерхази и Родригес» в глубоком космическом исполнении даже не знаю, как назвать. «Архинемытый»? Муза молчит. Зато здесь неплохо платят, и всегда имеется возможность «закалымить на леваке» (профессиональный пилотский жаргон).

Цандер — такой далекий фронтир освоенных Великорасой космических пространств, что «Озимандия» наша прыгала через Х-матрицу аж три раза. И только третьим Х-переходом достигла своей плановой дельта-зоны на удалении двадцать пять тысяч километров от Цандера.

Далее последовали чудеса логистики. Магистральный лайнер, не теряя ни минуты, пошел на посадку и уже спустя час десять мы сошли по герметичной галерее в транзитный зал космодрома Кастель Рохас (планета Цандер, система звезды Лукреции).

Оттуда мне предстояло… вернуться обратно, на орбиту Цандера! Почему и говорю: «чудеса логистики».

На геостационаре Цандера меня поджидала орбитальная база «Тьерра Фуэга» — финальная точка путешествия. Я сказал, меня? Не только. На космодроме Кастель Рохас в грузопассажирскую «Андромеду» поднялось человек двадцать, с той неизгладимой печатью на лице, завидев которую в бесшабашных субдиректориях Европы обыватель сразу кричит «Versager!» (неудачник) и тычет пальцем.

Может быть, я был предвзят к своим коллегам по несчастью. Может быть, для кого-то оно и вовсе было счастьем. Но только не для меня. Я чувствовал себя именно таким, конченым «ферзагером».

Как бы то ни было, народ в полупустом пассажирском салоне сидел угрюмый, мрачный. Никто не разговаривал, не заводил знакомств и даже музыки в плеер не втыкал. Всех развлечений нам выпало — кот начихал: старт, когда «Андромеда», яростно размахивая крыльями, набирала высоту, зона мощной турбулентности на эшелоне восемь тысяч, законные 6g при наборе первой космической.

Последнее совсем не впечатлило. Я был по самые ноздри напичкан казенным сеноксом еще на борту «Трех Святителей»… черт возьми, меньше двух месяцев назад, а как будто в другой жизни! Впрочем, отчего «как будто»? Именно так: в другой жизни.

Летели молча, без шуток-прибауток, если не считать стонов разных ботаников из технического персонала.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга». Летающий город, целый дюралевый Вавилон, невероятная громадина, больше любой орбитальной крепости. Три независимых модуля двух километров длиной, посаженные расходящимися лучами на вертикальную сердцевину в виде усеченного конуса с основанием диаметром не менее кэмэ. А длины такой, что это уже не длина вовсе, а высота. В верхней части базу венчала дисковая блямба с полетной диспетчерской, станцией Х-связи и прочим техническим хламом. На плоскостях мерцали монументальные логотипы «DiR».

Там вообще много чего мерцало и перемигивалось.

Модуль с цифрой «3» на борту, надо понимать, служил штатным космодромом для флуггеров, судя по ярким приводным маякам. Ну точно, туда нас и зарулили.

Именно там я услышал и сказал первые человеческие слова во владениях концерна «Дитерхази и Родригес» и моей новой жизни.

— Su nombre у el proposito de la llegada? — спросил меня дежурный, когда очередь моих помятых коллег иссякла.

Верный «Сигурд» перетолмачил: «Ваше имя и цель прибытия?»

— Андрей Румянцев, пилот, соискатель, прибыл для прохождения собеседования. Мое резюме…

— Знаю, — перебил меня дежурный, успевший выстучать мажорную гамму на клавиатуре планшета. — Сеньор Роблес ожидает вас в 15–00.

И зачем-то добавил:

— По местному времени.

Будто кто-то думал, что по московскому.

— Вот ваш временный пропуск.

— Простите, а где мне найти…

— Ах, ну да. Административный блок, подуровень три, офис. Да тут на каждой стене терминал, наберите имя, и у вас будет подробный маршрут!

— Скажите, уважаемый…

— Сеньор Рохо.

— Сеньор Рохо, сейчас половина второго, где я могу…

— Посетите бар! Вы голодны после перелета, я уверен!

Надо же, какой понятливый служака! Все с полуслова!

— Спасибо.

— Всего доброго, удачи на собеседовании! — напутствовал меня дежурный и белозубо наулыбался вслед на полмиллиона терро.

«Какие-то они здесь подозрительно дружелюбные, — подумал я. — Неспроста. Или испанский темперамент, или с пилотами у них напряженка».

Сперва я решил наплевать на бар и прогуляться по потенциальным владениям. В самом деле, что можно поесть в баре? Только если в том смысле, что «выжрать». Кактусного самогону, например. Или что там в ЮАД — Южноамериканской Директории — популярно?

Однако первая же дверь оказалась заблокированной, а сканер, прочтя временный кусок пластика с моей фамилией, сообщил, что «Usted no tiene acceso a dichos locales», и ворота не отпер. Со второй дверью произошла симметричная история. Возле третьей меня встретила пара корректных бугаев в черных комбинезонах с надписью «Hermandad», которые поинтересовались, какого ляда я всюду шляюсь.

Форма у них была покроена так знатно, такая в ней крылась смысловая нагрузка, что связываться с бугаями я бы не захотел, будь я хоть три раза осназ. Высокие воротники, широченные, явно не родные, плечи и тугое натяжение ткани выдавали интегрированную бронезащиту третьего легкого класса. Раблезианские гульфики намекали на несомненную мужественность обладателей. При виде кулаков в армированных тактических перчатках фантомно болели скулы, а рифленые ботинки обещали множественные переломы ребер.

Пилот мечты
 

«Черт, и тут особисты-безопасники», — подумал я, вслух извинился, и поменял планы.

Приложив ухо к животу, ваш покорный слуга понял, что нешуточно голоден. В самом деле, последний раз покушать довелось… Бог знает когда. И я все-таки направил стопы в бар. Блок 3, палуба 11, помещение 21.

По пути в голове оформились первые впечатления.

Нехорошие.

Резюмируем их так: «Что за дыра?!»

Все было какое-то… не то чтобы допотопное, нет. Какое-то нарочито гражданское! Вот свежее напыление на переборке, а вот под ним, здравствуйте, старое напыление, и свежий слой закономерно отшелушивается. Лифтовые двери скрипят (а лифтов в этой громадине ой-ой как много). Неработающие лампы на подволоке. Не штатно обесточенные, а именно неработающие!

Ну а когда я увидел ржавый трубопровод, моя военная душа возопила «о, ужас!» и глаза непроизвольно принялись искать боцмана. На «Дзуйхо» за такое вольное художество во вверенном хозяйстве можно было залететь на внеочередные наряды, запросто.

Правда, даже на моем родном учебном корыте, старом, как говно мамонта, все ответственные узлы выполнялись из нержавейки или неубиваемого армированного пластика, а тут — на тебе.

Словом, настоящая, живая ржа меня добила. Я все понял, поставил крест на местном хозяйстве и побежал утолять голод, сиречь вульгарно жрать.

В баре было людно. Бар был обширный. В баре было помпезно. Всякие цветные лампочки, опалесцирующие гирлянды и здоровенная голограмма над стойкой: «Terragona. DiR». В баре играла приглушенная музыка, а за стойкой обнаружился, да-да, живой бармен — не робот какой-нибудь.

Этот сутулый субъект лет между сорока и пятьюдесятью, с простительным брюшком быстро взял меня в оборот — выдал меню, насоветовал всякого, назойливо предлагал текилы (во! именно так называется кактусный самогон, вспомнил!) и, пока готовили заказ, развлек анекдотом.

— Августин Фурдик, — представился он и протянул руку.

— Румянцев. Андрей, — ответил я и руку пожал.

— Андрэ? Новый пилот? — сеньор Фурдик нешутейно оживился.

— Пилот. Только не новый. То есть, я только что прибыл, на службу меня еще не взяли.

— А, брось! У военного пилота, да еще из России, проблем быть не может. Место у тебя в кармане. Я, Августин Фурдик, так сказал!

Андрэ, то есть я, поинтересовался, откуда видно, что я военный? Собирался спросить, с чего он взял, что я русский, да передумал. Не так сложен мир.

— Шутишь, мучачо? Я вашего брата за пятнадцать лет перевидал, cabron, тысяча и одну штуку! Мадонна с твоей формой — любой дурак может напялить. Но ты сел — будто кол проглотил. Спина прямая, аж лопатки друг о друга скрипят, колени вместе, локти у боков! Не-е-ет, чтобы так сидеть, нужно специально учиться. А как ты ходишь? А форму носишь? А кто в здравом уме говорит «на службу», вместо «на работу»? Ну что, я не прав?

— Так точно, вы правы. Я военный пилот. Истребитель, — и мрачно добавил: — Бывший.

— Знаешь что, Андрэ, бросай мне выкать. Давай на ты. Августин. — И он снова потянул руку через стойку.

— Андрей, — сказал я, пряча неловкость.

Ненавижу фамильярничать с незнакомыми взрослыми людьми. Говорят, у матерых барменов так принято, но я — неопытный. Оно и понятно, когда мне было ходить по кабакам? В Северной Военно-Космической, что ли?

— Ты со мной дружи. Я здесь всё и всех знаю. У меня вот здесь, — он постучал пальцем по залысине, — самые свежие новости. Думаешь, начальство знает больше? Черта с два оно знает! Треплются-то все где? А все сюда приходят. А тут я: сижу и слушаю. Ладно, ты кушай, не буду отвлекать. И вот что еще: расслабься, ты не в армии!

Я принялся кушать. Суп-пюре из крабов и острейшие буритос — блины с мясом.

При этом я мысленно воздал должное бармену: «Какой тактичный человек! Не стал выспрашивать, с чего это я „бывший истребитель“. Опытный!»

Ваш покорный слуга расположился за стойкой у всех на виду. Я ел и разглядывал в огромный панорамный иллюминатор, как розоватый шар Лукреции кажет щегольские кудри протуберанцев из-за Цандера. Лукреция была красавицей. Как, впрочем, большинство из их семейки. Красиво рождаются, красиво живут, и умирают — тоже красиво.

Я, стало быть, любовался звездой, а меня усиленно разглядывал весь космический кабак — еще бы, новичок! Станция велика, а персонала не больше шести-семи тысяч. Считай — здоровая деревня, все всех знают.

Ну и я, естественно, в долгу не оставался — косил лиловым глазом, как жеребец на манеже.

Народ уверенно подразделялся по внешним признакам на типы: пиджаки — херенте[1] и прочие шишки, кители — боевые пилоты, синие комбинезоны — пилоты гражданские, серые комбинезоны — техники и разные работяги. Ах, да! Совсем забыл черных — службу безопасности «Hermandad» (она же, по-нашему, «Эрмандада»).

В баре уверенно господствовали пиджаки.

Неудивительно — люди попроще питались в бесплатных рабочих столовых по расписанию. Не могу сказать, что цены кусались, видали мы на Земле места дороже. Но и не кадетский бар в поселке Медвежий, отнюдь. Мой обед обошелся в двенадцать терро, а ведь я ничего не пил! Хотя кормили вкусно и обильно, на все деньги.

Итак, пиджаки. Пиджаки сверлили меня глазами с явным неудовольствием. Какой-то мизерабль, да еще не в корпоративной униформе, со свиным рылом в калашный ряд…

Но мне было наплевать.

Огненные дни над Наотаром уверенно развернули юношескую застенчивость на сто восемьдесят. После рентгеновских лазеров, после смертельных плясок, которыми угощали нас гребешки, после атаки флагманского астероида «Эльбрус», да без прикрытия, да прямо с курсантской скамьи… Бояться недовольства какого-то офисного планктона? Три раза «ха». Извините, я свое отбоялся.

Из пиджачной компании, да и вообще из общего униформированного стиля, заметно выбивался колоритный персонаж, оккупировавший столик возле обзорного иллюминатора.

Смуглый брюнет, кажется, таких штампованно называют «жгучими», бритый налысо, с кинжалом эспаньолки в обрамлении инфернальной щетины. Из-под стола выглядывали свободные штаны военного покроя и дорогущие штиблеты крокодиловой кожи. Великолепие венчала затрапезная белая майка второй свежести. Был он сух, отменно мускулист и в дымину пьян.

Хулиган ни на кого не смотрел. И на него тоже никто не смотрел. Даже мордовороты «Эрмандады» показательно его игнорировали, хотя, казалось бы, должны глаз не спускать.

Какой харизматичный субъект! Я постановил, что мы обязательно познакомимся.

Обед подошел к концу, подошло к концу и время. О чем не преминул напомнить опытный бармен Августин.

— Андрэ, дело не мое, но ты бы поспешил! Уже без четверти три. На собеседование лучше не опаздывать, они этого страшно не любят. У нас новый херенте — сеньор Роблес, еще не накомандовался.

— А тут далеко?

— Если бегом, за десять минут успеешь. Значит, смотри: выходишь, сразу направо, дуй до восьмой переборки, там лифт. Поднимаешься на три уровня вверх. И прямо по красным указателям до Центральной. Там пройдешь вперед, сразу на лифт не садись, шахту постоянно чинят, до административного блока не доехать. А следующая шахта ведет прямо в офисы. Там и кнопка такая есть: «Офис». А дальше разберешься. Давай, вали! И не тушуйся. Ты им нужнее, чем они тебе!

Офис. Разительное отличие от потерханных помещений рабочих секций. Все такое вылизанное, строгое, модное. Скрытые светильники, встроенные краники для питья с набором стаканов, даже информационные терминалы с голографической клавиатурой!

В приемной сидела умопомрачительная секретарша образцово-показательной модели в костюмчике. Стиль «эро-офис» — минимальная юбка, плюс комбинезонный верх, а спина-то поди голая до самой жо… мидель-переборки.

Так и оказалось. Спина была не просто голая, голыми были и верхние четверти мидель-переборки. И ни намека на трусики.

Я сразу вспомнил, что я — здоровый молодой мужчина, который был вынужденно лишен женского внимания и ласки до-о-олгие два месяца!

«Как же она наклоняется?» — вот что было интересно.

Впрочем, я сразу о ней позабыл, стоило переступить порог начальственного кабинета.

За три метра до двери ноги автоматически перешли на строевой шаг, уставной стук и во всю глотку молодцевато, глаза навыкате:

— Пилот Румянцев для прохождения собеседования прибыл! — пятки вместе, носки врозь, спина пр-р-рямая, подбородок тар-р-раном, мышцы напряжены!

И на кой я так старался?

Длинная полуминутная немота.

— Зачем так орать? Присаживайтесь. Между прочим, вы опоздали на три минуты. Если вы хотите работать в концерне «Дитерхази и Родригес», привыкайте к пунктуальности.

Вот ублюдок, прости Господи! Я не опоздал, а ждал в приемной, пока твоя тупорылая секретарша сообразит, кто я и зачем, блин!

— Меня зовут сеньор Антонио Роблес. Я херенте супериор концерна. Всегда лично тестирую пилотов — это очень важный сегмент нашего бизнеса. Кто вы?

— Румянцев. Андрей Константинович.

— Константинович? — ударение на «о». — Вы что, поляк?

Я сначала не понял. Потом до меня дошло.

— Простите. Моя фамилия Румянцев. Константинович — это отчество. Патроним. Имя моего отца. Я русский. Из РД.

— Имя вашего отца мне абсолютно не интересно… Русский. Русский — это хорошо! Ваши акции только что взлетели! У вас в РД традиционно отменная подготовка пилотов.

— Спасибо.

— Не за что. Я бизнесмен, Румянцев, поэтому сразу к делу. Время — деньги! Не буду ходить кругами. Ваши данные нам подходят. Концерну нужны хорошие пилоты. С завтрашнего дня считайте себя принятым на испытательный срок с половиной оклада жалования. Три месяца мы будем на вас смотреть. А потом мы или распрощаемся, или зачислим в штат. Вы на чем летали? Какой у вас стаж?

— РОК-14 «Змей Горыныч». Самостоятельный налет шестьдесят пять часов. И двести часов на учебной спарке. На «Хагене» десять часов. И два часа на «Фульминаторе».

Я вспомнил те два часа в кабине толстожопого евробегемота «Фульминатор» и против воли настроение сделалось… испортилось, одним словом.

— Два часа, два часа. — Роблес неторопливо промотал скролы на ультрасовременном планшете, я таких даже в родной Академии не видел. — Это хорошо! Должен заметить, что мы готовим здесь пилотов-универсалов. Вам придется стать универсалом, или мы с вами распрощаемся. Наш бизнес в Тремезианском поясе основан на добыче стратегического сырья. Хризолин, дейнекс, эмпориум. Астероидные скопления — вот наше поле боя. Вы насмотрелись по визору романтических бредней про пиратов? Ерунда! Рабочий флуггер — вот ваш боевой конь! В любом случае, пока истребитель мы вам не доверим… да и нет нужды. Вы будете летать на «Кассиопее». Впоследствии, быть может, будет вам «Андромеда».

«Кассиопея»! Я чуть не прослезился. Это же без пяти минут антиквариат! Я их только в музее видел да на картинках. Неужто где-то такие птеродактили еще летают? Да вот, видно, летают.

Но я же истребитель! Причем — с высшим образованием, пусть и неоконченным!

— Простите, сеньор Роблес, а не расточительно ли использовать пилота-истребителя на…

— Не стоит меня перебивать, молодой человек! Привыкайте к дисциплине!.. Повторюсь, много истребителей нам не нужно. Мы не на войне. Любой пилот-истребитель, если вы не из «Эрмандады», конечно, может получить наряд на транспортник — «Кассиопею» или «Андромеду». При авралах у нас такое сплошь и рядом. Н-да. Зато у нас отличное жалование. Тысяча терро! Для начинающих. Пилот четвертого разряда. Дневная норма выработки эквивалентна обслуживанию пяти автоматических добывающих вышек. Вылетите на астероид. Устанавливаете АДС — автоматическую добывающую станцию, либо забираете наработанный концентрат, либо эвакуируете АДС. За порчу оборудования, ошибочную установку оборудования на пустом астероиде, без полезных ископаемых — штраф, понятно? Разведка ископаемых производится посредством спин-резонансных сканеров. Есть работа поинтереснее: недавно обнаружено совершенно уникальное скопление астероидов, так вот, некоторые из них содержат до тридцати процентов хризолина!

— Тридцать?! Не может быть.

— Может. Еще как может! Такие астероиды мы буксируем на орбитальный завод «Абигаль». В том скоплении на одних премиальных легко можно заработать до десяти тысяч в месяц! Словом, работы очень много. Рост в карьерном и денежном смысле почти неограниченный. Но работа тяжелая. Посменно: трое суток через сутки. За шесть месяцев предоставляется оплачиваемый двухнедельный отпуск. Ну как, вас устраивают условия?

А куда мне было деваться? Денег на дорогу домой всё равно не хватит.

— Я согласен. Спасибо, сеньор Роблес!

— Хе-хе! — Он улыбнулся. Так, знаете, со значением. — Подождите благодарить. Подождите.

Тут он сделал паузу. Тоже исполненную значения.

— Скажите, я вам нравлюсь? Вот так, по-простому: я красивый?

Я опешил. Мягко говоря. Во-первых, что за вопрос? Мне на нем не жениться. Во-вторых, положа руку на: красивым сеньора Роблеса назвать было нелегко.

Он увидел мое замешательство и охотно ответил сам:

— Открою вам правду: я — монстр! Я чудовище, и вы меня возненавидите! Моя работа — трахать пилотов. Трахать так, чтобы они забыли, как их зовут!. И лучше вам со мной не встречаться. Потому что я слежу за всеми, и за вами лично, Румянцев! Стоит вам ошибиться, как вы попадете ко мне. Откройте дверь с надписью «ошибка», и там вас буду ждать я! О, тогда вы пожалеете, что родились на свет!

Выдержав небольшую театральную паузу, Роблес — конечно же, театрально! — взмахнул рукой.

— Всё, идите. В секретариате подпишите контракт и получите пропуск, бланки размещения, питания и так далее. Свободны!

Так началась моя новая жизнь коммерческого пилота.

Глава 2 

НА НИВАХ КОММЕРЦИИ

Июль, 2621

Тяжелый транспортный флуггер «Кассиопея», бортномер 4076

Тремезианский пояс, система Лукреции, астероидное скопление АД-186

«Таким образом, в общей сложности на сегодняшний день находится в розыске более 1200 человек. Следует полагать, что почти все они входят в состав незаконных вооруженных формирований и скрываются от правосудия на труднодоступных астрообъектах Тремезианского пояса».

Закрытый доклад департамента юстиции ЮАД

Все-таки «Кассиопея». Не обманул грозный сеньор Антонио Роблес. Монстр, мать его так! Сколопендра!

Третья смена. Третья трехдневка в Тремезианском поясе. Тоска и мрак. Физически совсем не тяжело, но моральная нагрузка запредельная. Кажется, можно было пальцами пощупать, как в мозгу отмирают нейроны и распрямляются извилины. Попробуйте сами пересесть с космической молнии, моего любимого «Горыныча», на заторможенную «Кассиопею», которая выглядит так, будто расцвет ее молодости совпал с совершеннолетием моего деда.

А почему «выглядит», собственно? Я как в формуляр заглянул — обомлел! Машинка мне досталась 2588 года рождения!

— Слышь, ты не делай круглые глаза, мучачо! — Это наш палубный техник, Пьер Валье, спешите видеть. — Тут это, такое дело, бывает хуже! А формуляром — подотрись, или на стенку в сортире повесь, ага! Чисто для концентрации. Там тебе напишут, отвечаю! Хочешь почитать правду, возьми школьную «Зоологию» для восьмого класса, я реально говорю. Флуггер твой лет на двадцать старше, чем в этой писульке указано. Борт 4076? Ну так я лично ему налет откручивал. Два раза!

— Пьер, а она вообще с катапульты сойдет? Или сразу развалится?

— Все путем, мучачо! Машина старая и надежная, отвечаю! Мистер Дик до тебя на ней летал, не жаловался.

— Э, Пьер, а где мистер Дик теперь?

— Уволился, брат! Как есть уволился!

Пьер Валье — дитя солнечной Бразилии (Южноамериканская Директория). Черный, как ночь, негр. Весь организм его собран на шарнирах. Он, даже когда просто говорит, непрерывно приплясывает, а когда говорит эмоционально — вообще тушите свет. Еще он умудряется выращивать прямо на станции убийственной силы гидропонный табак. Что вообще-то запрещено сразу по многим причинам. Главнейшая официальная — нарушение госмонополии ЮАД на табак и табачные изделия.

Шмоны устраивали многократно, да ни разу плантации Валье не нашли, как у него получается?

В первый раз, как и положено — сплошные удивления. Очередное удивление приползло в виде ТЗМ, транспортно-заряжающей машины, которая принялась вешать на внешние консоли аппарата ракеты ближнего радиуса действия «Шершень» — по блоку с каждой стороны. Хорошо мне знакомы эти ракеты… По джипсам пулять ими очень славно… Но зачем здесь-то?

Я так и спросил:

— Послушай, Пьер, а это зачем?

Пьер неопределенно махнул рукой, отчего весь его разболтанный организм пришел в движение.

— А! Не грузись. На всякий случай. Места-то дикие.

Ангарная палуба загудела электрическим голосом Пабло Эстебана — диспетчера.

— Бригада восемь готовится к подаче на катапульты. Повторяю, бригада восемь готовится к подаче на катапульты.

— Слышь, брат, дунем на дорожку? — вот, как я и говорил: в пьеровских пальцах появились две внушительные самокрутки.

Я, неиспорченный ребенок России, по первости от его гидропонного табака-самосада шарахался, как черт от ладана. Шарахнулся и тогда в сторону антикварной кабины антикварного моего флуггера.

Но что же теперь, а?

Теперь я вспахиваю скопление астероидов АД-186. Третью смену уже. Млею со скуки и трогаю руками свой разлагающийся мозг. Это шутка такая, если кто не понял.

Работа организована просто: старт с базы, нас подбирает легкий паром без названия (много чести), со сложной цифрой на борту, Х-переход до скопления и пока-пока.

Раз в сутки нам подтаскивают АДС — автоматические добывающие станции. Мы их забираем в точке рандеву, а затем разбредаемся по охотничьим угодьям. Спать положено прямо на борту флуггера, благо место позволяет, да и времени полно. Автопилот везет.

Оно, конечно, стремно! На транспортнике штатный экипаж — четыре человека: первый пилот, второй пилот, бортинженер и штурман, а мы летаем в одиночку. Экономия! Гораздо приятнее платить одно жалованье вместо четырех. А если кто побьется, спросите вы? А если кто побьется, то это проблемы побившегося. Флуггеры все сплошь списанные — убытка, считай, никакого.

«Кассиопея» вела себя идеально. Пьер Валье, невзирая на раздолбайские манеры и внешность, техником был толковым. Все, что положено, работало как положено.

В астероидном поясе мрачно. Это вовсе не тот космос, который я люблю. Ушки постоянно на макушке, навигационный радар отслеживает мелкие метеоритные потоки, которые всегда не прочь изрешетить зазевавшийся флуггер. На звезды и прочие романтические пейзажи любоваться некогда, да и трудно — сектора обзора постоянно перекрываются пылевыми шлейфами, здоровенными камнями и всем таким прочим.

Вышли в расчетную точку. Включаем СР-сканер. Наличие хризолина отображается оттенками желтого и зеленого цветов, где густой зеленый — максимальная концентрация сырья, яркий желтый — минимальная.

Увидел на астероиде зеленое поле — лети туда.

Сегодня у меня удачный день. Бортаппаратура засекла в квадрате поиска сразу три каменюки с залежами хризолина, да так удачно и компактно расположенные, что просто сказка.

Оживает один из каналов «борт-борт», кому-то скучно и не терпится почесать языком.

— Прием, Румянцев! Хороший урожай соберешь сегодня! Мои поздравления.

— Спасибо, Блацкович! Похоже, да, повезло.

— Везение, Румянцев — это плод упорной работы. Куй бабло — заслужил!

— Удачи!

— Симметрично. Не зевай там.

Нас двенадцать человек, раскиданных волей начальства по миллионам кубических километров пустоты. Каждому нарезан персональный сектор, чтобы здоровая конкуренция не превращалась в конкуренцию нездоровую.

Никакого космического братства здесь нет. Есть кучка индивидуумов, озабоченных своим личным благополучием. Мы — наемники, которые страшно завидуют друг другу. По идее должны бы завидовать.

На деле — все не так печально. Мы отлично понимаем, что плаваем в одном тазу, донельзя дырявом, отсюда дружеские шуточки, поздравления и так далее. А вот что бы началось, если бы нам не нарезали персональные сектора поиска с четкими границами! Жутко представить.

Мы с тем же Блацковичем запросто могли бы вцепиться друг другу в глотки по прилету: это был мой астероид! Нет, мой астероид! И хорошо еще, если дома! А если прямо здесь, в космосе?

Между тем автопилот донес флуггер до нужного астероида, пора переходить на ручное управление.

Астероид из здешнего скопления — предмет крайне беспокойный. Он крутится и кувыркается настолько лихо, что в девяти случаях из десяти о посадке можно и не мечтать. Любая неровность поверхности при таком ускорении вскроет на раз-два брюхо линкора и не заметит. Что уж говорить о флуггере?

Слава богу, приземляться не надо. АДС, автоматические добывающие станции, оснащены собственными двигателями, мощности которых как раз хватает для самостоятельной посадки и старта, благо ускорение свободного падения на астероиде совсем смешное.

К двигателям прилагаются восемь длиннейших посадочных штанг-амортизаторов, раскрывающихся на манер паучьих лап. Они встречают поверхность астероида, компенсируя ударную нагрузку, что уберегает ценное оборудование от повреждений.

Задумано отлично, но гладко оно только на бумаге, как водится.

Пилот должен привести флуггер в квадрат сброса, выровнять расхождение скоростей до десяти метров в секунду максимум и удерживать его, пока АДС не уйдет на посадку.

Дело сильно осложняется износом матчасти. Штатно АДС выполняет приземление с высоты в километр, но это, как говорят на Большом Муроме, «таким бы ротком, да медку хлебнуть». Всё настолько раздолбанное, что зависать надо на высоте двести метров, иначе никаких гарантий.

На «Горыныче» легко, вообще не фокус. Но двести метров для старенькой «Кассиопеи», которая больше «Горыныча» в три раза и тяжелее в десять… Двести метров зависания для «Кассиопеи» — это, считай, практически приземление. На астероиде приземление запросто приравнивается к столкновению, а это катастрофа — окончательный и бесповоротный оверкиль.

Мастера своего дела проводят сброс АДСки за десять-двенадцать секунд. У меня выходит, в самом лучшем случае, за тридцать.

Вот оно, зеленое поле! Парсер — умница, выбрал относительно ровный участок астероида, никаких бритвенных пиков, хорошая, словом, площадка. Я бросаю последний взгляд на консоль с экраном СР-сканера и вывожу изображение на панораму кабины.

До цели десять. Скорость у меня приличная, так что я отрабатываю тормозными дюзами: три импульса, по убывающей — длинный, средний, короткий. Черт, все равно быстро! Еще короткий. И еще. Неповоротливая это калоша! Да и дюзы сильно горелые.

Дистанция два. Я начинаю постепенно задирать нос флуггера, готовлю выравнивание по тангажу. Дистанция один. Еще один импульс на тормозные. Тангаж двадцать градусов.

Вырубаю связь. Не дай бог, сейчас кто-нибудь раззвонится!

Скорость почти ноль. Дистанция семь сотен. Шесть. Астероид скрывается под брюхом «Кассиопеи». Ландшафтный радар дает колебания в створе пяти градусов.

Пятьсот. Четыреста. Импульс на верхние маневровые. Высота проседает до двухсот относительно геоида и медленно понижается.

Голосовая связь с парсером.

— Команда. Сброс груза по первому грузовому модулю, доложить готовность.

— Есть готовность. АДС-1 активирована.

— Сброс через пять, четыре, три, два, ноль.

— Есть сброс. Фиксирую штатный выход груза… — короткая пауза. — АДС-1 на поверхности!

Флуггер заволакивает туча пыли, поднятая с астероида посадочными движками буровой вышки. На экране панорамы загорается метка: «АДС-1» с индикаторными полосами. Слава богу — зелеными!

— АДС-1 в штатном режиме, готова приступить к работе, — докладывает парсер.

И опять: слава богу! И ф-фу-у-ух-х!

Теперь можно не стесняться. Импульс на днищевые маневровые, высота триста, пятьсот, шестьсот. Поднимаем нос, тангаж пятнадцать, и потихоньку даем тягу на маршевые. Астероид остается позади. Можно включать автопилот.

— Расчетное время до контакта со следующей целью сорок три минуты. Маршрут оптимизирован, — сообщает автопилот.

— Поехали, — отвечаю я.

На сегодня первый есть.

— Молодцом, Румянцев! — это заработала связь, Блацкович на линии.

— Как у тебя?

— А мне еще двадцать минут ковылять, если парсер не врет.

— Ну ковыляй.

— Слушай, полный анекдот, тут Лопес чудит. Просто нереально. У него уже третий заход пошел на сброс, никак не осилит. Такой мат в эфире, заслушаешься! Ты вруби третий канал, не пожалеешь!

— Так он матерится-то по-испански, а я ни бельмеса. Что мне «Сигурд» переведет? У него словаря с испанской ненормативщиной нету.

— Как нету? Ты на связи? На связи! Лови файл, сейчас я тебе его подгружу!

Вот такой веселый пилот Абрам Блацкович. Сколько раз виделись возле флуггеров? Мильон раз! Так он просто Угрюм-Бурчеев, слова не вытянешь. А как окажется в космосе — душа-человек!

Мы, когда в точке рандеву коптимся, играем в преферанс по сети. Я, Блацкович, Эрардо Варга и Данкан Тес (из Атлантиды, то есть Северной Америки, субдиректория Охайо).

Так мы и болтаем.

Лопес заходит на квадрат сброса в четвертый раз, автопилот тянет мою «Кассиопею» к следующему астероиду. День начался удачно.

Спасибо, огромное спасибо товарищу Булгарину, который из меня всю душу вынул на практике прецизионного пилотажа! Если бы не его спартанско-суворовские методы обучения, нипочем бы мне «Кассиопею» не оседлать! А так — вполне, работаю помаленьку.

Вы думаете, самое сложное (и, если можно так выразиться, веселое) — это установка автоматических добывающих станций? Ха-ха-ха! Если вы такие наивные, значит, не доводилось вам работать на частный концерн в Тремезианском поясе. И слава богу, добавлю от себя.

Самое сложное начинается, когда паром привозит очередную порцию АДСок. Особенно для новичков.

Кто готовит станции? Правильно — техническая служба, совершенно отдельная от полетной секции. Оборудование, как говорилось выше, страшно битое. Иногда к реанимации малопригодное, так что его легче списать, чем чинить. А как ты его спишешь? Это ж целая история!

Выход простой и незатейливый: подсунуть дефективную штуковину пилоту. Если он ее принял, значит — вся ответственность на нем. АДС гробанулась? Ну-ка, кто ее устанавливал? Румянцев (например) — с него и спрос; кто последний, тот и папа. А стоимость станции вычтут с тебя, то есть с меня.

Хорошо, что остаточная балансовая стоимость высокой не бывает. Но тысяч на десять-пятнадцать можно встрять. Несложные вычисления показывают, что десять-пятнадцать месяцев ты будешь работать бесплатно. Или меньше, если твоя разрядность выше четвертой. Все одно — ни хрена приятного. Форменное рабство!

Не хочешь в рабство — разуй глаза и не ленись проверять оборудование в процессе приемки.

Ведь что такое АДС? Это двадцатитонный стальной комбайн с контейнерами для породы, буровым агрегатом, гусеничным шасси, четырьмя реактивными движками и довольно тупеньким парсером. Но какой бы он ни был тупенький, а пообщаться с ним можно. И даже нужно. По крайней мере сохранится протокол, и если коллеги нахимичили с парсером так, что он вам наврал насчет работоспособности систем, вам будет чем прикрыть задницу от сеньора Роблеса. Больше бумажек — чище жопа, такая у нас жизнь.

Я к чему веду?

Со мной этот подлый трюк попытались провернуть ровно на второй вахте.

Вылезли мы из астероидного пояса в точку рандеву, задрыхли, поиграли в преферанс. Прилетел паром, принял нас, а вот уже модули рядками стоят, в них АДС.

Ко мне подошел Данкан Тес и сказал на неподражаемом русском:

— Мистер Румьянцефф, вы есть человек новый. Мой вам советовать, проверяйт модуль 4–7. Его сейчас вам делать загружать в борт, да.

— Спасибо, Данкан.

— Зовите вы меня лучше Дан!

— Спасибо, Дан, — говорю, — зови и ты меня Андреем.

Я подключил свой парсер к модулю, а там, мама дорогая — натуральный металлолом. Хорошо если час проработает, но скорее всего не переживет даже приземления.

Техники в ангаре сказали, что они тут вообще ни при чем, есть приказ — они грузят.

По здравом размышлении разумным показалось связаться с диспетчерской, что я и сделал. В диспетчерской соединили с Роблесом.

— В чем дело, Румянцев?

— Сеньор Роблес, считаю своим долгом доложить, что АДС в модуле 4–7 я принять на борт не могу ввиду его аварийного состояния.

— Румянцев, вы пилот, или поп?

— Извините?

— Я херенте супериор огромной корпорации! Вы думаете, мне есть дело до вашего кривого оборудования? Разбирайтесь сами, и не вздумайте еще раз обратиться ко мне с подобной ерундой!

И отключился.

Блацкович объяснил, что все просто: пишешь докладную записку, тебе выгружают аварийный модуль, а если сменного модуля нету, то дневная норма автоматически снижается на одну АДС, всего делов.

— Кстати, Андрей, такие выкрутасы оставлять без внимания нельзя. Ни в коем случае! Я бы на твоем месте начистил рожу дежурному технику. Это его работа. Докладная записка, раз. Прилетаешь домой, находишь этого козла и бьешь ему в бубен, два. И Данкану не забудь проставиться, три.

— Это само собой. Только Дан не пьет.

— Пирожков купи — он, хоть и тощий, а пожрать любит. Насчет полировки хлебала я серьезно. В следующий раз подумают, прежде чем подставы лепить. А то давай вместе сходим? Я техников с такими замашками страшно не люблю!

Совет показался разумным. В самом деле, докладная записка — это хорошо, но педагогический эффект от показательного мордобоя совсем иной. Для народных масс, так сказать.

За претворение в жизнь плана мести я взялся со всей серьезностью.

На борту родной «Кассиопеи» я выяснил, что дежурным смены является некто Дэнис Хорн, и прямо по прилету отправился в блок 2 на техническую палубу. Абрам увязался со мной, невзирая на протесты.

— Ты натурально не понимаешь. А кто прикроет, если что? И возьми с собой что-нибудь тяжелое.

— Так обойдусь, — самонадеянно отмахнулся я.

И мы пошли обходиться так.

На палубе было людно, техники сменялись с вахты, в глазах рябило от всех оттенков серого. В ассортименте имелись: чистые комбезы, грязные комбезы, комбезы пыльные, прожженные, заштопанные, рваные, целые, заляпанные маслом частично и полностью.

Одного такого частично серого взял в оборот Блацкович.

— Братан, не подскажешь, как найти старшего техника Хорна?

— Зачем он тебе?

— У моего друга для него пацанский подгон.

— Ну если подгон… да вон, за переборкой выгородка — это офис дежурного смены, он там.

— Спасибо, братан, бывай, — и, обращаясь ко мне:

— Заходишь, и сразу в будку. Бей сильно, но не покалечь.

В офисе обнаружились аж трое техников. В этой связи появились три насущных вопроса: первый — кто из них Хорн, второй — как его не покалечить, и третий — как бы нас не покалечили.

Третий вопрос был весьма актуален, так как пара молодцев отличалась богатырскими размерами.

Первый вопрос решил Блацкович.

— Ты Хорн?

— Ну я, а кто спрашивает? — вот так все оказалось просто.

— Вот он спрашивает, — и большим пальцем через плечо в мою сторону.

Моя сторона в тот момент лихорадочно вспоминала многочисленные драки во время оно, выбирая из широкого разнообразия максимально болезненный, но безопасный вариант рукоприкладства.

— Ты чего за хрен? — поинтересовался старший техник.

— Разрешите справочник, я вам покажу свою фамилию и звание, — отозвался ваш скромный повествователь, принимая со стола массивную книжку на полторы тысячи страниц формата А4.

— Ну, — протянул Хорн из кресла, пока я обходил стол, а заинтригованные техники расступались в стороны.

— Вот, прошу. — Мой палец отчеркнул произвольную строку. — Извольте обратить ваше внимание.

Хорн уткнулся бритой физиономией в разворот. Что и требовалось.

Я наподдал всей полуторакилограммовой массой бумаги снизу вверх, и еще раз, уже захлопнув книгу, вслед отлетевшей голове с хорошего размаха. Голова полетела дальше, а за ней — руки-ноги и кресло. Справочник упал пострадавшему на лицо, а потом на справочник упал мой кулак. Раза четыре.

— Меня зовут Андрей Румянцев, козел! Я пилот, позывной Комета! Я сегодня потратил полчаса на твой дефективный модуль!

— Да, молодой человек, советую больше так не шутить с летной секцией. Мы шуток не понимаем. Пошли, Андрей, — произнес Блацкович.

Я не удержался и совсем нерыцарственно приложил лежащее тело ботинком под ребра. Тело застонало. Остальные техники стояли с разинутыми ртами и не вмешивались, так все ловко и быстро мы провернули.

Только один все повторял:

— Вы че, мужики?! Вы че, мужики?!

Мы счастливо ретировались. Кажется, никто ничего не заметил.

Я поинтересовался:

— Может, зря мы его так?

— Не зря. Если не так, то вариант один: каждый раз все модули дрючить. Они ведь только слабину почувствуют — пиши пропало. Рано или поздно попадешься. А теперь — теперь у них всякие правильные мысли будут появляться при чтении летного формуляра с твоей фамилией. Справочником по голове никому неохота.

Вот так все обернулось. Историю про справочник вся база обсасывала недели две. Аварийных АДСок мне больше подсунуть не пытались.

Некоторое время мне было стыдно. Все-таки я бывший без пяти минут русский офицер, которому так поступать присяга не велит.

Но только некоторое. Ведь я именно что «без пяти минут», и на меня всякие условности не распространяются. Да и эффект налицо. Прав был древний, который сказал, что насилие разрешило в истории больше споров, чем все дипломаты, вместе взятые.

Добывал я хризолин, добывал я дейнекс. Возил титанировую руду на завод, что возле Долины Гейзеров на планете Фтия (а Фтия, друзья мои, это планета-подружка Цандера — как Венера у Земли).

В атмосферу на моей колымаге входить было страшно. Когда носовой обтекатель и кабину обхватил щупальцами плазменный спрут, в потрохах ветеранского флуггера что-то начало щелкать. И так оно нехорошо щелкало, что я передумал тысячу разных мыслей, каждая из которых приводила к живописной картине динамического разрушения центроплана в плотных слоях атмосферы.

Но все обошлось.

Слетал. Еще раз наложил полботфорта при выходе на орбиту, когда история с щелчками повторилась.

Естественно, на базе «Кассиопея» встала в стойло, откуда через сутки вылез Пьер Валье и развел руками. Мол, все в норме, ничего не сломано. Все работает.

— Ты знаешь, Андрэ, флуггер как человек, да! Пока молодой — море по колено. А как состарится, так все что-то скрипит да щелкает. Твоему борту лет больше, чем тебе, раза в три. Не удивляйся, его время пришло.

Я все-таки удивился. Необычному, какому-то философическому настроению техника, и общей его плавности. Потом поглядел в замаслившиеся глазки и понял, что он на приходе после очередной порции своего самосада.

Оставалось надеяться, что никакие важные узлы он в таком состоянии не тестировал. А то много мне будет толку от его философствований, когда флуггер полетит в разные стороны, отдельно от меня?

Кстати — о гейзерах.

Гейзер в космосе — невероятно красивая штука! Столб воды вырывается иногда на сотни километров, и тут же замерзает, так как на дворе температуры стоят сильно минусовые. Льдинки разлетаются в разные стороны густой тучей, а столб остается стоять, наподобие ледяного дерева. Все это сияет и переливается самым причудливым образом, из-за разнообразных минералов, которые в виде пылевой взвеси вмерзают в толщу льда и творят удивительные вещи с коэффициентом преломления света.

Красиво, нет слов.

И очень опасно.

Не приведи Господь попасть под такой залп при пролете над астероидом смешанного каменно-ледяного типа! (А таких немало водилось в скоплении АД-186, это были в основном некогда основательно выгоревшие кометные ядра).

Та самая красивая пыль превращает струю воды в прекрасный абразивный материал. На скорости в десятки километров в секунду она запросто препарирует любой флуггер, даже серьезную бронированную машину, типа нашего «Хагена» или клонской «Варэгны».

Беда в том, что астероид очень нестабильный предмет. Не всякий, но случается.

Случилось и со мной.

Скопление АД-186 изучено относительно неплохо. Но именно что «относительно». В этом слове скрывается масса информации. Например, подробных карт, где отмечены гейзероопасные астероиды, просто не существует в природе. Об этом необходимо помнить, быть внимательным и осторожным.

К сожалению, иногда осторожность не помогает совсем.

Судите сами.

Я отыскал жирненький камень сорока километров в поперечнике, с хорошей такой, перспективной жилой дейнекса. Судя по СР-сканированию, чистого выхода этого драгоценного вещества ожидалось тонн триста. (А это, по скромным прикидкам, пятьсот терро премиальных в месяц). Установил вышку. Вышка наработала десять тонн руды, и я полетел забирать контейнер.

Процесс несложный. Контейнер отстреливается в космос, я его подбираю, сбрасываю пустой контейнер, АДСка его находит, устанавливает на горбу и начинает работать дальше.

Все так. Но у астероида по этому поводу имелось свое мнение. Когда «Кассиопея» пошла на взлет, впереди ахнуло. Да как ахнуло! Два, три, пять гейзеров одновременно, или почти одновременно, что не играет роли.

Я, как полоумный, дал полную тягу на маршевые и заложил левый вираж. Мы почти разминулись! Почти! На высоте полторы мы встретились со струей абразированной воды из крайнего левого фонтанчика. И она сбрила мне половину плоскости начисто, прихватив консоль с блоком «Шершней».

Удар был так силен, что флуггер закрутило в бочку, а я прикусил язык.

Одурев от перегрузок, я умудрился перескочить через новооткрытое поле гейзеров, выровнять машину и дотянуть до парома. Благо в космосе потеря половины плоскости — штука неприятная, но не смертельная.

Я спасся. Я спас груз. И даже машину частично спас (большую ее часть).

В результате: я дал зарок поставить свечку в храме и заказать молебен святым Николаю Угоднику и Андрею Первозванному; начальство оценило мои летные качества и пересадило меня на новенькую «Андромеду». Заодно мне зачли испытательный срок, скостив целый месяц.

Так я выжил и стал штатным пилотом концерна «Дитерхази и Родригес».

Глава 3 

ПУСТОЙ ТРЕП?

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

«Несмотря на то, что данный вопрос выходит за рамки компетенции моего ведомства, относительно чего я уже получал разъяснения в марте и июне сего года, я хочу еще раз подчеркнуть, что борьба с НВФ в Тремезианском поясе будет совершенно неэффективна до тех пор, пока ею не займутся крупные — повторяю, крупные — силы нашего военно-космического флота».

Докладная записка главы департамента юстиции ЮАД

Август 2621 года выдался тяжелый. Я не преувеличиваю, скорее преуменьшаю. Чудовищный — вот верное слово.

Неудачником я себя больше не чувствовал. Я чувствовал себя полутрупом. Причем полутрупом ломовой лошади.

В самом конце июля, как раз когда меткий выстрел гейзера оторвал моему флуггеру плоскость, разведпартия концерна обнаружила в скоплении АД-186 сразу два уникальных астероида. Содержание хризолиновой руды в одном превышало тридцать процентов, а во втором — сорок.

Обычно подобные астероиды крайне невелики, но эти отличались завидными размерами: пять и шесть с половиной километров соответственно.

Невероятная аномалия! Удача для концерна и пожизненная пенсия тому, кто обнаружил этот космический клад. В практическом смысле для всех остальных это означало аврал.

Я не успел по-настоящему заснуть в своей каюте, которой больше бы подошел титул камеры, как раздался мерзостный писк интеркома. Мне пришлось отлеплять лицо от подушки, прыгать босиком и нашаривать трубку в полной темноте, в ходе чего я зверски ударился головой о край шкафчика.

— Кого черти принесли, а? — невежливо поинтересовался я.

— Совсем озверел, Румянцев?! Начальство не узнаешь?! — рявкнула трубка.

— Рио?! А ты в курсе, что я три часа как с вахты?!

— Во-первых, сеньор Рио…

— Иди на хер, сеньор Рио! Говори, чего надо?! Или я отключаюсь!

— …А во-вторых, Роблес через полчаса собирает всех на ангарной палубе Б.

— За каким… бесом? Я там на кой? У меня сутки отдыха!

— Не знаю за каким, но это приказ. Подозреваю тотальный аврал. Что-то случилось. Или очень плохое, или очень хорошее. Поднимай свою задницу, зажри стимуляторов и звиздуй, куда сказано!

Хуан Рио — мой новый бригадир. Нас, ценных пилотов повышенной классности, держали табунами по десять голов в эскадрильях, оснащенных новыми «Андромедами» М-5. И вот теперь от нас понадобилось что-то такое, что священный суточный отдых оказался попран и выкинут на свалку.

Роблес задвинул целую речь насчет корпоративного духа, всепобеждающего труда и тому подобного кала. Ну и суровые бонусы обещал, а как же!

Про бонусы мы слушали внимательно, а наиболее въедливые даже строчили что-то в наладонных коммуникаторах. Я ничего не строчил. Как нетрудно догадаться, после трех дней вахты я пребывал в коматозном состоянии. Спать хотелось сильнее, чем жить.

Наконец говорливый наш начальник закончил гнать и принялся говорить дело.

— Коллеги! Друзья! Мы должны подготовить к буксировке найденные астероиды! В максимально сжатые сроки. Объекты расположены в ничейном секторе, так что наши конкуренты из конкордианской государственной компании «Кармаил» могут опередить нас в любую секунду. Сами понимаете, в этих секторах действует право факта. Кто успел, тот и прав. Мы следим за разведчиками «Кармаила», так что глупо полагать, что они за нами не следят. Тем не менее у нас несколько часов форы. Машины готовы к взлету, поэтому через час все должны быть в космосе. Вперед, друзья!

— Ну-ну, — ответили друзья с кислыми рожами.

Потом посчитали премиальные и как-то слегка повеселели.

Тут вот какое дело: зарплаты у нас, конечно, ураганные по земным меркам. И тратить вроде как некуда, мы ж на всем готовом. Но есть одно «но».

Концерн частный. Частные хозяева жадны до предела. Поэтому сенокс, без которого пилоту очень тоскливо, нам не выдают, а продают. Стимуляторы и витаминные комплексы, конечно, выдают, но это такая дрянь, что проще аспирина попить — дешевле в разы, а эффект такой же. Профессиональные препараты лучше покупать.

А у кого ты купишь на «Тьерра Фуэга»? В аптеке концерна. Больше негде. А цены та-а-кие! Я знал, что сенокс стоит дорого. Но здесь его продают еще в два раза дороже, чем на Земле!

А рекреационные процедуры? Все за свой счет. И попробуй не воспользоваться. Попробуй, проживи полгода без медицинской поддержки, если три четверти времени ты проводишь в невесомости! Есть мнение, что здоровье дороже. Так что наши ураганные космические зарплаты быстро оседают в карманах эксплуататоров.

Интересно, а в курсе ли на Земле, например, в Совете Директоров, как здесь нарушается трудовое законодательство? Не знаю, в курсе или нет, но премии нам нужны, да еще такие.

Словом, мы бросили кряхтеть и жаловаться, живенько напялили легкие скафандры «Саламандра» и разбежались по машинам.

Через час все болтались в космосе, как миленькие.

* * *

У астероидов скопилась целая толпа.

Даже две толпы — у каждого своя.

Нашего красавца обслуживали двадцать флуггеров «Андромеда», пять десантных «Гусаров» гражданской модели, три мощнейших буксира и эскорт из десятка черных «Хагенов» с шевронами «Эрмандады».

— Астероид крутится, как чокнутый дервиш, — сказал кто-то по трансляции, когда мы обозрели фронт работ.

— Ладно на «Гусарах», но я на своей калоше туда ни за что не сяду!

— А всем садиться и не надо. У нас восемнадцать машин, груженных секциями ферм, их можно тупо сбросить, как мы АДСки сбрасываем. И есть две «Андромеды» с буровым оборудованием, вот их придется разгружать на месте. Вручную.

— Зато мы вперед клонских орлов поспели, ура-ура!

— Так. Отставить болтовню. Пора работать, — раздался начальственный окрик с буксира. — Амиль, Рио, кто у вас в бригадах будет приземляться на это чучело?

— Здесь Амиль. От моей бригады — Тосанен. Борт 2001.

— Здесь Рио. У нас пойдет Румянцев. Борт 3743.

— Значит так, парни, принимайте координаты посадочных квадратов на парсерах. Устанавливаю очередность. Сперва идут «Гусары» с монтажными партиями, они же установят для вас приводные маяки. Потом Румянцев и Тосанен доставляют оборудование, взлетают. Потом остальные «Андромеды» сбрасывают блоки ферм. Дальше дело за монтажниками, они собирают фермы, забуривают их в поверхность астероида. Далее мы стыкуем буксиры с фермами и волочем всю эту маму на завод «Абигаль». Приступаем. Напоминаю, Роблес выплачивает по пятьсот терро тем, кто успеет раньше.

Кто у нас такой везунчик? Румянцев у нас везунчик! И Тойво Тосанен — молчаливый тип лет сорока из субдиректории Суоми.

Я на базе вел себя не по-мужски. Отбрыкивался всеми конечностями и советовал запихнуть премиальные Роблесу в маршевую дюзу. Но делать нечего, я в концерне самый умелый. Медаль Северной Академии ВКС по пилотированию, как-никак. Не помог даже аргумент недосыпа и общей развальцовки организма. Прискакал врач и поставил мне во-от такой шприц с озверином, так что я теперь могу больше суток даже не пытаться уснуть.

Одним словом, аккуратно падать на небесную каменюку пришлось мне. И Тосанену, но своя рубашка ближе к телу.

Я не буду подробно описывать, как я садился. Мучительная история, которую в терминах нормативной лексики рассказать трудно. Да и завел я ее не ради обматюгания посадочных мероприятий, а ради моего коллеги Тойво Тосанена, ведь именно тогда мы близко познакомились.

Монтажники установили приводные маяки. Я взял координаты по трем точкам, как следует прицелился и с девятой попытки поцеловался с астероидом. Благо у «Андромед» модификации М-5 (по-испански — «модело синко») были не колесные шасси, а посадочные опоры, а на всех этих опорах — смонтированы шикарные грунтозацепы. Я даже ничего себе не отломал — ни одного когтя на грунтозацепах! Тосанен, кстати, одолел всего с шести.

Страху натерпелся на год вперед. «Гусары» для таких кунштюков спроектированы, «Андромеды» — по большому счету — нет. Но у «Гусара» полезная грузоподъемность девяносто тонн, а у «Андромеды» только в трюм влезает почти четыреста. Значит, серьезное монтажное оборудование «Андромеды» привезти в состоянии, а «Гусар» — только монтажников со сваркой, молотком и лопатой.

Мудохались мы как папы Карлы — почти сутки.

Наконец фермы встали как надо и куда надо. Вдумайтесь, товарищи, нам удалось никого не покалечить в процессе! Хотя когда «Андромеды» в режиме висения метали запчасти, монтажная бригада выражалась так, что краснели даже флуггеры.

Особенно отличился некий Хуарес, который промахнулся из-за нервов, и трехсоттонная дура (изящнейшее переплетение двутавровых балок) ахнулась, а потом этак сонно, лениво… запрыгала! И не допрыгала метров четырех до начальника нашего монтажного зоопарка. Счастливец орал и обещал так дать Хуаресу в рожу, «что тот, клянусь Пресвятой Девой, обгадится».

Я бы дал. С другой стороны, я бы и обгадился.

Главный цирк начался, когда буксиры принялись стыковаться с астероидом. Это при том, что на вершине башен были установлены блоки манипуляторов, а вокруг висело двадцать пять флуггеров, обеспечивавших идеальное целеуказание.

Стыковались часа четыре, так как астероид и не подумал крутиться нежнее.

Состыковались. Выдохнули. Вот был бы анекдот, не выдержи хоть одна из трех башен!

Потом два часа, растопырив ножки, упирались изо всех сил маршевых двигателей — тормозили вращение астероида. Затормозили. Вышли на разгонный трек. Разогнались.

Все три группы Х-движения скоординировались до пикосекунд, и одноразовый снаряд исчез из эвклидова пространства, чтобы появиться в зоне видимости орбитального завода «Абигаль».

Этот завод — наша гордость. Буквально так: наша, в смысле Великорасы, а не только концерна «DiR». Цитирую астрографический справочник:

«На орбите планеты Цандер находится мощнейший завод „Абигаль“ концерна „DiR“. Назван в честь любимой собаки генерала Родригеса — соучредителя концерна. Завод оснащен четырьмя док-камерами, способными принимать астероиды размером 4x4x7 км, а также производить их полную разделку посредством 80 лазерных и 220 плазменных резаков.

„Абигаль“ является одним из крупнейших орбитальных сооружений, когда-либо созданных Великорасой».

Конец цитаты.

Если не считать нервных клеток, мы истратили на проклятый астероид двадцать шесть часов, кучу топлива и люксогена. Обычно астероиды буксируют не так. Когда нет спешки, на заводе варят огромное кольцо, чтобы в него вписывался максимальный диаметр вращения астероида. Снаружи стыкуются несколько буксиров, чьи двигатели перекрывают по лямбда-радиусу все сооружение. Изнутри помещаются манипуляторы-захваты, в достаточном количестве для уверенной фиксации на поверхности.

Кольцо заводят поверх обреченного астероида, захватывают его, а потом буксиры выполняют необходимые процедуры торможения, вывода на трек и ухода в Х-матрицу. Штатно подобная процедура занимает около пяти суток (в зависимости от размеров астероида, его массы покоя и скорости вращения) и проходит бескровно. Но это когда есть время и нет нужды гнать наперегонки с братьями клонами, или иными зловредными конкурентами.

Когда нужда появляется, происходят вышеописанные импровизации. С матом, надрывом, потом и часто, к сожалению, с кровью. В этот раз все обошлось.

Створки док-камеры захлопнулись за нашим красавцем на полчаса раньше, чем у коллег. Их астероид был меньше, но крутился очень уж борзо.

Я вылез, точнее, выполз из кабины на палубу, застонал и привалился к шасси. Химия прекращала действовать, а значит, через час-полтора я превращусь в амебу.

— Пьер! Кто-нибудь! Раздевайте меня. Раздевайте и несите в каюту. Вперед ногами. А лучше убейте и выкиньте за борт.

Вокруг с поступательным ускорением забегали люди, избавляя меня от полетных доспехов. Перво-наперво, сняли шлем легкомысленной оранжевой расцветки. В створе зрения немедленно нарисовался Пьер Валье и предложил закурить.

Я закурил.

— Ты бы лучше нам вып-пить предложи-ил, — сказал некто по правому борту.

Русские слова складывались в забавный рисунок: чем ближе к концу фразы, тем более тягучими становились окончания, а между словами угадывались микроскопические паузы. Судя по всему, это был Тойво Тосанен. И точно.

Вечно невозмутимый финн растерял половину всегдашней флегматичности и сделался похож на нормального человека. А не как обычно: на заторможенного робота из фильмов про Раннюю Колонизацию космоса.

— Кстати, Андрей, ты в курсе, что куришь не обычный табак?

— М-м-м? А что? — вяло спросил я и позавидовал: Тосанена успели полностью высвободить из спецснаряжения. Он уже проветривался в побелевшем от соли комбинезоне.

— Я думаю, это самосад от нашего неподражаемого сеньора Валье.

Соображалось мне туго, поэтому я успел от души затянуться, прежде чем осмыслил фразу. Я закашлялся.

— Пьер!!! Т-твою бразильскую маму! Ты мне что подсунул?

— Брат, отличный продукт! На стимуляторы ложится ровно! Проверенный способ, брат! — отозвался Пьер сильно снизу, где он развинчивал ботинки скафандра.

У меня возник соблазн наподдать ему этим самым ботинком. Ноги вот только не шевелились. Да и руки не очень-то.

— Не надо злиться, Андрей! Я думаю, пара самокруток не повредит, — утешил Тойво. В руке у него имелась плоская фляжка, а на осунувшемся белобрысом лице читалось желание чего-то светлого. — Я предлагаю выпить виски. За удачное окончание нашей работы сегодня!

— Ну, блин. Виски тоже на стимуляторы хорошо ложится?

Тойво решительно проигнорировал иронию.

— Хорошо, да! Пей! Чтоб хер стоял и бабки были, как говорят у вас в России!

И я выпил. Потом мы выпили за премиальные. Потом чтобы не в последний раз. Потом за тех, кто в космосе. И за нас. И еще раз за здоровье. Потом мы: я, Пьер и Тойво, уселись возле шасси и пустили по кругу еще одну веселую козью ногу.

Вы представляете, до чего я дошел? Курить какую-то гадость и запивать виски (это такой дрянной самогон, популярный в Атлантиде и Директории Шотландия). Только не судите строго. Почти пять суток в космосе, из которых последние полтора дня на стимуляторах. Слона доконает, а я далеко не слон.

В таком безобразном виде на развалинах скафандра нас застукал сеньор Роблес, примчавшийся на палубу Б. Надо отдать ему должное, он совершенно проигнорировал нарушение трудовой дисциплины. Поздравлять прибежал потому что.

— Ну, парни, ну, молодцы! Благодарность концерна будет безгранична! Хм… Хм… В рациональных пределах! Но главное: ваш дух победил косную материю! — офисный галстук с логотипом «DiR» съехал на бок по системе Станиславского, а рубашка одним краем выбилась поверх брюк. Весь его вид выдавал радостную ажитацию. Не удивлюсь, если он привел себя в надлежащее состояние перед зеркалом в ближайшем туалете.

— Спасибо! Все хорошо есть? — не совсем впопад поблагодарил Тойво, а Пьер сделал попытку спрятать самокрутку, которую начальство опять проигнорировало.

— Хорошо? Не то слово! Родные мои коллеги, вы совершили трудовой подвиг! Вам обоим, Румянцеву и Тосанену, внеочередной недельный отпуск! А завтра в 18–00 будет корпоративный банкет, вы приглашены. — Роблес отставил ножку и важно добавил: — Я уже написал речь. Оцените.

Мне подумалось, что оценим, когда увидим премиальные, после чего я отнял самокрутку у Пьера и нахально затянулся. И вот в этом месте хронологического потока начальство меня удивило. Роблес плюхнулся на пол, поправ нечистое покрытие двухсоттерровым задом брюк.

— Тойво, дай выпить, а? — И тут я понял, что человек, оказывается, нешуточно переживал, работал и не ложился спать все те тридцать часов, что прошли с момента взлета до момента водворения астероидов в доки завода и нашего благополучного приземления.

Ведь это же какая морока! Координировать усилия двух, без дураков, огромных флотилий и толпы персонала на базе и на заводе. Плюс ответственность за матчасть, да и за людей! Как бы похабно к нам ни относились, но если сотрудник убьется, а у нас это легко, ему, как минимум, нужно срочно искать замену. Словом, я проникся и немедленно зауважал.

Роблес щедро угостился тосаненским виски.

— Ой, парни, я слушал эфир, вы не представляете, что про вас говорили клоны из «Кармаила»! Вы их обогнали буквально на три четверти часа. Как они ругались! Непрерывные «исчадия Ангра-Манью, да заберут их злотворные дэвы, да не увидят они милостей Ахура-Мазды, проклятые друджванты». Румянцев, ты у нас образованный, не знаешь, что такое «друджванты»?

— Друджванты — язычники, отрицающие зороастрийское религиозное учение, — сказал я, как отбарабанил — экзамен по сравнительному обществознанию все еще стоял перед глазами.

— Но я не язычник, я — католик! — возмутился Роблес.

— А им это все равно, клонам. Православный, католик… Тойво, ты баптист? Тойво — баптист, все мы отрицаем зороастризм, а значит, язычники, то есть друджванты. В крайнем случае, если бы нам удалось доказать благость мыслей и дел — основных достоинств зороастризма, нас могли бы признать анерами — заблуждающимися в силу жизненных обстоятельств, но духовно небезнадежными.

— Ого! И это у вас в России в военных академиях такому учат?

— Нас и не такому учат. Иногда кажется, что не пилотов, а дипломатов готовят. Или докторов богословия.

— Завидую, честно. Э-э-э, м-м-м… как тебя… Пьер, а ты в кого веришь?

— Верю в бога нашего Джа, всё милостью его, — отозвался Валье и протянул Роблесу новую самокрутку. После чего мы снова выпили и раскурились.

Роблес, видимо, был уверен, что курит обычный государственный табак во имя единения с подчиненными, поэтому выдул в одно жало здоровенную козью ногу, начиненную самой убийственной гидропоникой.

Что вкупе с виски и переутомлением не замедлило сказаться. Он начал нести чушь, безумно ржать над каждым словом и объясняться нам в любви.

Я же почуял, что ко мне подкрадывается давно ожидаемое состояние амебы и поспешил откланяться. Ушел со мной и Тосанен.

Вот тут-то и состоялся у нас разговор, ради которого я затеял свой рассказ. На лифтовой площадке Тойво поймал меня за язычок молнии. Глаза его были совершенно трезвыми, с предвестьем серьезного разговора на дне.

— Андрей, пока не разошлись, надо говорить на два важных слова.

— Конечно, Тойво. О чем речь!

— Андрей, ты хороший человек, ты мне нравишься. Мой совет такой: пока не поздно, собирай вещи и вали отовсюду. Из базы, из концерна, увольняйся и все!

— Это с чего вдруг?

— Ты не понимаешь. У нас очень плохо и опасно. Тебя здесь убьют. Просто убьют или превратят в конченую сволочь. Как я или наш сеньор Роблес. Теперь понимаешь?

— Понимаю, то есть не совсем. Кто убьет? Да и ты на сволочь, тем более конченую, не похож! И отпусти, ради бога, молнию, я не убегу.

— Не похож? Я не похож, я и есть конченая сволочь. Ты просто меня мало знаешь. Я тут перед тобой не делаю кокетство, я точно говорю. А убьют… много кто может: пираты, на флуггере упадешь, или наша «Эрмандада».

— Я, знаешь ли, на войне был. Меня там ухлопать могли раз двадцать! И скажешь тоже: пираты, «Эрмандада»… Безопасность-то с какого боку?

— О! «Эрмандада» — это не безопасность. «Эрмандада» — это опасность! Вы у себя в России ничего не знаете. «Эрмандада» еще называется «Легион Смерти», они страшнее любых пиратов. Это они для вас, официально, служба безопасности корпораций. На самом деле они хорошо организованные бандиты. И про пиратов зря. Я здесь давно, ты недавно, ты их еще встретишь. Просто последние месяцы тихо, потому что «Синдикат» воюет с «Алыми Тиграми», а Билл Пистолет и «Знамя в крови» порезали друг друга под ноль.

— Ого! Я и названий таких не слышал! Неужели все так серьезно? В любом случае, за дружеский совет спасибо, я буду думать.

— Думай недолго. Все очень серьезно! И не воображай, что я тебе друг. Я тебе не друг, просто пока у нас одни интересы, а ты мне понравился. Здесь вообще нет друзей. Я сволочь, но не подонок, так что я тебя предупредил.

— Еще раз спасибо за откровенность.

— Ладно, забудь. Считай, что разговора не было, но думать не переставай и думай быстро, пока не сделалось поздно. — Он помолчал, словно собирался сказать что-то еще, но передумал. — Давай пойдем уже спать, я выключаюсь, как холодильник. До завтра, Андрей.

И ушел. Такой вот непростой финн. Ушел и я.

Было утро и было похмелье. От всего сразу: от усталости, от нервного отходняка, от химии, от самогона поганого и не менее поганого самосада Пьера Валье.

Проснулся я, а вернее, очнулся под электрический говор трансляции, проскандировавшей прямо в ухо:

— На станции полдень!

Я мучительно промычал что-то вроде «ну, с-сука!», выключил динамики, выпростал литр воды и снова упал в обморок.

Горизонталь перешла в вертикаль только к половине четвертого пополудни. Давненько я так не отлеживался. Думаю, что виноват доктор с его озверином и, конечно, пара несвежих ирисок.

Меня били тугие струи душа, выставленного в режим «шарко», я неумолимо оживал. Вместе с жизнью возвращалась способность связно мыслить. Мысль была одна, точнее, две.

Необязательная: пьянству бой! Навязчивая: это что же мне вчера наплел Тойво?! Пустой треп по пьяной лавочке или что?

Не был Тосанен пьян, друзья мои! Да и по здравому рассуждению выходило, что треп не вполне пустой. Перед глазами прошли ТЗМки, подвешивавшие на внешние консоли транспортников блоки «Оводов» и «Шершней». Зачем? Перестраховка? Дорогостоящая выходит перестраховка. Ладно бы еще штатные станции защиты задней полусферы с маломощными лазерпушками. А шеренга «Андромед», на которых были установлены монструозные башни размером с танковую от Т-14?

Хорошо мне знакома данная модификация. По европейской классификации это «каноненшифф» — канонерская лодка G-95KS. Такой особенный вариант модульного довооружения известного транспортника «Андромеда», созданный специально для огневой поддержки флуггерных атак на дальних дистанциях. Устанавливается двуствольный десятигигаджоульный лазер с питанием от отдельного реактора, с собственным абляционным охлаждением. Занимают подобные потроха две трети грузового отсека.

За милитаристскими рассуждениями совсем забылись предупреждения Тойво на счет того, что из меня могут сделать конченую сволочь. Не обратил я на них внимания. Как оказалось впоследствии — напрасно не обратил.

Короче говоря, вышло у меня постановление: разобраться! И начать прямо сегодня. На банкете, когда все будут пьяные и болтливые. Первым делом я решил порасспросить бармена Фурдика, который хвастался, что все и всех знает. Интересно, что он мне скажет?

Сказано — сделано.

Через час, выбритый и наутюженный, я сидел за стойкой в «Террагоне».

Мой парадный вид бармена не обманул.

— У-у-у, Андрэ, погано выглядишь… — протянул Фурдик, продемонстрировав то ли наблюдательность, то ли бесстрашие (не боялся наш король барной стойки говорить очевидные вещи вслух, а это ведь требует известного бесстрашия, а?).

— Да мы вчера, м-м-м… — Было мне плохо. Все еще. Похмелье улетучилось, уступив место тягучей абстиненции.

— Наслышан.

— Августин, дай кофе, а?

— Нет, друг мой! Никакой кофе тебя не спасет! Только гомеопатические средства старины Августина! Подобное подобным! — И Фурдик, не слушая возражений, нацедил в рюмочку темной жидкости из бутылки с рогами на этикетке.

Я жалобно заикнулся насчет пива, но бармен отсек стенания властным: «Пей»!

Состав обладал чемпионскими целительными свойствами. После третьей рюмки я заметно похорошел и принялся брать быка за рога.

— Кстати, а что это я употребляю?

— «Ягермайстер». Великораса не придумала ничего лучше для идиотов, которые не пользуются детоксином сразу после попойки.

— Ой, не грузи! Ты мне лучше вот что поведай: тут слухи ходят, что скоро за нас пираты опять примутся. Это правда? А то я пока ни одного не видел!

Фурдик посерьезнел.

— Как тебе сказать? Шалить они не прекращали, просто им не до нас было по большому счету. Тебе здорово повезло. А так… Ты в скоплении АД-186 работаешь в основном? Там почти всегда спокойно. Астероиды относительно бедные, поживиться, считай, нечем, они туда редко заглядывают. Пираты любят караваны купцов на орбите Цандера или какой другой планеты. Ну или вот: открыли новое скопление астероидов АД-112. Там богато, там они будут роиться, к гадалке не ходи.

— Караваны? Ну-у-у! Караван — это большой конвой, иначе зачем огород городить? Неужели на конвои нападают?

— Андрэ, в Тремезианском поясе не осталось мелкой шушеры! Лет десять назад были всякие, но в 2617 году всё поделили четыре группировки: «Синдикат», «Знамя в крови», ребята Билла Пистолета и «Алые Тигры». Однако три месяца назад была серьезная заваруха, так что от «Знамени» ничего не осталось, а Билла Пистолета, говорят, вообще завалили. Оставшиеся солдаты Фортуны бегут либо к «Тиграм», либо к синдикатчикам. Это парни угрюмые. В нашей глухомани — настоящая сила.

Фурдик замолчал, огляделся и продолжил шепотом:

— По секрету: Билл Пистолет в прошлом году, когда был жив еще, объединялся с «Синдикатам». Так они вместе распатронили конкордианский военный конвой! Сбили фрегат, отогнали эскортный авианосец и захватили магистральный контейнеровоз с грузом дейнекса и титанира. Так что пираты это серьезно, не сомневайся.

— Ого! Авианосец?! — Глаза у меня сделались большие и очень удивленные. Борьба с авианосцем, пусть даже эскортным, в моем понимании была прерогативой регулярного флота, а никак не кучки отребья.

— А то! Захваченный контейнеровоз перестроили в авианесущий рейдер. Нынче это флагман «Синдиката»…

На самом деле, как я узнал позднее, Фурдик излагал историю «Синдиката TRIX» не вполне точно. Флагманом пиратской группировки «Синдикат TRIX» действительно служил переоборудованный контейнеровоз, но не конкордианской, а земной постройки (здесь Фурдик путал «Синдикат» с кланом «Алые тигры»). И выступал он в этом качестве не с прошлого года, а уже лет пять минимум. Но для меня в моем тогдашнем качестве лопуха и такая информация могла считаться совершенно первосортной.

— …У пиратов кругом осведомители. И на Цандере, и на Фтии, да и у нас им кое-кто с удовольствием продает информацию.

— Куда же «Эрмандада» смотрит?! Кстати, а правду рассказывают, что «Эрмандада», как бы помягче выразиться… не совсем обычная служба безопасности?

При этих словах Фурдик резко ухватил меня за грудки и потянул к себе.

— Цыц! — зашипел он. — Про «Эрмандаду» вообще ни звука! Это не шутки! Здесь прослушки нет, зато в других местах — очень даже! Не задавай подобных вопросов! «Эрмандада», если что, тебя достанет, даже если ты в черную дыру нырнешь! Достанет и шлепнет!

Бармен отпустил меня, заулыбался и продолжил вполне дружеским тоном:

— Слушай, Андрэ, а ты не хочешь со мной поработать? Мы за тобой понаблюдали, парень ты хваткий и пилот от бога. Есть у меня пара тем в смысле левого заработка. Реальная халтура и деньги реальные. Не то что у наших крохоборов!

— Я подумаю, — ответил я, взяв на заметку это «мы понаблюдали».

— Нет вопросов, думай. — Фурдик широко улыбнулся. — А про пиратов и вообще про обстановку на наших космических пастбищах поговори лучше с Комачо.

— Комачо?

— Да вот он сидит. — Бармен ткнул пальцем в столик, над которым нависал тот самый колоритный брюнет, которого я заприметил в первое посещение бара. Одет он был против прошлого раза вполне конвенционально. Компанию ему составлял мой старый знакомец Данкан Тес.

— А кто такой Комачо?

— Ну ты даешь! Комачо Сантуш! Легенда Тремезианского пояса! «Дитерхази и Родригес» перекупили его три года назад за такую кучу терро, что выговорить боязно. Вице-директор Ферейра лично его уговаривал! Иди познакомься. Поставь ему текилы, и все будет тип-топ. Мужик он резкий, но душевный. Особенно когда напьется! — Фурдик, захихикав, выдал мне пол-литровую бутыль. — С тебя сорок терро. За текилу и приятную беседу, ха-ха-ха!

Н-да. Сеньор Фурдик — настоящий бармен. Напоит, накормит, развлечет, скажет пару умных слов, выдоит денег, заложив в счет свои чаевые, и так все ненавязчиво, так приятно! Если я научусь так по космосу летать, как он бухло толкает, жизнь будет прожита не зря.

Данкан и Комачо заметили мой маневр в их сторону. Оба прервали беседу и воззрились на вашего скромного рассказчика. Дан с обычным дружелюбием, а его товарищ, так сказать, бифокально. Одним глазом он глядел на емкость с текилой, выражая надежду, другим — на меня в комплексе, выражая явное неодобрение. Кто, мол, такой, зачем пришел?

Впрочем, как и предупреждал Фурдик, текила помогла. Сантуш сообразил, что отдельно от меня выпивки не будет, и сменил гнев на милость.

Мы познакомились и разговорились. Комачо, как и многие «зупер Штерне» локального значения, обладал выраженным комплексом сверхполноценности, а потому был словоохотлив, только успевай запоминать.

Данкан Тес, проработавший в концерне дольше моего, активно поддакивал. А я мотал на ус и непрерывно проклинал себя за снобизм и невнимательность.

Что же я раньше не поговорил-то с людьми? Просто не поговорил?

— «Синдикат», парень — это «Синдикат TRIX». Да-да, буквально «три икс». По первым буквам их политической программы: eXploitation, eXecration, eXtermination — Эксплуатация, Проклятие, Уничтожение.

— Что за язык такой? Латынь?

— Один из мертвых языков, верно. Но не латынь. Бритиш инглиш.

— Я и не слышал о таком.

— Не важно. В общем, про «Синдикат». Его возглавляет некто Иеремия Блад. Англичанин, бывший сотрудник корпорации «Уайткросс и Ко», вроде нашей «DiR». Корпорация разорилась, а этот ублюдок захватил технику и сколотил из оставшихся пилотов банду. Теперь в большой силе. Свои зовут его Кормчий — за то, что он написал книгу «Скрижали Праведных». По его мнению выходит, что мир грешен и его можно спасти только полным всесожжением. У «Синдиката» боевой клич: «Игнис санат!» Что по-нашему означает «огонь исцеляет». Как услышишь в эфире, не сомневайся насчет принадлежности гостей…

Так проповедовал Комачо между стопками текилы, которую он глушил чистоганом, безо всяких там «лизнул, опрокинул, куснул».

— «Огонь исцеляет»? Псих какой-то, — резюмировал я.

— Точно, псих, — согласился Дан.

— Очень опасный псих с задатками гения! Я его знаю. Мы работали на «Уайткросс» вместе, лет восемь назад… или десять, точно не помню. Я уволился, а он — он остался. Худой такой ублюдок. Чрезвычайно хитрый. Опасность чует, как лиса. И никаких понятий!

— Каких еще понятий? — Я недоуменно вздернул брови. С такими потоками многоязычного сленга, какие обрушились на меня в Тремезианском поясе, мне, ясное дело, никогда сталкиваться не доводилось.

— О морали и нравственности! Вообще без тормозов чувак! Это еще тогда было ясно, а уж теперь… «Алые Тигры» мне даже нравятся, не то что отморозки из «Синдиката». Зверье, живодеры! Главным у «Тигров» некто Гай Титанировая Шкура. Кто такой? Не знаю! Никто его в глаза не видел! Но умен! И стратег! За последнее время он здорово поднялся…

То, что «подняться» означает среди местных вовсе не «положительно прирастить свою координату по оси Z», а «заработать денег» и вообще «стать успешным», я уже успел усвоить и переспрашивать не стал.

— …Пять лет назад Иеремия начал войну с «Нефритовой Триадой», были такие подонки, базировались в системе Шао. Блад их вырезал под корень, но и у него сил поубавилось. А «Тигры» не ввязывались до последнего, ждали, чья возьмет, и захапали освободившиеся делянки. Вот тогда они здорово укрепились, а «Синдикату», считай, ничего не перепало. Блад с тех пор «Тигров» очень не любит.

Сантуш, как выяснилось, работал в Тремезианском поясе уже тринадцатый год. Выучился на пилота истребителя в родной субдиректории Бразилия, но из-за какой-то мутной истории из ВКС его выперли, совсем как меня. И совсем как я, он оказался вольным художником в Тремезианском поясе.

(Впрочем, позднее я слышал, как он рассказывал другому парню иную версию своей биографии. Дескать, он португалец из Европейской Директории и изначально учился на гражданского пилота. Полагаю, на обеих версиях лежал отблеск истины и в то же время вполне правдивой не могла называться ни одна из них).

Сантуш рассказал о настоящих побоищах. Вымерзающие, изрешеченные из пушек флуггеры в астероидных поясах, звездолеты, взятые на абордаж, торпедные атаки и десанты на планетоиды в самодельных бронескафандрах… Пропавший отряд, утянутый смертоносными гравитационными щупальцами черной дыры Проклятая Шао за горизонт событий…

Мои наотарские приключения разом побледнели.

Вот кому надо было писать книгу, а не мне!

В конце концов Сантуш здорово нализался и сделался неприятен. Он развалился в мягком углу дивана, извлек из-за пазухи какую-то коричневую плитку, отломил кусочек и положил за губу.

— Чо вылупился, парень? А? Думаешь, это мескаль? Ни хера это не мескаль!

— Простите, Комачо…

— Чо ты мне все время выкаешь?! Обращайся на ты, как мужик!

— Хорошо… я не думал про мескаль, я даже не знаю, что это такое…

— Не, ну ты погляди на него, Дан! Он не знает, что такое мескаль! У-ха-ха! Эх, молодость… А знаешь анекдот про генерала Родригеса? Во! Подходит вице-директор Ферейра к генералу и спрашивает: «Генерал, а вы были в молодости членом суда?» А генерал ему: «Эх молодость, молодость! Членом туда, членом сюда!» У-ха-ха-ха! Неплохо, скажи, Дан?

— Я не так сильно понимаю русский, Комачо. Объясни мне юмор.

— Хороший ты мужик, Дан, но такой бываешь тугой! У-ха-ха! Да, Андрей, это не мескаль! Это жевательный табак. Привычка а-а-твратительная, н-но не без пользы. Жуй табак и станешь таким же сексуальным халкозавром, как я!

— Даже не знаю, что сказать.

— А ничего не надо говорить! Хочешь бесплатный совет? Никого не слушай и оставайся в Тремезианском поясе. Тут место для нас с тобой, парень! Ты волчонок, Андрей. А через пару лет станешь волком! У тебя ледяные глаза, как будто ты смотрел в душу самой пустоты. Космос таких любит, это я тебе говорю. Здесь настоящая жизнь! Еще не каждый космический булыжник засижен цивилизацией! Оставайся, сам поймешь. А космос не выдаст, если он любит. Тебя он любит, я знаю.

— Спасибо, Комачо. Правда, очень приятно слышать комплимент от такого человека…

— Это не комплимент! Ты не баба, чтоб тебе комплименты говорить. Это правда, п-понял?.. Ладно, проехали. Продолжай, чё ты там хотел сказать.

— Да вот, последнее время меня все норовят осчастливить советом.

— Ставлю сотню, что предыдущим советчиком была одна вонючая крыса и беспринципная свинья, карьерист Тойво Тосанен! Он советовал тебе паковать манатки и валить подобру-поздорову?

— Угадал!.. Но как?!..

— Подумаешь, загадка! Как я уже сказал, у тебя в глазах лед! А Тосанен сделает все, чтобы убрать со своего радара такого, как ты! Еще один совет: послушай Тосанена и сделай наоборот! Ик… надо выпить.

— Комачо, ты имеешь в виду, что надо остаться в концерне? Какое твое мнение? Что ты думаешь о «Дитерхази и Родригес»? Ты — опытный человек, интересно послушать.

— Я их на болту поперек резьбы в-вертел.

— Не понял… кого?

— А-а-абоих. И Дитерхази… и Родригеса.

— Ага. А что ты думаешь по поводу «Эрмандады»?

— Я их на болту поперек резьбы в-вертел. Всех.

— А вот такой вопрос…

— Слушай, вали отсюда, щегол. Ты меня утомляешь. Не обижайся, ты мне нравишься, но вали пока, ладно? А мы с Даном еще выпьем.

Я ушел, понятное дело. Не стал напоминать Комачо, что Данкан не пьет вообще ничего, кроме вареной воды. Комачо, похоже, было уже все равно.

Потом был банкет. Роблес произнес длиннейший и скучнейший тост. А после высшие руководители базы — все эти херенте супериоры — страшно наклюкались. Настолько страшно, что состояние Комачо Сантуша можно было высечь в хрустале, как эталон трезвости.

В углу сидел прямой, как палка, невозмутимый, как сто чоругов, и одинокий, как марсианский Олимп, Тойво Тосанен, баюкая в ладони стакан турбо-колы (треть водки, треть «Цилиньского Листа» и треть газировки).

— Горько мне, горько, куда я попал?! — возопил ваш покорный слуга и отправился спать.

Впереди было шесть блаженных дней отпуска.

Глава 4 

МИРНЫЙ КОСМОС

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

«Хризолиновая лихорадка»! «Тремезианская лихорадка»! И даже «золотая лихорадка в Тремезианском поясе»! Все эти трескучие слова введены в оборот, чтобы прикрыть предельно неприглядный процесс: жесткое выдавливание из перспективных звездных систем североамериканских, английских и азиатских добывающих компаний более мускулистыми конкурентами (в первую очередь — русскими, действующими через посредство южноамериканских «концернов» и прочих марионеток).

Иеремия Блад, «Скрижали Праведных»

Неделю отпуска я использовал со смыслом. Я спал, справедливо рассудив, что спать — дело благородное. По-моему, спать даже благороднее, чем жрать. Когда человек спит, он не успевает напороть херни, что неминуемо случается во время бодрствования.

Кроме того, мужчине спать выгодно. Моя мама утверждала, что все мужчины красивые, когда спят. «Даже Костя» — имея в виду папеньку.

Дню так к третьему я подумал основать Орден Свиньи, так как свинья — животное на редкость благородное. Жрать и спать — наше все! А к пятому дню я вошел во вкус настолько, что Орден Свиньи трансформировался в Орден Змеи.

«Змея еще благороднее, — думалось мне, — она даже ходит лежа!»

Я спал, дрых и мой разум. Ницше в свое время отмечал, что сон разума рождает угрёбищ (я ничего не напутал?). Наблюдения через мой личный прицел эту мысль частично подтверждают. Резкое пробуждение к трудовым будням было чудовищным!

Наступило утро. Если мне не изменяет память, была среда. На экране интеркома имелось текстовое сообщение: пилоту второго класса Румянцеву прибыть в инструктажную для получения наряда на работу.

Подавив приступ ненависти, в ходе которого я рисковал угробить интерком и кучу другого казенного имущества, а также нахамить невинным людям, я встал, умылся, побрился, надел комбинезон и ушел.

Инструктажная, столовая, ангар на палубе Б.

— Как я рад тебя видеть! Успел соскучиться! — поприветствовал меня бригадир Рио, который поджидал весь наш интернациональный коллектив.

— Ты только не подумай, что это взаимно, Хуан, — заверил его я.

В ангаре царил обычный малоинтимный полумрак. Шпангоуты отбрасывали на переборки короткие, жидкие тени, а флуггеры и прочая техника — длинные, но тоже жидкие. С одной из «Андромед» упражнялась группа техников, вытворяя нечто непотребное. Борт был раскурочен, рядом валялись осиротевшие приемники грузовых модулей. Сыпались искры, визжали резаки, воняло горелым.

— Скажи мне, мудрейший, — обратился я к бригадиру, — что они делают с еропланом? Что за невозможно огромная конструкция в грузовом отсеке?

— Андрей, я не силен в русском жаргоне. Что такое «еро… план»?

— Ероплан это флуггер, Хуанито.

— Мне почем знать? У них и спроси, — ответил Рио и пожал плечами.

Я собрался было последовать совету, когда понял, что знаю ответ на свой вопрос. Я ведь совсем недавно на этот счет рассуждал!

В багажнике монтировали реактор. А заодно стрельбовые накопители, коммуникации и систему охлаждения. Симфонично моим мыслям прополз погрузчик, платформу которого занимала здоровая двухствольная башня. Обтекатели были временно сняты, но я узнал ее без труда: СТ-10G-2. Стандартный модуль конверсии С-95 «Андромеда» в G-95KS с лазерпушками фирмы «Виккерс». Из транспорта делали канонерку.

Я моментально все вспомнил: советы Тосанена, пьяную лекцию Комачо, дельные мысли Фурдика. Вспомнил и похолодел. То есть еще не испугался, но мутный осадок из трансцендентных глубин подсознания уже всплыл.

Когда бригада собралась и ее упаковали в скафандры, Рио внес ясность, так что предчувствия утратили заметный кусок интуитивности.

— Ребята, задание мы все получили. Работа типовая. Летим в АД-186, собираем груз титанировой руды с вышек в секторе 15-84-7. Предупреждаю, с Фтии поступила информация: был радарный контакт с группой неопознанных флуггеров. Насколько я понимаю, случай не единичный. Неопознанный борт в нашем случае означает одно: активизацию незаконных бандформирований. Проще говоря, пираты проснулись…

При этих его словах я огляделся, надеясь уловить реакцию своих коллег. Те, однако, ни одним движением не выдавали своего беспокойства.

Между тем Рио продолжал:

— …Может быть и нет, но я перестраховался. По моему письменному запросу паром принимает два истребителя эскорта из состава сил безопасности концерна. Люди вы опытные, но всё же: не зевать, следить за радаром. Как только увидите метку, не отвечающую на запрос «свой-чужой», сразу бегите и вызывайте эскорт. Специфика работы такая, что летать нам приходится в одиночку на своих участках, к каждому истребитель не прикрепишь. Истребители будут барражировать в зоне ожидания парома. Особое внимание к концу смены. Пиратам легче взять нас тепленькими с грузом руды, чем воровать ее с каждой вышки в отдельности. Перед вылетом протестируйте станции защиты хвоста и, конечно, все консоли с ракетами. Как обычно, для самообороны мы принимаем по два блока «Шершней». Повторяю, самостоятельно в драку не лезьте. Нештатные ситуации решает эскорт! У меня все. Вопросы есть? Вопросов нет. По машинам! — И он бодро захлопал в ладоши. Армированный халкопон издал глухой траурный звук.

Нештатная ситуация случилась прямо в ангаре.

— Официально заявляю: я отказываюсь идти в вылет с неисправной консолью! — орал Рауль Хуарес из кабины. Одна из бронестеклянных «форточек» была открыта, лицевая маска шлема откинута, лицо злое и решительное. — Рио! Почему техники в ус не дуют?! Я подам докладную!

— Бригадир, ну скажи ему, а! — Возмущался Пьер Валье. — Тридцать восьмой борт, у него обычная проблема: глючит датчик! Якобы нет контакта на консоли. А он есть!

— Пьер, забирайся в кабину и лети вместо меня! Давай забирайся! Задолбали!

— Да, Пьер, — поддавал жару Рио, — почему не заменили датчик? Почему пилот должен гадать, полетит у него ракета, или нет?! Ты дождешься! Я прямо сейчас накатаю телегу в офис! Р-распустились совсем! Курят всякую дрянь на рабочем месте, понимаешь! Вот оставят без премиальных да штраф накрутят, тогда…

— Что?! Что?! — Пьер на глазах разъярялся. — Я тут при чем? Я уже полгода говорю: там в парсере ошибка обработки сигнала! Надо программное обеспечение переустанавливать! Я его буду ставить? Я?! Откуда я его возьму? Я уже двадцать раз вызывал информационный отдел! Там же лицензия стоит! С паролями! Как я туда залезу?! А они не идут! Вот на них и стучи!

— Ничего не знаю, все должно работать!!!

— Я тебе больше скажу! Почему парсер глючит, а? Ты знаешь, кто в нем ковырялся? А я знаю! Хуарес! Он же на вахте постоянно свой планшет к парсеру подключает! У него там нештатный разъем! Ты у него спроси! Давай-давай! А потом катай свою докладную, я только за!

— Я никуда не лечу! Всё!

* * *

Полетел. Полетел как миленький. Накричался, посчитал чистый оклад без премиальных за смену и полетел!

И — обошлось. Никаких пиратов. Прилетели, забрали титанир, улетели.

И в следующий раз всё было тихо: обычные серые будни коммерческих пилотов.

На третий раз… снова спокойно!

Правда, предыдущая вахта другой бригады, той самой «второй элитной», где работал Тойво, была омрачена ЧП. Глупейшим ЧП, причем справились самостоятельно без помощи пиратов.

Приличный пилот Рокко Беллини, двадцать пять лет, итальянец, родом с Клары. Мог бы получить премию Дарвина. Естественно, посмертно.

Они собирали хризолиновую руду с вышек автоматических добывающих станций. Элементарщина. Но под конец смены на одной АДС не сработали пиропатроны, которые выстреливали контейнер с грузом в космос, где их подбирали «Андромеды». Рокко поругался и пошел на посадку.

Конечно, он был приличным пилотом! Более того, пилотом он был отличным! Иначе как бы он сел на астероид?!

После приземления Рокко предпринял следующее: проверил герметичность скафандра, прихватил ремнабор, вышел через кессон, прикрутил контакт пиропатрона (очевидно, отошедший при сбросе станции на астероид).

После чего дал команду парсеру на дистанционный подрыв.

Парсер не послушался.

Надо заметить, что наши чудесные контейнеры имеют в днище крепежные скобы, которые на полметра выступают за основной габарит.

Что сделал Рокко? Он подошел к АДС, открыл крышечку и нажал на кнопочку пальцем, завороженно глядя: а как оно сработает?

Сработало замечательно! Рокко получил скобой прямо по своей любопытной башке, которую десятитонный контейнер оторвал начисто.

В результате концерн получил вместо хризолина: мертвого итальянца без головы, груженый флуггер без пилота на астероиде, а также контейнер с рудой и голову, улетевшие в бездну космоса.

Вот такое происшествие первой категории. И ведь даже не посадить никого, что обидно.

Бригадир Амиль оказался крайним и схлопотал выговор «за неинформирование личного состава бригады о мерах техники безопасности» (канцелярия «DiR» умеет рожать формулировки ничуть не хуже отечественных виртуозов из военфлота). Тойво Тосанен с группой технарей потом пять часов ухлопали на посадочное маневрирование специально выделенного ради такого случая «Гусара» и поход по поверхности астероида к флуггеру.

Конечно, можно было десантировать пилота непосредственно на место, использовав флуггер в режиме висения и пропульсивный ранец. Да вот незадача: с ранцем никто не умел управляться! Пилот — не осназ. А уж технарь — и подавно.

Надо ли говорить, что с такими делами не до пиратов? Нашим людям пираты не нужны. Дай время — поубиваемся самостоятельно.

Ровно через два дня сотрудник «Эрмандады» с товарищами упражнялся в тире. Отрабатывали скоростную стрельбу в звеньях двойки. Выхватывание пистолета из кобуры и огонь на поражение, вы понимаете.

Один орел, прикрывавший другого орла, извлек личное оружие и, снимая предохранитель, умудрился довернуть ствол в сторону от мишени и спустить курок. Прогремело. Пуля оторвала первому орлу руку, долетела до переборки, срикошетировав под замечательно острым углом. Угол отражения пересекся с печенью второго орла, шедшего впереди.

Результат: двое в реанимационных капсулах. Эпидемия какая-то. Эпидемия идиотизма.

Херенте супериор Роблес орал так, что вопли его было слышно в открытом космосе.

Шутка. Но орал в самом деле сильно, с разными яркими выражениями и даже я бы сказал завываниями.

Прошло недолгое время, и о пиратах забыли. То есть, не забыли, а перестали бояться. Хотя истребительные эскорты теперь постоянно сопровождали крупные караваны транспортников.

В этом состоянии расслабленной бдительности меня застиг приказ вылететь в составе бригады к астероидному скоплению АД-13.

АД-13 — необычное для системы Лукреции образование. Чрезвычайно высокая концентрация крупных астероидов, которые уместнее именовать планетоидами. Располагается это чудо относительно землеподобного Цандера на задворках. Если сравнивать с родной Солнечной, то его место где-то между орбитами Юпитера и Сатурна.

В скопление АД-13 мы летаем редко. Ничего интересного там нет, кроме камней да редких хризолиновых астероидов.

А что там есть? А есть там небесное тело под названием Бенвенида, которое является полноценной планетой размером с Луну. У нее даже атмосфера присутствует — конечно же, насквозь вредная. А еще там имеется эмпориум, ради которого концерн выстроил в этой глухомани аванпост — базу с регулярно сменяющимися вахтами.

Эмпориум — штука редкая и ценная. Он идеальный катализатор для производства люксогена, повышающий КПД промышленных реакторов на порядок. Мы в Объединенных Нациях не осчастливлены таким уникальным феноменом планетообразования, как конкордианская Паркида с ее залежами люксогеновых песков. Поэтому эмпориум не просто ценен, а стратегически важен.

По хорошим делам, именно на орбите Бенвениды должен бы возвышаться утес орбитальной крепости, что нам всем чрезвычайно облегчило бы жизнь. Но эмпориум нашли всего два года назад, и до сих пор в канцеляриях не доломаны бюрократические копья доказательств перспективности данного месторождения.

Государственный динозавр весьма неповоротлив, но уж как раскачается — держись! Процесс обсуждений и слушаний по вопросу эмпориума легко мог закончиться выкупом месторождения у «DiR» Советом Директоров ОН, бессрочной арендой, совместным владением, а то и национализацией. Так что концерн, пока суд да дело, под шумок ковал прибыль, которая с каждой вахтой все росла.

Что еще сказать? Да нечего! Про эмпориум вы лучше в газетах почитаете, а моя история — она интереснее.

Получили мы наряд на работу: доставить на Бенвениду смену вахты, забрать груз эмпориумовой руды и оттарабанить его к «Тьерра Фуэга», куда должен был подтянуться в скором времени магистральный контейнеровоз «Фрэнсис Бэкон» с целью вывоза наших богатств.

Мы — дюжина «Андромед» (по шесть штук от бригад номер восемь и девять), два «Хагена» от концерна и два «Горыныча» от «Эрмандады». Погрузились на паром со сложной цифрой на борту и полетели.

Когда схлынуло похмелье Х-матрицы и головы пилотов вернулись к уставной четкости после мутной дозы иномирового бытия, нам дали команду на взлет.

— Румянцев! Что ты творишь?! — прокомментировал мой лихой маневр бригадир Рио.

Понятно почему. Я увидел в обрамлении звезд ностальгические силуэты — два «Горыныча». Чуть не заплакал, честное слово! На фоне шикарного сияния Млечного пути замерли две черные молнии в строю звена. Мои родные, мои любимые, ненаглядные мои!

Засмотрелся. Забыл, что подо мной толстозадая «Андромеда». Пока транспорты выстраивались корявой сороконожкой, я дал хорошую тягу на маршевые и положил флуггер в стремительный вираж, чья дуга завершилась позади бригадирского борта. Дистанция двести, превышение сто!

— Опасное пилотирование, — сообщил парсер женским голосом, а Рио, сами помните, что сообщил голосом мужским и слегка напуганным. Еще бы! Оттормаживать носовыми дюзами пришлось свирепо — «Андромеда» штука неповоротливая, с изрядной инерцией. Синие факела, надо полагать, хорошо засветили камеры заднего обзора моему импровизированному ведущему.

— Румянцев никак не забудет военфлот, не удивляйся, — сказал диспетчер с парома.

— Красавец! Такого парня на транспорте гноить, эх! — Раздался голос Комачо Сантуша, который пилотировал первый «Хаген».

— Ненормальный. — Это Тосанен из восьмой. Как обычно, лаконичен и точен в определениях. Он на сегодня оседлал второй «Хаген».

— Больше так не делай, хорошо? — Рио был на грани истерики. — Мы почти поцеловались! Ты габариты прикидывай! Дистанция двести, а длина «Андромеды» — семьдесят!

— Я хотел на сто притереться вообще-то. Пардон. Больше не буду, — ответил я.

— Все развлеклись? — Подали голос с «Горыныча». — Есть мнение, пора лететь. Нам часов пять до цели, по дороге наобщаетесь.

— И правда. Держимся колонной, истребители эскорта справа и слева, дистанция… в общем, вы знаете. Румянцев, ты только никуда не маневрируй больше, первого раза достаточно. Курс забит в парсеры. Включаем автопилотирование. Полетели!

Полетели.

Кузов моего грузовика был набит работягами и тяжелым оборудованием. Оборудование, как положено, попалось молчаливое, а работяги всю дорогу общались со мной по ВКТ — внутрикорабельной трансляции.

Парни были с Клары. Все, как один — новенькие, исполненные романтики и больших надежд на большие деньги. Я их разочаровывал насчет того, что романтика Глубокого Космоса и деньги друг с другом вместе встречаются исчезающе редко. Или романтика, или деньги. Если вы не пилот Главдальразведки, разумеется. Только те романтику в гробу видят уже через год службы.

Парни были хорошие, хоть и сапоги сапогами, в смысле, незатейливые.

Убедившись в моей железобетонной прагматичности, они наперебой принялись восхищаться пилотажным мастерством.

— Командир, как ты нас лихо крутанул! Круто!

— Круче, чем на «русских горках»!

— Я чуть язык не проглотил!

— Да иди ты! Вот я чуть себе за шиворот не наблевал! Как ты такое постоянно выдерживаешь? Привык, наверное?

И так далее.

Потом кто-то поинтересовался, отчего Х-матрица называется Х-матрицей. Я ответил в том духе, что икс — нечто неизвестное, а подпространство как раз сплошное «хрен знает что», то есть — типичный «икс».

Тогда один пытливец поставил меня в тупик вопросом: «А почему матрица?» Что такое матрица, он знал хорошо по опыту работы на заводском прессе. Дальше его фантазия не распространялась.

Обсуждая несвежие проблемы астрофизики, мы прилетели на место.

База на Бенвениде. Купольный городок с подземными ангарами космодрома, монорельсовая дорога до эмпориумных выработок, батарея ПКО и диспетчерская вышка. Пока «Андромеды» стояли под загрузкой, пришлось провести там незабываемые сутки.

Всех развлечений — визор и бордель, который концерн учредил, чтобы мужики не рехнулись. Что нетрудно, учитывая продолжительность вахты в тошнотворной полуневесомости — целый месяц! Шлюхи, кстати, тоже работали посменно. Несчастные женщины!

Бордель я проигнорировал, зато посетил местный бар. Его будто украли из декораторского цеха синемашки про забулдыжистых трапперов Тремезианского пояса. Некрашеные стальные стены. Столы, представлявшие собой канализационные люки, поставленные на опоры из труб. Тусклые лампы, забранные ржавыми сетками.

Комачо Сантуш топтал пейзаж в роскошном белом френче, выделяясь из обкомбинезоненной компании, как лебедь среди ворон. В баре он попросил текилы.

— Только самой лучшей!

— Парень, из текилы есть водка, — отозвался бармен самого хрестоматийного вида. — Она же лучшая, она же и худшая. Будешь брать?

Кстати, я обратил внимание, что Комачо, державшийся гоголем, с коллегами неизменно здоровается за руку, а Тосанена игнорирует с подчеркнутой показательностью. Будто такого и нет вовсе.

После ночи в кубрике брутто-вместимостью на полсотни харь, которые храпели и пердели каждая на свой лад, я раскаялся, что ругал свою каюту на орбитальной базе, обзывая камерой. Если и камера, то одиночка всяко лучше!

Утром мы сделали ручкой здешнему парадизу. Четыре наши «Андромеды», как оказалось, по случаю облетали АДС на редких хризолиновых астероидах. Паром поджидал нас в точке рандеву, до которой было три часа ходу.

— Рио! У нас полно новеньких, давай пройдем над рудником. Поучительное зрелище, — предложил Сантуш, когда выпускной шлюз космодрома остался позади.

— Не возражаю. Всем за мной, поворот девяносто, высота полтора.

Я сначала не понял, что там такого поучительного: мрачные скалы, блестящая струна монорельса, ни хрена не видать… и тут я увидел!

Над шахтой висел шлейф густой фосфоресцирующей пыли. По слабосилию гравитации он поднимался на несколько километров.

Вид инфернальный. Темная поверхность и пылевой смерч, светящийся мертвым синим огнем.

— Рад за местную экологию. В силу отсутствия таковой, — сказал кто-то из наших. Завязался многоголосый диалог.

— Интересно, это чем оно так светит?

— Смеешься? Там радиация такая, что ой! Работают в скафандрах высшей защиты! Мы в своих «Саламандрах» сжарились бы минут за пять.

— Да, лучевка последней стадии — это не шутки.

— Какая лучевка, друг?! Я же говорю: пять минут и конец. Спинной мозг вскипит, глаза вытекут!

— А я вот слышал, что эмпориум не очень радиоактивный.

— Это он в чистом виде не очень. Вон, у Румянцева спроси что к чему, я академиев не кончал.

— Я тоже не кончал, — отозвался я, — но тут дело такое. Эмпориум залегает только в рудах с высоким содержанием тяжелых металлов. Ну там… необходимые условия зарождения у него такие. То есть сам эмпориум не очень радиоактивен, а вот руда — руда чудовищно радиоактивна… В шахте, по идее, радоновый газ должен сифонить из всех щелей, во работка у мужиков!

— Там и радоновый газ есть?! А что еще?

— Ты это, если интересно, лучше к инженерам обратись, кто люксогеновые двигатели обслуживает. Они учились всей этой байде, а я что? Я же пилот — крен вправо, крен влево, тангаж-форсаж и все. С паромом связь чистая, спроси у них, коли охота и не лень.

С паромом связь была чистая, да. Более того, на приборной панели уже с полминуты мигал красный огонек вызова по каналу «борт-дом». Ответить надо бы…

— А вот и не лень… — начал было любознательный, но его прервал рык одного из пилотов «Эрмандады».

— Заткнулись все к такой-то матери! Паром вызывает!

Я переключил канал и услышал. Да и все услышали.

— Вызывает паром! Вызывает паром! Вы там оглохли и ослепли хором?! Внимание на тактические радары! Групповая цель на курсе тридцать! Идут к вам навстречу под прикрытием астероида!

Ой-ой. Твою мать, твою мать.

Я вывел показания радара на панораму кабины.

Твою ж мать! Точно!

Подвздошье захолодело, в крови забурлил адреналин.

Пальцы заученно общались с парсером: контакт на ракетных консолях — есть, станция защиты хвоста — есть, запрос «свой-чужой»… «Свой-чужой»! «Свой-чужой»!

Групповая цель на экране окрасилась красным.

— …отрицательный ответ! Отрицательный! — бушевало в эфире. — У вас как?!

— Хрена! Красные метки!

— Сука! У меня нет контакта на правой консоли!

— Может, ошибка…

— В ДНК у тебя ошибка!!! — проорал диспетчер. — Внимание, цель опознана! Восемь флуггеров «Черный гром»! Это…

Ответом прозвучало громовое: «Игнис санат!»

Это был «Синдикат TRIX». Поняв, что зоркие радары парома засекли их с выгодного ракурса и прятаться дальше бессмысленно, пираты пошли в атаку, завывая на открытом канале: «Огонь исцеляет!!!»

— Внимание! Здесь лейтенант «Эрмандады» Манильо! Принимаю командование на себя! Приказываю! Транспорты на полной скорости идут к парому. В бой не вступать. Эскорту: пропускаем «Андромеды» на дистанцию двести, прикрываем караван в задней полусфере! Я вызвал истребители с Бенвениды, они скоро будут. Повторяю, в бой не вступать…

— Хэллоу, пицца! — полился из динамиков посторонний голос. — Здесь Чарли Небраска, неслабый бугор «Синдиката»! И я вам приказываю, макаронины, заплыть жиром, тягу на ноль и не рыпаться! Или распистоним на хер по всей системе, вы меня знаете! Знаешь, кто я такой, ты, «Эрмандад» вшивый?!

— Не обращать внимания на этого клоуна! Держать курс! Как старший на рейде…

— Завали хлебало, старший! Хамство на первый раз прощаю, ты, видать, новенький, не знаешь, кто я. Объясняю порядок: тягу в ноль, оружие обесточить. Следуете с нами на «Левиафан», сгружаете товар, сдаете истребители и катитесь на все четыре стороны. Мы никого не тронем, очень надо! А если кто рыпнется… ну, вы понимаете. Понимаете, козлятки?

— Здорово, Небраска! Комачо Сантуш говорит. Я тебя тогда возле Феникса не вальнул, так вот сейчас вальну точно! Советую собрать жопу в горсть и уматывать! Ты меня тоже знаешь! Всем! Эту суку не слушать! Если сдадитесь, один черт — конец. Или просто шлепнут, или на органы разберут!

— Считай, напросились. Черти, в атаку! Игнис санат!

Они были рядом. Шестьсот километров. По космическим меркам — рукой подать. «Андромеда» пузатая и плавная, но на прямой в космосе поспорит в скорости с любым истребителем — тяговооруженность у нее на уровне. Погано вот что: мы шли по астероидному полю. Оно хоть и разреженное, но никаких достойных прямых для полного разгона здесь не было. А значит — мы в руках истребителей. Как наших, так и не наших. И пираты на остром встречном курсе. Ох, как неприятно…

Истребители с Бенвениды? Видел я те истребители. Пара стареньких «Соколов». Доберутся до драки минут через двадцать, если уже взлетели. Ох, совсем не хорошо! Четверка против восьми!

Вся надежда на убийственную мощь тяжелых «Хагенов», на их сверхдальнобойные ракеты «Мартель». Да на верткие «Горынычи» с четырьмя дюжинами «Оводов» каждый. И все равно, расклад хреновый. «Черный гром» — истребитель устаревший, но так называемый «полутяжелый». Много пушек, много ракет малого радиуса действия. Если они войдут в собачью свалку на ближней дистанции, можно сливать воду.

— Где же мой родной военфлотский «Горыныч» бортномер триста девять, черт дери! — канючил я про себя, а может быть и вслух. Было очень страшно.

Пока караван разворачивал попку, пока парсеры прокладывали новый «условно безопасный» курс через астероидное поле (а попробуй полетай на скоростях без прокладки!), прошла минута. Драгоценная минута. За которую истаяли почти две сотни километров спасительной пустоты, покорные бешенству атакующих истребителей.

— «Андромедам», полная тяга! — приказал Рио, как будто мы сами не догадались. — Кривулина курса у всех посчиталась? Уходим!!!

Нарастала паника. В эфире носился страх. Нехороший страх, от которого руки делаются ватными, а башка перестает соображать. Флуггеры перли сквозь твердь Черного Неба, скорость возрастала, а даже жалкое подобие строя разваливалось. Скоро каждый будет сам за себя, а это не дай бог!

Я заорал. Матюги полетели на общем канале.

— Вашу мать! Не рассыпаться! Вашу ж едрену мать! Переловят по одному! Держать строй!

— Какой строй?! В жопу! Бежать надо!

— Если нас догонят, в куче есть хоть какой-то шанс! У нас на всех полно «Шершней», если шарахнем залпом, мало не покажется! А поодиночке против истребителя — кранты! Рио, chinga tu madre, piojo![2] Командуй! Ведь удавят же!!!

— Точно, держимся вместе! Идем парами, дистанция километр, — полезные мысли у Рио иссякали на глазах.

Я снова начал кричать, вспоминая всё, что знал о тактике тяжелых флуггеров. Мы даже умудрились выстроиться в подобие боевой коробки, как торпедоносцы без истребительного эскорта. Шесть пар ромбом, ведомый с превышением над ведущим, так чтобы кормовые пушки давали максимально массирование огня в задней полусфере.

Спасибо, господи, что пилоты в бригаде с высоким разрядом. Хотя и слабая надежда. Военный-то я один. И тот недоделанный.

Что наш эскорт?

Дела у эскорта были тухлые. В камерах заднего обзора при сильном увеличении были видны черные точки, не более. Черные точки на черном фоне. Пиратов мы не наблюдали и подавно. Зато отлично были видны тактические отметки: четверка зеленых и восьмерка красных. И отлично работала трансляция.

— Манильо! Сантуш вызывает. «Андромедам» не разогнаться, нас догоняют, сам видишь. Еще минуты три и нас достанут. Надо принимать бой.

— Комачо прав. Разворачиваемся, — подал голос Тосанен.

Хоть сегодня эти двое были в чем-то согласны. Жить охота!

— Поддерживаю. Расходимся в стороны, берем их в клещи. Начинаете вы. На дистанции пятьдесят отваливаете назад, мы на «Горынычах» ведем ближний бой, вы нас прикрываете.

— Согласен. Тойво! Ты знаешь, как я тебя люблю, но сегодня мы друзья.

— Какие вопросы, Комачо.

— Есть уверенный захват, веду всю восьмерку.

— Есть, захват подтверждаю.

— Даю оптимизацию прицеливания. Тактические отметки Аспид-1, 2 мои, Аспид-3, 4 твои. Подтверждение?

— Есть. Парсер оптимизацию подтверждает.

— Доворот лево двадцать, на дистанции двести — огонь!

Двести километров! И триста до каравана, то есть до нас, то есть до меня и моей горячо любимой тушки! Я физически ощутил, как некто злой ухватил мой желудок холодной, очень холодной рукой.

Вокруг сияли безразличные точки звезд. В недалеком тылу началось горячее дело. Я слышал его звуки — звуки космического боя!

Лязгающие команды, крики «прикрой!», сиплое, надрывное дыхание пилотов и яростный гул насилуемых двигателей, прорывающийся сквозь микрофоны. Плотоядное чавканье гашеток и слабая, на грани слуха, вибрация титанировых крылатых тел, когда с пилонов уходят ракеты.

Этот звон донесли до меня радиоволны, и я, сам не знаю как, усилием воли не позволил рукам развернуть флуггер и броситься туда, где ревела плазма и стонал титанир. Опыт двух боевых операций говорил однозначно: хочешь жить — лети и сражайся! А правда сегодняшней жизни возражала: ты не истребитель больше! Я же скрипел зубами от страха и злости да держал курс.

— Работаем залпами по два «Мартеля» в один заход. Все равно другого шанса не будет. — Голос Сантуша утратил обычную вальяжность, что было слышно даже сквозь шелест статики. — Есть дистанция! Огонь!

— Первые ушли! — Тосанен выдохнул.

— Веду Аспида-2!

— Веду четвертого!

— Огонь! — теперь выдохнул и Комачо.

Ракеты высланы навстречу врагу, управляемого оружия больше нет.

«Хаген» — машина грозная. Внутри плоскостей шесть гнезд, куда входят четыре «Мартеля» и два блока «Оводов», плюс шесть пилонов внешней подвески, куда вешай что душе угодно: хоть противокорабельные «Мурены», хоть блоки инфоборьбы, хоть пушки. Но это на флоте. А сейчас немецкие красавцы несли всего четыре «Мартеля», которые только что зажили своей недолгой жизнью.

Прочее их вооружение состояло из двух встроенных курсовых лазерпушек и пары скорострельных ионных пушек для защиты задней полусферы.

— Небраска! Комачо вызывает! К тебе летят два персональных гостинца прямо с солнечных берегов Роны! Центнер силумита и центнер урановых стержней! Имеешь шанс показать класс высшего пилотажа, а мы поглядим. У тебя осталось… секунд шесть.

Небраска ответил так цветисто, что даже бортовой переводчик не осилил хитросплетений американского языка. Хотя что он мог сказать? Что и любой в его ситуации.

А ситуация в этот конкретно момент у него была аховая. Французский «Мартель» имеет запас управляемого хода в космосе две тысячи километров. Что в известной мере компенсирует его средненькую маневренность. На Наотаре такие машинки догоняли даже неподражаемых гребешков — лучших мастеров пилотажа в известной части Галактики. А начинка у них такая, что при подрыве на дистанции триста метров конус поражающих элементов может оставить шансы, пожалуй, только забронированному по самое не могу «Фульминатору», любой другой флуггер — распылит.

И вот прямо сейчас восемь дьяволов дожирали расстояние, а их маленькие злобные мозги вовсю общались, оптимизируя решение профильной задачи «стая на стаю». Импульсы бортовых радаров хлестали по мишеням, тепловые сенсоры приготовились ловить излучение двигателей, а оптическая система намертво впилась в силуэты, выбирая выгодный ракурс. При этом головки самонаведения непрерывно согласовывались с целеуказанием от своих флуггеров.

— Сантуш! Зачем тратить две ракеты на одного?!

— Манильо! Это флуггер Небраски, он один стоит всего синдикатовского сброда. Через десять секунд можете пускать «Оводы». Поддайте жару!

Десять секунд! Вот такой он — бой в космосе. Врага еще не видно, а дело уже решают секунды. Десять секунд… насколько я помнил, «Черный гром» несет аналоги наших ракет среднего радиуса действия «Гюрза», а значит, пилот «Эрмандады» уже в зоне эффективного огня.

Тактический радар зафиксировал пуски с той стороны. Восемь ракет, по четверке на брата! И еще восемь в сторону «Хагенов»! Ох, сейчас завертится!

И завертелось.

Выпустить спокойно оставшиеся ракеты пиратам не дали. Спустя миг после второго залпа их накрыла волна «Мартелей». Пираты спасались как могли. Рассыпались тепловые ловушки, кубическими метрами сыпалось фуллереновое волокно, флуггеры отчаянно фигуряли, ставя электронные помехи с бортовых станций.

Обошли вниманием ровно один борт, которому не досталось «банана» из-за перерасхода оных на Чарли Небраску. Пилот уверенно вел машину, прорываясь в ближний сектор обстрела.

Сам Небраска показал себя с орлиной стороны. Подпустил «Мартели» вплотную и дал форсаж, устремляясь лоб в лоб на первую ракету.

Она целила флуггеру в брюхо, так что, учитывая ускорение, на долю пилота перепало 10-12g. А Чарли-то — адреналиновый мужичок! Весьма! Он умудрился завершить маневр крутейшим виражом с превышением, хотя и плавал, надо полагать, в красном тумане. Вторая ракета прошла под дюзами почти впритирку. Повезло, могла и рвануть, ведь дистанция исчислялась сотнями метров.

Его флуггер виражил и кувыркался, а в один момент метка раздвоилась — пошел в дело фантом. Пошел очень вовремя. Даже коварные мозги «Мартеля» обманулись и одной ракетой стало меньше.

От второй Небраска ушел самым аморальным образом — пролетел впритирку с флуггером коллеги, который уверенно настигало убийственное детище французских оружейников. Две ракеты жахнули разом! И красная метка стерлась с тактических экранов, а заодно с холста бытия. Два снопа урановых стержней должны были разорвать «Черный гром» буквально на куски.

Замигала и пропала еще одна метка — выстрел Тосанена был точен.

Завораживающая карусель продолжалась не более минуты, когда черный песец подкрался к звеньям нашего эскорта.

Картина повторилась, за исключением того, что все машины остались в строю. «Горынычи» увернулись, а «Хагены», оснащенные сверхмощными станциями постановки помех, свели с ума ракетные парсеры и даже не сильно отклонились от курса.

— Мадонна! — лейтенанта Манильо переполняли эмоции. — Она… черт возьми! Она не взорвалась!!! Ударила прямо в плоскость и рикошетом в небо!!! Проклятие! Я живой!!! Ух!

— Смотри за флангом! Еще два банана на три часа! — прокричал финн, с которого слетела вся природная флегма.

Еще два банана — это пираты, ушедшие от первой волны, вразнобой повторяли пуски. К ним, в свою очередь, подлетали «Оводы» — щедрой дозой бортового залпа «Горынычей».

В космосе кружилась и сверкала беспощадная свалка, когда через десятки и сотни километров несутся плевки огненной смерти, и вся надежда на железо и мастерство, мастерство и железо.

— Твою мать. Теперь я знаю, сколько стоит моя жизнь. Ровно тридцать пять тысяч терро — цену фантома, — как-то очень спокойно прозвучал голос Сантуша и резко, срываясь на крик:

— Смотри на девять часов!!! Стреляйте в него!!! Давай ловушку!!!

Тот самый «Черный гром», на который не хватило «Мартеля», прорвался к паре «Горынычей» и произвел пуск. Ничтожная дистанция — пятьдесят километров. Две ракеты устремились на ведомого лейтенанта Манильо.

— Фуллерен!!! — заорал тот.

Но было поздно. Его ведомый только и успел сказать: «Вижу слева…», как в динамиках раздался скрежет и голос стих. Его отметка продолжала движение на экране по безжизненной, абсолютно мертвой прямой. Осколки поразили кокпит и размололи скафандр со всем содержимым за доли секунды.

«Гром» выстрелил еще раз, но Манильо уже был начеку и форсажил двигатели, подводя хризолин к точке плавления.

— Комачо! Валим суку! — рыкнул Тосанен.

— Ты справа, я слева! Работаю лазером!

— Ребята, ракеты на подходе, не увлекайтесь! — это Манильо выпустил «оводы».

Чем хороши эти ракеты — влезает много, можно не стесняться. Вот и сейчас от жирной метки «Горыныча» отделились сразу шесть отметок поменьше.

— «Соколы» с Бенвениды на подходе, еще пободаемся! — снова Манильо.

— Не хер толку! Не уйде-о-ошь! — ныл в гарнитуру Комачо и было слышно, как воют стрельбовые накопители прекрасных лазерпушек «Блитцер» от «Хеклера и Коха».

— Рио! Засада!!! — заорал кто-то тем самым «нечеловеческим голосом», который столь часто помянут на страницах книг про войну. — Одиннадцать часов два флуггера! Дистанция сто двадцать! Из-за астероида прут!!!

Я так издергался за наши истребители, что не сразу догадался, что бы это значило. А когда догадался — понял, что всё. Долетались. Хитрожопый Небраска затеял свалку специально, чтобы спугнуть нас. И спугнул. И мы побежали, как звери на охоте, прямо в ловушку.

Два «Черных грома» на дюжину груженых «Андромед». Каюк и амба.

Неслись, неслись к нам поджарые истребители, и опережали их четыре ракеты класса «борт-борт».

— Не разваливаться! А то всех перестреляют! — куда там, я мог бы не надрываться, а помолчать.

Весь наш «кампфбокс» посыпался в стороны, как будто можно на тяжеленном транспорте увернуться от ракет!

Я обреченно повел стик, научно именуемый РУФом — рукоятью управления флуггером, — и «Андромеда» ухнула вниз; я продолжал прикрывать ведущего, бригадира Рио. Краем глаза успел заметить, что еще одна пара не поддалась панике и следует за нами. Только теперь нам это не поможет.

Вспухли ослепительно белые грибы. Флуггер накренился, приняв в борт ливень поражающих элементов. Быстрый взгляд на приборную доску. В правом маршевом стремительно скисала тяга.

Но ни хрена! Побарахтаемся! Одной легкой ракетой «Андромеду» не завалишь.

Судя по направлению взрыва, осколки должны были посечь реактор, вот это был бы швах! Но груз эмпориума спас, приняв на себя основной импульс удара.

Заработала кормовая точка. Кто-то заходил нам в хвост. Вот вспыхнули венчики вокруг дульного среза пушки Рио. Мимо меня с субсветовой скоростью пронеслись двести мегаджоулей смерти.

— Атака в задней полусфере, — прогундосил парсер.

— Сам знаю, дура!

Я завозил стиком, бросая флуггер в разные стороны, чтобы хоть как-то затруднить прицеливание. Еще вопрос, будут ли в нас стрелять из пушек, или не пожалеют ракеты?

Камера заднего обзора продемонстрировала, что не пожалеют. У меня на глазах «Андромеда» с удивительно несчастливым номером 666 развалилась надвое, выплеснув секундный водопад огня и рыжую медузу разлетающегося по космосу груза — эмпориумовой руды. Кабина уцелела и в ней диким криком заходился пилот, запекавшийся живьем в скафандре. Связь работала долгие секунды, терзая уши звуком смертных воплей.

— Рио! К астероиду! Давай к астероиду!!! — у нас не было шансов, но там — хоть какие-то.

Предательский булыжник, из-за которого атаковали пираты, был уже совсем рядом. Рио внял, слава господу!

Мы — все трое, оставшиеся в живых из нашей четверки — нырнули на сверхмалую. Среди скальных пиков и торосов мы могли спастись.

Но я думал о другом. Точнее, не думал, а пятой точкой чуял, что там мы поборемся.

Я нарочно подотстал, пропуская вперед коллегу, и убедился, что меня хорошо видно, а меня было хорошо видно! «Черный гром» пристроился в каком-то километре сзади.

И…

Максимальная тяга, нос в вертикаль к поверхности!

Перед глазами поплыли круги. Только не потерять сознания! Десять g. Двенадцать. Пятнадцать! Астероид все ближе, а скалы все острее… Держаться…

Дер-р-ржаться!!!

Рукоять на себя… Хорошо читать про то, как герой делает что-то из последних сил, а каково тянуть стик, когда рука весит центнер, а сил нет уже никаких?

«Гром» в заднем обзоре висит на хвосте, как приклеенный. Кажется он задействовал лазеры, но не попал и теперь тянет за мной — азартный, гад!

На себя… надо бы резко… Крошились зубы, кровь на губах, до импакта двадцать метров, десять, и флуггер — моя неуклюжая «Андромеда», препарирует астероид факелами маршевых дюз, и мы рвемся в небо!

А сзади вдруг полыхает так, что слепнут обзорные камеры. Мой преследователь увлекся, не сдюжил с управлением, а может быть, сенокса мало кушал? Не важно! Он смешан в омлет с метеоритной пылью, а я жив! Всё еще и пока.

Износа и, кажется, из ушей льет кровь. Последняя отрицательная перегрузка была очень нехороша и далась большим потом. Болят глаза и ноет перетруженный хребет.

— Опасное пилотирование, — укоризненно говорит парсер, а я считаю секунды, когда разойдется красный туман.

Впереди смутно виднеются два огонька. Рио и второй пилот с утраченным для истории именем выруливают от астероида прочь.

Слышится голос лейтенанта Манильо:

— «Соколы» здесь!

На открытом канале страшно матерится Небраска, а Комачо Сантуш раз за разом вопрошает:

— Рио, Йохансен, Румянцев, Руссо, вы живы?!

И я понимаю, что жив, жив и в этот раз не умру! Мне хорошо, непередаваемо хорошо, так что я не догадываюсь ответить. Отвечает Рио.

— Руссо сбит, погиб. Румянцев, я и Йохансен в порядке.

— Эй, Румянцев! Румянцев, на связь!

— Что с ним делать, если он сейчас отключится?

— Неудивительно, после такого фортеля. Я подобных фигур на «Андромеде» даже представить не могу! Кому рассказать — не поверят.

— Румянцев! Андрей!

— Я Румянцев. Вас слышу чисто, — наконец я выдавил из себя хоть что-то умное.

Перед мысленным взором крутилась сцена из нашумевшего германского боевика «Небеса в огне». Помните, когда Рудольф Кауфман падает на колени возле изуродованного флуггера и кричит навстречу дождю: «Ихь лебе! Я жив! Я жив!» Ни черта вы не помните…

Тот бой обошелся нам в четыре «Андромеды», один «Горыныч» и пять пилотов. Правда, с «Синдикатом» разменялись один к одному, что просто удивительно, учитывая изначальный расклад сил. Двоих записал на свой счет Сантуш, по одному Тосанен и Манильо. И одного на тот свет отправил ваш покорный слуга. Да-да! Ясен пень, на флоте подобную победу никогда не засчитали бы, но здесь понятия сильно проще.

Дело вышло неожиданно кровавым. Все пилоты на три дня повязали черные платки на рукава, а в ангарах вывесили черные флаги. Такая вот показушная солидарность. Но уж лучше так, чем никак. На их месте мог оказаться любой.

Мою «Андромеду» страшно изуродовали. Дырявая плоскость и рваный борт, плюс сильно прогоревшие дюзы. Зато весь груз уцелел. И, что важнее, уцелел я, даже в лазарет ложиться не пришлось.

Через два дня меня вызвал Роблес.

— Здравствуйте, здравствуйте, Румянцев! Выпьете? У меня припасен коньячок.

— Спасибо, с удовольствием.

— Да вы присаживайтесь. Вот… пейте. Это «Арарат». Люблю, знаете ли, российские коньяки. Как здоровье?

— Вроде бы неплохо. Уши еще побаливают, но это издержки профессии.

Поговорили о необязательном. Слава богу, что на орбитальной станции невозможно трепаться о погоде! Столько времени экономится! Потом Роблес перешел к делу.

— Вот что, Румянцев. Мы тут с коллегами посовещались и я решил: переводим вас в истребители! Вы вроде бы выражали желание, я помню. Ну а ваш последний… пардон, крайний полет со всей наглядностью доказал, что держать вас на транспорте — преступление перед концерном! Неэффективное использование кадров! Как насчет «Хагена»?

Я до того обалдел, что немедленно попросил у Роблеса сигару. Увидел в баре коробку и попросил.

— Курите на здоровье! — неловко скаламбурил херенте супериор и поднес зажигалку.

Глава 5 

ХАЛТУРА И СОПУТСТВУЮЩИЕ РАДОСТИ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

«Концерн „Aurora“ („Аврора“ — богиня утренней зари в древнегреческой мифологии) по-прежнему остается флагманом авиакосмической отрасли Атлантической Директории. Согласно официальному рекламному буклету концерна объем производства одних только тяжелых транспортных флуггеров G-95 „Андромеда“ всех модификаций в 2620 году превысил 300 единиц. Согласно имеющимся у нас агентурным данным, цифра представляется даже заниженной, поскольку в предыдущие годы ряд сделок на поставки этих флуггеров не фиксировался в официальной отчетности».

Военная промышленность так называемых «некомбатантов» Объединенных Наций. Общий обзор Отдела политической разведки при Благом Совещании.

Как выяснилось, работая на концерн можно очень кудряво устроиться!

После памятной стычки с «Синдикатом» я пересел, точнее, меня пересадили на «Хаген», под аккомпанемент моего хрустального, радостного смеха.

Счастью не было предела! Германский тяжеловес мало походит на «Горыныч», который в те годы представлялся пределом мечтаний, но все же после «Андромеды» прикосновение к буграм его адаптивного противоперегрузочного кресла показалось объятием сладчайшей гурии.

Вдумайтесь, товарищи: ис-тре-би-тель!

Какой бы он ни был, с транспортником не сравнить.

Да, «Хаген» туговат в маневре, особенно в атмосферном. Да, по высшему пилотажу он заметно уступает «Горынычу», а уж тем более клонскому «Абзу». Зато это один из немногих флуггеров Великорасы с полным бронированием центроплана! А прибавьте впечатляющий ансамбль вооружения? Батарея ракет, два лазерных «Блитцера» на четыреста мегаджоулей, станция защиты хвоста… «Хаген» разрабатывался как тяжелый истребитель, как флуггер качественного усиления. Летающий танк, а не прима-балерина.

Пилот мечты
 

Мой «панцер» был оснащен увеличенной «хвостовкой» в виде поворотной башни с плазменным агрегатом на два ствола. А еще на его матовом боку красовался счастливый номер 151 — в сумме семь. Мы, пилоты, — народ суеверный. Да и цифра эстетически радует глаз.

Борт истребителя нес пылающую комету — мою личную эмблему со времен Наотарского инцидента.

Так вот, устроился я в самую масть.

Истребители сил безопасности — редкая и дорогая рабсила. Тем более что мне сразу присвоили второй «боевой» разряд. Присвоили бы и первый, но остереглись, чтобы я не зазнавался, не иначе.

Работа непыльная. Так страшно вкалывать, как на «Андромеде», не приходится. График полетов верстают чуть не на месяц вперед, а рабочих дней выпадает десять-пятнадцать. Свобода!

Жалование не сильно выше, чем у пилотов-работяг, но! Имеем свободное время — раз, и бар «Террагона» — два. А в баре всегда дежурит старина Августин Фурдик, чья голова набита разнообразными предложениями, как это свободное время можно употребить с выгодой.

— Смотри, Андрэ, — объяснял он, — порядок простой: ты хочешь поработать на себя, приходишь ко мне и сообщаешь месячный график полетов. Я тебе, будь уверен, подгоняю халтурки на свободное время или, если получается, на время обязательных работ. По пути там знаешь сколько можно наворотить?! Ого-го! Ты мне отстегиваешь долю за подгон и все! Двадцать процентов, я не жадный. Согласен?

— Допустим, согласен. — Я так удивился, что даже отодвинул чашку с латте, которым разгонялся по утрам, и удивление свое не замедлил озвучить. — Только я не понимаю… как? Кто позволит мне гонять флуггер, собственность концерна? Это же не велосипед: захотел — поехал! Вот приперся я в выходной день на палубу, и что? Кто меня на вылет выпустит? Что я диспетчеру скажу? Сеньор такой-то, мне тут надо до Цандера мотнуться и обратно, личная необходимость, знаете ли?

Фурдик являл собой редкий коктейль снисходительности, уверенности и желания все на свете разъяснить.

— М-м-м, Андрэ, до чего ж ты нервный… Ладно, объясню. Я беру двадцать процентов от заказа почему? Откуда цифра такая? Почему не десять? А потому что половину суммы я отстегиваю: диспетчеру, техникам, старшему смены и так далее, чтобы они вопросов не задавали. Все довольны.

— Вот бардак!

— Бардак! — просто согласился Августин. — Ты еще не понял, что вся наша контора — один огромный бордель? Все сосут друг у друга! Грубо? Грубо! Но правда. Концерн сосет бабки из звездных систем Лукреция и Барка, сосет из сотрудников: штрафы дикие, режим труда рабский, нечеловеческая экономия на всем вообще… да что я тебе-то рассказываю!

Я закивал, мол, с пониманием, мне рассказывать не надо — ученый.

— Ну вот, — продолжил он, — а сотрудники сосут из концерна по мере сил и возможностей, а также друг из друга. Многое не высасывается? Тогда появляюсь я, обеспечиваю, так сказать, максимальную втягиваемость. Или с чего я тут почти двадцать лет потолок копчу?

— Это же как-то… не знаю… вроде воровство? — Я подумал о моральной стороне вопроса. — А как же моральная сторона вопроса?

— Ха-ха-ха, уа-ха-ха-ха! — Фурдик долго ржал и не мог прийти в себя, а потом разъяснил моральную сторону, вытирая слезы платочком. — Ну ты дал! Эх! Сразу видно русского! Пойми, система Лукреции — это такой кусок, который концерн хочет проглотить разом, а никак. Великоват кусок! Ты представляешь, какие денежные потоки здесь крутятся? Если напечатать все эти миллиарды миллиардов терро на бумаге, выйдет гора размером с планету! Концерн физически не в силах контролировать такой оборот средств. Через меня проходят тысячи абсолютно легальных заказов, которые «DiR» не успевает обслужить! Но спрос есть, а значит, люди с головой и руками не из жопы, как ты, например, всегда смогут заработать. Конечно, мы нагреваем родной концерн на изрядные суммы. Одно флуггерное топливо чего стоит и амортизация оборудования! Но ты считал, на сколько концерн успел обуть лично тебя? Тут все у всех воруют! Это капитализм! Знаешь, что такое капитализм?

— Ну… Устаревшая общественно-экономическая формация, основанная на частной собственности на средства производства и на эксплуатации наемного труда.

— Чушь! Кто-то тебя обманул. Все проще! — Фурдик наставительно поднял палец. — Капитализм — это когда Комачо Сантуш сидит месяцами в отпуске за свой счет, ходит на смену, дай бог, пять раз в квартал, а одевается в костюмы за две тысячи терро, любит ботинки из крокодиловой кожи и прогуливает за раз жалование среднего работяги. Вот это капитализм!

— Слушай, а чего Комачо тогда тут прозябает? — спросил я.

— А-а! Романтик. Исчезающее поколение. Он за тринадцать лет в Тремезианском поясе только пропил больше, чем стоят тринадцать тонн люксогена. Срывался на Землю раза три, но всегда возвращался. Ему там скучно. Адреналиновый наркоман, понимаешь? Не может без опасности! А у нас всегда есть где пощекотать нервы. Главное вовремя завязать, пока деньги и сытая жизнь для тебя хоть что-то значат. Сантуш вот не завязал…

Надо ли говорить, что я согласился?

Конечно, пропить тонну люксогена за год — это круто. Я бы не смог.

Да я и не пытался.

Я просто учился жить в этих диких местах.

Первой «халтуркой» стала установка чьего-то левого бакена на орбите. Фурдик дал наводку, я согласился. Мы должны были эскортировать караван «Кассиопей» на Фтию и обратно. В ангаре техники подвесили под крыло цилиндрический контейнер раза в два больше «Мурены». Никто ничего не спрашивал, так как пилоты «DiR» заметную часть снаряжения покупают на свои собственные деньги, и чего только к своим истребителям не цепляют!

Когда шли над Фтией, я сбросил контейнер на высоте сто тысяч. И все. До сих пор не знаю, что это была за штуковина.

За один вылет я получил тысячу двести терро! Чуть меньше месячного оклада за адский труд на галере, то есть на «Андромеде».

Я катал по космосу туриста — сбрендившего миллионера из Директории Шотландия, который целую вахту проторчал на месте штурмана.

Весьма хлебным оказалось эскортирование рыботорговцев, вывозивших морские деликатесы с Цандера. Я, конечно, понимаю, что на самом деле это были банальные контрабандисты и браконьеры, но я не задавал лишних вопросов и обеспечивал безопасность их бизнеса.

Как раз тогда случилась моя вторая стычка с пиратами. Это были «Алые Тигры», традиционно кормившиеся браконьерством и трапперством и конкурентов не жаловавшие. Все обошлось. Появились два флуггера и приказали остановиться. Я пальнул в них «Мартелем», они убрались. Не захотели нарываться. И правильно. Здоровье дороже.

Одна «левая» работка оказалась занятной. Фурдик свел меня с человеком, который попросил перегнать на Фтию редкую модификацию «Андромеды» ТС. ТС означает «транспланет карго». Это наш любимый грузовик, на который установлены двигатели планетолета и два дополнительных бака с топливом.

Такой «карго» в состоянии совершать самостоятельные полеты в пределах планетной системы. Не на каждом плече, конечно, но это уже от конкретной системы зависит. Скажем, в Солнечной «Андромеда» ТС может долететь от Земли до Венеры или от Мимаса до Гипериона через Титан. Но не может совершать перелеты от Юпитера до Земли — слишком далеко.

— Сеньор, вы стартуете с «Тьерра Фуэга» и стыкуетесь с «Андромедой» ТС, она будет ждать вас вот в этом квадрате. Перегоняете «транспланет карго» на орбиту Фтии, там вас встретят. Вы согласны? Ваш гонорар составит тысячу пятьсот терро.

— У гомиков гонорар! — ответил я с брутальной усмешкой. — У мужчин — награда!

И опять скажу: не знаю, что было в грузовом отсеке «транспланет карго». Я тогда подобными мелочами не интересовался, а зря.

Одним словом, с практическим воплощением капитализма по Фурдику у меня сложилось полное взаимопонимание.

В то памятное утро я вернулся с вахты на нервах. На нас свалился изрядный кусок стресса. Долбаный «Синдикат TRIX» пытался захватить наш паром. Паром бодро улепетывал, а они его всё догоняли и догоняли. Уйти в Х-матрицу не получалось, так как пираты ловко подставляли на разгонный трек свои флуггеры.

Беготня закончилась тем, что второй паром привез двенадцать «Хагенов» и представители НВФ, то есть незаконного вооруженного формирования, предпочли не связываться. Теперь мы их догоняли, а они улепетывали.

Улепетнули.

Возле АД-186 их поджидал авианесущий рейдер, на котором они и скрылись. Обошлось без стрельбы — дистанция не позволяла. Вся погоня прошла на предельных дальностях. Но было нервно.

Чем мы обычно лечим нервы? Только не подумайте, что психоанализом.

В «Террагону» ввалилась возбужденная толпа пилотов, на лбу каждого было написано острое алкогольное голодание.

Фурдик помахал мне рукой и жестами отозвал в подсобку, оставив бар на помощника.

В подсобке он уселся на пивную бочку, а мне подвинул какой-то ящик.

— Андрэ, есть дело, — начал Фурдик, поглаживая голову. Насколько я знаю, так он боролся с жадностью. — Дело сложное и поручить его больше некому.

— М-м?

— Ученые! Свалились, как говно на голову! Им кровь из носу нужно в район Бэйдоу. Они отхватили, как я тему понял, неслабый грант на изучение каких-то геологических аномалий. Евроцентр исследования проблем планетообразования, или что-то в этом роде.

— Ага, а я их там должен выгуливать?

— А как же! Бэйдоу — это же дыра. Мы тут, считай, в столице живем! Мало ли что? Они будут базироваться на спутнике — Блэк Принцесс. Двумя лагерями: полюс и экватор. Им нужна охрана. И такси на линии. Короче: две «Андромеды» и два «Хагена» в эскорт. Неделя.

— Кто бы меня отпустил на неделю! А что платят? Я могу взять три дня за свой счет, или подмениться.

— Давай, не пожалеешь! — Фурдик, как обычно в таких случаях, наклонился и жарко зашептал на ухо. — Бабок просто ведро! Еще пара таких заказов, и мы с тобой улетим отсюда на золотых флуггерах с сапфировыми окошками!

— Согласен. Скинь время отправления на коммуникатор. И вот тебе два вопроса еще: во-первых, как мы попадем туда и обратно? Насколько я знаю, в ближайшее время рейсов до системы Шао отсюда не будет. Во-вторых, я только что из космоса и голоден, как космический волк! Организуй мне что-нибудь высококалорийное, а?

Бармен подмигнул.

— Будет тебе, сейчас скомандую. А первый вопрос… — тут он таинственно улыбнулся, — сам увидишь! Можно сказать, сюрприз. Спорю на сто терро, ты такого не видел! Кстати! Иди в зал, там сидят те самые французы. Познакомишься, они тебе все разъяснят насчет вылета. Ну, по рукам?

В баре было относительно малолюдно. Яркое утреннее освещение создавало удивительное чувство выходного дня. Как же! Утро, а ты не на работе!

Огромная голографическая панель на всю стену убедительно имитировала восход в Швейцарских Альпах. Огромный панорамный иллюминатор напоминал о реальности близкого космоса. Контраст получался ураганный. Жизнь и смерть, тепло и ледяной ноль Кельвина смотрели друг на друга, а между ними выпивали и закусывали немногочисленные хомо сапиенсы.

Я побрел знакомиться с французами. Пятнадцать человек сидели за длинным столом вдоль стены, вид имея потерянный. Рядом на невысоком подиуме расположилась компания из трех черномундирных эрмандадовцев. Мундиры вместо комбинезонов наводили на мысль об их принадлежности к командному звену.

Этих ребят я не жаловал. Поэтому я постарался о них не думать и приступил к знакомству с клиентурой. Среди клиентуры я выделил высокого мужчину со стильной гривой и надменным ртом, которого подмывало назвать «господин». Определенно, это и есть начальник экспедиции, решил я. И не угадал.

Мне навстречу встала невысокая девушка. Медно-рыжая. Если медную рыжину волос представить в виде десятибалльной шкалы, то у этой зашкаливало за двенадцать. Зеленые глаза. Вздернутый носик, прехорошенький. Вся она была какая-то ладная, тонкая, звонкая, и на вид ей я бы дал лет этак семнадцать. Малолетний имидж дополнялся несерьезным платьицем и сандалиями со шнуровкой до колен в греческом стиле.

— Аврора Роксолан, — представилась она и протянула руку. Вроде бы для рукопожатия, а вроде бы и для поцелуя. — Я начальник и научный руководитель экспедиции. А вы, надо полагать, Андрей Румянцев?

Мне хотелось спросить, из какой школы она сбежала, но ее фраза подсекла ехидный вопрос на взлете. Я обалдел. Обалдел настолько, что мой язык без костей прилип к гортани, а быстрый разум сорвался в неуправляемый штопор.

— Э… мнэ… Очень приятно. Румянцев. А вас зовут как флуггерный завод в Атлантической Директории… Аврора. Очень красиво.

Она рассмеялась и предложила заняться делом. Я бы предпочел заняться сексом, уж очень самочка попалась концентрированная, если вы понимаете, о чем речь. Предложение осталось невысказанным.

Самочке было двадцать девять лет, помноженных на докторскую диссертацию по геологии. Пока я поедал завтрак зубами, а ее ноги глазами, она очень ловко соединила планшет и коммуникатор, перебросив мне полетный план на завтра. Потом она представила коллег, которых я совсем не запомнил, и начала рассказывать о тяготах экспедиционной жизни.

— Говорят, на Блэк Принцесс так опасно! Вы там не бывали? Я очень рассчитываю на вашу защиту! Вы будете жить с нами в лагере всю неделю и защищать нас от диких животных и пиратов. Вы согласны?

Я был согласен. Мы довольно мило общались, когда в баре заиграла музыка и над нами выросла черная фигура.

— Разрешите представиться: Ахилл Мария Мигель да Вильямайора де ла Крус, капитан «Эрмандады»! — фигура лихо щелкнула каблуками и кивнула головой. Этак рывком. — Позвольте пригласить вас на танец, алмазная незнакомка?

— А… да… почему бы и нет?

И они закружились под медленную музыку. Я вдруг почуял огонь ревности, хотя с чего бы? В голове проползла ехидная мысль, что девушкам чрезвычайно неудобно разговаривать с этим кабальеро во время секса. Меня разобрало хи-хи: «Ах! Ох! Да! Ахилл Мария Мигель да Вильямайора де ла Крус, сделай так еще!»

Легкомысленно хихикал я напрасно. Несравненная мадемуазель Аврора Роксолан вскоре покинула наше общество, а человек со сложным именем остался, испортив мне литры крови.

Мне бы очень хотелось соврать, что я спас эту прекрасную женщину от пиратов и вырвал из когтей пельтианского халкозавра (или даже двух). А она упала в мои объятия, положив начало красивому роману среди космических красот.

Только не водятся на Блэк Принцесс халкозавры. Пираты, правда, водятся, но им геологи и прочие ботаники глубоко безразличны — они хризолин воруют.

Так что экспедиция обошлась без происшествий, начальница вела себя строго профессионально, в результате ваш покорный слуга обошелся неприличными фантазиями. Аврора же… Аврора осталась зарей неведомых роксолан, но не моей. Хотя, конечно, на расспросы коллег я сочинил тридцать три истории, одна другой краше.

Приключения нам достались. Но иного рода: одно сугубо познавательное, второе имело неожиданный характер и далеко идущие последствия.

* * *

Итак, утро, вылет на эскортирование.

Техники на полетной палубе играли с нами в рыцарей и пажей, затягивая пилотские тушки в доспехи системы «Саламандра».

Мой напарник Эль Чунчо не упустил шанса поржать над несчастным бывшим кадетом, на лице которого проступали следы ночных кошмаров эротического содержания.

— Ну что, залетная зайка не дала? А?

— Пошел ты, — неоригинально отвечал я.

— Да забей. Уверен, слабое подобие правой руки!

— Пошел ты.

— А знаешь такой способ: «свидание с незнакомкой»? Садишься на руку и ждешь, пока она онемеет, а потом достаешь свой… — Чунчо вознамерился иллюстрировать рассказ похабной демонстрацией, но техник ловко перехватил его конечности и замкнул их в летные перчатки.

— Заткнись, по-хорошему прошу! — грозно потребовал я. — В морду дам, честное слово!

— А чё, брат? Нормальная девка! — сказал Пьер Валье, проходивший мимо в клубах дыма утренней самокрутки. — Я б ей вдул!

— И ты туда же? — Я замкнул шлем и запустил тест герметичности скафандра, так что голос снаружи слышался, как из бочки. — Тебе тоже в морду хочется?

— А, брат! Ты там того, не теряйся, у тебя целая неделя!

В динамиках появился диспетчер, который предложил нам завязывать, занять места в истребителях, так как катапульты свободны и готовы, а мы еще нет. Подопечные ученые были давно вздрючены, засупонены и сидели в «Андромедах».

Вышли в космос.

— Кто-нибудь объяснит мне, как мы собираемся лететь в систему Шао? — Я жаждал объяснений. — У меня прокладка курса ровно до сектора 400-24-7 на дальней орбите Цандера. Нас там ждет паром, или вообще что?

— Румянцев, ты новенький, вот и не в курсе. Это не военная тайна, но болтать об этом не рекомендуется. Короче, сам все увидишь, — ответил мне пилот одной из «Андромед».

Маленький кортеж замигал дюзами. Мы полетели. Набрали скорость 60М и через шесть часов были на месте. Пилот — профессия терпеливых! И что же я увидел на том самом месте, где обрывался курс?

Сперва метка на радаре. На орбите болталось нечто. Километров за двести телеметрия показала вспышки маяка, а парсер уловил приводной радиосигнал. За сто километров стали ясно видны габаритные огни. Когда мы оказались совсем близко, я слегка охренел.

— О… э-э-э… это что за фигня?

Фигня имела тороидальную форму — этакий бублик трехсот метров в диаметре, к которому прилеплена огромная линзовидная надстройка.

— Это не фигня, Румянцев. Это Х-ворота или Х-телепортер, как угодно, — поправил меня пилот «Андромеды».

— Не может быть! Невероятно! Великораса подобными технологиями не располагает! — Я почти кричал от попрания образовательных основ.

— Не располагает. Но может. Потому что это чоругские ворота. Их купили у чоругов лет пятнадцать назад. Всего их не то восемь, не то восемнадцать штук. Настоящая НВТ — невоспроизводимая технология. Пользоваться — пожалуйста, а построить аналог — хренушки! Удобная вещь. Пользуемся редко для проводки флуггерных караванов или планетолетов, если есть необходимость и деньги. У наших гостей деньги есть.

Я был поражен.

— Я поражен! И как это работает?

— Тонкостей не знаю. Что-то до ужаса мудреное. С практической стороны процесс выглядит так: ворота формируют постоянную суперскладку пространства в точке фокуса. Флуггер заходит в фокус. Автоматически на конвертор подается прыжковая масса люксогена и тебя забрасывает согласно настройкам ворот. Конкретно эти настроены на точно такие же в системе Шао. Нам туда и надо!

— А если оно сработает как-то не так?

— Не хлюзди, Румянцев! Наводись внутрь кольца и командуй разгон, ты у нас старший или где?

Я не доверяю вещам, которые умнее меня. Это неправильно. Тем более вещам чужаков, пусть даже они принадлежат мудрым и мирным косморакам (или космопаукам? кто-то объяснял, что чоруги на самом деле арахниды).

В тот раз Х-ворота сработали. Разгон, фокус — и на меня упала Х-матрица. Люксоген сдетонировал в недрах неведомой машины, развернув пространство во фрактал. Моя трехмерность скользнула сквозь его складки, как газета в почтовый ящик. Секунды и годы прошли сквозь тягучий кисель иномирового бытия, которое бытием не является. После чего я и верный «Хаген» вернулись в эвклидову реальность.

Картинка поменялась зеркально. Теперь Х-ворота были у меня за спиной. Что за наваждение?!

Но нет, никакого наваждения. Рисунок звезд радикально поменялся, а парсер вывел на монитор гравитационную лоцию системы Шао.

Я дал малую тягу и довернул флуггер. На панораму медленно вплыла звезда, пожираемая черной дырой. Определенно, мы прилетели по адресу.

Это было приключение номер один — познавательное. Во-первых, Х-ворота, о которых я раньше даже не слышал, во-вторых, черная дыра, которую я видел только на картинках. Очень впечатляет.

Самой дыры я не углядел, ну еще бы! Зато аккреционный диск вещества звезды с релятивистскими джетами плазмы — вот вам пожалуйста, красноречивое свидетельство присутствия супергравитирующего астрообъекта. Красиво до жути. Возбуждает, знаете ли, локтевая близость самого разрушительного феномена Вселенной.

Что такое аккреционный диск? Что такое джеты?

Ладно, рассказываю.

Шао — двойной объект. Массивная красная звезда (собственно Шао) и черная дыра (известная под именем Проклятая Шао) вращаются вокруг общего центра тяжести. При этом расстояние между ними по космическим меркам невелико и сильнейшее тяготение черной дыры все время срывает атмосферу Шао (да-да, верхние слои газовой оболочки звезд тоже называются атмосферой, если вы не знали). Срывает и, если можно так выразиться, наматывает на себя. Этот процесс называется аккрецией.

В итоге вещество звезды Шао, и без того раскаленное, устремляется к черной дыре по спиральной траектории, причем на траектории этой разгоняется до субсветовых скоростей, зверски разогревается и излучает. Как в оптическом, так и в рентгеновском диапазоне. Этот вот динамический организм, состоящий из перегретого, излучающего вещества называется аккреционным диском. Его диаметр — полтора миллиона километров.

В системе Шао аккреционный диск наклонен на восемнадцать градусов к плоскости эклиптики, поэтому мы видим его вовсе не в плане, как диск, но и не совсем с торца, а как ослепительно яркий, сильно сплюснутый овал — куда более яркий, чем сама звезда Шао, которая смотрится на его фоне бледным таким тлеющим углем.

Но это еще не всё! Часть вещества, разгоняемого Проклятой Шао, на саму черную дыру не падает, а выбрасывается двумя тонкими струями, направленными от центра черной дыры в космическое пространство перпендикулярно плоскости аккреционного диска!

Все вместе это выглядит так: в величественном менуэте кружатся красный шар и ослепительный диск алмазной циркулярной пилы, насаженный на столь же ослепительную алмазную ось.

Только ради этого зрелища стоило пойти в пилоты, честное слово.

* * *

На Блэк Принцесс было тревожно. Восходы газового гиганта Бэйдоу перемежались восходами Шао, а точнее сказать Шао и пылающего аккреционного диска вокруг Проклятой Шао. Метановая атмосфера спутника как-то по особому преломляла свет, катализируя в душе депрессию. Магнитосфера колоссального соседа вызывала спонтанные вспышки головной боли. Вдобавок я все время вспоминал, что Блэк Принцесс — делянка «Синдиката TRIX»…

Одна пара флуггеров ушла в сторону северного полюса, а мы остались на экваторе в немаленьком ущелье глубиной пять километров. Типичное порождение тектонической активности на заре юности планеты, как говорила доктор Аврора.

Ученые выкатили на свет божий вездеход с кучей оборудования и принялись ковыряться в местных пещерах, от которых геологи приходили в прямо-таки оргиастическое состояние, до того они им нравились. Выходило так, что пещер здесь быть не могло, а по факту они очень даже того, имелись. Длиннющие вакуоли, уходившие на немыслимую глубину.

В них пихали всё, что можно вообразить: от архаических датчиков, основанных на улавливании отраженной сейсмической волны подрывного патрона, до мощных СР-сканеров.

Проживали всей компанией на борту «Андромеды». Мужчины спали в спальниках на палубе, а двум дамам уступили единственную каюту, где обычно отдыхала летная смена.

Для гипотетической романтики с мадемуазель Роксолан в таких условиях не имелось ни единого шанса. Стесненный быт, знаете ли, убивает любую романтику. К тому же после набегов на пещеры госпожа ученая немедленно падала без чувств, что неудивительно.

Я скучал и резался в нарды с Карелом Новотны — тем самым пилотом, что просвещал меня насчет Х-ворот. В свободное время я фантазировал разнообразные спаривания с нашей начальницей, а также подсчитывал прибыль после уплаты двадцати процентов Фурдику.

Выходило оч-чень неплохо. Вот только вопрос: куда их тратить? На «золотой флуггер с сапфировыми окошками» всё одно не хватит. Да и на кой он сдался? С окошками-то?

Служебные обязанности состояли в посменном патрулировании на низкой орбите. Чтобы, значит, если что, засечь это «если что» и успеть вытащить высокоученые задницы геологов с Блэк Принцесс.

«Если что», ясен пень — это мои любимые джентльмены удачи из «Синдиката», которые должны были залетать сюда регулярно, хотя и не очень часто.

Новотны так и проинструктировал Аврору:

— Дамочка, здесь не шутки: наткнетесь на любое незнакомое оборудование — не вздумайте его трогать! Всё незнакомое здесь может принадлежать пиратам. Они народ негостеприимный, вряд ли нам обрадуются. Тогда в Европейской Директории станет на пятнадцать геологов меньше, и на четыре пилота меньше у «DiR». Румянцев и Чунчо будут посменно дежурить на орбите. По первому сигналу бросайте всё и бегите к «Андромедам»! Вы как знаете, а я рассчитываю еще пожить.

— Неужели все так серьезно? — Аврора захлопала глазами — ясными, как зорька, и совершенно не замутненными жизненным опытом.

— В Тремезианском поясе все очень серьезно, — ответил Новотны с ударением на «очень». — Мы, конечно, ваши подчиненные и все такое… Но мы за вас отвечаем. Никаких шуток! По первому требованию любого из пилотов надо бежать.

— Я думаю, если не оборудование, то хоть результаты исследований мы вытащить успеем! Мы же наняли вас для защиты, как раз на такой случай, — все-таки Аврора, хоть и доктор, была совсем еще девчонкой.

— Весь ваш научный хлам не стоит того, чтобы попасть на «Последний Ковчег», сеньора.

— Что такое «Последний Ковчег»?

— База «Синдиката»… Не перебивайте! Есть у них один парень, врач. По всему Тремезианскому поясу известен как Доктор Скальпель. Если вас поймают, Скальпель вырежет из вас почки, печень, сердце, селезенку, — короткий палец Новотны аккуратно прогуливался по местоположению означенных предметов в организме доктора Роксолан. — Их потом продадут на черном рынке трансплантатов. Клонировать органы для пересадки довольно дорого, а болеют люди везде, в том числе и здесь, на задворках цивилизации. Так вот, господин Скальпель разработал теорию, что удалять органы лучше всего без наркоза… Хотя, справедливости ради, лично вы два-три месяца сможете прослужить… э-э-э… наложницей, а проще говоря — шлюхой…

Застращал, в общем, качественно. Геологи испугались.

Мы тоже испугались — насколько раньше, настолько и сильнее. Оттого патрулировали мы без дураков серьезно.

Вот тут-то меня и настигло приключение номер два. То самое, с далеко идущими последствиями.

Шли четвертые сутки. Я сдал орбиту на попечение Чунчо и повел машину в пункт временного базирования, отдыхать законные восемь часов. Вошел в атмосферу, снизился до трех тысяч и включил автопилот.

Мне уже чудился ужин из вкусных и полезных концентратов, наш лагерь меж двух скальных стен, где уютно разместились флуггеры, партия в нарды, сон, — когда вдруг парсер сообщил, что наблюдает сигнатуру техногенного объекта на поверхности.

— Уточни параметры объекта, — приказал я.

Ну что там могло быть? Выработавшая ресурс АДСка пиратов? Пусть себе стоит. Обломки бакена-ретранслятора? Тоже неинтересно.

— Точные параметры неизвестны. Две целых три десятых секунды наблюдалась кормовая часть аэрокосмического аппарата. Для уточнения наблюдений требуется вернуться в точку контакта.

Оп-па! Это кто же там сидит?! Не пора ли срочно линять? Если я прошляпил пиратов, и они теперь наблюдают нас с поверхности… Ой-ой-ой!

— Сообщи результаты первичных наблюдений, — сказал я и уточнил: — Что известно по данному аппарату?

— Двигательная секция имеет температуру окружающей среды, радиационный фон естественный, никаких сигналов в радиодиапазоне не фиксируется. Можно предполагать, что аппарат полностью обесточен в течение, минимум, семидесяти двух часов.

— Возвращаемся в квадрат контакта, — решил я. — Режим автопилотирования, скорость 0,4М, высоту держать пригодной для эффективного визуального и инструментального наблюдения объекта.

— Выполняю, — подтвердил парсер и мой «Хаген» заложил вираж.

Она стояла в скальной нише. Гражданская и прекрасная, как все, что служит человеку и не предназначено для смертоубийства. Боевая техника красива совсем другой красотой.

— Объект помешен в пещеру. Результат комплексного сканирования: крейсерская яхта. Проект КГ-26024. Корабли этого проекта строились на Кемеровских верфях в 2602–2610 годах. Группа Х-движения: один двигатель ЛМВ-7 «Искра»…

— Достаточно! Там есть кто-нибудь живой?

— Жизненные формы не фиксируются. Судя по имеющимся данным, яхта необитаема. Можно констатировать, что ее целенаправленно стремились укрыть в нише. На краях входа и на кормовых дюзах опознаны фрагменты маскировочной сети. В наблюдаемой зоне жизненные формы и автоматические средства слежения не фиксируются.

То, что «не фиксируются», не значит «точно нет» — «Хаген» зоркий, но не всевидящий. Это вам не флуггер радиолокационного дозора «Асмодей», от которого мышь не спрячется. Но все равно, чер-рт, заманчиво-то как!

Мое седалище требовало приключений.

— Приказываю дать привод на посадку возле яхты.

Я взял управление и повел флуггер по меткам на навигационном экране.

Хорошо, что местные условия позволяли посадку «на пятачок» — на Земле подобный фокус с «Хагеном» у меня ни за что бы не прошел! Там потребовались бы ну не менее четырехсот метров пробега по надежной бетонке.

Скала оказалась что надо. И пещера хорошая. Самое оно для игры в прятки. Если бы не сорванная сеть, даже «Хаген» на малой высоте ничего не заметил бы!

Сеть «хамелеон» некогда изображала базальтовую стенку. Но места здешние отличались завидной сейсмоактивностью: камешки размером с полфлуггера, за которые она цеплялась, осыпались, обнажив стройный яхтенный круп. А с другой стороны, парусность у сети приличная, так что ничего удивительного — атмосфера хоть и жиденькая, но ветры здесь бывают ох сильные. Сетку, уже надорванную после обвала нескольких скальных выступов, просто истрепало, изорвало, сдуло. Попробуй, удержи полотно восемьдесят на сто метров!

Кто ж так маскирует? Дилетанты, сразу видно. Даже сеть не смогли закрепить по-человечески!

А прятать было что. Я осторожно шагал вдоль посадочных опор яхты, держа наготове немецкий пистолет П-250 с игольчатыми пулями. Яхта была хороша! Треугольные посадочные плоскости для длительных полетов в атмосфере и выполнения посадок при нехватке мощности на дейнекс-камере, каплевидный корпус, четыре гондолы орбитальных двигателей под хвостом. Это ж сколько у нее крейсерская скорость, с такими-то «горшками»?

Вообще, должен сказать, что малые гражданские звездолеты это совсем не моя специализация. Но вот если так, с ходу попросить меня дать оценку проекту — сразу скажу: двухцелевой. Не гражданский это кораблик, а точнее сказать — не только гражданский. В угрожаемый период все такие яхты будут изъяты у частных владельцев под расписку и переоборудованы. Какая в эскадренный тралец, какая в быстроходный военный транспорт, а какая и во вспомогательный фрегат ПКО…

В центральной части борта имелись две латки метр на метр. Под рубочным наплывом надпись: «Рената».

На первый взгляд, яхта была в относительном порядке. Какой же варвар такую красавицу здесь бросил? То есть спрятал?

Я ощутил, что безудержно влюбляюсь.

Еще усов не брил ваш неумелый рассказчик, когда с глянцевых страниц журнала «Парсек» на меня взглянула сия мадам модельной внешности. Всегда мечтал о яхте. Именно такой. А тут летит себе Румянцев и встречает ну совершенно ничейный проект КГ-26024!

В голове прозвучал гордый девиз, когда-то подслушанный в кадетские годы у хорошего парня Шуры Пушкина: «Бороться и искать, найти и перепрятать!»

Эта максима неожиданно схватила меня требовательной пятерней за душу. Я забыл обо всем и припустил галопом на поводу своих хулиганских позывов.

Вот шлюзовая дверь… Заперто.

Находим заглушку внешнего пульта. Выкручиваем ее… Та-ак… Нажимаем на кнопочку «Открыть».

Табло сообщает: «Включена блокировка. Введите код».

Развернуться и уйти?

Ну уж нет, это для детсадовцев фокус! Где-нибудь на парковке Московского Орбитального Терминала может и сойдет, но здесь, на Блэк Принцесс, насколько можно видеть, явный дефицит камер наблюдения МИТРАНа.[3]

Я втыкаю в разъем внешний интерфейс наручного планшета, что идет в комплекте с «Саламандрой», связываюсь с парсером и приказываю подобрать код.

Пять секунд — и готово! Дверь открыта.

Я переборол моментальный позыв облазить ее всю и помчался с высоким подниманием бедра на ходовой мостик. По пути обратил внимание, что яхта побывала в серьезной переделке: красавице требовался ремонт средний между косметическим и капитальным.

На мостике я первым делом включил бортовой парсер. Слава богу, аккумуляторов еще хватало. Парсер сообщил, что не желает со мной разговаривать, пока я не введу код.

Еще пять секунд — и его мнение поменялось кардинально. У кого-то крайне небогатая фантазия — дверь открывалась ровно тем же примитивным четырехзначным кодом 2952. Представляющим собой, судя по всему, что-то вроде года рождения владельца, записанного справа налево.

Запустил тест. Реактор в норме, герметичность в норме, дейнекс-камера работает, ТЯРД в норме, топлива полно… всё в норме, кроме люксогеновой группы. Корпус поврежден, дьюар пробит, компаунд-экран пробит, система прецизионной ориентации не опрашивается. Да-а-а… металлолом.

Тут я вспомнил латки на корпусе и сообразил, что, судя по компоновке, находились они ровно напротив Х-двигателя. То есть, или — или. Или метеориты, или кто-то по яхте стрелял.

А где у нас спасательные капсулы? А нету!

Это значит, яхту бросили, потом ее кто-то нашел, спрятал, произвел первичный ремонт и оставил. Куда ж ее девать без Х-двигателей? А люксогеновый двигатель так просто не достанешь, даже если требуется всего-то сравнительно простая и старая «Искра». В любом случае вещь это дорогая, редкая и все номера там ох как аккуратно переписаны.

Разбираться некогда!

Я нашел в меню бортовой журнал и поставил его на копирование. Заодно и всю полетную документацию. Почитаю потом на «Тьерра Фуэга».

Пока же мною овладела настоящая мания: перепрятать!

Парсер сбросил информацию на мой планшет, любезно сообщил, что на борту имеется посторонний маяк, который автоматически включается при активации реактора и поинтересовался, что с ним делать.

Конечно заблокировать к чертовой бабушке!

Я сидел в кресле пилота и смотрел, как растет зеленая индикаторная полоса готовности реактора. Никаких благоразумных мыслей не наблюдалось, только азарт и жадность! Моя яхта!

Реактор активен. Питание в сетях есть. Дейнекс есть. Включить дейнекс-камеру. Убираем посадочные опоры и даем малую тягу на днищевые дюзы…

Господи, что же я тогда творил?! Извлекать яхту надо было тягачом, учитывая мою квалификацию пилота звездолетов — нулевую.

Я уж молчу, что по хорошим делам надо было брать ноги в руки и бежать оттуда! Вряд ли «Ренату»-красотку спрятал законопослушный гражданин с пацифистскими убеждениями.

Вокруг бушевала пыльная буря — факелы дюз выколотили из грунта тонны разнокалиберного сора. Видимость в пещере пропала начисто.

А теперь малую тягу на носовые… Та-а-ак!

Я выруливал стометровую яхту задним ходом, как тривиальный грузовик! Ее бросало в стороны отражением ударной волны, расстояние до препятствия иногда колебалось в районе полуметра. Но я — упорный, как черепаха, и осторожный, как сапер — тянул яхту на волю.

И вытянул! Ширины каньона хватило!

Фу-у-ух!

Куда ее теперь? На «Тьерра Фуэга»?

Не может быть и речи. Отберут.

В лучшем случае, выплатят награду — а она мне не нужна! Мне нужна яхта!

Я запросил карту с борта «Хагена». Какие тут есть ущелья и пещеры, м-м-м… Вот это пойдет. Двести двадцать километров на юго-юго-восток. Достаточно близко, здесь искать будут в последнюю очередь, и достаточно далеко, чтобы кто-то наткнулся случайно.

Далее, я выскочил наружу, забрался в истребитель, поднял его и пристыковал к верхнему стыковочному узлу «Ренаты».

Перелез на яхту. Взлетел. Яхта управлялась просто идеально. Как большой флуггер. Чертовски классный флуггер! Строго говоря, «Хаген» слушался хуже.

Это спасло меня от неприятностей, когда я загонял «Ренату» в облюбованную пещеру в дьявольски глубоком и адски изломанном ущелье.

Убиться можно было раз сто, но я не убился. И пещеру выбрал не чета вонючей дырке, где моя красавица прозябала изначально. До входа я оставил метров триста — хрен заметишь! Пол пещеры имел у входа резкое повышение, а потом снова шел вниз. Вот за этим горбом я яхту и пришхерил. То есть теперь и снаружи ее тоже хрен заметишь.

Парсер я перекодировал. Нет, не так: я его перекоди-и-ировал! Не банальный 2952, как оно было до меня. Размяв пальцы, я выстучал на клавиатуре по-русски, но латиницей: «As esm’ pervij pavilitel’ vsilennaj, nach!»

Попробуй разгадай!

А предательский маяк я нашел, выдрал и расхреначил о камень. На всякий случай.

Вот так я стал нелегальным владельцем яхты, товарищи. Повторная реприватизация, как говаривал незабвенный Иеремия Блад.

В лагерь я вернулся с пятичасовым опозданием. На меня здорово набросились. Вызовы-то я игнорировал!

— Мы думали, что ты убился! — бушевал Новотны.

— Так ведь не убился, что ты так переживаешь? У меня была депрессия и я гулял, слушал музыку, взращивал в себе байроновские чувства.

— Гулял?! На флуггере?!

— А что тут такого? — Я талантливо изобразил оскорбленную невинность. — Ушел в атмосферу и летал не спеша. Тут очень красиво. Зато отдохнул душой, депрессии как не бывало!

— Ну ты козе-о-ол! Не смей так пугать! Понял?!

— Да понял я… Карел, честно, хреново мне было. Очень.

— А теперь?

— Теперь порядок. Да не смотри на меня так! У нас, русских, таинственная русская душа! Жаждет странного! Прогулок при луне! Лучше было бы, если б я рехнулся?!

— Тебе лечиться надо, — резюмировал тот. — Хоть ты и русский.

К Цандеру вернулись без происшествий.

Геологи расплатились, пополнив мой счет двадцатью пятью тысячами терро, и улетели. Прекрасная Аврора Роксолан даже чмокнула меня на прощанье, что породило всплеск похабного интереса к нашим отсутствующим отношениям со стороны коллег.

А я лежал в каюте и читал документацию с борта «Ренаты».

Данные бортового самописца, естественно, остались недоступны. Что случилось с яхтой, почему ее бросили, что с ней происходило потом, я не узнал. Зато узнал, что яхта была оборудована секретным сейфом, упрятанным между первой и второй палубами в районе третьей переборки. И узнал, что там лежало.

А лежало там, цитирую, «583 килограмма стратегических материалов по списку „Литер А“».

Что такое материалы из списка «Литер А», я представлял. За что ни возьмись — всё дороже золота.

Правда, я не знал, сколько стоит золото… Наверное, порядочно!

Я тогда вообще очень многого не знал и даже представить не мог. Я был юн, восторжен и глуп, и всё у меня было, как говорится в известной прибаутке, спереди.

Глава 6 

«ДОНА АННА»

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Периэксон-1 — Главкому: Моим отделом завершена обработка данных, полученных в результате комплексных исследований останков джипсов. Отчет на 122 страницах прилагается.

Главком — Периэксону-1: Благодарю за службу. Приказываю приступить к подготовке текста соответствующей «Памятки» для служебного пользования. Черновик подать на утверждение не позднее 15.09.2621.

Очередное увольнение я гулял на Цандере, благо теперь мог себе позволить.

У планеты имелась столица Кастель Рохас. Столица в кавычках, так как Цандер не относится к ВТОН — Внеземным Территориям Объединенных Наций, а значит, никаких формальных атрибутов государственной администрации здесь нет. Кастель Рохас просто самый крупный (и единственный) город, выросший при инфраструктуре космодрома.

Народу на Цандере и вокруг него имеется немало. Не чертова туча, конечно, но немало. В системе множество промышленных и военных объектов разной степени важности, на самой планете размешены несколько крупных заводов. Также имеются рыбопромышленные конторы, среди которых, как слон среди мосек, возвышается комбинат ниппонской компании «Сакана».

Постоянный и сменяемый персонал — это живые люди, которые желают и могут хоть как-то выпускать пар и хоть как-то отдыхать от настохреневших рабочих интерьеров. С пониманием относимся. Будь я фармакологом, обязательно изобрел бы лучший в Галактике рвотный порошок и назвал бы его «Тьерра Фуэга».

Кроме того, не надо забывать о контрабандистах, тех же пиратах, трапперах, у которых на лбу не написано, кто они такие. И всем требуется кусок нормального человеческого быта. Пусть и «условно нормального», но все познается в сравнении, мои маленькие прыщавые друзья.

«DiR» учел спрос (а всё здесь принадлежит «DiR», надо ли говорить?) и вокруг космодрома постепенно вырос город. Город-кабак, город-бордель, город-бесильня.

Пятнадцать герметичных куполов и семь подземных уровней соответствовали жилым районам города. Жилым? Ну да, что-то вроде того. Еще здесь были склады, ангары, маленькие заводики и фабрики. Даже школы и роддома для постоянного населения, которое имело несчастье осесть в этих краях. Словом, полноценный город.

Многие состоятельные бедолаги держали здесь квартиры. Комачо Сантуш, Августин Фурдик и прочие старожилы считали именно Кастель Рохас домом, а это дорогого стоит. В самом деле, не «Тьерра Фуэга» же!

Говоря откровенно, контингент в городе был такой, что оторви и выбрось. Местные забегаловки использовала в качестве клапана для спуска паров очень буйная публика. Альгвасилы — выборная милиция — и эрмандадовцы не шибко следили за порядком, а друг друга просто люто ненавидели.

В результате на улицах города к платным развлечениям прилагались бесплатные широкого спектра: набить рыло, получить в рыло, схлопотать в ресторане виноградной кистью поперек физиономии, лишиться кошелька, изнасиловать, быть изнасилованной, или даже «…иным», сесть на перо, поймать пулю. А также любые средства по расширению сознания… Но это за деньги, само собой.

Итак, увольнение.

Под крылом пассажирской «Кассиопеи» проплыли горы, где вовсю дымил металлургический комбинат, от которого тянулась нитка монорельсовой дороги. Нитка резала топографию, а флуггер резал небо, следуя ее неприхотливым изгибам, которые вели нас. И привели: в долине меж гор замерцали пятнадцать разновеликих октагонов — наземные купола. Где-то за ними скрывался космодром.

Мы приземлились и подрулили к зданию космопорта, которое тут же протянуло к нам рукав шлюзового перепускника. Стюардессы провожали пассажиров казенными улыбками и казенными фразами:

— Всего хорошего, мы ждем вас на борту нашего флуггера!

Неподражаемый Комачо Сантуш вызвался быть моим Вергилием и теперь широко шагал рядом. Оживленный гул космопорта встретил нас, окутал и понес по волнам людского моря, как на нормальной планете центральных миров. Не Земля, конечно, но при известной доле воображения можно было представить себя на какой-нибудь Екатерине, очень даже запросто.

Вот только настороженные герметичные ворота, готовые в любую секунду отсечь аварийное помещение, не давали забыть о реалиях. Да и таблички попадались удручающе часто, всякие разные: «Воздушная дисциплина — залог вашей безопасности»; «Воздух это жизнь»; «Гражданин, помни, снаружи ядовитая атмосфера»; «Вышел из дома, не забудь ПДУ». Как и аварийные короба с автономной системой подачи воздуха через каждые двести метров.

А так — нормальный космопорт. Табло с расписанием, залы ожидания, терминалы регистрации, гудение флуггеров на взлете-посадке, многоэтажные галереи с ресторанчиками, магазинчиками и люди, люди, люди… Нарочито гражданские, никаких тебе комбинезонов.

Мы сели в монорельс, который пулей домчал до города.

— Добро пожаловать в Кастель Рохас! — провозгласил Сантуш, принявший картинную позу под баннером «DiR. Мы делаем мир лучше». — Кастель Рохас — эксклюзивная помойка Тремезианского пояса! Сто пятьдесят тысяч голов лучшего отребья Великорасы! Вершина человеческого падения! Мой дом!

Он обнял меня за плечо и повел прочь со станции, в мешанину улиц.

Улицы были самыми обычными. Дома, тротуары, электромобили на проезжей части. Только всё какое-то непривычно узкое, компактное, на голове друг у друга. Ну и небо. Небо сквозь решетку купольного каркаса.

— Правила здесь простые, Андрей, — поучал меня Комачо. — Вежливость — залог здоровья. Ночью в одиночку не шляться. Вышел из дома, не забудь ствол. Не стесняйся стрелять! Собрался стрелять — стреляй первым! Вот и всё.

— Что всё?

— Всё будет хорошо.

— Стреляй… Я в Тремезии недавно, но порядки усвоил, не удивляюсь, и все-таки: неужто стреляют? А как же герметичность? Не дай бог, попадешь в купол!

— Ну, во-первых, секции набраны из трехслойного пластикового пакета, по пять сантиметров слой — фиг прострелишь. Во-вторых, даже самые больные отморозки ни-ко-гда не трогают двух вещей: внешних переборок и систему вентиляции. Жить всем охота. Любое тяжелое оружие здесь под негласным запретом. На законы всем плевать, но если тебя застукают с чем-то вроде всережимной винтовки — порвут на месте! Без разговоров. А пистолет — пожалуйста. Любой. Я надеюсь, ты прихватил что-то? У тебя же штатный П-250?

— Нет, — честно ответил я.

— Дурак! — Комачо постучал пальцем по лбу. — Ладно, руссо кабронито, пока обойдешься, а дома я тебе выделю пугач из своих запасов.

— А лицензия?

— Какая лицензия? Ты еще не понял, куда попал? Здесь можно все! Здесь только один закон, вернее, два. Первое: воздушный взнос. За воздух платят все без исключений. Ты сотрудник «DiR» в плановом увольнении, за тебя заплатил концерн. А так, прибыл — минус сто терро! Или пятьдесят терро в месяц, если живешь постоянно. Второе: не попадаться! Понял? Не, ну ты глянь, что творят!

Шикарно татуированный электромобиль парковался возле клуба самым незатейливым способом. Его мощная решетка врубилась в капот мешавшего транспорта, который просто подвинули. С капота посыпались осколки фар, а из дверей высыпала компания чернокожих парней в клубах дыма, под ритмичную до дурнозвучия музыку.

Я все понял. Прекрасная иллюстрация.

И началась экскурсия.

— Вот это «Плаза» — лучшая гостиница и жутко пафосный ресторан. Только там не уровень. Хочешь качественно выпить-закусить, иди во-о-он туда, видишь, где на фасаде голограммы всяких рыб крутят? Это кабак Бо Акиры, там свежайшая морская кухня, никакой заморозки! Акира, по совместительству, оябун ниппонской якудзы, которая держит контрабанду морских деликатесов. Вот, кстати, захочешь снять девочку, смело обращайся сюда. «Салон Жолли» — почтенная фирма, регулярно пользуюсь. В другие места не ходи. И не дай бог подцепить проститутку с улицы! Намотаешь на винт в шесть секунд: марсианская гонорея, турботрип, реактивный герпес, короче, все радости. А вон там за поворотом — кальянная, рекомендую. В подвале у них курильня, туда не ходи. Там наркоту толкают, причем ядерную. А захочешь культурно покурить, есть клуб «Табако», но это в центре, в деловом квартале. Сигары, приятный интерьер, культурные люди, я тебе свою членскую карту дам. Только костюм купи, иначе не пустят. А костюм можно купить…

И так далее. Город раскрыл передо мной свои створки под умелым нажимом Комачо Сантуша. Через полчаса все эти клубы, бордели, рестораны, курильни, имена и лица слились в один бесформенный ком, и я был рад оказаться под кровом в квартире моего приятеля.

— Ладно, я ухожу в отрыв! Держи ключ, — сказал напоследок Сантуш. — Буду утром. Да, и вот что: настоятельно не рекомендую забредать в девятый и восьмой районы. Там реально нехорошо, даже я без нужды не рискую, а уж меня тут все знают. Все, я побежал.

И он побежал, вооружившись, как небольшой линкор. Пистолеты подмышку и на пояс, а также кинжал в подрукавные ножны.

Я остался тупить в квартирке. Типичная холостяцкая берлога, редко посещаемая к тому же. Пыльно. Две комнаты: спальня-траходром и кабинет, заваленный одеждой и моделями флуггеров. Одна, недоклеенная — российский тяжелый истребитель ЦЕР-1 «Рокот» — брошена поверх старенького планшета. Кучи книг, синемашек на дисках. На стенах многочисленные фотографии симпатичных девочек, то соло, то в обнимку с Комачо.

Час я млел в ванне. Просто забылось, что так хорошо бывает! Три года в Академии сплошной общественный душ, душ на авианосце, убогая душевая кабинка на «Тьерра Фуэга». Я и подумать не мог, что так здорово никуда не бежать, не тереть себя лихорадочно мочалкой, а просто валяться по ноздри в воде, в горизонтальном, товарищи, положении!

Потом я высушился, оделся, открыл сейф и выбрал, немного посомневавшись, ТШ — «Тульский Шандыбина», из которого я неплохо стрелял. Посомневался еще, не буду ли я чувствовать себя идиотом с пушкой в штанах? Но решил не пренебрегать и выбрался на улицу.

Стремительно вечерело. Лукреция нырнула за горы, а на куполе воссияли многочисленные рекламы. Город светил тысячами огней: прожектора, голограммы, уличное освещение, витрины и вывески — сам воздух, казалось, светился. И светились за стенами исполинские фонари — это проснулись к вечерней жизни и начали разгораться соседние купола.

Я решил, что, пожалуй, здесь неплохо. Очень обнадеживает тысячекилометровая толща планеты под ногами. Особенно после долгих месяцев на орбите под гнетом обманного притяжения дейнекс-камер, когда космос вот он, рядом, можно потрогать.

Длительное время ушло на разработку программы отдыха. Первым пунктом я назначил морской кабак Бо Акиры, куда и проследовал сущим барином на такси.

Моллюски были дивно хороши! Едал я ползунов с Цандера на Земле. За дикие деньги! Никакого сравнения. Здесь сразу понимаешь, что твой ужин ползал еще вчера. Точно так же на Земле понятно, что ужин месяц лежал в глубокой заморозке и летел до твоего стола тысячи парсеков.

Потом я выпил пива в пабе «Айриш Телепорт», вслед за чем пришел в блаженное состояние духа, а равно тела. Захотелось танцев и женского, понимаете ли, внимания! Голод половой был ужасен. Невообразимо чудовищен! Как приперлись проклятые джипсы на Наотар, так и кончилась моя личная жизнь, пусть даже убогая, ведь в Академии не разгуляешься.

А тут женщины. Табунами! Стадами! К феечкам я бы не пошел из этических соображений. А вот честно познакомиться и все такое — это обязательно, тем более я малый привлекательный.

Познакомиться. Вопрос: где? Я вдумчиво рылся в местной сети через коммуникатор. Всем латиноамериканским и прочим испанским заведениям решительно отказать! Этого мне хватает на орбите.

Но легко решить «отказать» — трудно этой доктрины придерживаться! Большая часть клубов и дискотек пестрела названиями, начинающимися на «Эль…», отчего в голове звучали кастаньеты и пасодобль.

Я выбрал. Я допил пиво. Я пошел.

А коммуникатор сказал: «Би-бип! Получено текстовое сообщение».

Ну-ка, кто нас хочет?

Только не это! То-о-олько не это!!! Черт дери! Надо было заблокировать прием! Так ведь нет!!! Ну я везунчик! Спешите видеть!

— Пилот Румянцев, вас вызывает сеньор Роблес. Вам забронирован билет на рейс. Отлет в 7-20 по местному времени. К 9-00 вам надлежит явиться в инструктажную.

Ну твою ж мать…

Час ночи. У меня шесть часов!

* * *

За шесть часов я совершил массу интересных мероприятий по сокращенной программе. Прямо в пабе познакомился с незнакомой девушкой. В ходе чего получил по физиономии от ее предполагаемого кавалера, а кавалер получил по физиономии от меня. Кавалера выставил вышибала, а я увез девушку, не слушая романтических возражений, на квартиру Комачо. Там я всячески ее… э-м-м… развлекал, подвывая от счастья, до 6-50 утра.

Ровно в 7-20 я прорвался через терминал в космопорту, на ходу стягивая презерватив, и головой вперед нырнул в «Кассиопею». Где немедленно умер, прилипнув чубом к переборке.

Отдых удался! Кадет умеет сжимать время, жизнь потому что такая скоростная!

В 9-00 я стоял в инструктажной — в комбинезоне и в полной коме. Щеки ввалившиеся, кожа белая с прозеленью, глаза мертвые.

— Выглядите отдохнувшим, Андрей, — польстил мне Роблес.

— Ум-гу…

Помимо полудохлого бывшего кадета и начальства в инструктажной обнаружился Тойво Тосанен. Он сидел нога на ногу и был омерзительно свеж.

— Я прошу прощения, что прервал вашу вакацию… Обстоятельства требуют. Отпуск вам будет возмещен на ваш выбор: или в денежном эквиваленте, или догуляете потом. А теперь к делу. Вы оба — наши лучшие пилоты… К сожалению, Комачо Сантуша нам вызвать не удалось…

«Еще бы удалось, — подумал я. — Комачо коммуникатор не просто заблокировал, он его показательно забыл дома!»

— …Поэтому вам будет поручена работа, о которой многие пилоты могут только мечтать. Возможно, вам приходилось слышать об астероидном скоплении АД-112?

— Не припомню, — ответил Тойво и заулыбался.

— Вот именно. — Роблесу удалось улыбнуться еще шире, чем Тосанену. — Наша служба безопасности работает безукоризненно. Вы и не услышали бы о нем никогда, если бы не допуск степени «Б», который вы сегодня получаете. Скопление АД-112 было разведано совсем недавно. Это одна из подлинных золотых россыпей, на которые удается наткнуться раз в три года! Едва ли не каждый второй астероид скопления содержит хризолин. Причем содержание хризолиновой руды в некоторых астероидах достигает баснословной цифры в тридцать процентов!

— Фантастика! — восхитился я, не спеша сообщить начальству, что очень даже слышал то же самое без всяких допусков от простого и скромного бармена Фурдика.

— Факт, фантастика, — согласился Тосанен.

— Нет, друзья мои: реальность! И эта реальность принадлежит нам. С такими золотыми россыпями — свои методы работы. Мы взрываем все мусорные астероиды, а потом специальные буксиры компактифицируют астероидный рой и транспортируют его на орбитальный завод «Абигаль». Сегодня вашей задачей станет уничтожение мусорных астероидов. Для этих целей на ваши флуггеры будут подвешены сверхмощные пушки модели «Дона Анна», стреляющие калифорниевыми снарядами…

Ого! Калифорниевые БЧ, да где? В частной лавочке! Я даже проснулся.

— Но ведь это оружие массового поражения! Оно запрещено всеми конвенциями! — воскликнул я, перебив начальника.

— Андрей, не будь ребенком, — не преминул вставить слово Тосанен.

— Справедливое замечание. Поясню: мы используем эти пушки исключительно в производственных целях, в абсолютно безжизненных районах.

— Нельзя ли поинтересоваться, сеньор Роблес, откуда в «DiR» такое оружие? Тактическими ядерными средствами в мирное время оснащены только звездолеты четырех Ударных флотов. Да и там подобное оружие хранится в спецпогребах под печатями!

— Это разработка концерна по заказу как раз военфлота. Пушки не прошли приемку, и весь наличный арсенал из четырех экспериментальных орудий был переправлен сюда на «Тьерра Фуэга». Концерн умеет считать деньги! — Роблес взглянул на часы. — Время инструктажа вышло. Не будем больше тратить кислород. За работу! Вылет назначен на 15–00. Пока техники готовят флуггеры, вы, Андрей, успеете отоспаться. Вам это нужно! Ха-ха-ха!

Да, никогда бы не подумал, что доведется держать в руках подобную мощь. И не в родном военфлоте, а в частной конторе на галактических задворках!

Хорош порядочек, нечего сказать… Куда только Совет Директоров смотрит? Ведь бардак же… Да не просто бардак! Государственное преступление! Как прикажете квалифицировать бесконтрольное распространение ядерного оружия?!

Но теперь-то что? Нам приказали, мы полетели. Надо взорвать астероид? Взорвем!

А вот отоспаться толком не удалось — слишком много адреналина, эндорфина и прочих радостных гормонов. К 14–30 я уже находился на палубе Б и дрючил полетный план, периодически отбиваясь от Пьера, который норовил всучить косячок «для успокоения нервов». Не хватало еще раскумариться перед применением ядерных боеприпасов!

Н-да. Что у нас тут? Ага, АД-112, квадрат… так, это ясно — паром довезет…

А что у нас по летной нагрузке? Термин «экспериментальная артиллерийская установка CFC-210 „Дона Анна“» не внушал ни малейшего доверия. И я решил позвать Валье, урода технического.

— Слушай, Пьер! Нет, насчет косячка я не передумал. Ты мне вот что скажи: агрегат под брюхом моего «Хагена», вот эта «Дона Анна», она как что? Ты же ее монтировал, тестировал… твое мнение?

— Что конкретно тебя интересует, Андрей? — уныло прогундосил он, окончательно уразумев, что раскуриться в компании ему не светит.

— Только одно: она вообще выстрелит? Степень надежности?

— Брат, это опытный образец! Этим все сказано! Мое мнение такое: стрельбовые агрегаты, системы наведения, основные электронные узлы в норме. А вот система перезарядки может полететь в любой момент. Калибр серьезный — 210 мм. Отдача будь здоров, да и откатник-компенсатор тоже. У ствола короткий ход, а маятниковая система возврата доверия не внушает. После срабатывания компенсатора казенник запросто переклинит. Вывод такой: пушка поломалась — лети на паром, там тебе все починят. В походе, я думаю, реанимация больного невозможна. Вот так.

— Спасибо, Пьер, обрадовал! Можешь быть серьезным, когда хочешь.

— Ну, брат! Я хоть и укурок, а в деле секу! Или с чего я такой борзый? Ладно, бывай, брат. Пойду работать.

Он ушел, а я занялся обозрением «Хагена» бортномер 151. После конверсии в ядерную канонерку флуггер являл собой предивное зрелище. Между удлиненными посадочными опорами было смонтировано нечто, напоминавшее револьвер с двумя барабанами по бокам ствола. Упрощенно, но похоже.

Барабаны крепились к подкрыльевым пилонам. Между ними помещался шайбовидный корпус с узнаваемым соплом откатника сзади. Надо полагать — энергетическая установка, емкости боепитания, агрегаты наведения и так далее.

Примерно от середины центроплана начиналась ствольная коробка и заканчивалась она метра на три за носом флуггера. Если прикинуть габариты, углы наведения колебались в створе градусов двадцати по горизонтали и тридцати по вертикали, считая от днища…

Да, не удивляюсь, что сей артиллерийский динозавр не понравился военфлоту, организации маниакально практичной. Как с эти чучелом летать в атмосфере? И чем отбиваться в случае «ахтунга»? Матюгами? Все вооружение, кроме кормовой башни, было демонтировано ради калифорниевого монстра. И на том спасибо.

Словом, цирк! Весело, нет слов.

Весело было на всей ангарной палубе Б. Многолюдно и весело.

Надо понимать, что такое ангарная палуба крупной орбитальной базы. Площадка в шестнадцать футбольных полей, к которой, через капитальную переборку, примыкают ангары, ремонтные мастерские, оперативные склады, парковка техники обслуживания, раздевалки и прочая подсобка.

В данный момент переборочные ворота были подняты, что увеличивало необъятность в два раза. То есть создать заметную толчею на палубе было затруднительно. Но вот ведь можно, оказывается!

В конце палубы стояли под разгрузкой пять «Андромед». Из четырех тащили опечатанные контейнеры внушительных размеров. Транспортеры-погрузчики ползали из ангара и обратно, а вокруг них суетилась толпа техников, среди которых выделялся сеньор Пантоха дель Рио — начальник технической службы всего концерна. И еще куча пиджаков, которых в такой концентрации на палубе я не видал ни разу. Все были напряжены, злы и озадачены.

Контейнеры были мне хорошо знакомы. Стандартная заводская упаковка флуггеров под сборку, плюс запчасти и комплектующие. На каждом красовался целый иконостас: логотип «DiR», герб ЮАД, герб ОН. Рядом с каждым ящичком вышагивали по четыре подтянутых молодых человека в костюмах. Да что за китайские церемонии?

Но тут я рассмотрел… да-да, родной герб военфлота!

И почти не удивился, когда из пятой «Андромеды» посыпался, грохоча армированными подошвами, взвод бойцов в полной экипировке. Да не «Эрмандада» какая-нибудь — настоящий флотский осназ! Тяжелые бронескафандры «Валдай», разгрузки со штатной выкладкой, «Нарвалы», красота!

Мой острый взгляд углядел сразу двух лейтенантов (хотя на взвод хватило бы и одного), а также капитана и, чудо чудное, целого подполковника! Настоящее звездное небо, аж шея болит.

Что творится в нашем захолустье, товарищи?

Я побрел выяснять. И наткнулся на корректного молодого человека, появившегося буквально ниоткуда.

— Простите. Вам дальше нельзя, — сказал корректный с чистейшим московским акцентом.

— Что происходит, уважаемый? Я тут на работе, вообще-то, мне пройти надо!

— Простите. Не ваш уровень допуска.

— Да я, собственно…

— Вернитесь, пожалуйста, на место и занимайтесь своими делами.

Вот так поговорили…

Из миллиардов разумных существ в Галактике общаться подобным образом умеет лишь один подвид: сотрудники оперативных отделов ГАБ. Я не я буду.

От бесплодной аналитики меня спас вызов коммуникатора: на взлет!

— Тамбур герметизирован, — сообщил робот-автомат. — Начинается подача на катапульту. Шлюз герметизирован. Идет откачка атмосферы. До готовности пять, четыре, три, две, ноль. Внимание, шлюзовая камера открывается. Контакт с забортным пространством.

Я не слышал, как урчат сервоприводы, но видел, как в зубастую пасть шлюзовых ворот втекает черное небо.

— Катапульта готова. На старт.

Где-то под палубой взвыли трансформаторы, катушки приняли ток, и на меня прыгнули звезды.

Я дал отводной импульс. «Тьерра Фуэга» стремительно уплывала назад вместе со всеми ее тайнами, молодыми людьми из ГАБ, флотским осназом, доморощенной дурью Пьера Валье и сеньором Роблесом.

Я в космосе! Вместе с «Доной Анной» и шестью десятками калифорниевых 210-мм снарядов по пять мегатонн каждый. Кстати, на всякий случай мы с Тосаненом нацепили не обычные «Саламандры», а настоящие боевые бронескафандры с основательной радиационной защитой.

Будь мы в российском военфлоте, нам дали бы «Граниты». Но концерн на нормальных новых бронескафандрах экономил.

То есть «Граниты» на всякий случай имелись, но выдавали их далеко не всем и по какому-то прихотливому графику. В итоге я пользовался архаическим скафандром неопознаваемого азиатского производителя — по-моему, из фондов пекинского музея космонавтики. Мы с Валье в свое время старательно извели полустершиеся иероглифы, которыми был украшен шлем, и нарисовали российский триколор. Для доходчивости я еще написал на шлеме: РОССИЯ.

Знаете, шутки шутками, а в такой глухомани как Тремезианский пояс подобная однозначность в идентификации может запросто жизнь спасти. Не приведи господь, будет дрейфовать моя контуженная тушка в скафандре по орбите, найдут меня трапперы, так к русскому будет совсем другое отношение, чем, положим, к гражданину Ниппона, Океании или той же Директории Азия.

Мы садились на паром первыми, поэтому смогли обозреть весь зоопарк, вышедший на охоту за астероидами, только после прилета к АД-112.

Эскорт нам выделили знатный. Четыре «Хагена» с шестью сверхмощными ракетами ПКО «Доннершлаг» под плоскостями у каждого, «Ягуар» с «Соколом» для ближнего прикрытия и, на всякий случай, два каноненшиффа. Те самые «Андромеды» с монструозными лазерными башнями.

Вообще-то их превратили в настоящие летающие батареи, а заодно в рекламный стенд военно-космических вооружений ЕД — Европейской Директории. Со сверхштатных крыльевых пилонов грозили миру по четыре французских «Мартеля» и четыре германских «Ягдхунда», а под брюхом покоились пары «Доннершлагов». Всё новейшее, мощнейшее, дорогущее.

За калифорниевые пушки боялись. Если их вдруг у нас отнимут, концерну «DiR» нелегко придется. Прямо скажем, кое-кого не то что на пожизненное — могут и в расход.

— Румянцев, ты прост-то люб-буйся! — воскликнул Тойво на своем неподражаемом русском. — Вот эт-то да! Каких чудовищ послали с нами!

— Ты бы на себя со стороны поглядел, — ответил я. — Наши «Аннушки» — вот натуральные чудовища.

— Эт-то да, так! Без дур-раков!

— Парни, вы начинайте бы, наверное. Вам надо уничтожить расстрелянием по пятьдесят… как это… гарбэдж… мусорных астероида!

Этот голос и этот акцент не узнать невозможно!

— Данкан! Ты ли это?!

— Так, я есть! Пилотировать «Горыныч», да.

— Андрей, давай уже, полет-тели. Работа не волк, не пристрелишь.

Тосанен опять неподражаем. Но он прав, нам было очень пора. Полсотни каменюк за смену. Рехнуться можно.

— Удачи, ребята! Паром ждет здесь для надобность ремонта. Истребители «Ягуар», «Сокол» патрулируют здесь тоже! «Хагены» и каноненшиффы с вами!

Мы разделились на два каравана и отвалили в стороны — каждый в свой квадрат.

Что я могу сказать? Работа несложная, но ответственная.

Впереди я с «Доной Анной». Позади, в двухстах километрах, эскорт. Так как я постоянно разворачиваю «Хаген» к новым целям, приходится подолгу ждать, пока они уйдут из опасной зоны. То есть в мой глубокий тыл.

Работает СР-сканер. Желто-зеленые астероиды — полезные, а синие — вредные. Стреляем по синим. Хризолиновых булыжников много. Очень много. А такие жирные я вообще только один раз видел, когда мы, матюгаясь, буксировали астероиды из АД-186. Только там-то их было всего два, а тут залежи! Залежи и табуны!

СР-сканер не только отделяет овнов от козлищ. Он умело вскрывает структуру козлищ и выдает целеуказание по наиболее уязвимым местам вроде разломов, полостей, ледяных вкраплений и так далее.

Особая пикантность в том, что стрелять приходится почти в упор. Гарантированная прицельная дистанция с сохранением КВО в один метр у экспериментальных снарядов — 200 км.

Это значит, что подлететь лучше поближе, километров так на полтораста, а то вдруг не попадем в очередную слабую точку астероида? Если снаряд рванет на поверхности, астероид скорее всего просто улетит.

Для повторных выстрелов резерва считай что и нету.

Хорошо хоть камушки все мелкие. От пятисот метров до трех кэмэ максимум.

Понеслась.

Я целился и потел, памятуя об электромагнитной волне и субатомных осколках, которые неминуемо долетают и до моего любимого «Хагена».

Выстрел! Флуггер ощутимо дергается. Тут же плоский разворот — и хорошая тяга на маршевые! Скорость у снаряда первая космическая, так что у меня есть не более двадцати секунд, чтобы отскочить подальше.

Паракорундовая головка врезается в тело астероида на сотни метров, и уже там, в глубине, срабатывает детонатор. Камеры заднего обзора я даже не включаю, надо жалеть их далеко не вечный ресурс. Все равно сзади полыхает так, что стекла кабины автоматически поляризуются. Парсер недовольно пищит, удивленный электромагнитным буйством сверх всяких норм.

Астероиду гарантированный кирдык! Вспухает шар плазмы, уходит в стороны диск ударной волны, совсем коротенький в вакууме, секунд десять горит крошечное солнце, разлетаются обломки и все. Я ищу новую жертву.

Минус пять астероидов. Минус пятнадцать.

В эфире не стихает буря восторгов. Тосанен радуется, как ребенок.

— Вот жахнуло! Эх, так бы всю жизнь работать… Обожаю эстетику разрушений! Румянцев! Как у тебя с чувством прекрасного обстоит? Ты находишь свою эстетику в ядерных взрывах? Красота! — На секунду голос тонет в помехах. Надо полагать, эстетично рванула очередная БЧ.

— Не знаю, Тойво. Что-то я не на шутку задолбался. У меня радиационная защита не на высоте… и вообще.

— Ты не романтик, Андрей!

— Это точно, какая уж романтика. Ко всему прочему задница болит, уже шестой час в седле.

Минус двадцать.

На двадцать третьем начались нештатные ситуации.

— Тосанен всем! У меня разгерметизация кокпита! Повторяю, разгерметизация кокпита! Возвращаюсь на паром! Возвращаюсь на паром!

— Что у тебя случилось, Тойво? — спросил Дан подходящим голосом, то есть очень заполошно.

— Чертов откатник! При выстреле так трясет, что бронепакет на фонаре разошелся! Ухожу домой! Черт, дерьмо! — и так далее.

Понимаю. Очень неуютно, когда между тобой и жадным космосом остается только тонкая скорлупа скафандра. Тойво слинял.

А потом слинял и я. Тоже из-за чертова откатника. Прозрения Валье подтвердились. Казенную часть заклинило намертво, снаряды перестали подаваться, хоть ты тресни. Я прокрутил пару бочек с предельной перегрузкой, чтобы помочь элеватору центробежным моментом — глухо. Пришлось возвращаться на ремонт.

Одно хорошо: ноги размял и успел пожевать, пока техники растормаживали «Дону Анну».

— У сеньоры приступ вагинизма! — ржали сволочи. — Га-га-га!

Тойво, похоже, сошел с дистанции. У его «Хагена» по всему фонарю пошли микротрещины, а также наблюдался один здоровенный скол. Теперь Тосанен сидел пригорюнившись и страдал.

* * *

Ну а я пошел на повторный вылет.

И на сорок шестом астероиде, когда я уже совсем хорошо прицелился, зазвенела тревога.

— Я «Комета», прием, что происходит?

— «Комета», к вам на предельной скорости движется группа флуггеров. Порядка двадцати единиц.

Взгляд на радар…

…Точно!

— Уточняю, двадцать четыре флуггера на два часа. Идут в режиме радиомолчания под прикрытием группы малоразмерных астероидов. Ответ на запрос «свой-чужой» отрицательный… Это флуггеры «Синдиката»!

Так, ну дела. Как не вовремя! И ведь хитро подобрались, в своем фирменном стиле: засада в поле астероидов…

Ко мне на всех парах спешил эскорт, точнее, эскорты. От парома галопировали осиротевшие пастухи Тосанена.

— «Комета», срочно разворачивайтесь и уходите! Срочно разворачивайтесь и уходите!

А что я? Мною овладела дикая злость, что на уравновешенного Андрея Румянцева совсем не похоже. Я разворачивался, но не в сторону парома. Совсем. Я разворачивался навстречу Трем Иксам, «Синдикату» долбаному. Их было хорошо видно. Засада вполне удалась, и теперь они заходили для атаки. Я же перенацеливал пушку.

— Румянцев! Ты что творишь?! Уходи! Уходи! — надрывались пилоты эскорта.

Ага, хренушки.

Сзади заработала гигаджоульная молотилка канонерской «Андромеды». Почти сразу погасла одна метка. Жаль только, что время накачки стрельбовых конденсаторов у ее «Виккерсов» минимум пять секунд! Но все равно, раз в три секунды (стволов-то два) пространство исправно вспарывают невидимые рентгеновские рапиры. Пираты активно маневрируют, и тяжеловесная башня не поспевает за всеми хитросплетениями курсов. Погасла вторая отметка!

G-95KS — редкий противник, но джентльменов удачи ждет еще один сюрприз, куда более редкий. Я на средней тяге иду на сближение, а с флуггеров эскорта вопят, чтобы «русский capullo»[4] поворачивал оглобли.

— Они пытаются взять нас в клещи! — ору в ответ. — Стреляй по флангам, загоняй их на меня, в центр!

— Румянцев, вали оттуда! Ты что, не понимаешь, что будет, если они захватят твой борт с пушкой?!

— А хреном по губам! Загоняй, мужики!

Меня вынужденно послушались. На дистанции семьсот включаются в работу ракеты «Доннершлаг» и «Ягдхунд». Сразу восемнадцать молний обгоняют меня и расходятся в стороны, к флангам вражеского полумесяца.

Через двадцать секунд там начинается дикая свистопляска. Ответить пиратам пока нечем. На такой дистанции ракеты средней дальности малоэффективны.

«Андромеда» с лазерпушками гасит еще одну метку. Пираты прорываются в ближний сектор, что полностью соответствует моим планам.

«Хагены» отрабатывают «Мартелями», «Андромеда» поддерживает начинание и отваливает в тыл, не прекращая палить из кормовой башни. Флуггеры эскорта поравнялись со мной и идут в строю фронта. Поэтому я вижу, как при каждом выстреле абляционная система охлаждения лазерпушек «Андромеды» стравливает струю отработанного газа-теплоносителя. За кормой флуггера то и дело вытягивается красивый густой хвост, наподобие лисьего.

Собственно, благодаря этой конструктивной фишке каноненшифф заслужил среди чопорных пилотов прозвище «лиса», или «чернобурая». Не чопорные пилоты прозывают ее иначе: пердящей жопой, летающей жопой или просто жопой.

В зону эффективного огня входит второй эскорт: два «Хагена» и пердя… хм-м… простите, «чернобурая». К пиратам несутся германские и французские гостинцы числом двадцать две штуки.

На дистанции наше огневое превосходство подавляющее! Истребители «Синдиката» один за другим гибнут, либо выходят из боя с тяжелыми повреждениями. Однако, когда между нами останется триста километров, все изменится. Их по-прежнему больше, намного больше, и совокупный залп ракет мы рискуем не пережить.

О да! Мы рискуем! Эфир снова и снова взрывается матюгами в мой адрес. А я всего лишь жду чистой директрисы огня, чтобы никакие астероиды не мешались.

«Синдикат» рвется вперед, не считаясь с потерями. Видимо, им очень нужна «Дона Анна». Я убеждаюсь в этом, когда наши флуггеры попадают в радиолучи чужих систем наведения.

— Флуггер в захвате вражеского радиоприцела, — один за другим рапортуют парсеры, но мой молчит.

Ясно как день, что, когда пойдут десятки «Шершней», составляющие боевую нагрузку оставшихся в строю «Черных громов», нам придется туго. Очень туго. Ведь нас всего пять. Пять «Хагенов» в строю фронта. Машины с весьма посредственной маневренностью. «Андромеды» далеко сзади, их можно не считать. Их разорвут потом, когда от нас останется реликтовое эхо. «Горыныч» и «Сокол» барражируют у парома — эти, быть может, успеют спастись.

Понимаю я и то, что дистанция триста для моих снарядов запредельная. Я ни в кого не попаду! Но снаряды-то непростые. Мне точно попадать ни в кого не надо. Фланговая атака дальнобойных ракет и лазеров сделала свое дело. Теперь пираты наступают лоб в лоб, отменно скучившись. Расстояние между флуггерами один-два километра.

Я отключаю эвристику боеголовок, выставляя ее на безусловный подрыв. Господи боже, укрепи казенник, только бы не заклинило… Бить придется практически очередью… пальцы порхают над пультом, я забиваю в систему наведения огневой барраж.

Только бы успеть!

— Три БЧ, подрыв на триста двадцать, угол смещения по горизонтали пять, три — триста, три — двести восемьдесят и так далее до двухсот сорока.

— Румянцев! «Комета»! Нам каюк! Меня ведут сразу четыре истребителя!

— «Комета» всем! «Комета» всем! По моей команде разворот на его восемьдесят и полная тяга! Внимание! Пять, четыре, три…

— Ты что задумал, идиот?!

— …Два, один, ноль! Уходите!!!

Впервые со времен Аддис-Абебской конвенции в живых людей полетели ядерные снаряды.

Выстрел, доворот ствола, выстрел, доворот! Теперь в обратную сторону с превышением пять градусов, пошла очередь! С понижением на десять! Пушка работает девятнадцать секунд. Флуггер трясется в лихорадке, а я сижу, вцепившись в подлокотники, и смотрю, как под носовым обтекателем ходит ствол.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать!

Парсер засекает пуски ракет с той стороны, я начинаю отворачивать…

В строю пиратов рвется первый снаряд!..

Второй!..

Третий!..

Бронестекло кабины заблаговременно поляризуется, но я успеваю поймать нежными зрачками удар световой волны. Пусть волны и многократно ослабленной, но теперь я веду машину практически вслепую. На сетчатке, кажется, навсегда, запечатлелись три огненные сферы запредельной светимости.

Пилот мечты
 

Круги перед глазами. Давит перегрузка. Проклятые пятна огня никак не хотят рассасываться. По радарам тотальная засветка, в эфире шум помех. Парсер экстренно переключается на резервные контуры, так как основные временно не в строю.

Сзади продолжает бушевать ядерная буря, к барражу подключается последняя очередь.

Страшно подумать, что перепало на долю пиратов, если нас с «Хагеном» так колбасит! Снаряды подрывались на расстоянии от километра… Думаю, сегодняшний день «Синдикат TRIX» запомнит, как настоящее исцеление огнем!

Ни одна ракета за барраж не прорвалась. По крайней мере в работоспособном состоянии. Не знаю, сбил ли я кого-нибудь, но преследование, естественно, прекратилось. Думаю, что выжившие собирали себя по частям — и в смысле психики, и в смысле физики.

Когда мы вернулись на паром, народ от меня просто шарахнулся.

Подошел один только Тосанен и бросил короткое:

— Завидую!

А на «Тьерра Фуэга» меня встречал мой недавний знакомый. Не успел я вылезти из флуггера и разоблачиться под аккомпанемент мертвого молчания техников, ко мне подошел он и еще двое в черных комбинезонах.

— Ахилл Мария Мигель да Вильямайора де ла Крус, капитан «Эрмандады», начальник службы безопасности станции «Тьерра Фуэга», — представился он и добавил: — Впрочем, мы, кажется, знакомы. Пожалуйте за мной, нам предстоит долгий разговор.

По-русски он говорил чисто, без следов акцента. Очень аристократично говорил.

— Это арест? Если вы по поводу сегодняшнего боя…

— О нет, что вы! Если бы я хотел вас арестовать, то попросил бы младших коллег. Зачем же самому, помилуйте! Нам просто необходимо побеседовать. Серьезно и начистоту. Благоволите проследовать в мой офис, сеньор Румянцев. — Он отступил в сторону и сделал приглашающий жест рукой.

Жест приглашал в фокус пары молодцев, сопровождавших аристократичного капитана. То есть не арест, но что-то в этом роде. Очень мне эта сцена напомнила аналогичную на «Трех Святителях» после памятного возвращения с орбитальной крепости «Шаррукин-17».

Я был еще не вполне адекватен после всего, что на меня свалилось. Но ума не сопротивляться и не качать права хватило. И я побрел вслед за бодрым капитаном со сложным именем.

Разговор в самом деле оказался долгий, серьезный и малоприятный.

Глава 7 

ТЕОРИЯ ВСЕЛЕНСКОЙ ГАРМОНИИ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Крест — Рапире: Прошу вас при посещении объектов в системах Лукреция и Барка строго придерживаться легенды. В том числе — при случайной встрече с агентом Куница.

— Сеньор Румянцев, — сказал капитан для затравки, когда мы осели в его кабинете, а дверь затворилась за «младшими коллегами» с той стороны. — Мое полное имя неудобопроизносимо, поэтому зовите меня как вам угодно: Ахилл Мария, сеньор Вильямайора или просто капитан.

Это были последние условно дружелюбные слова в мой адрес. Да, он и в дальнейшем оставался неизменно вежлив и безупречно корректен. Но лучше бы, честное слово, он ругался матом, скакал с выпученными глазами и угрожал отбить мне почки…

— … Итак, вернемся к вашей роли в бою с НВФ «Синдикат TRIX» в скоплении АД-13. Напомню, вы тогда пилотировали «Андромеду»…

Шел третий час беседы. Точнее, вращался. Вокруг да около. Смертельно хотелось курить и свернуть безопаснику шею.

— Спасибо, я в курсе. Верните сигареты. — Сигареты у меня изъяли вместе с перочинным ножом и табельным оружием.

— Попрошу вас воздержаться от курения и сарказма. Вам не кажется подозрительным, что инсургенты так упорно игнорировали ваш флуггер? Притом что остальной караван подвергся нещадному избиению. — Ахилл Мария как-там-его сидел, откинувшись на спинку кресла, и медитативно вращал на ладони пустой стакан.

— Ничего себе «игнорировали»! — Я оставался спокоен, хоть и достал этот фарс хуже майонеза. — Я, как вы знаете, уничтожил неприятельский истребитель «Черный гром» посредством пилотажа на сверхмалых высотах астероида! Вам-то самому не кажется, что с точки зрения пиратов жертвовать своим человеком ради меня — это как-то слишком?

— Уверяю вас, я просто восстанавливаю картину… А вас не посещала мысль, что их флуггер мог управляться автоматически?

— Вы что думаете, я работаю на «Синдикат»?! — взвился я.

— Тише, тише! Если бы я так думал, наш разговор происходил бы не здесь и не так. Сеньор Румянцев, в концерне работает «крот», думаю, это — понятно. Кто-то продает информацию инсургентам. Иначе как объяснить, что последние инциденты имеют столь серьезный характер? Пираты появляются сугубо адресно, в местах прохождения особо ценных грузов или оборудования. И каждый раз в этих инцидентах фигурируете вы. Проводка каравана транспортов: пять тысяч тонн эмпориумовой руды, исключительно ловкая засада, невозможная без точных сведений, тяжелый бой, большие потери. Расстрел мусорных астероидов в совершенно секретном скоплении АД-112: используется оборудование стратегической важности и опять засада. Да, в первом случае вас обстреляли… Но данные самописца говорят, что вы были на прицеле два раза: четыре и девять секунд! А вы отделались лишь повреждениями, тогда как ваш товарищ Рене Руссо получил ракету в маршевые дюзы, — при этих словах капитан бросил играться со стаканом и звонко утвердил его на столешнице, словно подкрепляя свои слова.

— Капитан! Это же смешно! Допустим, я навел «Синдикат» на караван с эмпориумом и меня обстреляли для вида, подставили беспилотный флуггер… допустим. Но тогда придется допустить, что пираты спланировали и барраж из пятнадцати калифорниевых снарядов! И черт знает какие потери тоже!

Ахилл Мария отодвинул стакан, наклонился и сказал доверительно:

— А вот об этом на вашем месте я бы вообще помолчал. — Я скривился, как среда на пятницу, ибо, что говорить, рыло мое было в пуху, а капитан продолжил: — Сейчас на станции двадцать сотрудников ГАБ — целая делегация. Знаете, чего мне стоило не допустить их до вашей персоны? Сведения о бое поступили в общую сеть моментально, и ГАБ крайне заинтересовалось пилотом, который применил калифорниевый боеприпас. От общения с ними вас спасло только то, что территория наша не находится под юрисдикцией госструктур ОН, а инсургенты и вовсе ни под одну конвенцию не подпадают. И все равно, скандал по вашей милости назревает колоссальный. Я пока с трудом представляю, как концерну удастся его замять и сколько это будет стоить. И в денежном, и в политическом эквиваленте… Сеньор Румянцев, почему вы не следовали инструкции и не вернулись на паром по сигналу тревоги?

А вот это уже слишком. Я чувствовал, что снова закипаю. Слишком много для меня одного: тяжелейшая вахта, бой и три часа форменного допроса!

— Капитан, если бы я сбежал, мы бы гарантированно потеряли минимум три флуггера эскорта. Они же остались меня прикрывать! А у пиратов было двадцать четыре машины! Кстати, никаких гарантий, что я успел бы долететь до парома, а паром успел бы уйти в Х-матрицу. И вот тогда «Синдикат» заполучил бы CFC-210 с калифорниевыми снарядами! Я лично знаю в системе ровно три достойные цели для ядерного удара: «Тьерра Фуэга», орбитальный завод «Абигаль» и крепость «Амазония». Представьте картину маслом: одним прекрасным утром мы получаем в борт пять ядерных БЧ! А потом и «Амазония»! И на закуску — «Абигаль»! Сколько это может стоить концерну в «денежном и политическом эквиваленте»? Предлагаю рассуждать об адекватности моих действий именно с этой точки зрения. Как вам?

— Н-да… — Безопасник вернулся в исходное положение, полулежа в кресле, рука на столе. В задумчивости он выбил пальцами троекратную дробь. — Ну что же… Касательно данного ЧП, а это именно ЧП… История не знает сослагательных наклонений. «Если бы вы», «если бы они» — не предмет для дискуссий. Вы поступили так, как поступили. И за это вам полагается благодарность и премия, или выговор, а то и статья. ЧП настолько масштабное, что это решаю не я и не сеньор Роблес. По этому случаю я могу лишь дать отчет, где ваши действия будут охарактеризованы положительно…

— Благодарю.

— Пока не за что. Вы добавили слишком много соли в кашу, она может оказаться несъедобной. Н-да, вернемся к делу. Сеньор Румянцев, мои коллеги чрезвычайно интересуются, как вы умудряетесь притягивать неприятности, выходя из воды неизменно сухим?

— Вот такой я человек! Даже забавно!

— Что именно вы находите забавным?

— В Академии ровно этот вопрос мне задавал начальник факультета Федюнин, а потом эскадр-капитан Тоцкий на «Трех Святителях».

— Понимаю обоих. Но это к слову. Теперь поговорим о вашем полете в систему Шао…

«И это знает! Но откуда? Ах да, он же офицер „Эрмандады“…»

— Я сейчас не говорю о нецелевом использовании служебной техники. Меня интересует другое. А именно, один момент, который остался невыясненным после прочтения данных бортового самописца. Во время патрулирования на орбите Блэк Принцесс вы совершили посадку. После чего выключили абсолютно все сенсорные системы флуггера. Черный ящик показывает, что вы провели на поверхности около часа, потом взлетели. Заметим, вся автоматика на флуггере выключена, даже парсер, то есть вы шли полностью на ручном управлении. В таком режиме вы провели более четырех часов и совершили при этом еще одну посадку. Потом системы флуггера снова работают, вы возвращаетесь в базовый лагерь. Вы не могли бы объяснить, что вы делали все это время?

— Нет ничего легче! У меня была чудовищная депрессия, я решил потратить свободное время для, э-э-э… доступной терапии, проще говоря, чтобы прогуляться. Кроме того, я любопытен, а на Блэк Принцесс очень красиво и интересно, я там никогда не бывал. Автоматику — да, выключил. Я учился на боевого пилота, как вы знаете, я люблю и умею водить флуггер самостоятельно без электронных костылей. Да, я два раза приземлялся и выходил на поверхность. Повторюсь: мне было любопытно. Считайте это еще одним пунктом противодепрессивных мероприятий.

— Интересный способ! Обязательно надо опробовать. — На лице капитана было написано, что он не верит ни единому слову.

— Не советую — убьетесь. Ручная посадка флуггера на необорудованную площадку… Сами понимаете.

— Ценю вашу заботу. — На лице ирония. — И тем не менее, вы, сеньор Румянцев, с позволения сказать, «гуляли» на казенном флуггере при выключенной автоматике. Жгли топливо, собственность концерна. Это недопустимо.

— Вычтете стоимость из оклада, — посоветовал я.

— Я сейчас не об этом. Это сеньора Роблеса головная боль, не моя. Моя голова болит по другому поводу: вы пять часов якобы «гуляли» по планете, часто посещаемой «Синдикатом TRIX». При этом данные объективного контроля о ваших действиях отсутствуют. Если добавить этот факт к череде совпадений, в которых неизменно фигурируете вы и «Синдикат», выводы получаются самые нехорошие. Мои коллеги настоятельно рекомендовали обратить на это внимание.

— Ну так арестуйте меня! Если уж выводы вы сделали!

Капитан пододвинул планшет, медленно его раскрыл и с полминуты занимался нажиманием кнопочек. Заработал принтер, и в его руки выползла какая-то распечатка. Он положил ее на стол и накрыл ладонью.

— Пока, сеньор, мы не имеем никаких оснований не верить вашим объяснениям. Пока вы просто фигурант нескольких ЧП, из которых, к слову, вышли с честью, принеся несомненную пользу концерну. Ваш личный планшет, коммуникатор и парсер «Хагена» были самым тщательным образом проверены в информационной службе «Эрмандады», и никаких порочащих вас сведений мы не нашли.

«Ну еще бы, — подумал я. — Свой первый вирус я написал в двенадцать лет! Во все блоки памяти, имевшие касательство к прогулке по Блэк Принцесс я ввел одну хитрую программу, которая полностью дефрагментировала кластеры, содержащие любые сведения о „Ренате“».

— Таким образом, пока вам не выдвинуто никаких обвинений. Более того, руководство «Тьерра Фуэга» склонно ходатайствовать об официальной благодарности по последнему случаю. Пока вы можете быть свободным и продолжать работу.

— Тогда я, наверное… — Я было начал вставать, но капитан остановил меня вскинутой ладонью.

— Не торопитесь. Я уполномочен дать вам один официальный совет и сообщить одну новость, возможно, лично вам приятную. Пункт первый. Вы знакомы с теорией капитализма Августина Фурдика?

— Какое это имеет отношение? Впрочем, да, знаком.

— Не до конца. А именно: вы зря игнорируете практический вывод, из нее следующий.

— Какой?

— Делиться надо! Вот какой! Неужели выдумаете, что мы не в курсе делишек Фурдика и ему подобных? Да, мы довольно либерально относимся к тому, что полезный сотрудник зарабатывает на стороне. Но до тех пор, пока вы работаете в концерне и используете его оборудование, концерну принадлежит десять процентов всех ваших «левых» доходов. По-моему, справедливо. Если нет возражений, завтра переведите на счет концерна первый взнос.

— А дальше?

— Что дальше?

— Новость! Вы говорили, что…

— Ах, да! Завтра к «Тьерра Фуэга» прибывает сводная эскадра Великой Конкордии с дружеским визитом. Сформирована гостевая делегация, куда включены вы. Более того, на ваше имя поступило официальное приглашение на борт тяжелого авианосца «Римуш». Вам это о чем-нибудь говорит?

— О чем-нибудь говорит. Я знаком с парой клонских пилотов, а заодно с командиром «Римуша» Бехзадом Кавосом, — ответил я, в темпе размышляя, что бы это значило и какого черта клонов принесло сюда, на задворки Сферы Великорасы. — И все-таки, с вашего позволения, я пойду? Страшно устал, знаете ли.

— Сеньор Румянцев, еще один совет. Неофициально, — сказал капитан, когда я стоял перед дверью кабинета. — Как говорят в разведке:ходите опасно. Пока вам феноменально везет, но везение имеет одно нехорошее свойство — ограниченный ресурс.

Справедливое замечание! Я кивнул и вышел.

Башка гудела. Руки мало не тряслись. Да, товарищи, я вообще еле держал вертикаль! Кровопийцы, блин. Но приходилось признать, что сегодня мне опять повезло, причем дважды: я жив и я на свободе! Мир вокруг меня зловеще нашептывал: Румянцев, ты ходишь по чертовски тонкому льду. И если он проломится…

Лучше было не думать, что будет, «если». А еще лучше до этого «если» не доводить. Так что я решил воспользоваться советом и ходить опасно, пока есть чем ходить. Когда танцуешь с дьяволом, лучше держать ритм, бл-л-лин.

Пока я пошевеливался в сторону каюты (спать хотелось! спать!!!), в голову случайно забрели две мысли.

Первая: выпить пару капсул антирада. Одному Богу известно, какую дозу я сегодня схлопотал.

Вторая: а ведь капитан прав насчет крота. Крот есть, и он роет служебную информацию, как клонский шагающий экскаватор люксогеновые пески на Паркиде. Надо полагать, и вознаграждение за это получает в пропорции. По милости этого орла меня два раза чуть не угробили. А кое-кого угробили. Вот ведь крыса!

Вторая мысль потянула за собой третью. Кто?

Практически кто угодно, учитывая совокупный моральный облик сотрудников. Но чем больше я думал, тем чаще мой внутренний взор задерживался на Тосанене.

Мог? Мог!

И в астероидном скоплении АД-13 он был, и сегодня тоже. Круг лиц, посвященных в секрет «Доны Анны» весьма невелик, а тех, кто мог реально передать информацию в «Синдикат TRIX», и того меньше. Кроме того, в обоих скоплениях — АД-13 и АД-112 — кто-то должен был наводить пиратов с места. Уж очень чисто они выходили на рубеж, уж очень точно рассчитывали засаду…

Мамочки, а ведь Тосанен сегодня… А ведь Тосанен сегодня заработал повреждения и сидел на пароме! То есть во время гипотетического абордажа он ничем не рисковал! Неужели он?!

Но не факт, не факт. Он был в бою на АД-13 и там рисковал получить ракету в дюзы наравне со всеми. Да и вообще, слишком невероятно. Тойво, конечно, карьерист, любит деньги сверх всякой меры, и мужик он странный. Но все это не основания. У нас много жадных карьеристов, а странные так почти все. И фактов нет, одни догадки.

Так что я стал думать о хорошем.

Завтра прилетают клоны. Завтра, быть может, я увижу замечательную женщину — Рошни Тервани!

Думы о Рошни моментально заняли все ресурсы мозга и сердца. Уснул я с блаженной улыбкой на устах.

* * *

На следующий день из Х-матрицы вывалилось целое стадо.

За фундаментальным тяжелым авианосцем «Римуш», как утята за мамой уткой, пристроилась всякая мелочь: эскортный авианосец «Мобед», эскадренный тральщик типа «Сурсан» и еще одни тральщик, совсем какой-то невзрачный и лично мне по силуэту не известный. Колонну держали в коробочке многоцелевые фрегаты «Киш» и «Рад», а также фрегаты ПКО «Пехлеван» и, извините, «Бузурджмехр», что бы это название ни означало.

Пилот мечты
 

Рядом шли фрегаты ЮАД «Камарад Лепанто» и «Камарад Фидель», присланные, надо понимать, для представительства и чтобы сделать приятное руководству концерна. Ведь оба были построены на вервях «DiR» и являли собой просто невозможную красоту.

На базе царило оживление.

Во-первых, какое никакое, а развлечение. Во-вторых, лучшим из нас это развлечение предстояло вскоре отведать, а в-третьих, просто приятно было поглядеть на боевую технику вместо скучных мирных кораблей. Все панорамные иллюминаторы были засижены народом, так как эскадра подтянулась на минимально безопасную дистанцию.

Коридоры и помещения наполнились смешной болтовней и рассуждениями гражданских, которые уверены, что разбираются в боевой технике, почитав в Сети бессмертную Рупедию.

Банкет был назначен на 16–00, я успел знатно наутюжить мундир и морду лица. Бывает такое перед праздником: времени осталось полдня, а ничего полезного не сделать. Не потому что лень, а потому что уже занят. Праздником ожидания праздника. Даже книжка какая-то так называлась, не помню точно. Вот Колян Самохвальский точно вспомнил бы…

Самохвальский, Оршев, Пушкин, где же вы, друзья моих счастливых дней?

Вид эскадры пробил плотину, которая берегла поля души от ностальгии. И ностальгия хлынула. Ведь совсем недавно я прикрывал именно эти звездолеты от джипсов, а звездолеты прикрывали меня, извергая в пространство металл, силумит и тераджоули энергии. Что же теперь? Где я и где они?

А! К черту!

Я решительно встал, оправил беспогонный китель и зашагал в сторону «Террагоны». Лечиться. Да и организм разогнать неплохо бы, а то знаем мы клонские застолья. Пехлеваны решительно не понимают фразу: «Я пропускаю», так что пить приходится много и метать часто — слова здравиц сыплются у них, как из пулемета. Спасает только внушительное количество слов в каждом тосте — успеваешь закусить.

В лифте я столкнулся нос к носу с Данканом Тесом. Тот весь был на редкость сувенирный, фильдеперсовый и распространял сильный мускусный ореол.

— Здорово, Дан! Ты в бар намылился? — Мы пожали руки.

— Так! Надо покушать. А то клонская еда не радует мою глотку, — сообщил он, недовольно поджав губы.

Дан не пил, ел мало и исключительно диетическую пищу. Так что визит на «Римуш» был для него испытанием. Я на его месте точно отказался бы.

Но не таков был мой товарищ. Камрад Тес — человек обязательный и безотказный. Ему сказали: «надо быть», значит, надо быть. Теперь он предвкушал анисовую водку пополам с детоксином и жирную, острую пищу — удар по его тщательно соблюдаемой печенке.

— Слушай… — Я внезапно сообразил, что у него можно кое-что разузнать. Вслед моим вчерашним думам. — Имею вопрос.

— Всегда рад.

— Скажи, ты хорошо знаешь Тосанена?

— Скорее да, чем нет. Мы знакомцы дольше, чем с тобой… Но не стану сказать, что я его знаю хорошо.

— Как, по-твоему, он честолюбив?

— Я об этом не имел мыслей… Пожалуй, можно так сказать.

— А как ты считаешь, он хочет сделать серьезную карьеру в концерне?

— Не знаю… Думаю, да. Кто против хорошей карьеры!

«Весь вопрос только какими средствами», — подумал я, но ничего вслух не сказал, тем более что у меня появились серьезные сомнения о намерении Тосанена сделать карьеру именно в концерне.

Я не стал расспрашивать дальше. Тес был слишком занят своим внутренним миром, чтобы целенаправленно интересоваться безразличным ему Тойво.

Мы зашли в бар и примостились за стойкой. К нам подошел Фурдик, подтащивший мне традиционную стопку «Ягермайстера».

— Разгоняешься? — спросил он. — Ну что, поздравляю. Повеселишься.

— Это как сказать. Сейчас начнется: «Встань на путь Солнца! Не сворачивай! Кстати, муж дочери двоюродной сестры племянника моего деверя получил почетную грамоту общества „Борцы за Материализацию Абсолютной Чистоты“! Вы представляете?!»

— Не ной! Всё разнообразие. На вот, пей лучше.

— Да нам еще предстоит… Ты бы распорядился насчет пожрать, а?

В 16–00 мы были на «Римуше», который ради такого случая пристыковался к станции.

Ничего на борту принципиально не изменилось. Я шагал по знакомым коридорам и невольно вспоминал мрачную послебоевую суету, что царила здесь после эскадренного сражения с джипсами.

Теперь все было надраено, намыто и блестело, как у кота сами знаете что. Весь путь делегации был увешан гирляндами бумажных цветов. Как трогательно! Уверен, что их вырезали всем экипажем. Самодельные плакаты сообщали с каждой стены: «Пехлеваны Великорасы на страже мира!», «Встаньте на путь Солнца, братья и сестры Объединенных Наций!», «Да благословит вас Ахура-Мазда!» и даже «Москва — Хосров братья навек!».

Накрыто было в офицерской кают-компании. Над входом сиял золотом фравахар и бронзовая табличка с надписью: «Место отдохновения ашвантов». Фравахар обнаружился и с обратной стороны дверей, а напротив, у торца зала в высоком прозрачном кубе горел негасимый Атур-Гушнасп — Священный Огонь.

Накрыто было знатно. Три необозримых П-образных стола. Я люблю кухню клонов. Я даже готов сказать, очень люблю. Но и мне не удалось вспомнить десятой части названий предложенных блюд.

Нас встречали. Избранные пехлеваны (целая толпа) во главе с каперангом Бехзадом Кавосом (все такой же прямой) и капитан-лейтенантом Бахманом Салехи (все такой же пафосный). Из того факта, что первым лицом свиты каперанга является какой-то каплей (три ступеньки вниз по лестнице званий!), я сделал вывод, что этот Бахман Салехи происходит из какого-то особо знатного рода. У конкордианцев с их кастовой системой подобное встречается нередко.

Ашвант Кавос поднял фужер и затянул, но управился на удивление быстро:

— Друзья мои! По нашему календарю сегодня — шестнадцатый день месяца Шахривар. А шестнадцатый день месяца посвящен у нас Митре. Выбор даты нашего визита не случаен, ведь именно Митра является высоким покровителем дружбы. А поэтому тост мой — за лучшее, что может случиться между двумя великими державами! За дружбу!

По правую руку от него разместился Карлос Мачетанс — командир «Камарада Лепанто». Он тоже не ударил в грязь лицом. Как принято у клонов, без паузы после первого тоста, прозвучало его алаверды.

— Я разделяю чувства наших конкордианских гостеприимцев. Однако, как говорят у нас в Мехико, второй тост должен быть короче первого… К тому же, среди конкордианских офицеров я вижу не только мужчин, высеченных из гранита и стали, но и прекрасные жемчужины, оправленные военной формой. А потому, друзья, выпьем за здоровье, ведь красоты и так в избытке!

Все выпили по второй.

И началось…

Когда волна обязательных тостов схлынула, я уже слегка осоловел.

Рядом со мной обнаружилась томная черноволосая красавица в лейтенантском мундире, который, надо признать, был ей весьма к лицу. Я принялся ее разглядывать, о, в рамках приличий, конечно! Но она все равно заметила и повернулась ко мне.

— Вы ведь Андрей Румянцев? — спросила она, причем обнаружилось, что голос у нее под стать внешности: мягкий и томный.

— Да… У меня это на лбу написано? — не совсем ловко ответил я. От удивления.

— Ваши новые друзья из концерна очень хорошо о вас отзывались. Меня зовут Исса Гор. — Девушка протянула руку и одарила меня едва заметным пожатием.

Я заулыбался, невесть что себе воображая.

— Очень приятно. Встаньте на путь Солнца, Исса.

— Встаньте на путь Солнца, Андрей… Мне знакомо ваше имя. Я пересматривала все представления к нашей медали «За Наотар». Вы были в списках. И я знаю, что вы служили на «Трех Святителях».

— Это правда, но медали я так и не получил.

— Я знаю вашу историю… Андрей, вы ведь знакомы с кадетом Пушкиным?

— Учились в одной Академии. Но в разных группах.

Красавица замолчала, и ее длинные пальцы принялись нервически теребить салфетку. Высокий лоб разделила морщина, она то приоткрывала рот, то закрывала, будто не могла решиться задать вопрос. Очень важный вопрос. Наконец она снова посмотрела на меня, прямо в глаза.

— Скажите, Андрей… — почти шепотом, одна рука прижалась к сердцу, а вторая легла на мою ладонь. — У него нет женщины? Там, на Земле?

— Ну и вопрос… Не знаю. — Я растерялся. Этот жест, этот внезапный контакт был так непривычен!

— Может быть, он вам о чем-то таком говорил?

— Да я его не видел с мая месяца! А раньше… Раньше не замечал. У него лучший друг Колька Самохвальский. Вот у кого надо спрашивать о делах сердечных. А почему вас это интересует?

— Мы собираемся пожениться.

Вот тут я не просто растерялся. Я оторопел!

— Вы… С Сашкой?!.. Вы?..

— Да, мы с Александром. — Исса заметно успокоилась, расправила салфетку и заговорила ровно и уверенно. — Мы познакомились на Ардвисуре в здравнице Чахра. Его и кадета Самохвальского премировали путевкой после Наотарского дела. Там мы и познакомились, а он сделал мне предложение.

Мысли мои скакали, все-таки я был слегка пьян, поэтому ничего лучше я не придумал, как, запинаясь, произнести глупейшую фразу:

— Ничего себе!.. Во Сашка дает! То есть, вы оба даете! Я не знаю… Ну, молодцы… Поздравляю… Совет да любовь… И пусть вам Ахура-Мазда, что ли, тоже… того…

— Спасибо! Спасибо огромное! — Исса искренне и заливисто рассмеялась, прижавшись к моему плечу. — Я тоже желаю, чтобы Иисус Христос вам, что ли, того!

После чего мы заржали оба, то есть заржал я, а она рассыпала хрусталь своей радости, как говорят в Конкордии.

Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Такую кралечку оторвал! А ведь клялся, что не женится, пока жив! А кралечка-то просто высшего класса! Самка человека девятьсот девяносто девятой пробы!

И как умудрился только? Пушкин ведь на факультете заслуженно считался одним из главных неудачников в смысле женского полу. Хуже, пожалуй, был только его закадычный друг Самохвальский.

Один, как увидит подходящую девчонку, так что-то блеет, ни бэ, ни мэ, ни ку-ка-ре-ку. Она бы и рада — Сашка парень видный! Высокий, крепкий и на морду не урод. Только что проку с его статей, если он толком даже на танец пригласить не может? Я уж молчу про все остальное.

Второй, то есть Коля, был обходителен, говорлив и галантен. Строго говоря, он умел так заболтать, что девушки, как под гипнозом, шли за ним куда угодно, будто крысы за гамельнским дудочником… черт, про крыс-то я неловко сравнил… Ну да ладно. Факт в том, что Самохвальский уводил их во всякую ночную романтику, где часами общался на разные темы. И даже пальцем не трогал. Вот им разочарование… Соответственно, Коля у нас тоже мужик что надо.

А все оттого, что искал Любовь!

Любопытному консилиуму кадетов была достоверно известна всего одна пассия Пушкина. И ни одной — Самохвальского. Это, конечно, не окончательный факт. Оба стеснительные, как черт знает что. По Самому Интересному Вопросу из них слова не вытянешь!

Но Пушкин реабилитировался по самому высшему разряду! Не ожидал! Молоток! Взял качеством, нечего говорить. Такая шикарная и, судя по всему, неприступная женщина, как Исса, стоит большей части девчонок-морковок, которых он упустил по нескладной своей психике.

Пока я вспоминал приятелей, пока чокался с Иссой, пока закусывал разными клонскими вкусностями, банкет распался на куски. Столы наполовину опустели, опустели и стулья — хозяева и гости начали ходить, общаться, собирать небольшие компании. Нормальная, обычная эволюция любого крупного застолья.

Исса куда-то сбежала, болтать стало не с кем. Я завладел высоким бокалом и нацедил туда бехеровки, с оглядкой, не обидеть бы кого. Мне Фурдик всучил целую фляжку, памятуя о моей нелюбви к анисовой водке и клонским шипучкам.

Просканировав местность, увидел Данкана, который выпивал уже без посторонней помощи. А выпивал он с каплеем Мачетансом, Тойво и еще одним незнакомым пилотом в парадном мундире «DiR». Пилот был важный. Смуглый брюнет с модным зачесом и нафиксатуренными усиками, которые придавали всему облику невозможную надменность.

— Фернандо Гомес, ведущий пилот-испытатель концерна, — представился он, когда я подошел и выразил намерение злоупотребить в их обществе.

Определенно, есть в положении наемника свои плюсы. В прежние годы я бы на пушечный выстрел не смел подойти к командиру фрегата. В военфлоте субординация соблюдается всегда, даже во время общих пьянок. А тут — запросто. Подумаешь, каплей, подумаешь, ведущий испытатель! Желаю выпить с вами, и никаких!

Впрочем, выпить мы не успели, так как к нам причалил эскорт клонских офицеров во главе с Бехзадом Кавосом и Бахманом Салехи.

Они завели скучнейший разговор о политике. С политики мы быстро переключились на пиратов. А вот это был оверкиль! Разговор был нескучный, хотя и абсолютно лишний.

Пехлеваны жаловались, что де предприятие «Кармаил» терпит невозможный ущерб от беспредела «ваших инсургентов», а «ваше командование» не чешется.

— Можно было ожидать, что ваша сторона пришлет сюда, в Тремезианский пояс, несколько больший наряд сил, нежели два фрегата! — гневно воскликнул Кавос.

Каплей долго пытался перевести все в шутку, но беседа не переводилась, так как клоны попались совершенно непрошибаемые. Тогда он принялся объяснять, что Главный Штаб ВКС ЮАД делает ставку на действия агентурной разведки, чтобы выяснить местоположение главной базы инсургентов. Клоны ответили, что толку пока не видно, и где гарантия, что он вообще будет, после чего сеньор Мачетанс засверкал очами и отчеканил стальным голосом:

— Мы, дорогие союзники, в отличие от вас, в люксогене не купаемся! Мы не можем гонять эскадры впустую! Как только разведка выяснит координаты баз пиратов, их численность и боевые возможности, туда будет выслана бригада авианосцев, а если потребуется, и линкоров! И я попрошу вас воздержаться от публичного обсуждения действий нашего командования! Это вне вашей компетенции! А критиковать решения вы будете тогда, когда они окажутся неэффективными!

Упертый каперанг собрался ответить и уже набрал воздух, когда Бахман Салехи взял его под локоток, многословно извинился и увел всю пехлеванскую братию.

В общем, мы слегка поссорились.

— Проклятые клоны! — зашипел Гомес, да-да, буквально зашипел, как только они отошли. — Как меня бесит их напыщенная болтовня!

Тойво Тосанен улыбнулся, почесал подбородок и прошептал:

— Спокойнее, мой друг. Если клоны узнают, что вы имеете отношение к одной титанировой птичке, их разведка выкрадет вас из собственных штанов.

— О чем вы? Какая птичка? — Гомес наигранно удивился.

— Вы прекрасно знаете, о чем я. Контейнеры с двумя новыми птичками появились в ангарах «Тьерра Фуэга». А вместе с ними появились вы.

— Вам бы лучше приложить детективные таланты к чему-то более полезному. Например, к поиску базы «Синдиката», — огрызнулся Гомес и продолжил с угрозой. — А вот об этом — об этом лучше не болтать! Да еще на чужом авианосце!

Я очень лабилен к подобным разговорам, у меня начинает все зудеть от напряженной атмосферы, поэтому я задал наводящий вопрос:

— Интересный у вас разговор… Скажите, Фернандо, а почему вы так не любите клонов?

— А вы их, вероятно, обожаете?

— Они — наши союзники. Этим для меня все сказано.

Тойво похлопал меня по плечу и высказался вместо Фернандо:

— Я их тоже не люблю. Попомните мои слова: придет день, когда мы сойдемся с этими союзниками в смертельной схватке… А пока что, друзья мои, улыбайтесь! Улыбайтесь им! В этой космической глуши вежливость — залог долгой жизни.

— Что вы имеете в виду?

— Я, дорогой Фернандо, имею в виду вот что…

Н-да, ссору погасить не удалось. Сейчас опять начнут собачиться. Я сбежал. Тосанен увлеченно спорил с испытателем, и только Данкан, стоявший рядом, помалкивал, хлопая честными глазами.

А я сбежал курить.

И вот, выхожу я из туалета со стаканом бехеровки, а навстречу мне идет…

Рошни Тервани!

— Боже мой! Госпожа лейтенант! Вот кого я рад видеть на борту «Римуша»! Здравствуйте! Встаньте на путь Солнца, Рошни!

— Славен Ахура-Мазда! Андрей! — Она прижала ладони к груди, округлила рот, постояла секунду, словно убеждаясь, что я не галлюцинация, а потом отчаянно бросилась, обняла меня за шею и троекратно поцеловала. И губы ее сегодня троекратно обожгли меня сильнее калифорниевых БЧ вчера.

Еще тогда, в медотсеке авианосца, я понял, что она очень красива. Но в тот час ее украшал синяк в пол-лица, из носа густо текла кровь, кровь и пот лепили волосы в бесформенный ком, измятый грязный комбинезон… Короче говоря, картинка!

Да и я был хорош. Непонятно на каком свете пребывавший после атаки «Эльбруса», когда Яхнин помирал в соседней кабине, а вокруг вились мстительные гребешки… Так что оценить красоту я не мог. Сознательно не мог. Не тот был момент! Просто подметил автоматически: девка — огонь!

А теперь…

Я ослеп.

Полцентнера красоты на грани критической концентрации!

Высокие скулы, упрямый подбородок с ямочкой, черные каскады волос по плечам и глаза, глаза с ладонь, чуть раскосые, пронзительные.

Я ослеп. О чем и сказал, едва оправившись от неожиданных поцелуев.

— Я ослеплен вашей красотой, вы настоящий бриллиант! Живой и желанный!

— Андрей, зовите меня на «ты»! Ведь после всего мы ближе, чем родственники! И спасибо! Очень приятно слышать такие слова… от вас.

— Это правда, не за что благодарить. Строго говоря, я не видел офицера красивее! Вот еще что: со мной тоже не надо на «вы», прошу.

— Договорились. Тогда ты и Андрей?

— Ты и Рошни.

— Проводи меня к столу, Андрей. Я опоздала к началу банкета.

Я свернул руку калачиком, она догадалась, что требуется, женским чутьем, не иначе — в Конкордии это не принято. Так под руку мы прошли в «Место отдохновения ашвантов». Мы ели, пили и говорили. Обо всем на свете.

Рошни оказалась не только самым красивым офицером, но и самым разговорчивым клоном (правда, клоном она и не являлась, так как происходила из касты потомственных пехлеванов).

О! У нас были общие темы! Беседа текла весенним ручьем и не останавливалась. Мы близкие люди — это правда. «Шаррукин-17» и час в «Фульминаторе» — незабываемое свидание, стоит нескольких лет знакомства. Кроме того, мы — пилоты.

— Как у меня дела? Я все летаю. Какие еще могут быть дела! Новая модификация «Абзу» Т-4 — это сказка! Вот говорят, что «Абзу» морально устарел. Чушь! — пела Рошни, а я поведал ей грустную историю моей жизни.

— Так что я летаю и теперь даже на истребителе. Но об офицерском патенте можно забыть, — закончил я и потупился.

— Ой. Как же так? — Рошни умудрилась вместить в эту короткую фразу больше сочувствия и жалости, чем я слышал за все время от бывших соратников.

А может мне так казалось? Не знаю. Но когда она обняла меня и погладила по голове, я ощутил себя одновременно самым несчастным и счастливым человеком на свете.

Вот что за манера у клонов, в случае чего, сразу хвататься за собеседника? Я не против, но я не только человек, я — мужчина! Нельзя меня вот так обнимать без предупреждения! Или можно?..

— Выходит, что ты из-за меня… Из-за того, что спас меня? — Она замялась. — Так пострадал из-за меня? Как ужасно с тобой поступили!

— Это мой выбор, Рошни. Я не бездушный робот и не тупой солдафон. Я сделал то, что сделал бы любой нормальный человек. Получил сигнал и пришел на помощь. А там — ты… на самом деле, если бы я знал, как оно обернется, я бы не изменил решения, правда.

Ее невероятные глаза изливали гигаджоули благодарности. Ничего не нужно было говорить, но она говорила, говорила, говорила. В том числе и возвышенные банальности, но это было так приятно!

— Я в долгу перед тобой, Андрей!

— Ерунда.

— Нет! Ты поступил как воин. Ты достоин офицерских погон не меньше многих достойных пехлеванов нашего флота! Да и вашего тоже.

Потом она расспросила о Яхнине, который из всей нашей компании пострадал сильнее всех. Я успокоил ее, сказав, что Максим Леонидович жив-здоров и пропел ему дифирамб, описывая, как он меня защищал.

— Он настоящий ашвант! — сообщила Рошни, и мы выпили за Яхнина.

А потом — «за нас». По ее инициативе.

Да, кто такой «ашвант», говорите? Это такое конкордианское понятие: человек, приверженный Аше, то есть мировой Правде (а тот, кто привержен Друдж, мировой Лжи, называется друджвантом). Ашвант это очень хорошо. Друджвант, как вы наверное догадались, — очень плохо. Друджвантов надо превращать в ашвантов. Если друджванты не превращаются в ашвантов, их надо убивать.

Но вернусь к Рошни. Когда она сказала это «нас», я чуть со стула не упал и поспешил прояснить ситуацию.

— Рошни, ты пьешь «за нас», так? А мы есть, как «мы», а не два разных человека? Ты живешь на Вэртрагне, я вообще Бог знает где…

— Что ты говоришь, Андрей? Конечно, есть! Ты для меня образец мужчины, и я клянусь, что так и будет! Как бы нас ни бросала жизнь, я буду тебя помнить!

Я растаял. Ни одна девушка, ни одна женщина никогда не говорили мне таких слов.

Поговорили о флуггерах.

Рошни любила флуггеры и здорово разбиралась. Она рассказала мне про ее новый «Абзу» и долго расспрашивала о «Хагене». Я «Хаген» хвалил. Заслуженно. Потом я возьми и скажи:

— Слушай! А айда к нам, на «Тьерра Фуэга»? Покажу тебе истребитель! Чем рассказывать, лучше сама поглядишь. Станцию покажу, там интересно, если в первый раз, — уловив колебания, поднажал. — Тут народ все равно будет пить до утра. Пойдем?

— Пойдем! — неожиданно легко согласилась она.

— Вот, это мой «Хаген» борт 151, — сказал я, подводя Рошни к флуггеру.

После прогулки по станции с обязательным посещением «Террагоны» и главной достопримечательности — большой обзорной галереи на верхней палубе диспетчерской, мы вовсю держались за руки, а иногда я подхватывал ее, так как девушка очень ловко симулировала алкогольную слабость.

В галерее, которую на станции все именовали просто Планетарий, Рошни вовсю глазела на потрясающей силы картину — закат Лукреции. Там же она спросила:

— Я знаю, в России есть такие… особые маленькие имена… или ласковые?

— Уменьшительно-ласкательные?

— Да, точно. Как тебя зовут… таким именем?

— По разному. Андрюша, Андрейка. В основном, Андрюша.

— Ан-дрю-ша… Андрюша. — Она попробовала слово на вкус. — Лучше Андрей. Андрюша мне не нравится. Ты не обиделся?

— С чего вдруг? Никогда не любил всяких сокращений. — Я не стал рассказывать, что со школы меня «ласкали» Дроном, так как очень сложно объяснять этимологию.

— Ну и хорошо!

— Хорошо. А вот твое имя по-русски даже сокращать не надо. Оно и так очень маленькое и ласковое. Рошни…

Короче говоря, к полетной палубе Б мы пришли в полной гармонии. И ополовиненная фляжка бехеровки тут вовсе ни при чем.

— Борт 151, — повторила она, — 151 — это в сумме семь! Хорошее число!

— И мне так кажется. Вы суеверны как всякий пилот, госпожа лейтенант?

На палубе царил сумрак — по случаю визита конкордианский эскадры был объявлен выходной, вылеты все отменили, работало только дежурное освещение. В углу одинокая группа техников выдирала элероны из плоскостей «Кассиопеи», да за переборкой в ангаре едва слышался визг станка.

Флуггеры стояли темные, неподвижные, как будто спали. Если слегка напрячь воображение, можно было представить себя на палубе авианосца.

— Красивая машина! — похвалила Рошни, обойдя «Хаген». — На картинке он совсем другой, а вблизи я только ваши «Горынычи» видела и торпедоносцы. Эти, каких… «Фульминаторы»!

— Так то картинка!

— Вот и я говорю. Очень красивая машина. Тяжелая, но изящная. Эстетика совсем как у нашего танка «Саласар». Воплощенная сила! Кормовая башня штатная или это переделка? Ага, я так и поняла. Сразу видно, что не родная. При атмосферном маневре не мешает? Такая хрень на корме… — «Хрень» она силилась выговорить по-русски без посредства «Сигурда», в результате получилась уморительная «кхрьэн».

— Не особенно, — ответил я, отсмеявшись. — Это не просто переделка, а модификация, предусмотренная конструкцией. Башня аэродинамическая. А вес… У него тяговооруженность знаешь какая? Ого! Почти в два раза лучше, чем у вашего «Абзу». Хотя, если честно, с маневренностью у «Хагена» не очень. И в атмосфере, и в вакууме.

— Ничего! — Рошни мило наморщила носик, а потом положила голову мне на плечо. — Это не страшно! У «Саласара» тоже с маневренностью беда. Даже в вакууме.

И мы снова распугали тени смехом.

— Послушай, ведь это не военная тайна, — начала Рошни. — А можно подняться в кабину?

— Не тайна. Кстати, в кресле штурмана до тебя никто не сидел! Мы же здесь одни на вылет ходим, — пока я говорил, руки сами нашли выносной пульт и, вуаля, истребитель очнулся и спустил на днищевых сегментах два кресла.

Я занял свое законное место, Рошни уселась сзади на штурманское, и нас утянуло в кокпит.

Ваш покорный слуга без умолку трещал, рассказывая что да как. Скоростью и складностью речи я мог бы поспорить в те минуты с любым экскурсоводом. Я повествовал о флуггере — и выходило, что он настолько крут, что только держись; о пиратах — и выходило, что я еще круче истребителя.

Снова о флуггере.

— …тут самое главное не потерять сознания! «Кобра» с полного форсажа — это такая перегрузка, что никакие тренировки не помогут! У «Хагена» двигатели дают в вакууме на прямой тягу… что ты делаешь?!

Рошни делала вот что: забравшись на штурманский пульт, она скользнула вперед и вниз, ко мне! Благо комплекция подходящая, да и без скафандра… Но какого лешего? То есть…

Больше я ничего не успел сказать или спросить, или, тем паче, возразить, потому что она запечатала мои уста долгим поцелуем. Она оседлала меня, устроив бедра на подлокотниках (черт возьми, вот это растяжка!) и не прекращала целовать, пока хватало воздуха.

Сначала контакт был не слишком требовательным и оставлял возможность отступления. Но совсем скоро ее язычок стал требовать! О, как он требовал!

Не знаю каким образом, но я отстранился.

— Рошни, ты уверена? Если ты думаешь, что должна, за то, что я тебя спас, то это не…

— Заткнись! Не порти момент, Андрей! Я хочу этого! С того самого времени…

Продолжила она только минут через пять, когда голова моя кружилась, и никакой сенокс не помогал.

— …самого времени на «Шаррукине»! Только попробуй сказать, что ты не хочешь!

Как я мог?!

Ее грудь упиралась мне в лицо, ткань кителей скрипела, протестуя, но мы не слышали. Она целовала волосы, щеки, шею, особенно шею, то и дело несильно впиваясь зубами, а потом возвращала фокус прицеливания на губы и брала на абордаж шлюзовую камеру рта.

Я не успевал предложить маневр — дай бог поспеть за ее инициативами! Наконец она отступила.

— Андрей! — сказала она. — Пойдем к тебе!

— Конечно, пойдем, — смог выговорить я и сделал попытку выбраться. Не тут-то было!

— Нет! Слушай, я больше не могу…

Рука ее скользнула вниз, моментально нашла, вырвала из плена, и сделала попытку укрепить то, что укреплять было совсем не нужно, но она все равно старалась! Пальцы властно скользили вверх и вниз, снова и снова, пока я не заныл, застонал, а может быть, даже зарычал:

— Рошни! Я тоже больше не могу! Если ты хочешь, начинай, а то я сейчас…

Она все понимала, умница моя. Рука легла на плечо, она снова атаковала губы, но совсем недолго.

Девушка спустилась с подлокотников, потянула меня на себя, заставляя встать, насколько позволял фонарь кабины. Ее руки снова зашарили, но теперь они изрядно дрожали, и не справились так здорово, как первый раз.

— Снимай! Ну снимай же! — Теперь все понял я, ибо тоже умный. Ремень был расстегнут, сдались и кнопки парадных брюк, а потом пали и они, ровно до колен.

Рошни впечатала меня в спинку кресла, уперевшись крепким задиком в пульт. При этом естественным образом нажались какие-то кнопки, пульт зажегся, а в утробе истребителя загудели насосы системы охлаждения — реактор набирал мощность. А я — я думал, что я уже разогнался, но Рошни доказала, что это не так. Она повернулась, и круглые ягодицы устремились на посадку, и как она успела снять брюки?!

Вертикальная посадка была снайперской.

Мы состыковались!

Я успел засомневаться, не сделаю ли я ей больно, но первый же миг отверг сомнения. Меня обволокла влажная, такая влажная плоть, и я скользнул в нее без всякого сопротивления. Рошни медленно опустилась до конца. Движению вторил долгий стон, а потом она сказала что-то на фарси, и «Сигурд», невзирая на свою безупречную репутацию, не смог перевести, в первый раз на моей памяти.

После было много такого, чего я раньше не видел, не слышал, не испытывал.

Любовь этой девушки была для меня как в первый раз, хоть и следовало признать ее предельно незатейливой, а продолжалась она недолго. Я иногда ловил себя на мысли, что «Горыныч» слишком тощий для таких фокусов, а «Хаген» — в самый раз.

Только эта мысль была не главной. Доминировал удивленный вопль всего моего существа:

— Ка-а-ак она это делает?!

Стоны. Крики. Рычание. Мои и ее. Снова стоны. Движение. Вверх, вниз по винтовой траектории. Бочка на месте. И снова вверх.

Боже мой! Острота ощущений была такая, что я должен был кончить давно и бурно! Но я дождался. Утерпел.

Движение становилось все быстрее, и я больше не пытался ответить на него. Рошни трепетала, билась и исходила судорогой. Она больше не кричала и не стонала, а только сипло тянула воздух сквозь зубы. Она умудрилась изогнуть спину так, что доставала мою шею губами, а потом снова билась и дрожала. Взлетая вверх и падая, падая, падая…

Еще быстрее. Рошни колотит кулачками по подлокотникам. Все ее ладное тело содрогается. Вздох замирает.

Замирает. Замираю я, замирает она в высшей точке подъема, почти срываясь с направляющей.

И резко вниз, с прорвавшимся наружу криком, даже не криком, счастливым воплем, который все не затихает. Как не затихает и движение невозможно долгие минуты, часы и годы.

Я взрываюсь. Взрывается торпедированная Рошни. А может, это был встречный таран? Она лежит на мне и продолжает тихонечко стонать, мягко покусывая шею. Я трепещу от счастья и не знаю, сколько мы так лежим.

— Андрей! — тихо позвала она. — Быть может, пойдем к тебе? Я… я больше не могу.

— Опять?

— Опять.

— А ты осилишь?

— А ты?

Каюта. Переборочки тонкие — это вам не капитальный «Хаген» с почти стопроцентной звукоизоляцией. Узкая, жесткая койка. На ней так удобно! Я рассуждаю о звездах, о Вселенной, о Боге, не потому что это романтично или так положено. Нам обоим по-настоящему интересно.

— Ты обращала внимание, Рошни, что Вселенная устроена на принципах любви? Все, от мельчайших атомов и молекул, до звезд и огромных галактик тянется друг к другу. Гравитация? А почему не любовь? О господи, какой у тебя язычок…

— М-м-м?..

— Невероятный язычок! О-о-ох… да, гравитация — это псевдоним — одно из проявлений любви. Физика не в состоянии описать это в доступных терминах и вынуждена пользоваться научным новоязом. Конечно, атомы и молекулы не всегда подходят друг другу. Как не всегда подходят звезды. Посмотри, как белый карлик высасывает вещество из своей соседки — огромной оранжевой звезды! Разве в жизни сплошь и рядом мы не встречаем подобное?

— А тройная система — это тогда что? Звездные извращенцы?

— Не останавливайся, ради Ахура-Мазды! Мне так хорошо, о-ох… Семья — это не две единицы, это три и больше, хотя аналогия не вполне корректна, о, Аша!.. Как ты это делаешь! Важен принцип! Да! Да! Принцип! Самое устройство Вселенной, насколько мы его знаем, исполнено любовью. И каждый год энтли получают всё новые и новые подтверждения этому! Да! Звезды не обладают разумом в человеческом понимании, но, может быть, их мысли текут слишком медленно, и мы не успеваем их уловить? Ведь звезды живут так долго… Но взгляни на красный гигант!

— Я как раз на него смотрю!

— Тебе нравится?

— О да! А ты продолжай, это так… необычно…

— Звезда живет, сияет, освещая мир, но короток ее век, как век гения, который сжигает сам себя ради дела! И вот она взрывается — колоссальный катаклизм сверхновой. И что же мы видим? Абсолютная смерть на миллиарды километров выбрасывает что? Семена жизни! Звездный газ — водород и гелий разлетаются в Галактике, чтобы потом найти кусочки другой звездной пыли, чтобы, повинуясь принципам любви, соединиться, закружиться вокруг фокуса притяжения и породить новую звезду! Которая породит вокруг себя новые планеты… О, Рошни, солнце мое, какая ты гибкая! А если ножку вот так? Невероятное что-то…

— Андрей, ты мне волосы придавил, больно! Ага, теперь хорошо! Ой какой ты упругий, да-а-а… что… что дальше…

— …а может быть, водород нашей сверхновой найдет планету? И тогда, через миллиарды лет — смешной срок, появится вода, атмосфера, ее согреют лучи солнца, появятся первые микроорганизмы, которые, все усложняясь, зачнут разумную жизнь! Разумные существа узнают любовь, и вот на далекой Вэртрагне родишься ты, Рошни… как я счастлив, о Митра, Рошни, я люблю тебя!

— Я люблю тебя, Андрей!

— Таким образом, смерть звезды дает жизнь. Строго говоря, нет никакой смерти, есть бесконечная цепь перерождений, бесконечные конец и вновь начало, перетекающие друг в друга… Как мы сейчас, солнце мое! Это ли не есть ярчайшее проявление любви? Тот факт, что звезда — запредельно горячая и неразумная, любит нас, козявок, так сильно, что отдает себя, чтобы родились мы?

— А как же Бог? Ты говоришь об эволюции. Эволюция подразумевает автономность, и в ней нет места Богу… Возрожденная Традиция не признает эволюции именно по этой причине… Андре-е-ей, ты неподражаем, быстрее, пожалуйста!

— Какая глупость! Эволюция — есть высшее чудо Вселенной! И это процесс строго запрограммированный и гениально задуманный! Какова вероятность того, что из миллиардов в тысячной степени тератонн Большого Взрыва могли сами собой, случайно, родиться первые звезды? И какова вероятность того, что из бушующего субатомного огня случайно появились молекулы органики? Которые сами сложились в одноклеточную амебу? И как могла амеба сама по себе развиться в непередаваемо прекрасную Рошни Тервани? Мы оба учили высшую математику и знаем, что вероятность находится в районе нуля. Сама мысль о случайности эволюции оскорбляет мое ratio! И главный вопрос: кто построил и взорвал Главную Бомбу? Кто автор Большого Взрыва? Я думаю тот же идеальный разум, который научил атомы притягиваться, заложив в программу главный принцип — любовь!

— Как ты правильно говоришь, да… гравитация движется любовью, какая же у нас с тобой гравитация, Андрей, я люблю тебя!

— В нашей Галактике четыреста миллиардов звезд, еще сто в Магеллановых Облаках, примерно у каждой сотой звезды есть системы, в среднем из пяти планет. Если каждая тысячная несет жизнь, значит, Галактика буквально кишит жизнью! Это тоже любовь, Рошни, столько жизни не бывает без любви!

— О-о-о, да! Теперь ляг на спину, пожалуйста!

— Хорошо. Ох, как хорошо! Любовь в основе всего. Основные морально-этические принципы, не считая некоторых узкокультурных табу, происходят из принципов любви. Ты понимаешь, что это значит, Рошни? О, Рошни, да! Да! Это значит, что «не убий» и «не укради» неизменно справедливы, и на Земле, и в Туманности Андромеды! Осталось разобраться с «не прелюбы сотвори»… Да-а-а!!! Рошни, мы что же, не предохраняемся?

— Об этом на «Хагене» надо было беспокоиться! Теперь уже все равно. Андрей, с тобой просто нереально хорошо! Я столько раз подряд ни с кем не кончала, ух!

— Рошни?

— Что?

— Я уже опять могу.

— Врешь, пяти минут не прошло, такого не бывает… ой, нет, правда!

— Это любовь, Рошни.

— Андрей, я люблю тебя!

Утром мы расстались. Рошни должна была явиться на поверку в 10–00. Заснули мы часов в семь, так что подъем был тяжелый.

Не было разрывающей тоски. Мы оба знали, что встретимся, что бы ни случилось. Мы не говорили об этом, просто я знал, и она знала, и я знал, что она знает.

Эскадра Великой Конкордии уходила, унося фравахары, Атур-Гушнасп и Священный Огонь моей любви.

Опустошения, боли и муки расставания не было, лишь светлая грусть.

Двадцать «Хагенов» прошли в строю фронта над конкордианским ордером. Мы стреляли пиро-ракетами, мы салютовали клонам, пока не опустели боеукладки. От их кораблей в черное небо потянулись ответные огни, нарядные и праздничные.

О да! Мы встретились. Иначе не стоило затевать всю эту историю. Но — если бы я знал, как именно встречу Рошни… Если бы мы все знали, что салютуем в виду флота Конкордии последний раз!

Часть третья

Глава 1 

ИСТРЕБИТЕЛЬ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Генеральный конструктор — гг. Дитерхази, Родригесу: Испытания прототипов 5-бис и 5-тер считаю абсолютно преждевременными по причине очевидной незавершенности стендовых испытаний энергосистемы изделия.

Ферейра — Генеральному конструктору: Глубокоуважаемый господин Эстерсон! Убедительно прошу вас впредь не обращаться к хозяевам концерна с докладными записками за моей спиной, поскольку это является грубым нарушением производственной и деловой этики.

Все-таки я красиво соврал, говоря, что мне было не очень грустно, когда Рошни улетела. Было. И очень. И не только грустно — слишком много синонимов этого чувства в русском языке, но ни один не описывает его полностью адекватно.

Спасибо работе, для депрессии не было места.

Ладно, вылеты — дело привычное.

Вся база полнилась слухами. Разговорчиками. Пересудами. С исчезновением клонов развлечения кончились, и личный состав горячо кинулся обонять манящий аромат Тайны, что выражалось в безудержной болтовне и пустопорожних обсуждениях. А с другой стороны, что еще обсуждать? Антонио Роблеса? Хризолиновые астероиды?

Предмет пересудов содержался в тех контейнерах, что я заприметил на палубе, когда собирался лететь в компании Тойво Тосанена и темпераментной «Доны Анны». Меня тогда еще ловко отбрил корректный молодой человек в костюме, помните?

Не важно, я помню.

На «Тьерра Фуэга» то и дело возникали какие-то непонятные люди. Некоторые быстро исчезали, некоторые оставались надолго. Никто ничего не знал, даже всеведущий бармен Фурдик, что подливало люксогена в дьюары. И мы болтали, шушукались, терли, звиздели, а ясности не прибавлялось.

В атмосфере набухало Событие. Станция жила ожиданием.

Теперь пару слов о непонятных людях.

В «Террагоне» я наткнулся на одного. Дядька лет сорока пяти — пятидесяти. Внушительный живот. Костюм-тройка в белую полоску, розовая рубашка, галстук, сигара. Властное лицо, хоть и обрюзгшее. Властность, впрочем, слегка портилась из-за солнечных очков и сантиметровой штукатурки, которые силились, но никак не могли скрыть убедительный фонарь под глазом. Опознавательных знаков не наблюдалось. То есть ни бейджа, ни значка, ничего.

Андрей Румянцев тогда был изрядно борзый. Во-первых, истребитель, во-вторых, состоятельный парень, в-третьих, недавно имела место любовь, в-четвертых, какого черта?! Это моя вселенная, и я здесь главный!

Короче говоря, дядька сидел за столиком возле стойки, а я сгорбился непосредственно над стойкой, смаковал кофе гляссе и внимательно рассматривал дядьку. Кто бы это мог быть? Тройки, да еще такие веселенькие, у нас никто не носит…

Дядька это заметил, набычился, а когда осознал, что мне плевать по баллистической, звучно произнес:

— Эй, сынок! — тут уж набычился я. Кто это у нас Румянцева сынком величает? — Сынок, я к тебе обращаюсь! Да-да, ты! И нечего вдумчиво смотреть себе между ног! Там никого нет! Подойди.

Я вразвалочку подошел. Ну, думаю, щас тебе будет фонарь под второй глаз.

— Ты кто? Я тебя раньше не видел, — сказал дядька.

— Симметрично.

— Не понял?

— Я тебя тоже не видел, чё тут понимать! — тон хамский, руки в карманы. — Я Андрей Румянцев, пилот-истребитель.

— Ну а я вице-директор концерна «Дитерхази и Родригес» Марио Ферейра!

У меня с языка чуть не соскочила присказка из старого анекдота про дембеля срочной службы и генерала. Вы понимаете, я едва не ляпнул: «Тоже нехерово!», но вовремя притух.

— Ты нагл и ненормален! — констатировал он. Справедливо, надо отметить. — Но остроумен. И храбр. Таким в истребителях самое место. Давно служишь?

— Месяц.

— Это ценно. Ладно, сынок, иди и трудись, еще не все деньги мира заработаны!

— Вы… того, извините, что ли… Вы без униформы, я не догадался…

— Плевать на условности. Все, все! Хватит кислород жечь. Ступай.

Так я чуть не послал вице-директора. А ведь мог и в глаз дать без разговоров, со всеми вытекающими последствиями. Кто, интересно, меня так умело опередил? Фингал-то у него не сам вырос.

Но что пора, то пора! На вылет, у меня смена…

По дороге в ангар встретился с Лопесом — я с ним начинал еще на «Кассиопеях». Лопес жаждал общения.

— Эй, Румянцев! Здорово! — Я не замедлял шага, но он меня уверенно догонял, не переставая трещать. — Румянцев, скоро чемпионат ОН по роллерболу, я вот думаю, на кого поставить? Ну, чтобы верняк?

— По мне, так лучше всего ставить половину на лидеров, а половину на аутсайдеров. Аутсайдеры, если и проиграют, то лидеры — выиграют. В накладе не останешься!

— А если какая-нибудь команда-лидер продует?

— Меня это меньше всего беспокоит.

— Почему?

— Я на тотализаторе не играю. Совсем.

— Ну ты скучный тип, Румянцев! А хочешь узнать, что мне рассказали про тех типов из ГАБ? Ну, которые сидят на базе?

— Не хочу. Все равно ты ничего не знаешь!

— Ладно, бывай, Румянцев. — Лопес свернул в боковой коридор и на прощание выстрелил в меня из пальца — пых-пых!

Я ушел на смену. Три дня болтался на орбите, патрулировал район перспективных рыбопромыслов, где шалили браконьеры, что не нравилось главным рыбным партнерам «DiR» из «Саканы». Успешно отработал. Мы взяли в коробочку и посадили на Кастель Рохас раздолбанную «Кассиопею», которая оказалась набита какими-то дефицитными мидиями.

Премия и все такое.

По приземлении я наткнулся — точнее, на меня наткнулись — сразу два непонятных человека. Первым был Марио Ферейра, вторым — худощавый тип, который носил комбинезон так элегантно, будто это был фрак. Комбинезон не стандартный, вроде технического, но совсем иного покроя. И мужик явно новенький.

Оба стремительно шагали по палубе меж флуггеров и спорили. Увидев меня, пара начала неуклонно приближаться, причем было понятно, что худощавый вяло сопротивляется, а Ферейра его все тянет и тянет.

— Давай, давай! Давай спросим! Вот увидишь!

— И что это изменит, господин директор?

— Нет уж, теперь давай спросим! Кто говорил, что никакой пилот не согласится? А? Вот тебе пилот, давай спросим!

Первым позывом была немедленная ретирада, так как общение с высоким начальством сразу после вылета в планы не входило. Но начальство приближалось на остром угловом курсе и деваться было некуда.

— Вот, Румянцев, познакомься! — провозгласил Ферейра, предварительно прочитав нашивку с моей фамилией на груди, так что после «вот» вышла некоторая пауза. — Это Андрей Грузинский, инженер.

— Я Грузинский! — поправил его тот усталым тоном. Казалось, что поправляет он директора не первый и не десятый раз. — Грузинский! Ударение на «у»!

— Какая разница! Это Румянцев, один из лучших пилотов концерна. Ну что? Познакомились? — В голосе напор и предвкушение торжества. — Есть вопрос, Румянцев.

Я изобразил внимание и воззрился на тезку с симпатией. Надо же! Русский! Я так давно не говорил с русским человеком… Тезка затянул было что-то вроде: «Это решительно ничего не значит», но директор его перебил.

— Румянцев, мы нуждаемся в мнении опытного пилота. Вот ты, как практик, что бы сказал, если бы тебе предложили пилотировать истребитель, оснащенный генератором защитного поля?

— Таких машин в природе не существует, — отчеканил я. Нашли дурачка. — Невозможно вписать генератор в архитектуру флуггера.

— Я знаю, что невозможно. Меня интересует принципиальная позиция. Допустим, что возможно. Твое мнение?

— Это не истребитель! Это мечта! Истребитель с большой буквы! Только что за вопрос? Из разряда фантастики что-то.

— Ладно, не обращай внимания — игры разума, — ответил Ферейра, и парочка удалилась, и утонул в рабочем гудении палубы визгливый тенор вице-директора, возвещавший собеседнику, что тот не прав, а пилоты просто счастливы.

В каюте я брутально задрых на пятнадцать часов, потом пошел в столовую, позавтракал и оказался наедине с перспективой свободного времени. Хотелось помечтать о Рошни. Лучше всего мечталось в кабине «Хагена», куда я после той ночи не мог спокойно садиться из-за непрерывной фантомной эрекции. Вторым местом был Планетарий, куда я и направился.

Планетарий — стометровый сегмент сферы с зимним садом на самой макушке станции. Устроен прямо поверх дисковой надстройки, где помещаются офисы, диспетчерская, обсерватория и так далее. Планетарий не имеет прагматической нагрузки, что очень приятно в насквозь прагматическом месте. Я люблю там гулять. А уж после Лучшей Ночи В Жизни и подавно.

Под куполом звезд было пустынно. Компания из трех «пиджаков» нахально курила под табличкой, строго запрещающей это дело, малознакомые пилоты резались в карты, несколько человек просто прогуливались. Вот, пожалуй, и все.

Я принялся наматывать круги, но не успел намотать и первого, как уткнулся в чью-то спину. Спина была женская, снизу к ней крепилась пара отменных ног — без колготок, зато в туфлях. Сверху крепилась голова на длинной шее. Кажется, такие принято называть лебедиными. Голову венчала грива каштановых волос.

Секунды через полторы до меня дошло, что все описанные элементы конструкции мне знакомы. Когда женщина начала поворачиваться, я уже знал, кто это, и радостно возопил:

— Товарищ Александра! Вы ли это? — Да-да, товарищ Александра Браун-Железнова собственной персоной.

Какой-то наплыв призраков прошлого! Причем все призраки женского пола и замечательно красивые. Я невольно подумал, что она прилетела с целью осчастливить кадета Румянцева, и что, если удастся ее трахнуть, это будет неплохой бонус от боженьки.

Фантазии, конечно, глупые, да и не фантазии — так, тень желаний.

Глаза у Александры были холодные, бритвенной остроты взгляд и крайне недовольный голос.

— Молодой человек, мы с вами незнакомы, — сказала она.

— Александра! Что вы такое говорите?! — удивился я в ответ.

— Крайне неэффективный способ знакомиться. Проходите мимо, я вас не знаю и знать не желаю.

— Но…

— Молодой человек! Я жду своего жениха! Если он вам не сломает нос, я сломаю, поверьте, я умею! — Тут она резко понизила тон и прошипела: — Уходи! Я сама тебя найду! Без вопросов! Уходи быстро!

Ничего себе. Вот это прием…

Честно, я и не знал, что думать. Левую руку мою отягчал шпионский комбайн, замаскированный под переводчик «Сигурд». Никаких иных поводов для посещения станции капитаном ГАБ Браун-Железновой я придумать не мог, сколько ни старался. Впрочем, много я понимаю в делах Конторы? Да ничего.

Такие вот три беседы с непонятными людьми.

Интригует? Очень!

По крайней мере я был заинтригован. Да что там! Я был буквально месмеризирован и места себе не находил. Во-первых, сверхсекретные контейнеры, которые я логично увязал с инженером Грузинским и тонкими намеками Марио Ферейры насчет суперистребителя. Да намеки ли это? Тойво догадался гораздо быстрее меня, хотя вряд ли знал подробности. Во-вторых, прекрасная сотрудница ГАБ и ее конспиративные устремления.

«Куда это заведет нас, товарищи?» — думал я.

* * *

Тем же вечером меня вызвали в кабинет сеньора Роблеса.

— Вас немедленно вызывают в центральный офис, — сообщила секретарша.

— В инструктажную? — уточнил я.

— Нет, в офис. И быстро, прямо сейчас! — ответила она со страдальческим вздохом, в котором слышалась вселенская усталость от непонятливых идиотов.

В кабинете сеньора Роблеса хозяина не было. В его кресле восседал Марио Ферейра и нервически барабанил пальцами по столу. Также в кабинете обнаружились инженер Грузинский и летчик-испытатель Гомес.

— Ага, Румянцев, вот и вы! Сколько вас можно ждать? — поприветствовал меня директор, неожиданно перейдя на «вы». — Всё, всё! Можете не оправдываться. С дисциплиной у вас тут беда… К делу! Время не ждет! Внесу ясность!

Ясность заключалась в следующем: вашему покорному слуге вместе с Фернандо Гомесом предписывалось в сугубо добровольном порядке провести серию тестовых полетов опытного прототипа некоего флуггера.

— Флуггер новый. Революционный! — вещал директор. — Вы, Андрей, наверное, уже догадались, о чем речь? Да, речь идет об истребителе с генератором защитного поля! DR-19 «Дюрандаль» — это гордое имя скоро потрясет весь мир! Повторюсь, ваше участие в программе испытаний — добровольное. Вас рекомендовали как отличного специалиста по истребителям, поэтому я утвердил вашу кандидатуру, но окончательное решение за вами. Оплата услуг вас не разочарует! Вы, конечно же, согласны? Времени на размышления нет, завтра утром назначен первый вылет.

— Кто же откажется! — Меня разбирало любопытство. Волна тяги к новому накатила и затопила, аж пальцы зачесались.

— Точнее! — раздраженно потребовал Ферейра. — Да или нет?!

— Да.

Грузинский не сводил с меня глаз все время, пока директор вел спич, а когда я без рассуждений принял предложение, страдальчески поморщился.

— Господин директор, я бы хотел вставить два слова.

— Как обычно, у Грузинского… инженера имеются возражения? Ну что ж, имеете право — вы заместитель генерального конструктора и, в известной степени, представляете здесь… э-э-э… Роланда Эстерсона. — Ферейра опять исковеркал фамилию, отчего получился этнический «грузинский инженер», а при словах «Роланда Эстерсона» он замялся и непроизвольно почесал левую скулу.

— Грузинского, если позволите. Это не возражения. Просто два слова для пилотов. В конце концов, им завтра лететь, не нам с вами.

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Дело в том, что все прототипы «Дюрандаля», в том числе и самые последние 5-бис и 5-тер, нельзя пилотировать в атмосфере со включенным щитом.

— Это как понимать? — озадачился я.

— Так и понимать. Прототип сильно не доведен. Компоновка сырая, многие агрегаты не отработаны. Машина революционная, традиционные конструктивные решения не годятся, а концерн гонит сроки… Простите, господин Ферейра, но это так. Резюмирую: при атмосферном пилотировании с включенным щитом вокруг плоскостей возникает зона аномальной турбулентности. Очень сильной. Машина срывается в неуправляемый штопор или плоскости разрушаются динамическими нагрузками.

— В вакууме все в порядке, — вставил Гомес. — Без щита все нормально и в атмосфере. Я лично провел вводную серию тестов.

Директор снова забарабанил пальцами по столу, причем дроби становились все более нетерпеливыми. После слов пилота он не выдержал.

— Достаточно! Машина отличная. А ваше замечание насчет того, что концерн гонит сроки, я вообще склонен рассматривать как провокацию! Мы не в тепличном НИИ, мы коммерческая организация, и организация серьезная!.. Итак. Машины полностью готовы к полномасштабным испытаниям. Они прошли два полных цикла стендовых прогонов и налетали по тридцать часов в автоматическом режиме. Недоработки с защитным полем будут устранены по ходу, они не критичны. Тем более что ваш начальник на Церере сейчас именно этим и занят!

— Роланд занят не совсем этим. Он собирает шестой прототип…

— Довольно! Это официальное решение концерна или вы хотите поспорить?

— Не хочу, но энергетика флуггера не вполне сбалансирована. Скачки энергопотребления перегружают реактор, а все из-за нестандартной компоновки…

— Я сказал — довольно! Румянцев дал согласие, значит, завтра мы приступаем. А заодно припугнем здешних корсаров.

— Пиратов, — не преминул уточнить Грузинский. — Корсары — это другое.

— Опять вы со своими возражениями?

Эти двое, видимо, очень любили друг друга. Так что я был весьма благодарен Гомесу, который потряс планшетом и сказал, что Румянцев ему срочно нужен для обсуждения полетного плана.

Мы ушли в приемную, откуда я с наслаждением выгнал секретаршу Роблеса, после чего мы оккупировали ее стол.

План был толковый, подробный и в общем-то стандартный, насколько я представлял себе испытания боевого флуггера. Полигон: Фтия. Полет в космосе, каскад фигур высшего пилотажа, включение щитов и, внимание, стрельба друг по другу из лазерпушек. Вход в атмосферу.

— Не забудь выключить поле! — предупредил Гомес. — Это не шутки.

Маршрут был проложен до одной из достопримечательностей Фтии — каньона Рахель. Там мы снижались до сверхмалой, разбивали строй звена и проходили каньон на высотах менее двухсот метров.

— Именно я настоял на твоей кандидатуре, Андрей. Мне нужен военный пилот, который знает, что такое тесный контакт с рельефом на больших скоростях. Грузинский хочет собрать серьезную статистику по этому поводу, а штатский неумеха скорее всего убьется сам и машину угробит, — закончил он свою речь.

Очень лестно, что и говорить. Обожаю, когда меня хвалят.

Странное дело! Пока я вращался на флоте и думал, что делаю дело своей жизни, на меня сыпались пинки, выговоры и угрозы. Стоило оказаться в концерне, который я почти возненавидел, к пинкам и угрозам прибавилась изрядная толика лести. Разница в педагогическом подходе или как?

Я сказал, что люблю, когда хвалят и говорят всякие приятности? Да, обожаю. А когда садят по мне из лазерных пушек, я нервничаю.

Два импульса рентгеновского излучения по пятьсот мегаджоулей преодолели километр за долю секунды и… Я инстинктивно откинулся на спинку кресла, как будто это могло спасти, защитить, или хоть отсрочить неминуемую смерть. Вокруг кокпита вспыхнул эллипсоид синеватого света с лучистым желтым ореолом. Лазерный выстрел попал в защитное поле, перешел в видимую часть спектра и рассеялся без следа.

Сияли звезды, гудел движок, я был жив, здоров и потел в скафандре.

— Иисус Мария! Оно работает, Фернандо! — заблажил я на весь эфир.

— Конечно, работает! Повернись ко мне бочком и лови следующую порцию.

В эти секунды я готов был расцеловать Гомеса в его усатую физиономию! Флуггер только что получил запредельную дозу излучения, а на нем ни царапины! По хорошим делам, мой жирный пепел должен был сейчас развеивать солнечный ветер, а две оплавленные плоскости продолжали бы движение, повинуясь законам ньютоновской механики. Ан нет! Это фантастика, но это так!

Гомес мне определенно нравился. Пилот отличный, настоящий ас. Машину вел так, как будто в ней родился. Я, конечно, его совсем не знаю, но ощущалась в нем надежность. Крепкая, уверенная надежность. Хотя, конечно, мужик изрядно дерганый, когда на земле. Что я легко списал на нервную работу летчика-испытателя.

А вот Грузинский настроен против него, причем резко. Мой тезка вообще пессимист и бесконечно усталый человек.

— Вы учтите, Андрей, «Дюрандаль» пригнали сюда по одной простой причине, — говорил он мне непосредственно перед вылетом, наверное, чтобы ободрить. — Никто не даст испытывать недоведенную машину на территории ОН. Да еще с такой славной историей: пять прототипов погибли в режиме автоматического пилотирования. Пять! Так что будьте осторожны и не забывайте выключить защиту перед входом в атмосферу. И вот еще что: не очень откровенничайте с Гомесом! Он стукач концерна. Я вас просто предупредил как русский человек русского человека. Поосторожнее с ним. Ну что, ни пуха и мягкой посадки!

— К черту! — ответил я, и мы улетели на паром, который домчал нас до Фтии.

Испытания шли по плану. Да они просто отлично шли!

«Дюрандаль» слушался хорошо. Машина мощная. Не такая тяжелая в маневре, как «Хаген», но и не юркий «Горыныч». С фигурами высшего пилотажа возникали определенные проблемы, и я подозревал, что в атмосфере будет еще хуже. То есть весь обязательный спектр мы откатали без замечаний, но время реагирования флуггера на управляющие импульсы было близко к аховому. Тормоз наш «Дюрандаль». Утюг. Ну да это я «Горынычем» избалован, вертким, как змея.

Зато управлять им было невероятно легко. Мощнейший парсер, отличное программное обеспечение, удобный, продуманный пульт, эргономика органов управления и просто феноменальная механизация! Флуггер как будто сам собой управлял. Человекозависимые параметры стремились к необходимому минимуму, что, конечно, сказывалось на экстремальной маневренности.

Но научиться управлять им «от и до» смог бы кадет второго курса. Превосходная массовая машина, рассчитанная на обычного среднего человека, а не на гениального мастера. Именно то, что нужно — настоящее оружие победы! Гениев-то среди пилотов, как и везде — кот начихал…

И щит, товарищи! Вот чудо так чудо! По статистике тридцать семь процентов потерь приходится на энергетическое оружие, которое в космосе имеет дьявольскую дальнобойность и, самое главное, минимальное время реагирования. Попал в прицел, считай — покойник. Скорость света есть скорость света. За списанные тридцать семь процентов я готов был влюбиться в этот летающий утюг с массивной «лопатой» добавочных носовых плоскостей — поблизости с которыми, кстати, пряталась передняя группа эмиттеров защитного поля.

Изнывая от восторга, я нажал гашетку и «Дюрандаль» Гомеса оплыл по контурам синеватым огнем. Поле работало!

— Хорошо! Хватит с нас на сегодня, — сказал он с нескрываемым облегчением. — Снижаемся, идем на Фтию. Нас ждет третий пункт программы: каньон Рахель. Пристраивайся за мной. Поле можно выключать, скоро атмосфера.

Я пошарил по пульту взглядом. Приборная панель была с испанскими буковками, так что ваш покорный слуга с непривычки слегка тормозил. Ага, вот он, тумблер «ESCUDO», переводим в нижнее положение.

Пока снижались, пока входили в атмосферу (автопилот вез, ежу ясно), я любовался ладной, какой-то старомодной приборной панелью. Все критичные органы управления были выполнены в виде ухватистых рычажков и ужимистых кнопок. И это хорошо, чувствуется старая школа. Не доверяю всем этим голографическим меню и виртуальным перчаткам.

Наш инструктор Станислав свет Сергеевич Булгарин ругал подобные изыски «выртуальной хэрней», и был прав — ну а если в решительный момент что-нибудь сломается? Нет, старое доброе реле ничто не заменит. В бою хорошо то, что можно потрогать руками!

Вошли в атмосферу.

Душа привычно заныла, когда фонарь кабины принялись щекотать огненные щупальца при прохождении плотных слоев. Получили добротные 6g перегрузки, снизились до эшелона десять тысяч.

Фтия встретила нас приличной турбулентностью и могучим облачным фронтом.

— Андрей, сейчас будем снижаться. До Рахели всего триста километров.

— А почему не проложили маршрут через Долину Гейзеров? Там красиво! Даже чоруги платят хорошие деньги, чтобы там прогуляться, а у нас программа «все включено».

— Накушался я, Андрей, меня красоты больше не трогают. Совсем.

— А что трогает?

— Трехэтажное пьяццо на Корсике, джакузи и две загорелые малышки, которые подтаскивают мохито и не трахают голову. Одна рыжая, другая брюнетка.

— Да, две малышки в джакузи — это хорошо!

— Поменьше иронии, коллега! К тридцати пяти начинаешь смотреть на мир другими глазами. Тебе двадцать три? Поговорим о Долине Гейзеров через двенадцать лет, когда будем валяться на пляже и пить ром.

— Ловлю на слове. Ты женат, Фернандо?

— Был женат. Теперь нет.

— А почему?

— Во-первых, профессия не позволяет. Я не настолько больной сукин сын, чтобы заставлять какую-то женщину думать одинокими ночами — вернется муж с испытаний в цинковом ящике по частям, или на своих двоих. Во-вторых, я не настолько больной сукин сын, чтобы какая-то женщина запрещала мне, мужчине, делать то, что матушка запрещала мальчику. В-третьих, а как же две загорелые малышки? Боюсь, сеньоре Гомес они не понравятся!

— А как же любовь? Не стоит зарекаться!

— Через двенадцать лет, Андрей! Через двенадцать лет жду тебя на Корсике! Тогда поговорим.

— Принято!

— А теперь бери ручное управление и слезай с моего хвоста. Снижаемся до эшелона полтора и поодиночке выходим в каньон. Курс север-северо-запад.

Плоскости ведущего показали закрылки, вспыхнули носовые маневровые, и он круто ввинтился в туманную дымку, выкрасившую пейзаж светло-серым на два горизонта.

Скорость в районе полутора Махов, высота двести метров. Развлечение не для слабонервных. Мимо меня неслись скальные стены в зеленой штриховке размытых до неузнаваемости деревьев. Под брюхо валилась земля, а по ушам топтался голос ведущего.

— Держи скорость и не поднимайся выше двухсот! Дистанция не более километра, не отставай!

Я не отставал, вспоминая, что очень давно не практиковался в подобных упражнениях, и это добавляло остроты. Тем более что это «очень давно» проходило в кабине «Горыныча», а не туговатого «Дюрандаля».

Каньон — огромная змеящаяся расселина в теле планеты. По прямой — километров триста двадцать, но нас, учитывая прихотливые изгибы исполинской каменной змеи, ждали все пятьсот. Каньон достаточно широк, в нем множество столовых гор и хватит места для маневров целого авиакрыла, но Гомес выбирал узины на грани допустимого риска.

Пару раз я щекотал крылом землю в крутейших виражах меж скалами, отчаянно подрабатывая маневровыми, чтобы вписаться в поворот. На такой высоте смешная скорость звука воспринимается совсем иначе!

Мы неслись над поверхностью, а нас догонял сплошной фронт ударной волны. На гражданке многие уверены, что флуггер грохочет, как из пушки, когда пересекает звуковой барьер. Так вот, это заблуждение. Обогнав звук, тело порождает непрерывную волну, которая идет с закономерным отставанием, вышибая из земли песок и цивильное удивление из вас, мои маленькие прыщавые друзья!

Да, было нервно. Но ко всему привыкаешь. И все кончается. Однако не надо забывать, что все кончается по-разному.

Судя по карте, каньон закладывал последний поворот, что визуально подтверждалось неуклонно понижающимися скалами. Оставалось минут пять лету, когда Гомес напряженно процедил:

— Прямо по курсу четыре флуггера, идут параллельным курсом с превышением три.

— Вижу, — ответил я, взглянув на радар. — Два «Сокола» и два тяжелых истребителя «Рокот». Скорее всего это «Алые Тигры»! Только у них здесь есть «Рокоты». Если их не трогать, они не полезут.

— Ты уверен?

— Мы им не мешаем, они нам. С «Алыми Тиграми» проблем не бывает, если они сами того не хотят. Если б они хотели, мы бы уже знали.

— Ладно. «Тигры» так «Тигры». В любом случае, пора убираться на орбиту, они меня нервируют. Да и программа завершена. Становись в строй, набираем высоту.

Мы на прощание причесали землю дюзами и свечой устремились в небо. Нас ждала орбита, паром, премия.

Кстати, что-то паром не откликается… Бортовая станция взять его не может, он на другой стороне планеты, но ведь на это есть бакены-ретрансляторы! Уж не потому ли здесь шляются трапперы? Они, конечно, мирные, жить почти не мешают, но в этом «почти» скрыта целая прорва смыслов.

Отсутствие связи и присутствие «Тигров» меня также начало нервировать. Не было бы неприятностей.

Неприятности начались на геостационаре.

В наушниках появился Гомес. Он больше не вспоминал загорелых малышек, он вспоминал чью-то мать в затейливых вариациях.

— Андрей! У меня сломалось вообще все! — прорвалось через потоки брани. — Реактор протух! Тяга падает, скоро пойду в инерциальном режиме! И связи с паромом нет, попробуй ты.

— Черт, как не вовремя… я его от самой Фтии вызываю — по нулям. Что делать?

— М-м-мать! Дуй к парому, подбирайте меня! Я сам уже никуда не улечу!

— Вариантов немного. Ладно… я пошел. Ты тут не окочуришься?

— Нет, батареи в норме, теплоизоляция есть. Мне интересно, что со спутником? Куда делась связь?

— Если пройти немного на восток, можно связаться с космодромом Барбудас. Они, по идее, должны брать паром… — Я замолчал. Я уставился на радар. — Фернандо, не хочу тебя расстраивать…

— Вижу! — прокричал тот, в голосе сквозила истерика. — Шесть целей на три часа! Опознаны как истребители «Черный гром»!

— Это «Синдикат TRIX», — констатировал я.

Ну что же. Неприятности по одной не ходят, как мизера в преферансе.

Ох, не набрать бы взяток на этом мизере…

— Фернандо! Тяни по инерции в сторону Барбудаса, пусть вызывают подмогу! Тут лета до зоны связи минут пять! Я тебя прикрою!

— И думать забудь, — ответил он уже совсем спокойно. — Уходи один на полной скорости.

— А как же ты?

— Я сказал, уходи! Это приказ. Я взорву флуггер. Машина секретная и не должна попасть в чужие руки. Эй, ненормальный, ты что творишь?!

— Мы не в армии, приказами своими можешь подтереться. Я тебя не брошу. Или оба пропадем, или… По факту у тебя один вариант — лети к Барбудасу, пусть запросят помощь по Х-связи. Все.

Я довернул машину и лег на боевой курс, не слушая гневных воплей напарника. Да, формально он был прав, но если я сейчас сбегу, то потом до конца жизни к зеркалу не смогу подойти. Противно будет.

Эх-х, везет мне на «Синдикат»! С экспериментальным вооружением под задницей! Не гробанулся бы реактор моего «Дюрандаля» следом за гомесовым. Пока все нормально… А что будет на «Тьерра Фуэга»? Мой любимый «секуридад» со сложным именем будет в восторге. Опять я встрял!

«Доживи сначала», — одернул сам себя и включил поле.

— Защита включена, — сообщил парсер.

Риск минус тридцать семь процентов.

Бортовое вооружение активировано. Два блока «Оводов», лазеры, пушка «Ирис» в правом обтекателе центроплана — маловато, черт! Мне бы «Мартелей» штук шесть, но «Дюрандаль» на них не рассчитан, да и ближнего боя не избежать, я же не один, а Гомес далеко не уйдет.

Гомес в это время связался с Барбудасом и теперь обрисовывал ситуацию во вкусных выражениях.

Неужели нас кто-то сдал и в этот раз? Хотя, по здравому рассуждению, выходило, что «Синдикат» оказался здесь случайно. Будь у них информация о двух секретных флуггерах, прилетело бы не шесть машин. Гораздо больше.

Но и шесть — за глаза.

Я дал форсаж. На дистанции триста в меня полетят «Шершни», или что у них там? Так что надо рваться в ближний бой!

Пошел фантом. Убедительная подделка под истребитель полетела вперед, а я сделал горку, заруливая на вражеский строй с верхней полусферы. Второй фантом, еще выше!

Купились!

Оба фантома разнесло ракетами в клочья, а мой «Дюрандаль» невредимый обрушился на пиратов. Сперва я отработал «оводами», а потом, как конченый псих, пошел в лобовую. Без маневров, по прямой, на полной тяге.

Хотел бы я поглядеть на лица стрелков, когда по флуггеру прошлись пять, шесть, семь лазерных спиц! Стопроцентные попадания, все кванты до последнего мои! И только секундное сияние щита. И ни царапины.

Вижу врага безо всякой телеметрии. Просто так, невооруженным глазом. Захват целей самый надежный, парсер ведет все шесть машин. И я бью со всего борта, даже «Ирисом» подрабатываю, благо на такой дистанции можно!

Лазер впивается в центроплан одного «Грома», на второй обрушиваются сразу три «овода», я прорезаю строй и с удовлетворением вижу, что на одну отметку стало меньше. Попорченный лазером флуггер стремительно тянул в сторону.

Дальше все было не так лучезарно. У меня на хвосте повисли ракеты. Четыре штуки. Я растратил почти все ловушки и одурел от перегрузок, но ушел ото всех. И была еще одна, пятая, которая рванула под брюхом, подарив несколько незабываемых секунд. Флуггер здорово тряхнуло. Но бог миловал, накрылась всего одна маневровая дюза.

Итак, я вышел из маневра. В наличии девять оводов, две ловушки и бак с фуллереновым волокном. И четыре врага в строю. Впору запевать «Варяга».

И была новая атака.

И еще одна. У меня кончились ракеты, я лип к пиратам, ввязавшись в смертельную собачью свалку. Поле здорово выручало. Я принял не меньше двадцати выстрелов из пушек без последствий для себя.

Толком выйти на цель не получалось, всегда находился доброхот, норовивший прилипнуть сзади и всадить ракету. Только один раз удалось пощекотать лазером чужой борт, к сожалению, не фатально.

В меня снова попали, снова полыхнул щит, я снова выжил.

Ракета! Вываливаю фуллерен и делаю «кобру», ракета летит в молоко. Перегрузка… в глазах темнеет, но я в сознании, спасибо сеноксу.

Короче говоря, ничем хорошим этот бой для меня не мог кончиться. Я был гол как сокол, руки тряслись от усталости и адреналинового передоза — любая ракета могла стать последней.

Выручили. И кто? «Алые Тигры»!

Банда трапперов была на хороших ножах с «Синдикатом». Те самые флуггеры, которые так нервировали Гомеса, вышли из атмосферы и ввязались в драку. Вот уж не ожидал, что буду сражаться с пиратами под прикрытием других пиратов!

«TRIX» успели распылить один из «Соколов» за первые секунды боя. Число равное. Не знаю, чем бы все это кончилось, но вдруг флуггеры «Синдиката» дали разворот и стали уходить на максимальной тяге. За ними бросились «Алые Тигры», я даже спасибо сказать не успел.

Но сладким медом на душу пролился из наушников голос теньете-де-навио Карло Мачетанса:

— Здесь «Камарад Лепанто»! Вас вижу!

Мой родной, милый, прекрасный фрегат! Восьмое чудо света!

Нас спасли.

Прилетел паром и доставил на «Тьерра Фуэга». Там мне дали горячего какао, койку и много денег. Правда, техникам пришлось выковыривать меня из кабины, потому что сам я уже не ходил.

А Гомес выбрался сам. Он был весь черный и с пролежнями от злобы.

Глава 2 

КАРЬЕРИСТ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Ферейра — Генеральному конструктору: Глубокоуважаемый господин Эстерсон! Рад сообщить, что летные испытания прототипов 5-бис и 5-тер прошли в целом хорошо. Поздравляю вас с этим крупным успехом.

Вам, наверное, приходилось слышать, что зависть — это очень скверное чувство?

Уверен, что приходилось и не раз.

От зависти происходят многие беды, несчастья и жизненный дискомфорт. Причем не только для завистника, но и для объекта зависти. Оно, конечно, не всегда и не со всеми, но случаются пиковые проявления.

Что-то в этом духе мне втолковывал Комачо Сантуш, пока мы сидели в морском кабаке Бо Акиры, что на Кастель Рохас, третий район, угол пятой и восьмой.

— Понимаешь, Андрей, — говорил он, — я человек не завистливый. Не знаю, заслуги моей тут никакой. Наверное, таким уродился. А вот Тосанен — дьявол! Вы с ним, вроде, ладите, так?

— Так, — ответил я.

— Это ненадолго, помяни мое слово. — Тут он привстал из-за стола и заорал на все заведение: — Нас сегодня вообще обслужат?! Клиенты все-таки, не хрен собачий! — и снова мне: — Он давно за тобой приглядывает, Тосанен твой.

— Он не мой.

— Не важно. Важно другое. Ту секретную птичку доверили тебе! Вот что важно! Ты в концерне без году неделя, а уже: истребитель второго класса, куча вкусных халтур, а значит — бабла. А тут еще Ферейра, мать его за ногу, пригласил для испытаний тебя. И всюду выходит, что ты Тойво конкурент. А он конкурентов ох как не любит!

— Да я понимаю. Но мне кажется, что ты на него наговариваешь оттого, что вы не дружите.

— Не дружим? Это слабо сказано! — Комачо темпераментно хватил кулаком, так что тарелки подпрыгнули. — А все почему? Ты знаешь, как он меня подставил?

— Подставил?

— Ой, Румянцев, не надо смотреть глазами двенадцатилетней отличницы! Ты будто не знаешь, что у нас это запросто? Короче говоря, он мне наряд на работы подправил. Я тогда первый год в концерне тянул, ну и не знал еще, что к чему. А что, говорит, Комачо, давай так: ты идешь в АД-186? Ну! Тебе все равно, выставь за меня бакены-ретрансляторы вот в этом квадрате. Тебе по пути, а у меня вылет на Фтию, а квадрат, считай, на другой стороне системы — противостояние. Я и согласился! И, как дурак, подмахнул наряд. А Тойво, крысеныш, одну циферку поменял. И вывалил я те бакены черт знает где. То есть совсем не там, где нужно было по плану. Возвращаюсь со смены, а меня уже безопасность ждет: куда летал, что с бакенами, какого черта забыл в левом квадрате? Пришлось лететь назад, а бакенов уже и след простыл. В общем, отделался я штрафом. Могли и дело завести. Еле отбрехался.

— А что Тойво?

— А что Тойво? — Комачо сделал выразительную паузу, заправляя губу жевательным табаком. — Сам дурак, говорит. Надо было формуляр с полетным планом сверить. Ошибка, мол, не его, а подпись стоит моя. Мой косяк и отвечать мне! Представляешь, сколько бакены стоят?! Пять штук! Вот и все. Тосанен на подобные фокусы большой мастер.

Тут нам наконец поднесли еду — целую гору. Над столом поплыл восхитительный запах томленых ползунов и невнятная брань Комачо, которому пришлось избавляться от свежего заряда табаку. Некоторое время мы поглощали вкусные и полезные калории, наполненные белком, кальцием, йодом, витаминами и минеральными солями.

После перед нами появились запотевшие кружки светлого ниппонского пива. Комачо достал табак и снова заправился.

— Так вот, продолжаю, — сказал он, осоловело отдуваясь. — Я с тех пор бдительный! А Франческо Милано по милости Тосанена тянет восемь лет на каторге. И Бо Китано влетел на пятерик. Все потому, что конкуренты. Я тебе уже говорил, Тойво не любит тех, кого любит космос.

— Бо Китано? — переспросил я. — Он Акире не родственник?

— Племянник. Кстати, Акира Тосанена за это не любит. Ты думаешь, почему он здесь никогда не появляется? Якудза, амиго, если не любит, то может сделать жизнь чертовски сложной. Я думаю, Акира его хочет порезать ломтями, хоть и не афиширует. Тосанен умный и лишний раз не рискует.

Комачо сграбастал стакан, вытряхнул салфетки и сплюнул туда коричневой табачной слюной.

— У тебя по-настоящему отвратительная привычка, — сказал я.

— У человека должны быть какие-то недостатки, — парировал Сантуш. — Лучше я их выберу, чем оно само прицепится.

— Тосанен… то-то я думаю, отчего его в Кастель Рохас не видно…

— Почему не видно? Видно! Просто он отвисает в восьмом районе. Туда ниппонцам хода нет. Там всё держит папа Бафута — большой босс среди негров. У Тойво с ним какие-то делишки, он постоянно мотается в систему Шао. Это мне Фурдик по секрету шепнул, Фурдик — он все знает.

— Понятно… — протянул я и приложился к пиву.

В это время на лестнице появился хозяин заведения — Бо Акира собственной персоной. Он хромал в сопровождении двух молодых ниппонцев и смотрелся королем.

Я уже видел его. Колоритный персонаж. Невысокий, коренастый, с круглой лысой башкой и седыми усами, которые делали его похожим на моржа. А вот титанировый имплантат с глазным протезом, закрывавший верхнюю четверть черепа, делал его похожим на киборга из винтажной синемашки. Одевался он традиционно в кимоно и хакама. Из широких рукавов всегда торчали перчатки, плохо вязавшиеся с обликом.

— Комачо, а чего Акира в перчатках?

— Это, кстати, к вопросу о зависти, — в стакан перекочевала очередная порция коричневой слюны. — Лет двенадцать назад он был сятэем, это у них так бригадир называется, у тогдашнего оябуна Дзюдзо Итами. Старик хотел оставить на него клан, когда помрет. Это не нравилось другому сятэю, и он настучал, что, мол, Акира крысятничает и зажимает у клана какие-то невероятные суммы. Итами учинил разбор. Акира возмутился и сказан, что отдаст правую руку и правый глаз, чтобы все видели, что для семьи ему ничего не жалко. У этих парней разговор короткий. Сказал? Отвечай! Так что бедняге отсекли руку по локоть и вырезали глаз, да как-то неаккуратно. Акира даже не застонал. Вот такое «внесудебное разбирательство». С Акиры за твердость духа сняли все обвинения, а того шустрого парня пропустили через мясорубку, чтобы не наговаривал на братьев по клану. С тех пор Акира ходит с биомеханическим протезом и перчатку носит, а вторую — для симметрий.

— Ох ни хрена себе!

— Ну так! История, конечно, диковатая. Но я иногда жалею, что в концерне так нельзя.

— А он на самом деле крысятничал?

— Кто?

— Акира.

— Так кто ж теперь знает! Если хочешь — подойди и спроси. Только сам! Я тут тебе не помощник, ха-ха-ха! — Комачо принялся ржать и снова сплюнул в стакан.

Я пообещал Сантушу, что буду осторожнее, сказал спасибо за предупреждение и начал быть осторожным.

Первым мероприятием по укреплению тылов был назначен опрос, или допрос, как получится, Августина Фурдика.

Фурдик заявил, что ничего мне не расскажет, так как это неэтично. Я пробовал надавить, Августин попробовал наорать, так что мы поссорились. Потом помирились (примерно через полчаса) и Фурдик попросил денег.

— Андрэ, информация — это мой бизнес. Если я расскажу тебе то, что тебя интересует, задарма, мне придется себя изругать!

— Сколько?

— Пятьсот.

— Августин, за пятьсот терро я вымажу тебя китовым говном! Ты не находишь, что это чересчур?

— Андрэ, я не школьник, я не семечки на базаре толкаю, так что никакого торга. Моя информация стоит денег, и она всегда реальная. Не нравится — иди надписи на заборе почитай, может, что полезное узнаешь. Ну как? Платишь, или я отсылаю тебя к забору?

Пришлось заплатить.

Фурдик рассказал много интересного. Я даже представить не мог, что Тойво настолько оборотистый! Он грел руки на вывозе морских деликатесов по левым каналам, прикрывал торговлю полиминералами с Фтии, барыжил списанным оборудованием концерна, причем умудрялся самостоятельно списывать совершено новую технику и продавать налево.

И никаких доказательств. Все было настолько шито-крыто, что никто не мог обвинить этого честного до кристальной прозрачности человека.

— Я думаю, нет, я уверен, что он просто вовремя делится с кем надо, — закончил Фурдик.

Меня разобрало внезапное любопытство.

— Послушай, Августин, — сказал я с самым душевным лицом, которое можно вообразить. — То есть за полкуска любой может точно так же расспросить тебя о чем и о ком угодно? Например, обо мне?

— Рехнулся? — Фурдик выглядел обиженным. — Я своих не сдаю. Себе дороже.

— А как же Тосанен?

— Кто мне Тосанен? Никто. Он работает самостоятельно, ко мне никакого отношения не имеет. Более того, некоторые его дела настолько грязные, что я бы никогда не рискнул на такое. Сам подумай: он мне предложил пару лет назад прикрыть один груз… Что за груз, спрашиваю. Он мне, мол, тебе не все равно? Я ему говорю, что втемную не работаю, что за груз? Он и говорит: клонированные органы из Конкордии. Я обещал подумать, а пока думал, разузнал что и как. Три контейнера с требухой. Откуда — хрен знает. Я же не идиот подписываться на такое! Может, они клонированные, а может, распотрошили кого и теперь торгуют вразнос? Послал я Тосанена. Как говорит сеньор Роблес: у каждой шлюхи есть свои принципы. Я такой дрянью не занимаюсь. Это вам не низкосортный хризолин воровать. За торговлю органами в Конкордии смертная казнь, а в ЮАД — статья 123, пункт 4 — от двадцати лет до пожизненного. Так что с Тойво у меня никаких дел.

Я даже в голове зачесал, удивляясь широте финской души.

— Вот то-то! — сказал Фурдик с назидательной миной. — И следующий раз думай, что спрашиваешь. Надо же такое ляпнуть: «За полкуска любой, что угодно»!

— Ну прости, прости! Сгоряча сказанул. Я же человек еще молодой.

— Если ты такой молодой, ставь текилы! За моральный ущерб.

— Кровопийца.

— Дурак.

Текилы я поставил, не жалко. И задал последний на сегодня интересный вопрос.

— Августин, раз уж я тебя пою… расскажи, что за дела у Тойво в системе Шао? Сорока на хвосте принесла, он что-то крутит там с папой Бафута. Ты не в курсе?

— Пятьсот терро!

— Г-хм! — Я аж поперхнулся от такой наглости. — С ума сошел? Я тебе только что…

— Никаких «гх-м»! — перебил Фурдик. — Я про это ничего не знаю, никаких подробностей. Если хочешь, чтобы я покопался — гони монету!

В общем мы договорились, хоть и жалко было отдавать целую тысячу за упорядоченное сотрясание атмосферы. Что поделать? Информацию нельзя положить в пакет, ее не завернуть во влажную ветошь, она ничего не весит. Но стоит дорого.

Через недельку бармен дал маячок: все готово, заходи, поболтаем.

Сообщение на коммуникаторе выглядело безмятежным, зато Фурдик выглядел мятежным, даже очень. Сколько его знаю, не могу припомнить такого полканистого лица, в смысле выражения настороженной бдительности. Все его мимические морщины сложились в картинку: я — Полкан! А уши чутко шевелились, мало ли кто подслушивает, подкрадывается, или сейчас выпрыгнет из-за угла?

Когда я появился в баре, Фурдик поманил пальцем.

— Пошли со мной.

Как-то так сложилось, что «столом переговоров» для нас выступала барная стойка. Поэтому я изрядно изумился, когда Фурдик отвел меня в глухой коридор — узкая технологическая тропинка между труб теплообменника.

— Вот что, Андрей, — начал он. — Во-первых, держи свои деньги. Считай, что я ничего не узнал.

Я забрал купюры. Оказалось двести пятьдесят терро.

— И во-вторых. Половину оставил себе за крайний риск. Да, я принялся копать и накопал. У Тосанена дела на планете Цилинь. Кое-что связанное с контрабандой акселерированных животных из Конкордии. Сам знаешь, в ОН подобное производство строго запрещено, так что на этой теме можно поднять серьезные деньги. Не знаю подробностей. То ли папа Бафут их заказывает и перепродает, то ли Тосанен перепродает их папе Бафуту, а по каким каналам это проходит, я не в курсе. Мой человечек в правлении вернулся серый от страха и назвал фамилии заинтересованных людей. Это такие фамилии… в общем, Румянцев, зачем бы ты этим ни интересовался, продолжать не рекомендую. В любом случае, мое дело — сторона. Ты меня ни о чем не спрашивал, я тебе ничего не говорил. — Фурдик развернулся и ушел.

Я постоял пару минут, переваривая, и отметил, что Фурдик первый раз в жизни назвал меня Андреем, вместо обычного полушутливого «Андрэ». И по фамилии он называл меня крайне редко. Наверное, в самом деле сильно напуган.

Зачем я этим интересовался?

И правда, зачем?

Что Тойво личность темная и что малый он способный, я и так уразумел. Лишние подробности мне ни к чему.

Поразмыслив, я решил прикрутить фитилек любопытства пока не поздно, пока не осветил тот фитилек чего лишнего. После общения с Фурдиком у меня был запланирован целый список информационно-розыскных мероприятий, но, видимо, лучше было бы их свернуть. Меньше знаешь — крепче спишь. Кроме того, я же не собирался Тосанена шантажировать! Так, с целью оглядеться интересовался, не более. Теперь же информация рисковала стать избыточной.

Оказалось, что благоразумие мое слегка запоздало. Тем же вечером ко мне в каюту заявился Тойво Тосанен собственной персоной.

Раздался тактичный стук в дверь.

— Это я, Тойво. К тебе можно?

Конечно, можно. Дверь отъехала в сторону. Пока он располагался в тесном моем обиталище, я нервно соображал, не связан ли его визит с информационными мероприятиями? Не обгадил ли я, сам того не желая, каких-нибудь серьезных людей?

Ответы по пунктам: да, чуть не. Связан. И чуть не обгадил.

Сначала мы обменялись «какделами-спасибо-ничего» и поинтересовались здоровьем друг друга. При этом Тойво внимательно смотрел куда-то мимо моего уха, а я чувствовал, что краснею щеками, как оно бывает перед началом неприятного, но неизбежного разговора.

Тосанен разговор начинать не спешил. Вряд ли стеснялся — не тот человек. Или помучить хотел, психолог хренов, или приглядывался. А скорее всего и то и другое одновременно.

— Так странно. Сколько ты уже на «Тьерра Фуэга»? А я ни разу не был у тебя в гостях.

— Тойво, я у тебя тоже не был.

— Да-а, у нас на станции не принято ходить в гости.

— Я заметил.

— У тебя неплохо. Уютно. Я смотрю, новый планшет? Хорошая модель, ты доволен?

Мне надоело. Сколько можно тянуть? Явно ты не за планшетом пришел, да и модели той сто лет в обед.

— Тойво, говори, с чем пожаловал. Мне завтра вставать рано, а уже полдвенадцатого. Так что… — Я пожал плечами, показывая, что пора бы к делу.

Он подачу принял.

— Андрей, я к тебе неплохо отношусь. Поэтому буду говорить прямо. Зачем ты суешь нос не в свои дела?

— Ты о чем? — демонстративно не понял я.

— Ты знаешь о чем. Ты мной интересовался. Ты узнал обо мне кое-что, и я хочу узнать, зачем тебе это понадобилось, — Тойво мою демонстрацию проигнорировал.

— Решительно не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Зря, Андрей! Фурдик — дурак. Жадный дурак. Но и ему хватило ума прекратить любопытствовать. Он копнул немного и ему хватило. Ты мне сейчас расскажешь, что он успел накопать и что он рассказал тебе.

— Тойво, я к тебе тоже неплохо отношусь, но, мне кажется, ты перегибаешь палку. Во-первых, ты у меня в гостях, так что сбавь обороты, во-вторых…

— Помолчи. Во-первых, помолчи. Я тебе объясню свою позицию. Ты готов слушать?

— Ну, давай послушаем.

— Хорошо. Так. Ты в концерне человек новый, это раз. — Тосанен поднял руку и стал загибать пальцы. — Ты ведешь себя как выскочка. Молодой выскочка — это два. Этикет требует уступать дорогу достойным людям, много сделавшим для компании — это три. И это не так важно, как пункт четыре: ты стал носителем информации не своего уровня. Далее. Информация касается интересов самых разных людей, начиная с меня. Как мы будем реагировать, будет зависеть от того, что ты сейчас скажешь. Что именно ты узнал? Зачем и для какой цели ты интересовался? Я выражаюсь ясно?

Выражался он ясно, яснее некуда. Я здорово разозлился. Как так? Пришел, уселся, и теперь пугает всякими многозначительными «мы»! В конце концов, ничего противозаконного я не делал (ну почти) и лично Тойво никак не задевал.

Я высказал эти положения. Вежливо, но непреклонно.

Тосанен слушал, как я говорю, что я не выскочка, что я просто работаю, что вся моя карьерная инициатива исходит сверху, от начальства. И что ему, Тойво, совершенно не надо знать о моих делах, что и у кого я разузнаю — это мое дело, и больше ничье.

— Тут ты ошибся, — ответил он на последнее рассуждение. — Это «чье дело». Именно так. Лучше тебе сделать две вещи: честно сказать, что ты знаешь, и поработать с нами. Тебе это будет полезно, и тогда твой интерес к нам будет в заметной мере некритичен.

— Тойво! Что ты прицепился?! Я не делал ничего противозаконного! Я не собирался как-то тебе вредить, или что ты там себе напридумывал! И ты ничего не сможешь доказать.

— А ничего доказывать не нужно. Достаточно, чтобы нам показалось, что ты знаешь нечто, что мы считаем внутренней информацией. И тогда нам придется считать, что ты знаешь слишком много, Андрей. Ты знаешь, что бывает с людьми, которые знают то, что им знать совершенно не положено?

— Паранойя какая-то!

— Нет, элементарный здравый смысл. И он мне подсказывает, что лучше бы тебе согласиться работать с нами, так. Из расположения к тебе, Андрей, последний раз предлагаю: работай с нами! Ты можешь работать и с жирным кретином Фурдиком, никто слова не скажет. Просто иногда тебе придется выполнять наши поручения. За большие деньги, не просто так. Согласен?

— Проваливай, Тойво. Не люблю, когда меня пугают, да еще на ровном месте. Так что… — Мой палец указал на дверь.

— Ты уверен?

И еще один тычок в сторону двери.

Он холодно улыбнулся и пошел на выход.

В дверях Тосанен остановился и бросил через плечо:

— Все равно ты будешь работать с нами, Андрей. Хочешь ты этого, или нет — придется.

Я гневно просверлил взглядом закрывшуюся дверь.

Скотина! Нет, ну какая скотина! Сколько раз мы вместе оказывались в самых поганых ситуациях? Сколько раз работали вместе?! Он знает, чего я стою, и обзывает выскочкой! Да еще эти намеки… Информация не моего уровня! Знаю слишком много! Им придется считать! Козел!

Кстати, а что такого страшного я узнал? Ну, «не моего уровня»?

Фурдик осекся на информации о контрабандном экспорте зверушек из Конкордии. И что? Кто-то важный в концерне имеет незаконные доходы, торгуя животными? Допустим, эти доходы не маленькие, или даже очень большие.

Ну и что?!

Для кого-то секрет, что у нас на базе все потихоньку воруют? Ни для кого!

Животные, пусть даже акселерированные, запрещенные к производству в ОН — это не та статья доходов, где могут вращаться по-настоящему серьезные суммы. Это же не черный рынок люксогена!

Даже торговля хризолиновой рудой третьего сорта из АД-186 обещает в десятки тысяч раз больше. Ведь хризолин — это широчайший рынок, постоянные потребности… настоящее стратегическое сырье!

Хризолин нужен всем и постоянно. Потому как космические летательные аппараты строят все. Не обязательно даже — гигантские боевые звездолеты. Но — флуггеры, грузовые суда, планетолеты… А это — десятки тысяч двигателей, сотни тысяч дюз и различных профилей реакторной облицовки. А это всё — хризолин, хризолин и еще раз хризолин. Самый пластичный, удобный, технологичный материал из числа наиболее жаропрочных.

А кому нужны акселерированные животные?

Вывод номер один: никто по-настоящему важный обидеться на меня не мог. А значит…

Вывод номер два: правильно я Тосанена послал. Нечего!

Следовало сделать также практические выводы, и я их сделал.

Сантуш правильно предупреждал меня против Тойво. Да, он завистливый карьерист. И, да, он способен на подлость. Очень даже. Следовательно, надо держаться от него на расстоянии, держать ухо востро, не расслабляться.

Сотворив такую блестящую логическую цепочку, я успокоился и стал собираться ко сну, ибо вылет завтра предстоял ранний.

Но что-то в цепочке меня смущало. Было в ней слабое звено. Определенно.

Все-таки отчего Фурдик так от меня шарахнулся и отчего он был с лица белым, когда рассказывал про зверушек? И деньги вернул, что неслыханно, ведь все мы знаем, как нежно и бескорыстно Августин любит деньги. Что за фамилии так напугали бывалого бармена?

Допустим, решил я, кто-то из большого начальства занимается левыми делами, в число которых входит и контрабанда зверей. Это явно из разряда дел побочных, своего рода «хобби», приработок. Это в ОН не приветствуется, но, насколько я знаю, в уголовном порядке преследуется только производство акселератов, но никак не торговля. Контрабанда, конечно, противозаконна, но такие мелочи как животные, ничего кроме небольших штрафов повлечь за собой не могут.

Значит, я не встал на пути у теневых структур концерна. Это точно. Услышал я краем уха про партии ворованных зверей, которых некто вывозит из системы Шао с планеты Цилинь (с орбиты планеты Цилинь?) при помощи сволочного Тосанена. И чем это мне грозит?

Ничем.

Документов я не видел. А информация несерьезная. И деньги там никакие. Вот если бы я узнал, что этот «некто» в компании Тойво вывозит установки люксогенового эмпориум-каталитического крекинга, вот тогда мне следовало бы побеспокоиться о срочном переселении в другую галактику, пока меня не переселили на тот свет.

Тосанен — пустобрех, решил я и уснул.

Досадно, но я упустил в своих рассуждениях из виду один важный момент. Дело в том, что бизнес бывает не только коммерческий. Но еще и политический.

В этой связи мне надо было беречься гораздо сильнее, чем я мог себе представить.

Глава 3 

НОВАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Крест — Разведупру ГШ: Считаю целесообразным проверить данные о контрабанде акселерированных животных, полученные техсредствами агента Куницы.

Разведупр ГШ — Кресту: Прошу не распылять силы на второстепенные направления.

Шумно отпраздновали день рождения генерала Родригеса.

Корпоративный праздник гремел и сверкал целых два дня, хоть сам сеньор генерал находился от нас в сотнях световых лет. Корпоративная культура требовательна к такого рода мероприятиям. Государственные праздники отступают на второй план в ущерб трудовому законодательству, что компенсируется праздниками сугубо внутренними.

Офисный планктон и складские работяги с радостью предаются нарушению трудовой дисциплины, сопровождаемой ослаблением бдительности начальства и общей недолгой расхристанностью. И это в порядке вещей. Главное, чтобы неофициальный отдых проходил на рабочем месте!

Я прикидывал, во сколько обходится частному капиталу обслуживание своей культурной особости, которая именуется корпоративным духом. Восемь-десять выходных сверх обычного абонемента, что навязывает государство, для концерна — острый нож. Под любыми предлогами сотрудников оставляют на работе в праздники, потому что надо зарабатывать деньги! Для хозяина. А не заниматься дома черт знает чем.

Целая когорта сотрудников вообще не знает, что такое выходной в честь праздника.

Например, наши несчастные бухгалтера, которые сидели за терминалами по двенадцать часов. Потому что раз в месяц надо сводить отчет, а разные дурацкие первомаи не про них писаны.

Так, товарищи?

Так.

Но сколько времени занимают офисные и прочие удовольствия, когда тысяча и один день рождения празднуется, не выходя из, не покладая на? От Дня Основания Концерна и дня произведения на свет сеньора Дитерхази, до именин какого-нибудь Зав. Отделом?

Зато все находятся на рабочем месте!

У нас на рабочем месте творился Содом. Форменный.

Достаточно сказать, что секретарша сеньора Роблеса оказалась с вашим покорным слугой в шикарно нелепом офисном сортире в шикарно нелепой позе, производя множество конвульсивных движений.

По станции ходили пакетики с самосадом от Пьера Валье (вот кто делал деньги!), а также с синтамексом.

Наутро важные херенте прятали друг от друга глаза и пытались аккуратно выяснить, не надо ли за что-нибудь извиняться.

В самых затейливых местах перекатывалась пустая тара: бутылки и пластиковые стаканчики — неотъемлемый атрибут корпоративной культуры. В еще более затейливых местах обнаруживались презервативы, а зеркало в офисном сортире оказалось чем-то заляпано. Даже не знаю, кто мог сотворить такое?! Ха-ха-ха!

В барах радостно пересчитывали выручку, уборщики уныло убирались, а личный состав не менее уныло приходил в себя.

— Может, поработаем? — слышалось в одних углах «Тьерра Фуэга».

— Да надо бы, — вяло отзывались в других.

Как я и сказал: день рождения отца-основателя отмечали два дня. День отмечали, день собирали воспоминания по кускам. И никто, ни один хрен, не работал.

Часов через пять после начала трудовой смены меня вызвали к сеньору Роблесу.

В приемной секретарша долго силилась что-то вспомнить, а потом спросила осторожно, как сапер на минном поле своей памяти:

— Андрей… м-м-м… я, кажется… я не сделала ничего такого вчера, м-м-м… ну вы понимаете?

Я понимал и ржал про себя.

— Что вы! Камиллочка! Мы с вами весь вечер обсуждали творчество Джованни Бокаччо!

— А кто такой Бокаччо?

— Это, вы знаете, как Иван Барков, только итальянец. Вот об этом мы и рассуждали.

Интерком сообщил, что сеньора Румянцева уже ждут, и я зашагал в сторону начальства. Меня провожали недоуменные взгляды секретарши и стрекот клавиш — это она в Сеть полезла, выяснять, кто такой Бокаччо. Или Барков. Я не я буду.

Роблес был свеж и бодр. Ваш покорный слуга тоже — спасибо детоксину!

В кабинете, правда, витал трудноистребимый запах перегара, на который извели разных жидкостей и табака эквивалентно месячной зарплате пилота первого класса. Высшее руководство вчера тоже расслаблялось, кто бы сомневался.

— Добрый день, сеньор Румянцев! — поприветствовал меня Роблес.

— Здравствуйте и с прошедшим вас праздником, сеньор Роблес! — ответил я.

— Спасибо. Ох, век бы не видать тех праздников… Присаживайтесь. — Повинуясь велению дистанционного пульта, мне под коленки уткнулось кресло. — Не желаете сигару?

— Не откажусь, — не отказался я и принялся слушать.

По кабинету поплыл сладкий кубинский дым, а начальство изложило суть вопроса. Мне показалось, что нужно покапризничать, так как эта суть напрямую моих обязанностей не касалась.

— Сеньор Роблес, я истребитель, как вы знаете. Я не уверен, что смогу посадить «Андромеду» на сейнер, который к тому же находится в море. Сейнер — это слишком малоразмерная площадка, да еще и не имеющая специального оборудования. Там нет приводных маяков, нет приспособлений для лазерной юстировки, которые необходимы для точного выхода флуггера на посадку. «Андромеда» — машина тяжелая и очень крупная. Риск слишком велик, я не могу взять на себя такую ответственность.

— Андрей, послушайте, — вкрадчиво начал Роблес, — во-первых, бизнес есть бизнес. Нам предложили внушительную партию морских деликатесов. Производитель мелкий, не «Сакана», сдавать груз они собираются быстро, а значит, оптовая цена будет ниже рыночной. Чистая прибыль составит не менее шестисот процентов… это за шестьдесят шесть тонн… чуть меньше полутора миллионов терро. Ваша премия — три процента, считайте. Во-вторых, у вас в контракте оговорены особые ситуации, когда вы должны пилотировать флуггеры не вашего профиля. Ну и в-третьих — я недостаточно корректно выразился. Полетите на «Гусаре», не на «Андромеде».

— Сеньор Роблес, при всем уважении. «Гусар» тоже немаленький. Если я его утоплю, вы потеряете куда больше, чем можете заработать. А если я убьюсь, то даже премия меня не порадует.

— Андрей, вы классный пилот, опыт на грузовых флуггерах у вас есть, вы справитесь! А сейнер… вы неверно представляете размеры корабля. Это не вполне сейнер, это автономная рыбопромышленная платформа. Вот, поглядите.

Стол у Роблеса был хитрый. По сути вся столешница являлась трехмерным экраном планшета.

Ну да, ну да. Корабль знатный. И тем не менее страшно.

— Поглядел, — сказал я. — Участок палубы, который можно использовать для посадки — полтораста метров на сорок. Это значит, что даже если я впишусь в габарит, законцовки плоскостей «Гусара» будут свисать над бортами… Или почти будут. Вы представляете, что будет с центровкой платформы при боковой качке? Я уж не говорю, что сесть на такой пятачок почти нереально! Сзади надстройка, спереди погрузочный комплекс из пяти подъемных кранов. И все это будет раскачиваться на волнах… Что у нас с прогнозом? И выдержит ли палуба?

— Они уверяют, что выдержит. Прогноз просто отличный! До завтра — ни облачка, ни ветерка.

— Двенадцать процентов. — От такой наглости Роблес поглядел на меня с уважением.

— Андрей, это слишком. Пять.

— Десять.

— Шесть. И ни процентом больше!

— Половину от расчетной суммы сразу, половину по возвращении на базу.

— Договорились!

Мы пожали руки, и я пошел готовиться к вылету.

О грехи мои тяжкие! О сребролюбие! Доведет жадность до беды. Ох, доведет…

Сажать «Гусар» на подвижную площадку таких размеров… да еще с критичными ограничителями габарита в виде палубного оборудования, которое очень желательно не протаранить… Кстати, если я напорюсь на стрелу подъемного крана, флуггер можно будет смело выкидывать в море, потому что с распоротой обшивкой на орбиту не выбраться. А что кран сумеет препарировать тонкий борт транспортника, я не сомневался.

Эх, жаль, у нас нет клонских гидрофлуггеров «Сэнмурв»! Этим-то машинкам подобные задания не просто по плечу — это их профильное назначение. Но чего нет, о том не плачем. Нет пуантов, будем танцевать в сапогах, потому что хочется очень.

Очень хотелось денег, но это не главное. Заедал меня азарт и профессиональная гордость. Как так? Я, Румянцев Андрей Константинович, лучший пилот курса, да не сумею посадить «Гусар» на сейнер? Дрянь безобразная! Конечно, сумею!

А вообще, задание начальства ощутимо попахивало.

Главный поставщик их величеств Дитерхази и Родригеса — рыбопромышленная корпорация «Сакана». Забор груза происходит из специально оборудованных терминалов на Кастель Рохас, без всяких импровизаций. Это же идиотизм, так рисковать.

Правда, как писал классик: ради ста процентов прибыли капитал пойдет на любое преступление. А тут целых шестьсот!

Что это преступление — сомнений не возникало.

Наверняка я полечу на борт сейнера «Саканы», капитан которого желает срочно скинуть левый товар. Иначе с чего такая спешка? И канитель с вывозом груза прямо с моря?

Мне, впрочем, это все равно. У меня официально оформленный приказ правления. Прилетел, забрал, улетел. Только вот не гробануться бы!

Кстати, насчет «гробануться».

Нехорошие мысли закрались в мою недальновидную голову, когда мы готовили флуггер. Цветущий Пьер Валье уже знал, в чем дело, получил распоряжения на этот счет и теперь отрабатывал вводные. На палубе стоял «Гусар», а бригада техников демонтировала все, что только можно.

— О! Андрей! — встретил меня Пьер. — Смотри, какого мы тебе красавца готовим. Но ты все равно ненормальный, что согласился. Убьешься ведь!

— Здорово, Пьер! Спасибо за моральную поддержку. Я смотрю, вы тут без меня разобрались? — обреченно ответил я.

— А что тут разбираться? Все просто. Флуггер надо максимально облегчить, а иначе — без шансов.

Я тоскливо глянул на свой «Хаген», которому выпал внеочередной выходной, и не менее тоскливо — на сегодняшнего железного коня. Обошел фронт работ. Забрался внутрь флуггера, поглядел, как техники курочат блок системы пожаротушения. Выбрался наружу и, стоя на трапе, принялся давать рекомендации Пьеру.

— Значит так, диагноз следующий: вы все верно устроили, но надо усугубить. Снимаем ракеты из-под крыльев, это раз. Снимаем с крыльев ракетные пилоны, это два. Станцию защиты хвоста к чертовой матери, это три. Да-да! Со стрельбовым генератором, блоком охлаждения и прочей требухой.

— Ты уверен? Я понимаю — ракеты! Но хвостовку-то… — пожал плечами тот.

— Конечно, уверен! Систему пожаротушения вы уже сняли — терять нечего. А так мы почти три тонны выигрываем, — отрезал я и скатился с трапа, обуреваемый жаждой еще что-нибудь у флуггера отыметь.

Отрезать-то я отрезал. Да еще с таким компетентным видом, что два хлопца тут же подогнали погрузчик, который должен был принять башенку с кормы. И вот тут-то мне подумалось: а что будет, если меня накроют коллеги по опасному ремеслу?

«Алые Тигры», например? Они сами контрабандисты изрядные, а потому относиться к ним требуется бережно. В особенности, когда везешь груз левой рыбы.

Я думал недолго и моментально затребовал истребительный патруль.

Диспетчер меня послал, я послал его, и пришлось звонить сеньору Роблесу. Он жадничал по инерции минут десять.

— Топливо! Надо! Экономить! Вам ясно, Румянцев?

Тогда я предложил ему слетать самостоятельно, и Роблес сломался. Выделил мне два «Хагена». Да и «выделил» — слишком сильно сказано. Просто дежурный патруль получил приказ сменить маршрут барражирования, вот и все.

План полета получился продуманный.

Во имя уменьшения веса мой кургузый, со всех сторон урезанный «Гусар» принял топлива на два пальца — только-только дотянуть до места, приземлиться, выйти на орбиту. А на орбите меня должен был ждать «Хаген» с дополнительным баком. Я заправлялся от этой коровки и летел домой, отдавать рыбу и забирать деньги.

Непривычно легкий «Гусар» шел над Южным океаном. Бесконечным, как космос, синим, как очи Браун-Железновой.

Насчет идеальных метеоусловий сеньор Роблес погорячился. Дул ветерок. Несильный, но ощутимый. Он нагнал волны — череда гребешков наползала из-за горизонта, торопясь на другой край пейзажа.

Насчет того, что «Гусар» «шел», я погорячился. Полз — вот верный термин. Я пятый раз заходил на посадку. С борта сейнера-переростка по рации надрывался шкипер, он кричал мне что-то ободряющее и просил не поцеловать корабль.

Это вполне соответствовало моим планам. Поэтому я попросил повесить на одну из носовых стрел и по углам мостика радиомаяки, чтобы парсер хоть как-то мог взять триангуляцию. Морячки повесили.

Потом я попросил привести судно носом к волне, чтобы сменить противную бортовую качку на менее вредную килевую, которая отличалась большей амплитудой, а значит, сообщала меньшую скорость колебаний палубе. Сейнер развернулся на северо-запад.

Я завел флуггер с кормы и самой малой тягой потянул вперед. Однако при первом же заходе высота до надстройки оказалась настолько незначительной, что днищевые дюзы ухитрились сдуть один из маяков. Парсер немедленно заругался, и мне пришлось отворачивать.

Капитан тоже ругался, но что поделать?

Пока вылавливали маяк и волокли его на место, я попросил обозначить центр палубы.

— Чем обозначить? — спросили с корабля.

— Да чем угодно! — ответил я.

— А нужно точно центр найти? — поинтересовались непонятливые.

— Если вы хотите, чтобы я присел у вас на что-нибудь ценное, тогда можно не точно, — пояснил я, после чего непонятливые все уяснили и забегали по палубе с рулетками.

В конце концов геометрический центр определился, и туда водрузили пожарное ведро. Знаете, такое бессмертное морское угрёбище красного цвета и конической формы? Форма — это чтобы никто не украл, кому оно такое нужно?

Парсер засек маяки. Парсер засек ведро. Оно очень здорово встало на палубе и целиться в него было удобнее не придумаешь. Пошли на посадку. Я, «Гусар» и его парсер. И не попали.

И не попали четыре раза подряд. С орбиты за мной следили два «Хагена». Пилоты веселились вовсю и поддавали жару.

— Румянцев, захвати с собой пару рыбин!

— Давай-давай! Сейчас снесешь надстройку, интересно, сколько это может стоить?

— Роблес платит, при чем тут Румянцев?

— Румянцев, кстати, а сколько тебе Роблес платит?

— Цирк, настоящий цирк!

— Ты смотри, они на палубу ведерко поставили! Ведерко! Мама дорогая, я сейчас заплачу!

Не думаю, что эти фонтаны иссякли бы, но чертей наконец-то унесло по орбите за горизонт и я избавился от их назойливого конферанса.

Корабль — не астероид. Он гораздо спокойнее и тише. Он не вертится и почти не прыгает, так как волна маленькая.

Зато у корабля, в отличие от астероида, есть много разных минусов в виде надстроек, фальшбортов и палубного оборудования, которое очень желательно не снести. Это на космическую каменюку где хочешь, там и садись. А мне вот предстояло совместить центр флуггера с ведерком в центре свободной части палубы. И проделать это с минимальным допуском, потому как промахнуться нельзя. А садиться нужно ме-е-едленно, так как шасси запросто могли проломить палубу.

Вы бы смогли?

Я-то смог, но изматерился просто насквозь!

А горючего оставалось совсем немного, дай бог до орбиты дотянуть. Но справились совместными усилиями.

В стерильный трюм «Гусара» посыпались ящики с деликатесами.

Обратная дорога выдалась спокойной.

В точке рандеву меня подобрали «Хагены». Один из них вывалил за борт штангу дистанционной заправки и слил мне горючего. Заправка в космосе от флуггера по сравнению с той клоунадой, что я учинил на сейнере, была делом привычным. Штатным. Меня по крайней мере этому специально учили.

Полчаса лета до «Тьерра Фуэга» — и я дома.

Ну, почти дома. Надо еще сесть, но полетная палуба орбитальной станции рядом с палубой корабля на море — это место родное. Я туда хоть фрегат зарулю, не вопрос.

— «Гусар», борт полсотни семь, вас вижу, — сказал диспетчер. — Вызываю борт полсотни семь.

— Диспетчерская, здесь борт полсотни семь, — доложил я. — Есть связь. Двигатели в строю, остаток горючего — три тонны.

— Выходите на третий посадочный коридор. Третий посадочный коридор свободен.

«Гусар» заложила широкий вираж. Впереди гостеприимно мигали габаритные огни шлюзовых ворот. Я с чистым сердцем включил автопилот и дал команду на посадку.

— Есть связь с посадочными маяками. Дистанция три и пять. Захожу на посадку, — сообщил я для проформы.

— Шлюзовая готова, ждем вас на борту.

Маршевые дыхнули жаром последний раз на сегодня и угомонились. Автопилот сыграл мажорную гамму на дюзах тангажа и рыскания, приводя флуггер в посадочный створ.

«Андромеда» летела домой со скоростью двести метров в секунду. Передо мной вырастала огромная стена второго блока. Она заслоняла небо, перемигиваясь огнями, светя иллюминаторами, дружелюбно играя тенями антенн, радиаторных шайб и всего прочего космического антуража, знакомого, как ладонь.

А там, за гранью герметичных переборок, меня ждет обед, ненапряженная беседа с умницей Фурдиком, стопка текилы в компании Сантуша или Теса, если тот не на смене, койка и сон. И пусть мне приснится милое лицо Рошни Тервани…

Когда расстояние сократилось до километра, а блок два превратился из огромного в исполинский, я встрепенулся. Пора гасить скорость, что это автопилот разлихачился?!

— Эй! — сказал я.

— Нет зажигания на носовых дюзах, — сообщил парсер.

— Полсотни семь! — заорал диспетчер. — Ты что, заснул?! Тормози!

— Нечем!

— Тормози!!!

Сейчас я хорошо представляю, как заревела на палубе сирена, как вспыхнули табло «Угроза столкновения». Все забегали, заметались, и правильно, потому что пять секунд и… И все что угодно. С вероятностью одна вторая. Вплоть до разгерметизации.

Но тогда я ничего не представлял. Я занимался спасением собственной жизни и чужого флуггера.

Удар по кнопке, автопилот выключен. Нет зажигания на носовых дюзах, скорость гасить нечем. Космос потому что — не атмосфера, воздушные тормоза не помогут. Значит, скорость нужно увеличивать!

Я успел дать импульс на тангаж и задрать нос в небо. Когда до контакта оставалось метров десять, пламя маршевых двигателей вылизало обшивку станции — это «Гусар» с небольшой перегрузкой заложил петлю и пошел в космос.

— Фу, бля! — выдохнул я. Оказывается, все эти секунды я совсем не дышал, потому что некогда было дышать.

— Борт полсотни семь! Что это было? — вопрошали из диспетчерской.

— Чтоб я так знал, — ответил я и голос предательски дрожал. — Короче, докладываю. У меня не работают носовые дюзы. Последним маневром топливо выжжено в ноль. Остановиться самостоятельно не могу, так что ловите меня!

Меня поймали и отбуксировали на станцию.

Дома вместо обеда и текилы меня ждала суета. Я только что мог угробить флуггер, угробить себя, угробить груз, а заодно протаранить борт полетной палубы. Перспектива разгерметизации такого помещения в космосе попахивала не ЧП по причине халатности. Это попахивало диверсией.

— Пьер! — заорал я, едва ступив на палубу. — Это как понимать?!

Пьер был на месте и молча полез в кабину для первичного тестирования бортовых систем.

Пока техники выясняли, что случилось, явился наряд службы безопасности. Никаких объяснений. Меня взяли под локотки и конвоировали в карцер, как был, прямо в скафандре.

Из карцера я вышел через час с небольшим, когда совсем устал возмущаться и долбить в дверь кулаком, благо в летных перчатках это было не больно.

Конечно, я не сам вышел, меня вывели. Опять молча, без рассуждений. И ваш покорный слуга оказался в знакомом кабинете на одиннадцатом уровне, который был заблокирован для персонала. Над входом красовалась надпись «Hermandad».

В знакомом кабинете меня ждал капитан Вильямайора.

— Здравствуйте, Андрей! Опять вы попали в неприятности, — сказал он и улыбнулся так широко, будто ему доставили не злого пилота с красными глазами, а извещение о выигрыше в «Оборонлото».

— Что? — Я почти кричал. — Что вам от меня нужно?! Я чуть не… Черт, да что происходит?! Мне объяснят?! Я только что попал в аварию! Чуть не попал! А меня в карцер!

— Все в порядке… — начал «секуридад», но я его оборвал.

— Вы находите? В каком, маму вашу, порядке?! Ваши держиморды меня в карцер отволокли! Я даже раздеться не успел! В чем дело?!

— Вот в этом. — Капитан положил на стол некий предмет. — Да вы не стойте, присаживайтесь. Сержант, отпустите его, что за дикость, право слово! И можете быть свободным.

Сержант, козырнув, ушел. Я сел, что даже в легкой «Саламандре» не очень удобно, ведь летные скафандры рассчитаны на совсем иные кресла.

— Что это? — кивнул я на странную штуку.

— Это, друг мой, прерыватель. Кто-то установил прибор на сервомоторе перепускного клапана, который отводит импульс из камеры сгорания в носовые дюзы. Не помню специального термина…

— Тормозной дроссель, — подсказал я. — Не важно.

— Не важно, — легко согласился капитан. — Важно то, что прерыватель сработал на дистанции километра до «Тьерра Фуэга», полностью заблокировав э-э-э… сервомотор тормозного дросселя. Прибор одноразовый, в него встроена емкость с карборановой кислотой, после срабатывания он должен был самоликвидироваться. «Андромеда» неизбежно пострадала бы, и никто не обратил бы внимания на небольшую оплавленность в блоке клапанов. Авария. Несчастный случай по вине пилота или техников. Но ликвидатор не сработал. Так что мы имеем прерыватель и факт несомненной диверсии.

Дальше мы разбирали базовый вопрос криминалистики: кому выгодно. Я — темпераментно, он — спокойно.

Выходило, что номер флуггера, на котором должен был лететь Андрей Румянцев, знало больше сотни человек, начиная с управляющих, заканчивая палубными техниками. И установить прерыватель могли многие.

— По данному факту будет проведено расследование, — обещал капитан. — Проверим алиби, мотивы и возможности всех фигурантов. Хотя я не исключаю, что злоумышленник вне списка подозреваемых. Как говорят в Европейской Директории: знают двое — знает свинья. А тут больше ста человек… Идите, Румянцев. И берегите себя.

Я ушел.

Секуристы трясли и хватали всех подряд. То есть очень тщательно вели следственные действия. Которые, как и следовало ожидать, результатов не принесли.

Я же залез в локальную сеть станции и проверил книгу посещений Сеньора Роблеса с 13–00, когда пришел запрос с Цандера, до 14–00, когда стало ясно, что полечу я.

Короткий список состоял из трех фамилий: Сантуш, Тосанен, Румянцев.

Лично мне все стало ясно.

А еще я испугался.

Глава 4 

СЛЕДСТВЕННАЯ ОШИБКА

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

«Общая численность „Эрмандады“ составляет 37,2 тыс. сотрудников, из которых 325 — военные пилоты второго и более высоких разрядов».

Негосударственные вооруженные структуры и НВФ. Коммюнике ГРУ ГШ ВКС РД от 01.07.2621 г.

Некоторое время все было спокойно. Но прав был Ахилл Мария Мигель да Вильямайора де ла Крус: я притягиваю неприятности, любят они меня. Так что спокойно было совсем недолго.

В результате этого самого «недолго» и тех самых неприятностей, которые до моего тела большие любители, я в третий раз оказался в обществе капитана «Эрмандады». И опять он был прав: новая встреча проходила в крайне неприятной обстановке. Я даже не знал, что на «Тьерра Фуэга» предусмотрены такие занятные помещения. Но чему удивляться? Одиннадцатый уровень — это одиннадцатый уровень, куда хода нет даже высокопоставленному херенте Роблесу.

Начну с конца.

В те часы конец был весьма близок, куда ближе, чем на Наотаре под прицелом джипсианских лазеров. Там я сидел за штурвалом боевого флуггера РОК-14 «Змей Горыныч» и воплощал собой боевую единицу некислого значения, то есть мог побороться за свою жизнь.

Здесь же я сидел на стальном кресле, прикрученный к подлокотникам, и всем своим видом воплощал ничтожество, то есть не мог побороться даже… да вообще ни за что!

— Вы не имеете права! У вас нет никаких доказательств моей вины. И вины никакой нет! — говорил я в сотый раз. — Вы должны передать мое дело в суд!

Говорил? Нет, не так. Сипел, так точнее.

— Что вы, сеньор! Мы имеем все мыслимые права, — вежливо отвечал мне Ахилл Мария как-его-там-дальше. — Вы не вполне точно информированы о нашей организации. «Эрмандада» — это не частная служба концернов, отнюдь. Счастливые обыватели Объединенных Наций пребывают в плену заблуждений на наш счет. Они уверены, что группа корпораций держит маленькую наемную службу безопасности, наподобие охранников в супермаркете. Это не так, уверяю вас. Причинно-следственные связи перепутаны — это мы, «Эрмандада», держим под опекой несколько крупнейших концернов. Не наоборот. Мы — армия, которая может делать в своей зоне ответственности все, что угодно. Тремезианский пояс не контролируется администрацией ОН, так что законы ОН здесь не действуют. Единственный закон здесь — это мы. И мы будем его защищать так, как сочтем нужным. Теперь вам ясна ситуация, сеньор Румянцев? Итак, вернемся к обсуждаемому вопросу: прошу вас, назовите счета в банках, на которые инсургенты «Синдиката TRIX» переводили вам деньги в награду за информацию.

Я был слегка избит. Для бодрости. Для начала. Чтобы прочувствовал.

Когда прочувствовал, за меня взялись всерьез.

К моменту завершения беседы с капитаном я не пил уже сутки, а не спал еще больше. В меня были воткнуты несколько десятков игл, которые были подключены к электрическим проводам.

Иглы, сами по себе, меня мало беспокоили. Гораздо хуже то, что они помещались в стратегических точках организма — по узлам нервных окончаний. Если я вел себя плохо, капитан нажатием кнопки пускал ток.

Ощущения описать трудно.

Как известно, боль — это реакция нервов, которую они доносят до мозга, а уж мозг заставляет тело испускать разные тошнотворные звуки, дергаться и гадить под себя. Чистая боль! Чистая, ярко-белая и беспощадная обрушивалась на меня раз за разом. Я орал, хотя голос был уже сорван, а горло пересохло так, что ни один звук, казалось, не мог через него пройти. Но нет, резервы тела богаты, и границ их мы себе не представляем.

Сначала со мной работали несколько дуболомов из рядового состава и сменяющиеся дознаватели: хороший и плохой. Хороший ласково уговаривал, а плохой пугал и бил.

После появился Ахилл Мария и холодным ровным голосом сообщил, что подобные методы неэффективны. И взялся за меня сам, позвав человека в белом халате и с маской на лице. Тоже белой.

— Сеньор Румянцев, сейчас мы расположим на вас этот набор игл. Иглы будут воткнуты в основные болевые точки организма. Через них будет идти ток. Будет больно. Можно, конечно, раздробить вам пальцы, вырвать ногти, прижигать гениталии. Но я сторонник научных методов. Зачем тратить силы и уродовать ваше прекрасное тело? Не вижу смысла, так как могу сообщить вам настоящую боль любой интенсивности. Вплоть до летальной. При этом, прошу заметить, никаких внешних повреждений вы не получите… Доктор, прошу вас.

Я сидел совершенно голый. Когда к обнаженной коже прикоснулась первая игла, я непроизвольно дернулся.

— Что вы, сеньор! Это даже не тень боли. Так, напоминание. Впрочем, зачем все это? Просто расскажите о связях с «Синдикатом TRIX» и вам дадут воды и выспаться. Вы же хотите пить, сеньор Румянцев?

— Связи у меня были. Несколько раз я связывался с «Синдикатом» при помощи ракет «борт-борт» разных модификаций, лазерной пушки «Стилет» и калифорниевых снарядов. — Я нашел в себе силы съерничать.

— Острите? Это хорошо, ценю, — прокомментировал капитан, усаживаясь за стол. Простой, белый стол.

Вся комната была белая, без единой тени. Всех декораций — только мы с капитаном, стол и кресло. Даже дверь за доктором затворилась, не оставив ни единой щели, ни намека на проем.

— Повторю вопрос. Когда и где вас завербовали представители «Синдиката»?

— Если отдел кадров «DiR» является структурным подразделением «Синдиката», то в мае 2621 года.

— Ну что ж… — Он повозился с пультом, скрытым от меня массивом стола. — Для начала, секунда и слабая интенсивность.

Меня скрутило так, что я забыл про жажду. Я даже забыл, как дышать! Секунда длилась и длилась, и не желала заканчиваться. Если бы голова не была зафиксирована на подголовнике, я неминуемо разбил бы затылок. Но усадили меня знатно. Не дернуться.

Наконец боль отпустила. С меня градом лил пот.

— Впечатляет? Время — понятие относительное, как вы знаете из курса физики. Правда, на физике не учат тому, что боль абсолютна. Это из курса психологии… Ну-с, продолжим. Кто именно завербовал вас на службу в «Синдикат»?

Природное упрямство — штука злая. Относительная, но злая. Я не был уверен, что выдержу следующую дозу, но все равно продолжил неумно дерзить.

— Меня завербовал лично сеньор Роблес, — дальше я хотел продолжить, что не знал, что концерн «DiR» иначе называется «Синдикат TRIX», но не успел.

Полторы секунды.

И боль. Огромная, как Тремезианский пояс. Квинтэссенция всей боли. При ожоге я бы почувствовал лишь один ее сегмент, при раздроблении кости — другой. А тут вся и сразу, какая только доступна человеческому восприятию — и даже больше.

— Не надо упрямиться, Румянцев, честное слово. Не стоит. Этот прибор имеет крайне неприятные свойства, но коллеги рекомендовал и не тратить времени, а сразу вколоть вам тетратамин. Я не люблю все эти мозголомные препараты, они гораздо хуже, чем мой аппарат. Так что не заставляйте меня поступаться принципами. Итак, кто передал вам радиобакен, который вы установили в скоплении АД-13 позавчера?

Вы думаете, что я стойко выдержал?

Хрен-то там!

После знакомства с пятисекундным разрядом средней интенсивности я потихоньку сочинил целый роман. Секуридад ловил меня на противоречиях, направлял, подсказывал, задавал наводящие вопросы, периодически наказывая порциями боли.

— Что я могу сказать, Румянцев… — произнес он устало. — Вы на редкость несговорчивый тип. Два с половиной часа я слушал ваши признания и могу уверенно сказать, что это вранье. С первого слова до последнего. Есть, конечно, зерно правды — то, что вы работаете на «Синдикат», но это я знал и без применения форсированных методов. Теперь, Румянцев, я выясню правду от и до. Учтите: еще одна кипа глупостей, и я применю химические средства. Поверьте, сканирование мозга под тетратаминовой инъекцией — это такая процедура, по сравнению с которой данный прибор — лечебное иглоукалывание. Советую начать говорить правду, и ничего кроме…

— Да какую правду?!! — Заорал я на пределе голосовых связок. — Я говорил правду! А ты бил меня током! Ты сам заставляешь меня врать! Я же тебе все, что угодно, придумаю! Чтобы ты прекратил пытку!!!

Капитан откинулся на кресло, положил руки на стол и улыбнулся.

— Я знаю. Я знаю, Румянцев. А вот вы не знаете, что наша с вами беседа в сложной науке ведения допроса форсированными методами называется «вводной частью». К основной мы еще даже не приступали. Я выясню все! Вы пока посидите, подумайте, я пока пообедаю. А потом вернусь, и мы продолжим.

Он встал, открыл дверь и повелительно бросил:

— Не давайте ему спать до моего прихода.

Час.

Час на грани. Но время подумать было.

Секуридад вернулся и занял рабочее место.

— Отдохнули, сеньор Румянцев? Это хорошо! Итак, продолжим с середины. Расскажите мне подробно о радиобакене, который вы установили в скоплении АД-13 позавчера.

Позавчера…

Я стоял возле «Хагена», читая полетный план на коммуникаторе. Простое задание. Типовое настолько, что ради такого нас даже в инструктажной не собирали, не говоря уж о личных встречах с сеньором Роблесом.

План пришел по локальной сети в 9-30 утра из дирекции.

«Пилоту Андрею Румянцеву следовать в скопление АД-13 для осуществления планового патрулирования. Дополнительное задание: установить ретрансляционный радиобакен на геостационарной орбите планетоида Бенвенида в ходе второго этапа патрулирования. Маршрут следования прилагается».

Сказано — сделано!

Я спустился на полетную палубу, где мой «Хаген» доснаряжали боеприпасами. На левой подкрыльевой консоли уже висел цилиндрический контейнер.

— Пьер! — позвал я. — Это и есть спутник?

— Он, родимый, — ответил тот. — Что за бред, гонять истребитель с этой балдой? Как будто транспортников не хватает. Тем более что оттуда сегодня идет целый караван.

— Ладно, в первый раз, что ли. Это, Пьер, называется логистика!

— Ло… чтостика?

— Логистика! Планирование, управление и контроль за движением материальных ресурсов в различных системах с целью оптимизации издержек и рационализации процесса производства. Вот! — гордо бросил я. — У нас целая Служба Логистики есть. Там посчитали, и получилось, что я на «Хагене» при таком-то маршруте обойдусь на два терро дешевле, вот и все.

Пьер смотрел на меня, дегенеративно открыв рот. Потом он его закрыл и сказал:

— Ну Андрей! Ну у тебя и мусора в башке!

— Да, всё до помойки не дойду.

— Ладно, брат, мне по барабану. Мне пришло сообщение — прицепить. Я прицепил. А логистика там или еще какая хренистика — не мое дело. Надевай, брат, «Саламандру»! Пора на взлет.

Взлетел.

Контейнеровоз «Роже Гароди» шел на Бенвениду и дотащил нас с напарником до места, ухватив за ноздрю. Мы легли на одиночные маршруты патрулирования, все строго по плану.

Также согласно плану я вышел на дальнюю орбиту нашего эмпориумового планетоида и сбросил бакен. Парсер доложился, что груз вышел штатно и уже активирован. Бодрость и четкость налицо.

Я работал и ничему не удивлялся, так как ретрансляторы в АД-13 бьются регулярно — астероидное скопление, как-никак, со всеми радостями в виде блуждающих метеоритов, пылевых потоков и прочая, прочая. А уж я на истребителе всякой ерундой занимался, помимо выполнения прямых обязанностей. Такой у нас контракт.

Тем более что на Бенвениде было на что подивиться, кроме моего спутника.

Там собирался караван. Парсер путался в сигнатурах, столько там собралось флуггеров, плюс невиданная невиданность — на космодроме стоял под загрузкой контейнеровоз! Тот самый «Роже Гароди». В кои-то веки начальство посчитало выгодным гонять в такую даль полноценный звездолет, хоть и небольшой, вместо вереницы «Андромед» да «Кассиопей» несчастных.

Мне стало любопытно, и я вызвал напарника.

— Мадрид! Румянцев на связи, как слышишь?

— Слышу чисто.

— Что за притча тут, не в курсе? За каким бесом сюда контейнеровоз притащился? Базу эвакуировать?

— А, так ты не слышал еще? — Мадрид моего юмора не заметил или проигнорировал. — По всей станции судачат, что нашли новую жилу эмпориума. Якобы колоссальной насыщенности. И намолотили его столько, что «Андромедами» вывозить заманаешься.

— О как! А ты откуда знаешь?

— Все знают! Смена работяг на Кастель Рохас с Бенвениды прилетела. Всем рты не зашьешь.

— Вот бардак, скажи!

Да уж. Бардак был знатный. И караван был знатный. «Роже Гароди», шесть, нет, восемь «Андромед», пристыкованных к нему на внешние узлы, и эскортных флуггеров около двадцати. «Хагены», два «Горыныча» и канонерские «Андромеды».

Да еще мы с Мадридом неподалеку летали.

«Как-то это… ненормально, — решил я. — Уж очень кусок богатый. Контейнеровоз с эмпориумом потянет далеко за миллиард терро…»

«Синдикат», правда, после того, как ему врезали по зубам в АД-13, больше не совался, да и все остальные тоже. Один раз появилась пара вольных стрелков, решили в нахалку сыграть, но их посшибали — не считается.

Но миллиард терро! Будь я на месте пиратов — рискнул бы обязательно.

И пираты рискнули.

Пришел сигнал тревоги, мы с напарником бросились помогать, да опоздали. А если бы не опоздали? Уверен, что скорее всего мы бы пополнили списки потерь. Тактический радар чуть с ума не сошел, столько налетело сволочей. Более восьми десятков!

Первую скрипку играли «Черные громы», а в эфире носились сплошные «Игнис санат» пополам с матом и богохульствами. Да, это был «Синдикат». Явился за реваншем и взял его по полной программе!

Когда мы прибыли, абордажная партия уже была на борту «Роже Гароди», а вокруг кипела кровавая каша. Пираты гоняли эскорт, и одна за другой гасли зеленые метки на радаре. Наши еще сопротивлялись, но было ясно, что дело кислое.

Верный долгу патруль ввязался в бой, но что могли изменить два флуггера?

Мадрид погиб почти сразу, поймав в кокпит лазерный импульс, имеющий кинетический эквивалент двадцатикилограммовой стальной наковальни, летящей со скоростью десять кэ мэ в секунду. Смерть неотвратимая, некрасивая, но зато мгновенная.

Меня спасло мастерство лучшего пилота СВКА и несокрушимая броня удачи. И все равно, парсер не успевал констатировать урон: осколочное поражение станции защиты хвоста, поражение плоскости лазером, осколочное поражение днищевой части центроплана и, наконец, попадание в кокпит, разгерметизация кабины.

Я завалил одного аспида из лазерной пушки «Стилет», еще один вышел из боя, поврежденный осколками «Мартеля», на этом успехи кончились. Более того, начались куда худшие неприятности. Мы бились почти час, а я думал, что все одно — отлетался, потому как на «Тьерра Фуэга» своим ходом не вернуться, ведь «Роже» захвачен, или почти захвачен, а паром сейчас наверняка чешет полным ходом отсюда подальше.

И когда я уже примерялся, как бы этак поаккуратнее разбиться о Бенвениду, чтобы меня не добили на снижении-торможении и в то же время чтобы основную часть энергии удара поглотила бронекапсула кокпита купно с амортизацией пилотского ложемента (то есть, в общем-то, готовился к самоубийству), со станции прибыло подкрепление! Двадцать «Хагенов» — все, что успели поднять в небо и доставить паромным рейсом через Х-матрицу. Навигаторы парома, надо сказать, сильно рисковали, ведь материализация произошла непосредственно в поясе астероидов!

Навигаторы сильно рисковали, а командование что-то сильно недодумало.

Подкрепление строем вошло в контакт, не учтя, что пираты имеют обыкновение прятать резерв в засаде среди астероидов. Так и вышло.

Когда «Хагены» пустили первые ракеты, в тыл им на выгодных ракурсах вывалились еще две дюжины истребителей. Я расслышал позывные Чарли Небраски и понял, что Иеремия Блад спустил с цепи свою гвардию.

Нам пришлось туго. Невероятно туго. Это был, пожалуй, самый трудный бой в моей карьере после Наотарского инцидента, и уж точно — самый длинный.

Пираты нейтрализовали экипаж звездолета и «Роже Гароди» растворился в Х-матрице. С него ушли все «Андромеды», но только в том мало радости — пираты имели все шансы переловить их, пока мы отступали к парому.

А мы улепетывали, еще бы!

Все пилоты с регулярной военной выучкой прикрывали отход. Это было нелегко, но мы всё равно разворачивались и бросались в бой раз за разом. Оба старших офицера были убиты, и командование принял Комачо Сантуш, который и организовывал ретираду, фонтанируя русским матом, испанскими богохульствами и лазерными импульсами — ракеты у всех кончились.

Все-таки мы разорвали контакт и ушли к парому. Пираты посчитали, что фактическая добыча у них в руках, а продолжение мести не стоит потерь. Не знаю, сколько мы завалили аспидов, но наши потери были жуткие.

Из моих знакомых выжили трое: опытнейший Сантуш да два северных американца — Данкан Тес и его товарищ Тексас Ро Масакр. Если посчитать меня, вашего неумелого повествователя, выйдет четверо.

Всего мы не досчитались восемнадцати истребителей, обоих «канонерок» и четырех «Андромед» с эмпориумовой рудой. И самая страшная для концерна потеря — груженный под завязку транспорт.

Личное дело одного пилота закрывала чрезвычайно редкая для истребителя пометка: «Мертв по прибытии». Не ведаю как, но паром принял машину с холодным грузом на борту — видимо, автопилот сработал как надо.

На станции царил невероятный кавардак. Еще бы! Таких потерь концерн не помнил за всю историю космических потасовок с пиратами, хотя бывало всякое. Такого только не бывало.

На палубу приземлились измученные флуггеры, а измученные пилоты стали выбираться из кокпитов. Кто-то орал о созыве чрезвычайной комиссии, кто-то требовал вызвать флот ОН, кто-то требовал еще чего-то, такого же запоздалого или глупого. А может быть, оно казалось глупым, ведь на станцию вернулась машина, а значительная часть сознания все еще дралась не на жизнь, а на смерть среди астероидов АД-13.

Ад номер тринадцать, нда.

Я стоял на палубе и почти плакал.

Несчастному «Хагену» досталось крепко! Раны моего флуггера болели, будто мои собственные, ведь я воспринимал его как боевого друга, живое, одушевленное существо. И существо это, только что спасшее мне жизнь, невыразимо страдало.

Почти начисто отсеченная правая плоскость, изрубленное осколками вертикальное оперение, рваные дыры в днище, раскуроченная до неузнаваемости кормовая башня, очередь попаданий кинетических боеприпасов в борту центроплана. Очередь обрывалась на фонаре кабины. Так вот что послужило причиной разгерметизации!

Я ощутил запоздалый холодок, представив, как перед моим носом пролетает тридцатимиллиметровый снаряд. Ужас что такое!

«Да, — думалось мне, — на борту со счастливым номером 151 теперь не погуляешь с Рошни. И вообще ни с кем».

Жалко было флуггер, до слез жалко! Дай бог, если назначат капитальный ремонт, а не металлорезку и доменную печь!

Но жалеть мне стоило себя.

Прямо посреди траурной суеты, на палубе, на глазах у товарищей…

— Андрей Румянцев, вы арестованы по обвинению в связях с незаконным вооруженным формированием «Синдикат TRIX»! — прозвучал звенящий голос над самым ухом.

Я обернулся. Сразу шесть фигур в черных комбинезонах «Эрмандады», распоряжается лейтенант.

— В чем дело? — спросил я.

— Руки за спину! Не сопротивляться! Вы арестованы. — В руках безопасника блеснули пальцевые наручники.

По палубе расходились концентрические круги молчания. Народ оборачивался и смотрел внимательно. Честно, я не выдержал!

Резко, без замаха я всадил основание ладони в нос лейтенанту, благо забрало шлема было поднято. И сразу туда же с правой, кулаком, со всего корпуса! Эрмандадовец рухнул, как подкошенный, брызгаясь кровью. А меня шарахнули шокером и свет погас.

Сквозь темноту я слышал крик Комачо Сантуша:

— Что вы творите, суки?! Куда поволокли?! Пустите меня!.. — И на меня рухнуло Черное Небо.

Пришел в себя я там, где начался мой рассказ. В пыточном подвале одиннадцатого уровня. Или застенке? Не знаю, как правильно говорить применительно к орбитальной станции, но сути это не меняет.

Меня поприветствовал капитан да Вильямайора:

— Очнулись, сеньор Румянцев? А я в вас не ошибся! Давно за вами наблюдал, кружил, знаете ли, как коршун! Но вы человек умный и опытный, судя по всему, я никак не мог найти зацепок. Все ждал, когда же вы сорветесь! И вот, вы сорвались! Расцеловал бы вас, будь я чуточку потемпераментнее, честное слово! — Он на секунду задумался, подняв глаза к подволоку. — А ведь я получу за вас премию и повышение по службе!

И начался допрос, который завел меня к «церебральному инициатору», ложным признаниям и прочая.

Оказалось, что дирекция не отдавала задания на установку бакена.

— Вот, извольте видеть, — говорил секуридад, — оригинал сообщения из дирекции. Ни слова о каком-то бакене! Насколько мне известно, все штатные спутники в районе Бенвениды функционируют штатно. Я проверял.

Бакен же оказался с сюрпризом — у него в программе было нехитрое изменение, которое превратило заурядный ретранслятор в мощный спутник радиотехнической разведки. Именно по его данным пираты организовали засаду и сумели распланировать атаку на караван.

— Проверьте мой коммуникатор, сообщение с полетным заданием зафиксировано, — оправдывался я.

— Уже, сеньор Румянцев, уже, — улыбался секуридад. — Так и есть. У вас записан приказ с небольшими коррективами. Видимо, вы забрались в локальную сеть и изменили текст. Для прикрытия.

— Вам не приходит в голову, что кто-то мог сделать тоже самое?

— Ну разумеется! Чтобы вас скомпрометировать, не иначе! Как говорит молодое поколение, «подставить».

— Это по крайней мере логично. Ведь сообщение получил не я один, а еще техники палубного звена, которые монтировали контейнер на «Хагене»!

— Их мы проверяем. Но мне представляется, что дело проще, чем вы рисуете, сеньор Румянцев. Вы могли совершить описанные мною действия? Могли! Более того, в бою с «Синдикатом» вы получили массу попаданий и ни одного фатального! С чего бы пираты вас так упорно игнорировали? Вы сами понимаете, что современные системы наведения позволяют изрешетить флуггер, чтобы получилась убедительная картинка, не задев никаких важных… э-э-э… агрегатов, в том числе и пилота.

— Мог и действительно сделал — две разные вещи, это раз, — отчеканил я. — Насчет современных систем наведения вы, видимо, не в курсе, это два. Снаряд твердотельной пушки прошил фонарь в десяти сантиметрах над моей головой! Такого близкого и в то же время гарантированного промаха, знаете ли, никакие системы наведения в реальном бою не подстроят!

Капитан пригладил идеальный пробор, задумчиво пожевал губами и сказал с расстановкой:

— Прошил в десяти сантиметрах… и не разорвался. Да, картинка убедительная. Более чем. Первый же пункт ваших возражений мы сейчас разъясним. Мог или действительно сделал? Чтобы выяснить ответ на этот философический вопрос, я вас и пригласил. А вы устроили безобразную драку, нос сотруднику сломали, ну да ладно. На фоне прочих обвинений — это пренебрежимо малые величины. Ну-с, приступим. Учтите, все ваши показания протоколируются. Вы сознаетесь в сотрудничестве с «Синдикатом»?

— Нет!

— Кто завербовал вас в «Синдикат»?

— Никто. Я честный сотрудник концерна.

— Вы настаиваете на своей непричастности?

— Да.

— Ну что же. Я не сторонник форсированных методов допроса, но, видимо, придется…

— Не имеете права.

— Что вы, сеньор! Мы имеем все мыслимые права…

Канва рассказа неумолимо возвращается на круги своя, а я возвращаюсь на свое кресло, в свое измученное тело, к боли, страху и лютой безнадежности.

Секуридад наконец прекратил меня истязать и допрашивать. Я рассказал всё, а сочинил в десять раз больше. Правда, я уже не мог бы точно сказать, чем отличается правда от вымысла, даже если бы меня прогнали на детекторе лжи по моей собственной истории, написанной в соавторстве с капитаном «Эрмандады».

Мне было не просто плохо. Организм поддерживали спецпрепаратами, и я не мог потерять сознание, хотя очень этого хотел. В определенный момент я перестал соображать, кто я и где я. Я как будто смотрел на себя со стороны и не узнавал. Никакой самоидентификации с полудохлым куском мяса в кресле!

Кусок бледного мяса что-то рассказывал, отвечал на вопросы, истошно вопя, когда по нервам хлестали инициирующие импульсы. Но это был уже не я. Кто? Не знаю. Какая-то разновидность кататонии, без утраты двигательных и речевых функций тела. Впрочем, какая разница? Тело-то теперь вообще непонятно чье!

Только почему же так невероятно больно?! Ведь пытают не меня… или все-таки меня?

Время остановилось.

И тогда капитан прекратил задавать вопросы и прекратил давить на дьявольскую кнопочку в столе.

В руки ему выползла распечатка допроса. Он надолго погрузился в чтение, а потом поднял свои ясные очи и сказал:

— Румянцев, Румянцев! С одной стороны, я был о вас лучшего мнения, думал, что вы умнее! Что любите себя! С другой стороны, я вами даже восхищаюсь. Почти восемь часов! Полный рабочий день я с вами мучаюсь, а всей правды вы так и не раскрыли.

Ого! Восемь часов! А я думал, что восемь лет!

— Не складывается картинка преступления, Румянцев. Не складывается. К тому же нет гарантии, что вы не покрываете кого-то. Опять и опять одно и тоже: в вату правды укутана тонкая игла лжи. Ну что же, Румянцев! Вы меня вынуждаете. Ресурс реагирования вашего мозга на болевые импульсы почти исчерпан, а связного повествования я так и не получил…

Еще бы ты получил!

Он перехитрил сам себя. Пытаясь вырвать правду, капитан ее не слушал, заставив меня сочинить ворох небылиц, да так эффективно, что я сам готов был в них поверить. При этом он был классный специалист в своем деле, и вранье с неумолимостью вскрывал. Фиксировал. Находил. Да как иначе? Если все мои показания были сплошной ложью!

— …Таким образом, Румянцев, нам остается одно: тетратамин и сканирование мозга. Очень мне этого не хотелось, потому как мера крайняя — двадцать пять процентов исследованных особей остаются инвалидами, а то и полными овощами. А вы такой хороший пилот… жаль. — Он извлек коммуникатор. — Моралес? Готовьте «прачечную». Да, придется. Увозите его.

Белые халаты. Носилки на магнитной подушке. Еще одна белая комната. Кушетка с фиксаторами. Аппарат.

— Кладите пациента. — Женский голос без следа эмоций. — Готовьте инъектор. Два кубика тетратамина. Готовьте капельницу и кардио-суппортер.

Игла небольно впивается в шею. Жужжит что-то. Голову накрывает устройство, наподобие медицинского сканера.

Голос, опять говорит женщина:

— Советую не пренебрегать наушниками. Орать он будет сильно. Все готовы? Итак, начинаем: стартовая дата — май 2621 года, опорные слова: синдикат трикс, вербовка, пираты. Включаем тест…

Я не могу описать то, что со мной было. Скажу одно: мозговое сканирование не зря под строжайшим запретом на всей территории ОН!

У меня отняли всё: ярость боев и радость побед, унылую скуку одиночного патрулирования и адреналин посадки на астероид, все мои разговоры, пьяные, умные, задушевнее и деловые… любовь Рошни и одинокие сексуальные этюды соло… всё!

Я вращался в розовом тумане боли, такой боли, по сравнению с которой пытка церебральным инициатором сойдет за иглоукалывание — не соврал, козел! Я капитана имею в виду.

Ужас в том, что я оставался в полном сознании, видел, слышал и осознавал происходящее. Где-то на границе мелькала мысль: «Слава богу, что они не копнули глубже! Ведь там сверхсекретные операции на Титане и Наотаре! Шпионский комбайн ГАБ! А остальное — не жалко — забирайте».

И я зубами, зубами, до скрежета и выкрашивания эмали вцеплялся в ту невидимую грань, которая отделяет нормального человека от слюнявого кретина.

А потом что-то прервалось, и я провалился в обморок, который незаметно перешел в сон. Нормальный, товарищи, сон, пусть и наполненный невнятными кошмарами.

Пробуждение наступило в комфортной койке больничного типа. Да это и был лазарет, только незнакомый — видимо, всё на том же одиннадцатом уровне. Передо мной маячила рожа капитана. Будь я в более адекватном состоянии, то с наслаждением отметил бы, что сквозь всегдашний гранит аристократической невозмутимости явно проступает досада.

На капитана смотреть не хотелось, и я проверил себя, как оно? Инвалид? Точно не кретин, но что с конечностями? Вроде бы все в порядке…

Секуридад что-то вещал, а я не слушал. И только через несколько минут до меня стал доходить смысл. В довершение своего спича капитан сказал:

— …Поэтому я вынужден вас отпустить. С извинениями. Мозговое сканирование не выявило состава преступления, а последовавшие события подтвердили вашу невиновность. Считайте, что вам повезло. Вот этому письму вы обязаны свободой и психическим здоровьем. Будьте уверены, что повторного сканирования не выдержали бы даже вы. Прочтите на досуге. Всего хорошего. Выздоравливайте, вас ждет работа.

На одеяло упала копия рукописного письма. Капитан выполнил четкий разворот кругом и покинул поле зрения. Я остался наедине с капельницей.

Сон.

Долгий сон.

Утром, если это было утро, я скушал плошку куриного бульона, поднесенную колесным роботом, и меня не вырвало, что явно указывает на то, что ваш покорный слуга здоров. После завтрака я нащупал под подушкой сложенную вчетверо бумажку, и когда только успел ее спрятать?

Все еще недоумевая, я начал читать.

«Дорогой Андрей!

Я вынужден спешно покинуть „Тьерра Фуэга“, о чем с прискорбием сообщаю. Здесь было нескучно, да и зарабатывал я хорошие деньги. Однако теперь я удаляюсь к куда более значимым суммам и свободе, подальше от нашего унылого начальства.

Не уверен, что ты примешь мои извинения, но всё же: прости, Андрей. Я сгенерировал лишнее предложение в приказе, который ты получил. Насчет радиобакена, помнишь? Я изменил твой полетный план, доведя маршрут до Бенвениды, где ты, с присущей тебе аккуратностью, разместил указанный спутник. Я переформатировал его программное обеспечение, выставив в режим слежения за кодовыми последовательностями в радиосигналах и подачи пеленга по узконаправленному каналу.

Тебе, конечно, интересно, с какой целью я провернул такое сложное и рискованное дело? Во-первых, я сдал Иеремии Бладу и возглавляемой им организации борцов за космическую свободу караван с эмпориумом. Я делал это и раньше, но теперь в руки моих коллег пришла настоящая добыча, которая гарантирует серьезные премиальные. Во-вторых, я спровоцировал панику на станции, что привело к срочному перебазированию всех наличных сил истребителей в район боя на АД-13. В-третьих, и это главное, я воспользовался возникшей неразберихой и угнал „Дюрандаль“.

Впрочем, последнее мне еще предстоит, но я не сомневаюсь в успехе, и, если ты читаешь это письмо, моя операция завершилась полным и безоговорочным триумфом.

Я выбрал тебя, Андрей, за что ты имеешь полное право меня возненавидеть. Я же пользуюсь случаем, чтобы объяснить мой выбор. Ты, Андрей, как большинство русского туземства, невероятно доверчив и склонен видеть хорошее в окружающих людях. Я очень долго к тебе приглядывался и понял, что ты идеальный кандидат для моего плана. Кроме того, я уверен, что ты сумеешь выбраться из затруднительного положения, в которое я тебя поставил, так как ты еще и невероятно удачливый человек. Комачо Сантуш говорил, что Космос тебя любит. Я верю, что Космос не оставит тебя и в этой жизненной неурядице, ведь ты по-настоящему хороший пилот.

И наконец, Андрей, мне очень хотелось на прощание преподать тебе урок. Почему-то мне кажется, что ты его усвоишь.

Я оставляю это неизысканное произведение эпистолярного жанра, потому что не нахожу возможным улетать, не попрощавшись и без объяснений. Кроме того, я не желаю оставлять бывшего коллегу, не раз меня выручавшего, в руках этих неприятных свиней эрмандадовцев.

Ну что же, паника достигла пика, мне пора. Меня ждет „Дюрандаль“, а ведь мне еще предстоит решить, кому продать эту уникальную машину! Возможно, это будут клоны, возможно, я получу выкуп от ВКС РД, а возможно — оставлю флуггер себе. Немного жаль милейшего Андрея Грузинского, он так старательно работал над этим прототипом, который он неизбежно теряет.

Всего доброго и удачи!

С надеждой на скорую встречу

Твой друг Тойво Тосанен.

P.S. Надеюсь, общение с сотрудниками „Эрмандады“ тебя не разочаровало, я верю в их профессионализм.

P.P.S. Признай, что я тебя неоднократно предупреждал по их поводу, а также по многим другим вопросам.

В спешке твой Т. Т.»

Заключение экспертизы: подлинность почерка и подписи Тойво Тосанена подтверждаю.

Начальник экспертно-криминалистического отдела «Эрмандады» Фердинанд Торквемада.

Глава 5

ЗАТИШЬЕ

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

Периэксон-1 — Главкому: Анализ доступной нам статистики чоругских перемещений в районе туманности Носорог позволяет предположить, что чоругами эвакуирована колония на планете Дже-ше.

Главком — Периэксону-1: Лука Святославович, у нас угнали секретную экспериментальную машину программы «Сталь-2», а ты мне морочишь голову всякой хренью. Поискал бы лучше украденный истребитель, район поиска: Лукреция-Иштар.

В лазарете я провалялся пять дней.

За это время меня отремонтировали, спасибо добрым докторам и крепкому здоровью. С некоторой натяжкой можно поблагодарить «научно обоснованные» методы допроса, которые не оставили следов на теле. Если бы мне вырвали ногти, раздробили пальцы и сточили напильником зубы, пятью днями я бы не отделался.

А так, подумаешь, рисковал остаться инвалидом! Но ведь не остался же!

Сутки в допросной, пять — в лазарете. За это время на «Тьерра Фуэга» кое-что поменялось, можно даже сказать многое.

Концерн «DiR» и служба «Эрмандада» оскандалились на всю Галактику. Угон новейшего сверхсекретного истребителя прямо с базы вылился в крупные неприятности для дирекции. Настолько крупные, что как-то сам собой отодвинулся на второй план конфуз вооруженных сил концерна в АД-13.

Новый конфуз был гораздо хуже.

Из Москвы прибыла Чрезвычайная Комиссия. Всюду сновали хмурые ГАБовцы с серьезными звездами на плечах. Звезд на традиционных штатских костюмах, естественно, не было, но, судя по матерым лицам, капитаны да майоры летали и шустрили здесь вместо рядовых.

Флотская контрразведка подтянулась незамедлительно. Эти были еще злее — могу себе представить, как их припекало из начальственных сфер! Что и говорить, отличились все: наши ухари из концерна и эрмандадовцы не уберегли, ГАБовские и флотские — проявили преступную халатность, понадеявшись на местную безопасность.

Третьей волной прибыло целое созвездие: генерал Родригес и сеньор Дитерхази, вице-директор Марио Ферейра, курировавший проект, крупный акционер «DiR» генерал Гросс и когорта из Хунты Директоров Южноамериканской Директории.

Отдельным литерным рейсом явился невысокий жилистый человек средних лет, одевавшийся во френч и брюки военного покроя. Мне шепнули, что вот это и есть самый главный — директор тяжелой и специальной промышленности РД товарищ Растов.

Дело шло если не к расторжению контракта, то уж точно к ощутимым штрафным санкциям, за «проявление вопиющей халатности, повлекшее за собой нарушение режима секретности, прописанного обязательным пунктом в договоре между ВКС РД и концерном „DiR“».

Офисные уровни буквально кипели от пронизывающих энергий. Совещания и летучки шли чередой, разражавшейся громами и молниями на головы подчиненных. Пенделей получили все: господа учредители концерна от товарища Растова, сеньор Ферейра от господ учредителей, и так далее, сверху донизу, согласно пирамиде субординации.

Ходили слухи, не будем говорить, кто их распространял, но это была секретарша Роблеса Камилла, что решается вопрос: просто уволить сеньора херенте или же уволить и посадить? Роблес спасся тем, что свалил все на коменданта «Тьерра Фуэга» из «Эрмандады», который и был назначен главным стрелочником.

Его уволили (не знаю, быть может, потом и посадили), а место коменданта занял Ахилл Мария, ему даже в соответствиями с заслугами и фамилией присвоили звание майора. Майор да Вильямайора де ла Крус, по-моему, звучит.

Стрелочников вообще нашлось много — следователи работали, закатав рукава. Они так рьяно взялись за дело, что даже изворотливейший Августин Фурдик был вынужден свернуть все свои операции, чтобы не попасть под раздачу. Проверяли всех сверху донизу.

Ваш покорный слуга устал считать, сколько раз с него снимали показания. Обо всем: от боя в АД-13 до личности Тойво Тосанена.

Кстати, я уверен, что я обязан своим быстрым освобождением из цепких объятий «Эрмандады» именно следственным мероприятиям спецслужб РД. Секуридадам было легче бочку гноя выпить, чем отпустить меня на волю. И никакие письменные признания Тойво не помогли бы!

Но что поделать! Я не просто сотрудник концерна, я — гражданин России, которого наши службисты под присягой клялись защищать во всех уголках Галактики. Мне никто ничего не объяснял, и объективных данных о их роли в моей нескучной судьбе у меня не было. На тот момент. Потом мне раскрыли глаза, но об этом позже.

По станции бродил грустный инженер Грузинский, который переживал утрату истребителя сильнее всех.

— Понимаете, Андрей, — говорил он мне, когда мы столкнулись в ангаре. — Этот мерзавец угнал прототип 5-тер, который я доводил лично! Сколько труда насмарку! Документация, конечно, осталась, но ведь я своими руками флуггер отлаживал! Это уникальная, вы понимаете, уникальная машина! Каков подлец этот ваш Тосанен!

Я кивал, мол, мне ли не знать. У тебя, мил человек, флуггер угнали, а в мозгах копались у меня! Флуггер, конечно, для истории более ценен, но все-таки мозгов у меня один комплект. Второго прототипа уже не будет!

Данкан Тес рассказал, что Комачо Сантуш уволился из концерна и улетел на Кастель Рохас, а потом вообще неизвестно куда.

— Андрей, ты представляешь, — Дан говорил по-американски, так как настолько сложные истории его знание русского языка не осиливало. — Комачо прямо на палубе кинулся тебя спасать во время ареста! Подрался с нарядом и подбивал пилотов на бунт!

— Да ты что?! — Я в самом деле удивился, ведь мы с Комачо не были друзьями. Хорошие приятели, но не более. Комачо вообще никого слишком близко не допускал к своей приватности, а тут на тебе. Бунт! Из-за меня!

— Да, именно так! Сказал, что не позволит хватать честного пилота и устраивать самосуд! Только его не послушали. Все повозмущались, пошумели, но никто ничего не предпринял. Тогда он пошел в дирекцию, набил морду коменданту базы, потом ворвался в кабинет Роблеса и наорал на него. Сказал, что не желает… как это по-русски… вот! «Не сьяду срать в одном поле с тобой»! Потому что так он ценит своих людей. Потребовал расчет и был таков.

— Ну Комачо! Ну орел! — восхитился я, ощутив, как непрошенные слезы наворачиваются на глаза. Не ожидал, честное слово, не ожидал такой реакции. — И что, в самом деле дал в морду эрмандадовцу? И ничего ему за это не было?! Ты от кого об этом слышал?

Тес засмеялся.

— От Комачо и слышал! Я его спрашиваю, что и как, почему его не повязали и не посадили в карцер? Ведь могли! А он мне: нашли бойскаута, чтобы он дал себя повязать! Говорит, что он показал им пистолет, и там все обгадились.

«Да уж», — подумал я. Учитывая репутацию Сантуша, охотно верю в каждое слово. Всем хорошо известно, что он способен учинить стрельбу, очень даже запросто. Решили не связываться. Подумаешь, морда! Комендант, все одно, последние дни в кресле досиживал, а Комачо уволился. Так что нарываться на пулю никаких резонов.

Эти соображения я и озвучил, получив полное согласие Данкана. Следующие соображения я благоразумно оставил при себе. Ведь Тес, по всему выходит, был в числе тех, кто «пошумел и разошелся», ничего не предприняв для спасения товарища.

В самом деле, кто я Данкану? Да никто! Вот если бы летный состав здешних истребителей был русским, вот тогда, не ходи к гадалке, парни на всю станцию навели бы шороху! А так — наемный интернационал, чего от них ожидать? Спасибо, что стучать не побежали всем хором!

Комачо — краса-а-авец! Вломиться с пистолетом в дирекцию, насовать по рогам кому следует — это очень в его духе. Жаль только, что нет его теперь с нами. Очень жаль. Сантуш был приятен в общении и незаменим в бою, второго такого пилота концерн найдет не скоро.

Еще я очень жалел мой счастливый «Хаген».

Работа на станции почти полностью встала по причине межведомственного десанта, так что я слонялся, ел, пил, спал, опять слонялся и решил заглянуть проведать боевого товарища.

Отчего работа встала, спросите вы? Очень просто: большинство сотрудников станции оказались так или иначе в курсе произошедшего. Более того, многие оказались на подозрении. Любого могли выдернуть со смены или вообще не пустить в космос, ведь ГАБ не было дела до прибылей концерна. ГАБ было дело до пропавшего «Дюрандаля» и только. Я уж о флотской «контре» молчу.

В результате почти весь персонал «Тьерра Фуэга» оказался под неофициальной подпиской о невыезде. Неофициальная-то она, конечно, неофициальная, но от этого не менее строгая и действенная.

Все органы управления полетами, все режимные объекты станции были взяты под контроль осназа ЮАД и РД. Любые полеты осуществлялись только по согласованию с Чрезвычайной Комиссией, а в космосе дежурили фрегаты «Камарад Лепанто» и «Камарад Боливар».

Так что до конца следственных мероприятий бизнес был прочно парализован, а персонал фактически оказался во внеплановом отпуске. ЧП есть ЧП, да еще такое!

Я решил воспользоваться моментом. В конце концов это свинство — не навестить израненный флуггер! Пошел я прямиком в ангар, искать Пьера Валье. Кто, если не он, был лучше всех в курсе технических подробностей?

— Пьер, здравствуй. Как дела? — сказал я, выцепив техника на палубе Б.

— Хреново дела, — ответил он мрачно. Судя по всему, Пьер пребывал в состоянии легкой ломки. Ему хотелось самосада, но он не мог, потому что ситуация не располагала.

При нынешних строгостях за нелегальное выращивание табака на станции могли очень ощутимо надавать по шапке.

— Как тебя с самосадом не попалили? — поинтересовался я, понижая голос.

— Да потому что не нашли. Так я и покажу, где я устроился! Сейчас!

— Слава богу, хотя… Кому какое дело?

— Не скажи. Воякам вашим, допустим, дела нет, а вот начальство концерна передаст дело в суд. Очень даже с радостью. Только хрен им всем! Черт, курить-то как хочется…

— А где же ты теперь самокрутки дуешь, Пьер?

Пьер кисло на меня поглядел и ответил вопросом на вопрос:

— Тебе чего, отсыпать? Или ты по поводу своего флуггера приперся? — Так и сказал: «приперся», упустив своеобычные обращения «брат, мучачо» и прочие. Здорово его колбасило: лицо бледное, насколько это вообще доступно чернокожим, и холодный пот ручьем.

— Флуггера. По поводу.

— Так и говори! Мне некогда лясы точить. Вон работы сколько! — Он обвел рукой свои владенья. Да уж, кучи искореженной техники ввергли бы в уныние даже профессионально ультра-оптимистичного ведущего передачи «Крылья Отчизны». — Акты на списание, ремонтные формуляры, заказы по запчастям, фактический ремонт — это же все на мне!

— Не ной, Пьер, тебе не идет. Лучше расскажи, что ты там моему «Хагену» прописал?

— Думаешь, я помню? Ладно, пошли в подсобку, а то с живого не слезешь…

В подсобке обнаружился рабочий стол, неожиданно аккуратный — бумажечка к бумажечке. Пьер открыл планшет и распечатал формуляр.

— Держи. И проваливай. Дел по горло.

Я «провалил» на ангарную палубу, где, усевшись на демонтированную пушку «Ирис», сунул нос в документ.

Печально. Не безнадежно, но печально.

— Та-а-ак, — бубнил я под нос, — наличные повреждения: станция защиты хвоста — уничтожена, система охлаждения твердотельной пушки — уничтожена, киль… правая плоскость… так, это ясно… Ага, вот! Рекомендации по ремонту: замена плоскости, замена кормовой башни, замена фонаря кабины, замена панелей центроплана Ф-10, Ф-11, восстановление панелей Д-2, Д-3 посредством молекулярной сварки… титанировое напыление… покраска… И тут понятно… Самое главное! Заключение: с учетом полученных повреждений ремонтно-восстановительные мероприятия по тяжелому истребителю «Хаген» бортномер 151 планируется завершить в течение двух дней. В связи с отсутствием фирменных запчастей… рекомендую ремонт приостановить и поместить флуггер на консервацию до получения запчастей по запросу номер… от такого-то числа. Да-а-а…

— Вот и остался ты, Андрей, безлошадным, — протянул я вслух, кажется, довольно громко, так как на меня заоборачивались два мужика с аппаратами блиц-сварки и донельзя мрачный херенте, что-то строчивший в планшете.

Я собирался погрустить еще, но меня согнали с пушки, которую работяги принялись стропить и грузить на платформу тягача. От нечего делать я стал помогать советами, но обстановка не располагала, и мне чуть не дали по харе. Потом налетел тот самый херенте с криками, что я мешаю людям и не пойти бы мне куда подальше.

Пришлось пойти искать это самое «куда». На душе было сумрачно. Первый раз за долгое время ваш покорный слуга оказался в ситуации полного и тотального безделья на неопределенный срок.

— Сиреневенький бесперспективняк, — произнес я вслух, вспомнив любимую присказку моего соседа по комнате в академической казарме кадета Венечки Оршева. По его мнению это был универсальный тест уровня алкогольного опьянения. Выговорил без запинок, значит, можно продолжать.

Мысли на алкогольную тему закрутились вокруг бара, но я решил, что не хватало еще запить от безделья, и принялся фантазировать, чем бы себя занять. Для начала, неплохо бы очистить палубу. Здесь мне точно делать нечего.

Я зашагал к выходу. Руки в карманах, голова опущена, плечи сутулые — портрет разлагающегося работника гнилого капиталистического предприятия. И тут ожил коммуникатор, известивший о свежем текстовом сообщении.

«Пилоту Андрею Румянцеву немедленно проследовать на любом свободном флуггере к орбитальной крепости „Амазония“ по предписанию ГАБ».

Хорошенькие дела!

Это кому я понадобился? И почему «Амазония»? Меня можно вполне поиметь на станции, что не раз и не два уже делали… Короче говоря, я позвонил куда следует и поинтересовался у компетентных товарищей, какого черта.

— Предписание подтверждаю, — ответил компетентный товарищ.

— И что мне делать?

— Исполнять.

— А где я свободный флуггер возьму? Мой-то в ремонте!

— Разберетесь.

— Да кто же мне его даст?! Сейчас тут сами знаете, что творится!

— Прекратите тянуть время. Вас уже ждут. Приступайте к исполнению!

Отбой. Даже гудки в трубке звучали повелительно. А чего я хотел? Это же ГАБ — организация, крайне неучтивая в основных внешних проявлениях.

Позвонил в диспетчерскую. Там, оказывается, успели войти в положение и выделили мне свободный флуггер, которым оказался старенький истребитель «Сокол».

«Вот ведь, козлы! — думал я по дороге. — Если я так нужен именно на „Амазонии“, могли бы за мной борт прислать!»

Никогда не был на «Амазонии». Интересно! Знаете, как в музее. Видал я антикварные вещи, но крепость внушала подлинное почтение. Даже приснопамятный «Шаррукин-17», который так умело выпотрошили джипсы, смотрелся юношей рядом с этим чудом конструкторской мысли.

К цилиндрическому модулю-базе по верхнему и нижнему основаниям были пристыкованы два линкора, в центре — авианосец. Корабли узнать было трудно. Маршевые двигатели демонтированы, все обшито дополнительными бронепоясами, добавлены башни ПКО, врезаны новые пусковые шахты и башни главного калибра.

Но я их опознал! Линкоры принадлежали типу «Сан-Кристобаль», авианосец — типу «Тольтек». Последние представители семейства были выведены из эксплуатации лет тридцать назад, а с производства их сняли вообще при царе Горохе. И вот, новая жизнь заслуженных звездолетов!

Линкоры выполняли функции ракетно-артиллерийских батарей, авианосец вмещал истребительный авиаполк, так как больше в него физически не влезет — эскортник, что тут говорить. И вся эта красота — вместо стандартизированных боевых модулей. Просто конструктор «сделай сам», очень трогательно.

Я чуть не прослезился от умиления и запросил посадку.

На палубе меня уже ждали. Двух офицеров флота ЮАД я поприветствовал уставным отданием чести, но вот глава делегации… Главу делегации я разглядывал большими, как у совы, глазами, наверное с полминуты! Рассматривал бы и дольше, если бы глава не протянула руку и не сказала:

— Ну что же вы, Андрей! Здравствуйте.

— А-александра? Вы? — промямлил я, запинаясь.

— Я. Уже почти тридцать лет, как Александра.

— Здравствуйте… Но как… Что вы здесь… Откуда…

Она легко рассмеялась.

— Чему вы удивляетесь? Я же обещала вас найти, когда придет время? Время пришло, я свое обещание сдержала. Андрей, да очнитесь вы! Нам надо поговорить, а вы того и гляди в обморок намылитесь. Господа офицеры, — она обернулась к сопровождавшим ее воякам в форме военно-космических сил Южноамериканской Директории, — где мы можем пообщаться с глазу на глаз?

Да, это была Александра Браун-Железнова, капитан ГАБ собственной персоной. Предыдущая встреча в Планетарии «Тьерра Фуэга», когда она грозилась сломать мне нос, не оставила впечатлений, что она рада меня видеть. Теперь же ее выразительные глаза средиземноморского цвета лучились симпатией и теплом.

Она ласково взяла меня под руку (надо сказать, все еще деревянную от изумления), и мы проследовали за офицером в пустую кают-компанию. Убедившись, что мы устроились, он козырнул и ушел.

— Я так рада вас видеть, Андрей! Я так рада, что с вами все в порядке! — начала Александра, порывисто накрыв мои ладони своими. Это было нетрудно, так как я сидел, положив руки на стол, но жест вышел настолько искренним, насколько неожиданным, что я непроизвольно вздрогнул. Она сделала вид, что не заметила, или в самом деле не заметила? — В первую очередь, простите меня за тот разговор… на «Тьерра Фуэга» — конспирация, понимаете?

— Понимаю, — соврал я и продолжил вполне правдиво. — Но я не обижаюсь, Александра! Я на вас вообще не в состоянии обидеться!

— Спасибо. Теперь по сути: я пригласила вас для служебного разговора. На станции сейчас не лучшее место для приватной беседы, поэтому я выбрала «Амазонию».

— Служебного? Эх, а я-то все не прекращаю на свидание рассчитывать! Жаль!

— И мне жаль. Правда, Андрей, жаль! Но мы оба на службе.

— На службе. У меня постоянное напоминание всегда с собой — ваш псевдо-«Сигурд». Кстати, Александра, вы знаете, что вся наша секретность чуть не провалилась? Я тут попал в переплет… Из-за всей этой суматохи с нападением пиратов, угоном флуггера, «Эрмандада» меня арестовала и «Сигурд» отняла. Слава богу, они не догадались в нем покопаться или просто не успели…

— Я все знаю, Андрей. Да, повезло. Именно что не успели! Зато я успела вовремя! Я когда узнала о работе Чрезвычайки, сразу справилась, что с вами, живы ли, не ранены, а мне и говорят: Румянцев ваш арестован! Ведется следствие, вы под замком. Я сразу сообщила товарищу Иванову, а у него полномочия такие, что вас сразу выпустили, по первому сигналу.

— Вот это да! Получается, вы меня спасли! Вы теперь мой ангел-хранитель… Нет слов. Просто не знаю, как вас благодарить.

— Не за что. Я же не только вас спасала, но и наши секреты. Хотя за вас я очень беспокоилась. Я вообще часто вас вспоминаю, Андрей.

— Ужасно приятно! И все равно, спасибо вам. Вы даже не представляете, из какой передряги вы меня вытащили. Там вообще все на тонюсеньком волоске висело! Вы знаете, что мне промывали мозги? Если бы сделали запрос пошире, сейчас в «Эрмандаде» все знали бы и о джипсах, и о Титане, и про артефакт тот непонятный. А ведь это гостайна! Я, хоть и уволен с флота, но присяга-то — она одна, на всю жизнь.

— Да, мне уже доложили. И про пытки и про тетратаминовое сканирование. Зверье! Настоящее зверье! «Эрмандада» эта давно нашему начальству не нравится. Только руки не доходят разъяснить им по-настоящему. Да и действуют они за пределами официальных границ Объединенных Наций, но все равно! Это же надо догадаться?! Пытать гражданина России! Шерстить голову «мозголомом»! А вы, Андрей, очень мужественный человек. Я восхищаюсь вами. Выдержать сутки на церебральном инициаторе и ничего не выдать… Я бы не смогла.

— Ха-ха! Я тоже не смог! Я им все рассказал, заливался соловьем! Целый том получился. Там признаний хватит на десять расстрелов! Только одно и спасло: тот кадр, который меня пытал, не знал, что спрашивать. А не то, будьте уверены, через полчаса я бы рассказал все вообще. Безо всякого сканирования.

— Всё равно бросьте скромничать! Я диссертацию писала по экстремальной психологии, чтоб вы знали. Вам никто не мешал рассказать настоящую правду. Ту правду, о которой вас и не спрашивали. Я думаю, эрмандадовец был бы просто счастлив! А вы о долге думали, не о себе. Вы — герой, Андрей!

— Да какой я, к лешему, герой? Я тогда не о долге думал, я дико боялся! Думал об одном: «Когда же я сдохну?!» Вот так вот. Безопасник вбил в голову, что я связан с «Синдикатом TRIX», и просто слова мимо своей версии не давал вставить. Не было у меня шанса разговориться по-настоящему. Просто не было! А вы говорите: «герой»… Так что спасибо вам за оперативность. И меня спасли, и секретность прикрыли. А то уложили бы меня на сканер повторно, за милую душу. Тогда сейчас эрмандадовец торговал бы вразнос вашими тайнами, а я пускал бы слюни и ходил под себя. Если бы не вы, Александра! Это вы — герой!

— Ну ладно, уговорили. Мы оба герои. Нам уже можно памятники ставить.

— Ага, и библиотеки открывать в нашу честь. Скажите, Александра, вы же прилетели забрать «Сигурд»? Ну, от греха подальше? А то из меня разведчик тот еще.

— Верно. Этот я заберу, снимайте. Вот вам взамен другой. Улучшенная модель, помощнее, с автоматической активацией. Так что вам его даже включать не придется, он сам все сделает.

— Ничего себе! Откуда такое доверие?

— Заслужили делом.

— Я бы лучше каким другим делом послужил. Я же пилот-истребитель, черт возьми! Готов куда угодно, хоть опять на Наотар джипсов валить. Пусть убьют, зато со своими… Кстати, Александра, вы не скажете, что это была за странная штуковина, которую я с Наотара поднял? И что там вообще со мной случилось? До сих пор забыть не могу! Летит по небу… ну скажем так… флуггер. И вдруг — раз! Падает на землю! Но не разбивается! Выпускает ходильные конечности и — пошагал! Чисто таракан пятнадцатиметровый… Пока я наблюдал его в полете, мне показалось, что он похож на те неопознанные флуггеры, которые мы на Титане сбивали. Только те были побольше и, слава богу, не ходили по земле. Не удалось выяснить, что это за раса?.. Простите, Александра, я, кажется, с вопросами перебарщиваю.

— Имеете право. Да, ваши наотарские наблюдения абсолютно верны. Записи систем телеметрии подтверждают тесное родство чужих флуггеров в районе Титана и той конструкции, которая вам встретилась позднее. Артефакт с Наотара, без сомнений, блок обшивки этих аппаратов. Сейчас его всесторонне изучают. Одно могу сказать точно: ничего похожего мы синтезировать не в состоянии. У чужаков невероятно продвинутая технология.

— Александра, так может быть, это джипсы? Какие-то такие, каких мы раньше не встречали? А то сразу две разных ксенорасы на одном Наотаре — не многовато?

— Нет, это точно не джипсы. Есть гипотеза об их изначальном морфологическом родстве, но это не они.

— Как это все дьявольски занятно! Ой, простите, я тут совсем дошел, даже ругаюсь, как испанец…

— Это лучше нашего родного мата, Андрей. Если бы вы сказали «звиздец, как занятно», я бы даже, наверное, расстроилась.

— Готов спорить, что лучше, но не сейчас. И все-таки, нет ли предположений, кто это был? На Титане? Или где это можно выяснить? Или у кого?

— Вот именно за этим я сюда и прилетела. Есть не предположение, а твердая уверенность, что с расой К контактировали ваши любимые пираты.

— Ничего себе! То есть, вы собираетесь внедряться в НВФ? Лично? Или вы курируете внедрение?

— А вот это не вашего ума дело. Могу с сожалением сказать, что с внедрением у нас туго. Нет выходов. Совсем. Поэтому просьба, Андрей, очень большая просьба: держите глаза открытыми! Если случится поговорить хоть с кем-то из здешних бандитов, постарайтесь вызнать насчет чужих звездолетов. Любой минимум, любая информация — на вес золота!

— Где же я вам живого пирата возьму? В плен они не сдаются… Кстати, дарю бесплатную идею оперативной разработки. Половина швали Тремезианского пояса так или иначе трется в столице Цандера, городе Кастель Рохас. Потому есть смысл заслать туда человечка, пусть послушает, поспрашивает, пообщается. Вдруг что всплывет?

— Был у нас такой «человечек». Точнее, целых два нелегальных агента. Они внедрились, создали информационную сеть, пошли первые сведения… а в один прекрасный день обоих нашли убитыми. Связи с информаторами нет, сеть была нелегальной, словом, все рухнуло. Перевнедрение мы пока прорабатываем. Беда в том, что места, подобные Кастель Рохас, принимают только своих. Чтобы стать своим, требуются месяцы и годы, иначе никакая подготовка не спасает. Легализация требует времени. А информация нужна уже сейчас. Сегодня, а лучше — вчера.

— Александра, повторюсь, я не знаю, что такое разведка. Но я попробую. Я-то на Кастель Рохас как раз свой.

— Андрей, я… я сама не знаю, что творю. Вы нигде не служите, вы частное лицо, без подготовки… а я доверяю вам, все равно доверяю. А ведь включать вас в систему оперативной разработки — это такой риск… И товарищ Иванов почему-то настаивал, чтобы я передала вам, именно вам, новый шпионский комбайн. Вы же нам ничем не обязаны, а мы вас так используем.

— Александра…

— Зовите меня Сашей. Так короче, да и вы… вам можно.

— Спасибо, Саша. Так вот. Я делаю это ради вас. Не ради ГАБ, а ради вас.

— Не ожидала… То есть что я говорю… Конечно, я знаю. И так бесстыдно пользуюсь.

— Все в порядке. Кроме того, Саша, я русский кадет, и что бы ни случилось, присяги моей никто не отменял. Я думаю, что присяга принадлежит только совести человека. Моя совесть чиста, я себя от России не отделяю.

— Я вам так благодарна, Андрей.

— Пока не за что.

— Во-первых, есть за что. Во-вторых, за отношение я вам благодарна. И за чувства. За тепло. Я так редко ощущаю себя женщиной, а рядом с вами… так надежно. Простите, что я все это вываливаю. Да я просто не имею права! Нельзя строить службу на чувствах, простите.

— В разведке это правило не работает, насколько я помню.

— И правда. — Она помолчала, поглядела на часы. — Время, Андрей. Проклятое время. Мне пора, а значит, и вам тоже.

Мы встали и вышли.

В ангаре я обозрел интерьер и еще раз поразился древности переборок. Что-то надо было говорить, чтобы не стоять истуканом, придумывая прощальные фразы, поэтому я сказал:

— Да! Вот это антиквариат! Интересно, тут вообще хоть что-нибудь стреляет? Оно же старше моих родителей!

Саша потупилась. Видно, ее тревожили аналогичные мысли, насчет расставания.

Потом она посмотрела мне в глаза. Взгляд ее был наполнен тревогой. Какой-то коренной тревогой, какая только женщинам доступна — за всех сразу, чуть ли не за каждое живое существо, за каждый миллиграмм прекрасного в Галактике.

— Андрей, говорить об этом нельзя, да и страшно. Но я боюсь, что скоро нам предстоит проверить, насколько хорошо стреляет всё. Вообще всё, не только эта древняя крепость.

Да, я ошибся. Саша опасалась не только расставания.

— Неужели выдумаете, что возможна большая война? С кем? С чужаками?

— Возможно всё, Андрей. — Ее слова после долгой паузы упали молотом на гулкую обшивку и прогулялись эхом в моей душе, подарив секунду предчувствий. — До свидания, Андрей. И умоляю, будьте осторожны.

Стройная фигура Александры, затянутая в обычную униформу ГАБ — деловой костюм, дорого, но без излишеств, скрылась в пассажирском отсеке «Кирасира». Она не оборачивалась, не махала рукой, не уделила мне даже взгляда. Но я физически ощущал, как ее спина излучает скорбь, надежду… желание.

Я летел на «Тьерра Фуэга». Автопилот исправно вез, а я думал: «Какая же в сущности ты, товарищ Румянцев, скотина! Только что ты практически объяснялся в любви малознакомой женщине, тогда как недавно, совсем недавно, ты клялся, что любишь Рошни!»

Задумался. Сломал голову. В Академии нас такому не учили!

Если быть честным с самим собой (а это сложно, очень сложно!), выходило так: Рошни я люблю и безумно хочу; и мог бы прожить с ней всю жизнь, нарожав кучу маленьких карапузов; Сашу я люблю (и хочу, чего уж там!), но по-особенному, возвышенно, отстраненно. Будто она не желанная женщина из плоти и крови, а какая-то богиня, внезапно обретшая способность дружить с простым смертным, со мной, Андреем Румянцевым, безобразным развратником.

За увлекательным процессом самокопания, я совершенно забыл о мрачных пророчествах Саши.

Если бы я знал тогда. Если бы я знал!

Глава 6

АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ОХОТА

Август 2621 г.

Орбитальная база «Тьерра Фуэга»

Тремезианский пояс, система Лукреции, планета Цандер

«С пламенным воодушевлением встретили рабочие столичных заводов призыв Народного Дивана о переходе на 12-часовой рабочий день».

«Хосровская Аша», № 235, 2621 г.

Разведчик из меня, товарищи, никакой. Все мои знания в этой области почерпнуты из куцего спецкурса «Основы разведывательно-диверсионной тактики». Фундаментальный предмет «Авиакосмическая разведка» по понятным причинам не в счет. Еще я смотрел фильмы. Много фильмов!

Среди них были как боевики для кретинов среднего школьного возраста «Позывной „Артем“» и «Рыцари ночи», так и классика жанра: «Война без выстрелов». Шедевральный сериал «Последний миг лета» я пересматривал раз десять.

Словом, подготовка моя светила прорехами по всему периметру.

Куда обращается нормальный, понимаете ли, современный человек, чтобы восполнить пробелы знаний? Совершенно верно.

Я сидел в каюте и бездумно пялился в потолок, вызывая медитативное озарение. Вызывалось хреново, так что я открыл планшет и подключился к социальной сети Вкосмосе. рд. Почти семь миллиардов пользователей, так неужели не найдется ни одного, кто бы разбирался в агентурной разведке? Кроме того, все вокруг достоверно шептались, что Вкосмосе создан и курируется ГАБ, а эта контора напрямую разведывательная.

В графе тематического поиска я настучал слово «разведка» и с растерянностью принялся обозревать результат поиска из десяти миллионов разнообразных сообществ любителей тематики.

Очень увлекательное получилось чтение. Заметки пестрели моими любимыми указателями на стопроцентную стопудовость утверждения: «давно известно», «ученые доказали», «по последним данным», «из рассекреченных архивов», «мне один знающий мужик сказал» и так далее. Само собой, подобные фразы в моем понимании тянули на моментальный диагноз: «некомпетентен».

В самом деле, какие ученые, по каким данным, кому давно известно, каких таких архивов? Номер хранения, индекс описи? А уж формулы «подавляющее большинство» или «девяносто процентов населения» действовали на меня, как дуст на наотарского таракана. То есть никак не действовали.

Где публикация статистических выкладок? Откуда такая точность: девяносто процентов? Кто их считал, эти проценты?

Короче говоря, через три часа я пришел к неутешительному выводу, что «девяносто процентов», ха-ха-ха, заметок отдают шизофренией, а немногие сообщения умных, здоровых людей малоинформативны до последней крайности. Последнее логично и ожидаемо: обычный человек не может разбираться в тонкостях шпионского ремесла, а профессионал плаща и кинжала при наличии неповрежденной психики никогда не станет откровенничать у всех на виду.

И тут меня осенило. Я же просто не то ищу! Тонкостей разведки мне все равно никогда самостоятельно не постигнуть, а вот конкретный вопрос очень даже можно поднять.

Что мне нужно в соответствии с поручением Александры? Сведения о контактах пиратов с расой К. Вот направление раскопок той кучи мусора, что зовется Всемирной Сетью и конкретного ее сегмента — Вкосмосе. рд.

Дано: пираты Тремезианского пояса сталкивались с чужими звездолетами — раз. Пираты часто бывают в Кастель Рохас — два.

Предположим: пираты тоже люди и пользуются Сетью, а значит, бывают и Вкосмосе, где, как минимум, очень удобно снимать девочек дробь мальчиков. Секс, товарищи, нужен всем!

Задача: выяснить любые подробности названных контактов. Подзадача: выяснить возможные точки сбора праздношатающихся преступных элементов в Кастель Рохас.

Когда я выстроил четкую логическую цепочку и определил цели, дело пошло веселее — поиск приобрел смысл. Спустя еще сто двадцать колов времени я стал обладателем целого информационного вороха различных степеней полезности. После отсева бредней чокнутых уфологов, разумеется.

Первое: интересно, но совершенно бесполезно — в дни, предшествовавшие инциденту на Титане, сразу несколько принимающих станций Солнечной системы зафиксировали на цифровых каналах неопознанные сигналы, звучавшие как «шап-шшшап-шапанат-шап» и прочие звукоподражания.

Толковые граждане предполагали их искусственное происхождение. Какие молодцы! Я-то сам слушал этот «шап-шапанат» в прямом эфире и видел объекты-носители, садившие по нам из пушек чудовищной мощности.

Второе: отрицательный результат — никаких сведений о расе К от пользователей территориального домена Цандер. юад обнаружить не удалось; увязать сведения о сигналах из Солнечной с конкретными пользователями Цандер. юад не удалось.

Третье: предположительно установлены места в Кастель Рохас, часто посещаемые подозрительными гражданами, условно причисляемыми к НВФ. Например, пользователи Скорпион, Лютый, Mozerfaka (что бы это ни означало, «Сигурд» перевести не смог) и LazerOut назначали встречу в понедельник сего месяца в кабаке «Трансгрессия» для празднования дня рождения некой девушки по кличке Плазмоид.

Все указанные граждане мне очень не понравились. Закрытые для просмотра страницы я вскрыл совокупно за пять минут и не обнаружил там ничего. Решительно ничего. Почти пустые анкеты: сетевая кличка, портрет, ворованный из мультфильмов, и прочерки во всех возможных графах. Ни фотографий, ни заметок.

Можно было подумать, что это рекламные спам-боты, но где вы видели ботов с закрытыми страницами? Правильно, таких не бывает. Да и очень уж живенько они общались на страничке с приглашением…

Имелось еще несколько названий и имен в моем списке. В том числе очень подозрительных. Однако именно «Трансгрессия» была назначена главной целью разработки.

Во-первых, я хорошо знал это место — модный, многолюдный и дико дорогой диско-чилаут, где я как-то раз пытался знакомиться с девочками в компании Сантуша.

Во-вторых, «Трансгрессия» — идеальное место для встреч инкогнито. В ее ритмичном угаре можно спрятать фрегат, не то что человека!

В-третьих, место не для скромного достатка, то есть работяги туда не забредают, а на Кастель Рохас альтернатива невелика: либо работяга, либо бандит (он же траппер, он же вольный стрелок — это без разницы).

В-четвертых, «Трансгрессия» — идеальна для вынюхивания и подслушивания. Ведь туда приходят для полного «отрыва-в-улет» со всеми алкогольными и наркотическими последствиями, что, в свою очередь, очень здорово расслабляет языки. То есть конкретного человека там найти нелегко, а вот услышать нечто интересное — запросто.

По крайней мере так оно мне представлялось.

Итак, сегодня суббота, послезавтра надо кровь из носа десантироваться на Кастель Рохас!

Где же ты, товарищ Сантуш, где же ты? Или даже так: Комачо, Комачо! Лама савахвани, когда ты мне так нужен?!

Вопль получился немножко богохульный, но по существу. Другого такого проводника по трущобам мне было не найти.

Возопив, я предался столь любимой всем прогрессивным славянством блаженной лени, совершенно не представляя, как мне выбраться с «Тьерра Фуэга» сквозь кордоны ГАБ и контрразведки. Об операции, которую я окрестил «Александрийской охотой» (так кучерявее), я вообще не тревожился. Разберусь на месте.

Первый пункт прошел против ожиданий гладко, то есть совершенно без сучка, без задоринки, как лом через говно. Судя по всему, предусмотрительная товарищ Браун-Железнова распорядилась на мой счет. В комендатуре мне беззвучно подмахнули двухсуточную визу — и вот я уже сижу в пассажирском модуле «Кассиопеи», маршрут «„Тьерра Фуэга“ — Кастель Рохас».

Ключи от сантушевой квартиры до сих пор болтались в моем кармане, так что утро я потратил с пользой и относительно комфортно.

В обиталище моего друга почти ничего не изменилось. Пропал планшет, пара фотографий со стен и модель древнего флуггера «Ураган». На столе вместо планшета лежала записка:

«Андрей, я вынужден срочно сменить место дислокации. Пока не знаю, куда я подамся, но с этими уродами из концерна одним воздухом дышать не желаю. Мне неприятно ходить с ними по одной палубе. Тебя это, разумеется, не касается. Пользуйся квартирой по своему усмотрению. Постараюсь сообщить что и как. Загляни в сейф.

Пока.

К. С.

Не забудь добавить воды в поливочный аппарат. У меня одни кактусы, но и они сдохнут. Было бы жалко.

Без оружия не ходи».

За рублеными фразами стояла тень Комачо, стояла настолько явственно, что я как будто услышал его голос, говоривший, что он ненавидит писать, а также его фирменную фразу: «Собрать бы книги все да сжечь!» Слишком он был живой, слишком сильно любил жить, чтобы тратить время на чтение или, не дай бог, писанину.

В сейфе лежал конверт, в конверте — документы на квартиру, переписанные на мое имя. Под конвертом обнаружились остатки маленького арсенала Сантуша: «Хеклер унд Кох» Gt.1000, FN «Баярд», керамический кинжал в ножнах и кастет из армированного пластика. На обратной стороне конверта ма