Book: Дорога отчаянья



Дорога отчаянья

Случайно Выживший

Дорога отчаянья

Дорога отчаянья

Аннотация

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

- Андрей, Андрюха!!! Не умирай, только не умирай!!! Мы пришли, мы добрались!!! Ты меня слышишь??? Мы сделали это!!! Пожалуйста, потерпи еще немного, помощь уже близко, я слышу, как они идут, как поднимаются к нам по эскалатору… - словно молитву повторял я одно и тоже на ухо раненному товарищу, продолжая стучать ногой в закрытую дверь станции метро. «Ну где же вы, где??? Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, услышьте нас! Прислушайтесь, засомневайтесь, проверьте! Ну пожалуйста!!!». А в ответ лишь тихий смех пустоты.

Дорога отчаянья (Главы 1-6)  Случайно Выживший

СОДЕРЖАНИЕ:

Глава 1. Начало конца.

Глава 2. Завтра не наступит никогда.

Глава 3. А может водочки?

Глава 4. Внешняя группа.

Глава 5. Мир, который мы не знали.

Глава 6. Все приходит с опытом.

ГЛАВА 7. ВСТРЕЧА.

глава 1 Начало конца.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

- Андрей, Андрюха!!! Не умирай, только не умирай!!! Мы пришли, мы добрались!!! Ты меня слышишь??? Мы сделали это!!! Пожалуйста, потерпи еще немного, помощь уже близко, я слышу, как они идут, как поднимаются к нам по эскалатору… - словно молитву повторял я одно и тоже на ухо раненному товарищу, продолжая стучать ногой в закрытую дверь станции метро. «Ну где же вы, где??? Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, услышьте нас! Прислушайтесь, засомневайтесь, проверьте! Ну пожалуйста!!!». А в ответ лишь тихий смех пустоты.

На какое-то мгновение мне показалось, что я что-то услышал в глубине вестибюля. Отзвук чьего-то шепота, шорох, вздох? С новой силой я обрушился на дверь, моля невидимых стражников пустить нас внутрь. Через пару минут, вконец обессилев, я в очередной раз прижался ухом к двери. Нужно успокоиться, ничего же не слышно, сердце стучит громче моих ударов!!! Вдох-выдох… Еще несколько секунд, и я снова владею собой. Но там, за баррикадой, по-прежнему только тишина… пустая, безжизненная, бесчеловечная тишина… Показалось… Напрасно мы себя тешили разговорами, что в Москве остались люди, напрасно думали, что метро станет надежным оплотом выжившего человечества, если таково осталось, конечно… Но нет, увы и ах, никого тут нет. А значит и жить больше не за чем…

Я медленно сполз на землю. Нет смысла больше стучать в закрытые двери, нет сил кричать и звать помощь; когда понимаешь, что вот-вот ты останешься один в целом мире, руки опускаются сами собой. Правы были те, кто говорил, что один в поле не воин. Но если раньше мы, люди, противостояли подобным себе, то сейчас… Сейчас другой мир, совсем другой. Мир, который в одно мгновение сошел к нам со страниц фантастических книг или компьютерных игр, зародив в своем чреве столько ужаса, столько горя и страданий, что не хватит и тысячи лет, чтобы обо всем забыть.

Облокотившись на вещевой мешок, обеими руками я прижал друга к себе. Защитная маска была давно сорвана, а комбинезон в нескольких местах порван и запачкан кровью. Сильно тебя потрепало в нашем походе. Ты умираешь, а я ничего не могу поделать. Это все я… я, со своими бредовыми, взбалмошными идеями! Я заставил всех вас идти сюда, только я один! На моих руках ваша кровь, я в ответе за потерянные угасшие в страшных муках и липком ужасе жизни. Только я один…

Ты смотришь в небо… Это чертово испачканное грязью небо. Сбылась твоя мечта, Андрюха, мечта идиота. Ты всегда твердил, молил только об одном, чтобы старуха с косой пришла за тобой не в бункер, в эту безжизненную стальную консервную банку, а сюда, на поверхность. Ты говорил, что за яркое солнце и свежий ветер готов отдать все на свете. Помнишь? Молчи, не говори, знаю, что помнишь. Но тогда не уходи, не пришло еще время, рано, слишком рано. Столько дел впереди, столько нужно успеть сделать! Боже, я ни разу тебя ни о чем не просил, так выполни сейчас мою просьбу: не забирай его! Да, я эгоист, я редкостная сволочь, я знаю, что ТАМ ему будет хорошо, но прошу, не забирай!

Я плачу… Слезы медленно стекают по грязным, заросшим щетиной щекам… Мне страшно, жутко страшно. Страшно жить, страшно остаться одному в этом огромном и диком мире. Хочется снять маску, вдохнуть полной грудью… но умереть еще страшнее.

А ты улыбаешься… Я редко видел твою улыбку, смех слышал еще реже. Ты был для меня как старший брат, всегда серьезный и строгий, был человеком, за которого можно всегда спрятаться, который всегда защитит. Вот и сейчас ты умираешь вместо меня. Ведь на твоем месте должен был быть я…

Он уже рядом, я чувствую это. Жнец идет. Идет за тобой. Идет, чтобы показать лучший мир. Ты это заслужил.

Я смотрю в твои глаза… Прости меня, Андрей… Мне тебя будет не хватать…

Я не знаю, что ты сейчас видишь, о чем думаешь, но мне хочется вспомнить все, что произошло с нами, с момента нашей первой встречи. Помнишь, как это было? Молчи, ничего не говори, я знаю, что помнишь…

ГЛАВА 1. НАЧАЛО КОНЦА.

Я проснулся от дикой головной боли. Такое ощущение, будто кто-то невидимый, ужасно меня ненавидящий, решил вогнать в центр моей головы огромный гвоздь, ударив с размаху кувалдой. Боль была столь неожиданной и сильной, что я невольно вскрикнул. На такой случай в прикроватной тумбочке всегда стоит стакан с водой, и лежит упаковка «Анальгина». Пары таблеток хватит, чтобы боль отпустило. Но надолго ли? Вот уже второй месяц подряд невыносимая головная боль сопровождает меня повсюду. Наши военные врачи только разводят руками, дескать, вегето-сосудистая дистония у меня, а значит всем бедам ответ: правильное питание, здоровый сон и обязательно физкультура! Только одно они, доктора, забывают, что наша доблестная армия о наших юных организмах давно позаботилась и позаботилась прекрасно: тут и своевременное трехразовое питание с соблюдением всех норм по калориям, витаминам и прочим микроэлементам; и ежедневная утренняя трехкилометровая пробежка (кстати, с не давних пор к ней, к пробежке, добавились еще три километра перед обедом и три перед ужином); и продуманный здоровый шестичасовой сон, нарушить который может только самый-самый главный. Но ему уж точно не до этого. Так что все эти диагнозы, поставленные на скорую руку (а если судить по почерку, то и на ногу), псам под хвост, сплошные отговорки. Мне бы в центральный госпиталь, тот, что в Шиханах, а лучше в Москву. Но в первом мест нет, а в столицу не пустят без направления из местного. Вот и получается замкнутый круг. Благо нашлись добрые люди (за коробку конфет, бутылку водки и прочие материальные ценности) мне помочь. И сегодня как раз тот день, когда все звезды на моей стороне. Кажется, так говорят астрологи?

Я пошарил рукой под подушкой в поисках мобильного телефона. Вообще-то, они запрещены, но если ты ловок и смел, и не боишься возможных последствий, умеешь прятать там, где никто не найдет, или при обыске можешь незаметно переложить с места на место, то пожалуйста, пользуйся на здоровье, как говорится, не пойман – не вор. Это была какая-то древняя Nokia, незаменимый, а самое главное вечный аппарат, обладающий одним весьма полезным качеством – наличием фонарика. Эх, не раз меня выручал, а посему никак не могу его предать и поменять на более новый и современный, с множеством функций, военному человеку абсолютно ненужных. Мы ведь в армии, а тут все строго и консервативно! Нужно держать марку.

Нажав пару кнопок, я наконец-то узнал время. Сорок минут пятого. До подъема осталось чуть больше часа. И самым верным решением было бы лечь снова спать, повернуться на правый бок, закрыть глаза, вспомнить родной дом, какую-нибудь Светку соседскую и провалиться в сладкий сон, из которого может вырвать только прокуренный хриплый рык дежурного по роте с командой «Подъем» либо очередным сценарием нападения на училище. Ну правда, сколько можно, кому мы нужны, чтобы на нас нападать? Оружие? Три тысячи стволов – разве это цифра? Да чтобы получить столько автоматов, нужно столько же положить людей. А для этого необходимо соблюдение некоторых условий: более-менее подготовленная команда, причем профессионально подготовленная, в которой как минимум должна быть пара десятков наемников; в качестве прикрытия – несколько снайперов, занявших посты на сопках и ближайших высотках; соблюдение полнейшей секретности и конспирации, что в условиях нашего города абсолютно невозможно, присутствие в районе училища группы неопределенных лиц (или как там по научному?) обязательно вызовет подозрение у патрулей; и так далее и тому подобное. Короче, не рентабельно. Секретные документы? Тоже весьма спорный вопрос. Половину секретных приказов, по крайней мере с грифом «Секретно», видел в Интернете в свободном доступе, причем слово к слову. В качестве объекта для вандализма или теракта мы тоже не особо подходим. Мелкий провинциальный городок с населением чуть больше семидесяти тысяч. Да кому он нужен? Из возможных сценариев боевых тревог, реальным я считал только один – вероятность применения противником ядерного оружия из-за наличия в районе огромного скопления стратегически важных государственных и военных объектов. Но тут наш враг в дамках. Как ни крути, а все мы трупы при подобном варианте. Почему? Да все просто. С момента обнаружения до момента удара у нас будет семь-десять минут. Сорок секунд подъема (это если утром, в остальных случаях – время до прибытия в расположение) плюс вся бюрократическая процедура от зачитывания «Боевого устава» до получения оружия (хотя возможно какие-то пункты командиры решат пропустить) – это минут пять. А дальше что? Куда бежать? А самое главное зачем? Убежищ у нас нет, подвалы закрыты, а ключи находятся у какого-нибудь Петровича, который в стельку пьян и вообще не понимает, что происходит. И если учитывать, что практически рядом с городом находится атомная электростанция (одна их приоритетных целей противника), то наши шансы на выживания очень быстро стремятся к нулю. Следовательно, зачем нужна вся эта беготня? Дайте лучше поспать! Может быть, и заболевших этой вегето-сосудистой дистонией было бы меньше, а значит и в строю больше людей! И преподаватели счастливы, что есть кому лекции слушать, и командиры довольны, что не придется выслушивать от генерала глупые вопросы на тему того, почему столько больных. Им ведь, большим начальникам, не объяснишь все, они ведь с рождения носят погоны с расшитыми золотом звездами.

- Рота, подъем! Выходим строиться в центральный проход!

А вот и хриплый рык дежурного, улыбнулся я, спуская ноги с кровати. И утро, такое же однообразное и скучное, как и десятки до него. В какой-то степени я рад, что наступил подъем. Хмурые и недобрые мысли нужно сразу разгонять, чтоб даже не думалось. А такие, про всякие внешние угрозы, особенно про атомное нападение, и подавно! Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не было беды. И три раза по голове. Пустая она у меня, верно говорят.

Утро выдалось пасмурным. Все ждали дождя, чтобы с радостным криком забежать в расположение, попрятаться по углам своих комнат и досмотреть нагло прерванный дежурным сон. Но не в этот раз, небо не разродилось... Проверив наличие всего личного состава факультета, командир вывел освобожденных, то бишь больных, чьи ряды я скромно пополнил пару недель назад, и построил перед входом в общежитие, остальной личный состав убежал на стадион. Вот ведь удивительная вещь – эти освобождения. К примеру, возьмем опять-таки меня. Вегето-сосудистая дистония (самому надоело, а куда деваться?) предполагает в качестве лечения физические нагрузки, и в тоже время в «Книге записи больных» написано: «Освободить от физических нагрузок и физкультуры на семь дней». Парадокс? Парадокс, отвечу я, а еще добавлю: абсолютное нежелание работать! Так как в нас, курсантах, видят только симулянтов. От нас проще отмахнуться освобождением, и чем дольше оно, тем реже мы будем доставать докторов. Вникать никто не хочет, потому что в восьми случаях из десяти это будет пустая трата времени. А так, коробка конфет или чего посущественнее, в зависимости от диагноза, пола и внешности врача. Кстати, лично для меня освобождение было не привилегией, а наказанием. Нас, первокурсников, не особо-то любили и жаловали, лопата в руки, грабли, веники и вперед убирать прилегающую территорию. А ведь у военных все должно быть чисто, квадратным и обязательно по стойке «Смирно». Хорошо, что не зима сейчас. Я лучше проковыляю три километра, чем будут по линейке выравнивать сугробы.

Сегодня нас, освобожденных, было трое. Я, Пашка и какой-то старшекурсник, которого сразу же сделали старшим. У последнего в глазах аж огонь загорелся, видимо, страсть как хотел покомандовать, а тут «караси» (так в морских училищах называют первокурсников). Знаем мы, что из себя представляет этот старший, на своем курсе вечно для старшины бегает за булочками да лимонадом в магазин, а тут смотри, распушился. Но делать нечего, субординация, чтоб ее.

- Паш, а ты чего, филонишь? – спросил я, получая веник в кладовой.

- Неа, вчера вечером шел из умывальника да поскользнулся, ногу подвернул.

- Да ладно? – Прыснул я. – Во даешь! А что командиру сказал?

- Так и сказал, что подвернул.

- И поверил?

- Да вроде да, хромаю еще со вчерашнего вечера, старшина подтвердил. После занятий в лазарет пойду освобождение брать.

- А я сегодня в госпиталь. Если все хорошо будет, может, через недельку в Москву поеду, - похвастался я.

- Все так серьезно?

- Нет, конечно, во всяком случае я на это надеюсь, просто уж очень домой хочется. Как-то вся эта военная жизнь не по мне. Ну не создан я для муштры и оружия.

- А зачем тогда пошел сюда учиться, - удивленно спросил меня Павел.

- Да кто ж меня знает…

Ответа на этот вопрос я и сам не знал. Наверное, окончательное решение приняли за меня родители, пока их мямля-сын выбирал институт. С глаз долой, из сердца вон, что называется. Нет, они, конечно же, меня любили, и поэтому, возможно, несколько (а несколько ли?) меня избаловали, не размазня, конечно, но и не камень. Так, нечто средне-бесформенное. Тьфу, одним словом. Отец считал, что только армия может из меня сделать мужика. На два года отправлять куда-то в неизвестность родители, конечно же, не собирались, а вот в военное училище, под чуткий и пристальный взгляд дядьки – пожалуйста, он же ведь в замах самого главного ходит, вопросы серьезные решает, так что не даст меня обидеть, если что, накажет виновных. Да и последние, зная сей факт, не особо хотели становиться таковыми, по сему поступление, да и первый и пока единственный год протекали довольно мирно, не считая притираний с однокурсниками и иже с ними. Драться – не дрались, конечно, никто не хотел с треском вылететь из училища в Таманскую дивизию, о которой ходили скверные слухи. Так, потолкались пару раз в туалете, покричали друг на друга с выражением, несколько подзатыльников от старших курсов получил, пол на всем этаже помыл после отбоя… Да больше и вспомнить нечего. Пожалуй, это были самые серьезные прецеденты.

Я с нетерпением поглядывал на часы чуть ли не каждые пятнадцать минут. Училище, честно говоря, меня бесило. Но откровенную тупость военных, тот маразм, что из года в год пускает корни все глубже и глубже в этой структуре, я понял слишком поздно. После принятия присяги можно было и не мечтать о простой и размеренной жизни гражданского студента с «белым» билетом. Поэтому приходилось терпеть, усмирять ту дрожь от возмущения и негодования, когда необходимо было вычерпывать из лужи воду штыковой лопатой, а деревья окучивать ломом. Нужно было молчать и тупо, именно тупо, как какая-то среднестатичная овца, выполнять все то, что скажет старший по званию, даже если это твой однокурсник. Порою мне казалось, что эта общеармейская тупость передается воздушно-капельным путем, поговорит кто-то с командиром, тот на него поплюется командами, и все, инфицирован! Потом я пришел к выводу, что дело вовсе не в слюнях, а в предрасположенности к ношению лычек и погон. Живет с тобой парень, вроде такой же, как ты, мысли правильные, командиров осуждает, и тут, бац, счастье привалило, назначили командиром отделения и звание младшего сержанта дали. Все, подменили человека. Люминий и квадратные сугробы в моде.

    Время текло медленно, пережевывая каждое мгновение по несколько раз. Иногда мне казалось, что оно просто издевается, смеется над людьми. Минута как минута, но только время могло вертеть ей как угодно. Растянуть, когда невыносима даже лишняя секунда, проведенная за бестолковой работой, или безжалостно отобрать в самый неподходящий момент, когда нужна всего лишь доля мгновения. Вот и сегодня время шутило и издевалось как могло. Завтрак был долгим, нудным, с привкусом кислой квашеной капусты. Снова только хлеб с маслом и горячий, сильно разбавленный чай. Казалось, за столом мы успели обсудить и вспомнить все на свете, правда для некоторых «все на свете» начиналось и заканчивалось темами о девчонках, сексе и сегодняшней еде в столовой. А о чем еще разговаривать, правда? Я сидел и лениво ковырял вилкой бигус, точнее перекладывал с места на место, размазывал по тарелке и снова собирал в кучку. Интересно, кто-нибудь считает это блюдо вкусным? Или это у нас только так умеют готовить… А вызываемый запахом рвотный рефлекс - так и должно быть? Ничего не понимаю в этой жизни. Или вот, к примеру, как его, гороховый концентрат. Я понимаю, что подобного рода пища идет в специальные войска, в спрессованных брикетах; когда нет ни времени ни возможности приготовить себе поесть, действуй согласно инструкции: открыть упаковку, съесть содержимое, запить водой. И все, сыт на целый день! Но мы ведь живем в мирное время, есть возможность нормально приготовить еду. А на выходе получаем все тот же сухой концентрат, сверху залитый горячей водой. Это же совершенно невозможно есть! Да и маслом особо нас не радуют, сплошной маргарин, да еще и прогорклый.



    И снова смотрю на часы. Восемь сорок. Автобус через двадцать минут. Наконец-то.

    Выхожу из столовой и иду вдоль забора. За ним кто-то спешит на работу, другие просто прогуливаются, третьи ждут сына, чтобы передать домашней еды. Наверное, со стороны выглядит все это весьма комично: толпа напуганных одинаково одетых парней, озирающихся по сторонам, жующих хлеб, которым забили все карманы, курящих одну сигарету на пятерых. А тут еще родители передают пирожки через забор. И сразу куча рук и возгласы: «Похаваем?!» - толи вопрос, толи предложение. Зоопарк, честное слово. Достаю сигарету, прикуриваю.

Вдох…

    Улыбаюсь. Курю редко, ради удовольствия, а не из-за необходимости или ломки. Где-то там, высоко-высоко, ветер разгоняет тучи, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы лучи солнца упали на землю теплым зайчиком. Хочется весны, рассвета, расцвета природы. Хочется чего-то другого, мирного и нежного. Хочется свободы, безграничной…

    Выдох…

Время набирает скорость, или мне кажется? Восемь сорок пять. Всего пятнадцать минут осталось.

Вдох…

Снова разболелась голова, а таблетки, как назло, все в расположении. Придется терпеть. Почему-то страшно. Бывает, иногда приходит страх из ниоткуда. Просто вдруг! И сразу тобой овладевает паника, хочется спрятаться, укрыться, залезть поглубже в землю. Смотришь по сторонам, а вокруг все спокойно, а ты по-прежнему не можешь место себе найти. Не хватает воздуха, крутит живот, и ты готов вырвать все волосы на голове и завязать руки в узел.

Выдох…

А потом это чувство неожиданно проходит. Мгновение, и все как раньше… Только горькое послевкусие, неприятно предчувствие. Мотаю головой, боль врывается холодными осколками, разрывая ее на части. Наваждение проходит окончательно, вот только во рту по-прежнему неприятный вкус… вкус крови.

Прикусил язык…

- Покурим? – откуда-то из-за спины слышу я голос старшины.

- Курю один, - огрызаюсь я.

- Угостишь?

- Угощу, – нехотя протягиваю пачку, Кирилл берет сразу две сигареты: одну засовывает в кепку, другую закуривает. Наглость – второе счастье. Как же я завидую таким людям.

Оба молчим. Каждый думает о своем. Наверное…

В голове пусто, тупая боль разогнала все мысли.

Смотрю на часы. Пора…

- Кирилл, я в Лазарет, сегодня уезжаю в госпиталь.

- Надолго? - Он даже не смотрит в мою сторону, за забором, на противоположной стороне дороги, мелькает силуэт какой-то девушки. Вопрос задан для проформы, потому что его просто надо было задать. Да и, честно говоря, плевать ему на меня, главное – разглядеть фигурку девушки.

- Не знаю, вскрытие покажет… - Пытаюсь шутить.

- Хорошо. – Никакой реакции, абсолютно.

Я открыл планшет, проверил его содержимое, все на месте: зубная щетка, паста, бритва, мыло, полотенце, пара книг да тапочки. Остальное не вошло, да в принципе, большего и не надо. Если верить Вадиму, то через недельку я сюда вернусь снова, чтобы отправиться в Москву. Вот тогда-то и соберу все, что мне необходимо.

До лазарета можно пройти двумя путями: по прямой, через штаб, или как все. Утро – пора докладов и встреч командования училища. Так что идти через штаб было равнозначно самоубийству. Минимум, что можно получить, если поймает дежурный или ответственный по училищу, так это какой-нибудь внеочередной наряд или взыскание или два часа строевой подготовки в воскресенье. И не отвертишься, что больной, вылечат в два счета. Ну а если уж внимание обратит на тебя сам генерал, то без пары-тройки суток на гауптвахте точно не обойтись. Так что лучше подольше, зато спокойнее. Нервы нужно беречь.

Кафедра истории дореволюционной постройки из красного кирпича поражала своим величием. Сколько поколений офицеров здесь училось? Сначала летчики, потом ракетчики, и вот теперь мы, тыловики. А оно все стоит и стоит, и хоть бы что. В этом здании до сих пор сохранилась атмосфера начала прошлого века. Широкие лестницы, высокие потолки, скрип паркета… А запах… Так пахнет только старина. Нет-нет, не ветхостью и затхлостью, а чем-то неуловимо-приятным, запахом из далекого детства…

А вот и первая мина. Слева по борту нарисовался какой-то полковник, кажется, один из заместителей начальника училища. Как там нас учили, за пять шагов переходим на строевой шаг, за три – подносим правую руку к головному убору, голову поворачиваем в строну начальника, выполняем воинское приветствие. Раньше отдавали честь, да видимо всю и пораздали. Сейчас слово офицера ничего не значит, а жаль… Поэтому остается только здороваться. Полковник вяло поднес руку в фуражке и прошел мимо, не обращая на меня никакого внимания – можно спокойно идти дальше.

И снова взгляд на часы. Семь минут до построения. Может это и глупо, но жуть как не люблю опаздывать. А так как идти оставалось еще прилично, то я ускорил шаг.

Впереди очередное старое здание из того же красного кирпича. Кажется, тут кафедра автомобильной подготовки. Сворачиваю во внутренний дворик и через беседку выхожу к небольшой аллее. Теперь только прямо. Еще чуть-чуть, совсем немного. Иду и сам себя успокаиваю, да лучше бы таблетки взял. Истерическая кривая улыбка. Каждый шаг делать все труднее и труднее, боль невыносима, глаза заливает пот. Еще чуть-чуть…

До лазарета осталось метров пятьдесят.

Построение уже началось.

- Азарнов.

- Я!

- Алиев.

- Я!

- Бердянов.

- Я!

- Товарищ полковник, разрешите обратиться, курсант Водянкин! – еле слышно произнес я, подходя к строю. Главное не потерять сознание.

- Разрешаю!

- Товарищ полковник, разрешите встать в строй?

- Вставайте, - скривился начальник лазарета (наверняка что-нибудь плохое подумал про меня) и снова вернулся к списку больных. – Бурко.

В строю было человек двадцать, хромых, косых и иже с ними. По мне, так только три-четыре курсанта по-настоящему заслуживали поездку в госпиталь. В какой-то степени мне было стыдно. Ведь я тоже ничем особо страшным и опасным не болею, и скорее всего вся моя головная боль – явление возрастное, потерпеть немного, попить таблеточек и все пройдет. Но нет же, втемяшил себе в голову, что я не такой как все, что все у меня по-другому, что Судьба мне приготовила нечто особенное! А если даже и болен, то болен  серьезно, и болезнь редкая, до селе, можно сказать, невиданная, не слыханная, а потому неизлечимая. Но не умру я в палате тесной, совершу подвиг, да такой, что легенды сложат, памятник поставят, в святые возведут… Эх, этот юношеский максимализм… Всех особенных держат в клетках и изучают под микроскопом, а у меня всего лишь мигрень, и домой очень хочется!

Госпиталь находился в военном городке Шиханы-2 всего в двадцати километрах от нашего училища. Несколько корпусов, котельная, прачечная да пара каких-то мелких и вроде бы ненужных (выглядели они уж очень бесхозно) построек – одним словом, ничего примечательного и необычного. Госпиталь как госпиталь.

Автобус остановился перед контрольно-пропускным пунктом. Шлагбаум опущен, а вокруг никого. Водитель нетерпеливо посигналил и тихо выругнулся. Его можно понять: вчера до поздней ночи был на выезде, сопровождал две роты на марш-броске, подбирал тех, кто не мог идти сам из-за распухших натертыми сапогами ног. Спустя какое-то время дверь, ведущая в служебное помещение КПП, медленно отворилась, и к нам вышел заспанный солдат в брезентовом плаще от дождя и без армейской кепки. Он неспешным шагом обошел автобус, записал номер на какую-то табличку, вытащенную из внутреннего кармана, и махнул кому-то, показывая, чтобы подняли шлагбаум. Хорошо им тут служится, ничего не скажешь. Сон в наряде, нарушение формы одежды, даже наличие целого полковника в автобусе нисколько не смутило наглую армейскую морду. Не то, что у нас. Хотя чего сравнивать-то, солдатам терять нечего, два года службы и домой, как ни крути. Ну , наряд дополнительный добавят, который с таким же невозмутимым видом проспится, и что? Уверен на сто процентов, что они тут и так не вылезают из них: как правило, при госпиталях штат призывников срочной службы не очень большой, каждый – на вес золота, поэтому на многое командование закрывает глаза. Худо-бедно наряды несутся, обязанности выполняются, а что касается приезжих полковников, то пусть своими подчиненными командуют. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Я улыбнулся и искренне порадовался за солдата. Его родители уж точно спокойно спят и не переживают за сына…

Мы приехали. Наконец-то. Хотя поездка была не особо долгой, но сидеть все же надоело. Хотелось движения. Поэтому я одним из первых выскочил из автобуса и попытался как-то размять затекшее тело.

И снова построение, снова проверка. Так надо. Интересно посмотреть на того, кто придумал все эти инструкции. Говорят, что Устав Вооруженных Сил написан кровью, что каждая статья появилась как следствие какого-то трагического случая или чьей-то смерти. Неужели если не проверить два раза наличие личного состава, которому просто некуда было деться, что-нибудь случиться? Ведь после построения все сели в автобус, никто никуда не выходил до этого момента, так зачем совершать столь бесполезное действие? Или же все инструкции общие, а начальник просто не хочет думать в каждой конкретной ситуации, механически совершая один и тот же отработанный годами ритуал. Не дай мне Бог стать таким.

Нас построили перед входом в центральный корпус, огромное, по меркам городка, здание. Семь или восемь этажей. Здесь располагались практически все отделения, библиотека, был даже огромный актовый зал со сценой, но как я понял, это помещение использовалось исключительно для общих собраний медицинского персонала. Кухня находилась в отдельной небольшой пристройке, а еда в отделения доставлялась в термосах солдатами, проходившими службу в госпитале. Общей столовой не было, на каждом этаже в целях удобства были оборудованы для питания специальные помещения на двадцать-тридцать человек. Библиотека представляла из себя небольшую комнату с несколькими стеллажами, заваленными разношерстными книгами. Ни о каких закупках отечественной и классической литературы, а также научно-популярных и других, представляющих какой-либо интерес для общего развития, изданий речи быть не может. Все, что находилось в библиотеке, было преподнесено в дар благодарными больными, которым было лень везти ненужную макулатуру обратно в училище или домой. Что касается самих отделений, несмотря на весь мой скептизм, они были весьма неплохо оборудованы. Как правило, длинный коридор с множеством дверей по обе стороны в кабинеты врачей, приемные и палаты больных. Где-то в середине находился небольшой зал, в котором стояли мягкие диваны и кресла. По вечерам тут смотрели новости, а в свободное время играли в шахматы, шашки или читали книги. Тут же сидела дежурная медсестра и следила за порядком. Вполне убрано и чисто, если не считать кое-где встречающиеся тележки с недоеденной едой для лежачих больных – вовремя их никто не убирал, а только перед новым приемом пищи. Соответствующие процедурные кабинеты находились на тех же этажах, что и отделения. Разве что кабинет рентгена располагался в подвале. Да еще пара помещений с многозначительной надписью на дверях: «Служебное помещение. Посторонним вход запрещен».

Меня поместили в отделение неврологии. После того, как я в раздевалке сдал всю свою форму и получил больничный костюм, штаны и рубаху, мне показали мою палату. Достаточно большая и светлая комната, шесть коек, и все пустые. То же мне, мест нет. Желания лечить у вас, доктора, нет, и совести! Впрочем, как и у меня. Рассказав вкратце распорядок дня, медсестра ушла.

Первое, что мне хотелось сделать, это выспаться. Но сначала нужен аспирин и стакан воды. Закинув планшет в тумбочку, я вышел из палаты.

Мне приснился сон, странный, пугающий сон. Я куда-то еду в автобусе, как обычно сижу на заднем сиденье, слева, у окна, прислонившись головой к стеклу, разглядываю прохожих, проезжающие автомобили, дома. В наушниках играет медленная музыка. Грустно. И очень одиноко. Почему-то мне кажется, что я еду от своей любимой девушки, с которой только что глупо поругался. Прокручиваю наш последний разговор, ненужные слова, лишние жесты. К чему такая вспыльчивость, чуточку бы рассудительности да холода, и было бы все хорошо. А ведь все из-за чего? Из-за мелочи, глупости, сообщения на телефоне от одноклассника. Вздор. Завтра куплю цветов и приеду, обязательно приеду. Я смотрю на небо. Бесконечно синее, глубокое небо. Где-то далеко летит самолет, оставляя за собой белый развод.

А потом впереди, кажется, совсем рядом, вспышка света… очень яркая… и удар…

Сознание возвращается медленно. Мысль за мыслью врывается в голову с каждой новой вспышкой боли. Холодно… Опять забыли закрыть окно. Ищу рукой тумбочку, чтобы достать таблетку. Пусто… Нет, пусто не потому, что нет таблетки. Просто пусто. Совсем ничего. Пытаюсь открыть глаза. Трудно, тяжело, невыполнимо… Будто кто-то специально не давал спать неделю, а потом разрешил… совсем чуть-чуть… чтобы снова разбудить. Боль заполняет все тело. Ноющая, тягучая, острая, жгучая и нескончаемая… Она вся, такая разная, одновременно набросилась на меня, разрывая на куски, пережевывая каждую клеточку моего организма…

- Сестра!

Мой голос утопает в хрипоте и кашле. Я пытаюсь встать… с кровати? Я ведь не сплю, правда?

И тут я понимаю, что лежу на чем-то жестком и холодном. Металл… Появилось плохое предчувствие.

Силы медленно возвращаются. Я привстаю и опираюсь на какую-ту стенку. Тоже металл. Как странно… Откуда-то сильно дует. Приоткрываю глаза. Не может быть… Нет, нет, нет… Только не это!!!

Я сижу в автобусе… в том самом автобусе… точнее в том, что когда-то было им… Вокруг крошки стекла, кровь, куски металла… и много людей… они… все… мертвы…

Боже… что случилось??? Что за жуткая авария? Где спасатели? Где скорая? Кто-нибудь вызовете скорую!!!

И снова забытье…  

Откуда-то слева раздался ужасный рев. Такой сильный, что перехватило дыхание. Так кричит разъяренный дикий зверь, когда чувствует опасность или… выходит на охоту. Я открываю глаза. Темно. Наверное, ночь. Вокруг лес, непроходимый, густой, мрачный… И тишина, такая, что слышно удары собственного сердца. Оставаться на месте нельзя.

Я медленно иду вперед. Просто вперед, в ту сторону, в которую посмотрел, когда открыл глаза. Я не помню, кто я и что тут делаю. Когда не имеешь представление совершенно ни о чем, любой выбор – правильный. Лес не бесконечный, рано или поздно я куда-нибудь выйду…

Вокруг по-прежнему тихо. Только звуки моих шагов раздаются в ночной тиши. Шорохи… Вокруг, везде. Мне кажется, что за мной идут, за мной наблюдают. Но как только я останавливаюсь, все прекращается. И снова вперед…

Мне кажется, что я что-то вижу. Впереди что-то есть…

Здание… а за ним еще… и еще… Город? Заброшенный старый город? Сколько же ему лет? И где все люди?

И тут я замечаю… точнее в мою голову откуда-то врывается воспоминание… из детства… моего?! Я знаю это место, но… что случилось, что произошло???

Совсем близко, совсем рядом… чье-то дыхание… тихое, тяжелое дыхание…

Я медленно поворачиваюсь. Чуть отступаю назад. Я смотрю вниз, себе под ноги. Почему-то страшно, очень страшно… Страшно поднять глаза. Тихий, безмолвный ужас с тяжелым дыханием навалился многотонной тушей на меня, придавив к земле. Движения даются с трудом, и все же я нахожу в себе силы посмотреть на то, что стоит передо мной…

Боже… Что здесь происходит??? Этого не может быть… Это просто невозможно…

И снова мрак, беспросветная тьма… теперь навсегда…

Я открыл глаза, буквально подскочив на кровати, жадно глотая воздух. Перед глазами по-прежнему стоял образ… образ этого… человека?! А был ли это человек? И что это было вообще!?

- Просто кошмар, очередной страшный сон, не больше, фантазия больной головы, - попытался успокоить я себя. Меня трясло, очень хотелось курить. Если быть честным, хотя бы перед самим собой, то мои сны стали меня пугать, причем очень сильно. Все началось полтора месяца назад, одновременно с головной болью. Каждый раз что-то случалось, какая-то катастрофа, несчастный случай, невольным свидетелем или участником которых был я. Сны поражали своей реальностью, ощущение, что это было на самом деле, не покидало меня и спустя многие часы после пробуждения. Какие-то места я знал, где-то никогда и не был. Тогда я начал читать газеты, смотреть новости, но ничего… Ничто не подтвердило мою догадку или предположение, что я вижу реальные события. И я оставил все как есть, в конце концов, сны – это просто сны.

Обед прошел в тишине и одиночестве. Опоздал, просто проспал. Солдат, дежурный по столовой, со стенок термоса наскреб немного картофельного пюре да отдал кусок своей рыбы. Я вежливо отказался, попросив только чая.

Вернувшись обратно в палату, я залез в тумбочку и из планшета достал книгу. Читать я любил, особенно когда никто и ничто не мешает.

Каждый новый день был похож на предыдущий, как две капли воды. Только еще скучнее, еще длиннее, еще однообразней. Как надоедливая жевательная резинка, у которой уже и вкуса нет, и не тянется совсем, и пузыри сразу лопаются. Но не выбросить, потому что вокруг люди, и все смотрят, все оценивают тебя. И поэтому ты вынужден жевать и жевать, жевать и жевать. Так и тут, в госпитале, никуда не уехать, не сходить, остается только лежать и читать, даже спать уже не хочется.



На второй день моего пребывания в палате появились два новых постояльца. Капитан и майор. Оба – офицеры запаса. Как потом выяснилось, кто-то где-то ошибся, поставил не там подпись, потому что не туда посмотрел, и я оказался в палате для военнослужащих по контракту, а не среди солдат. Поэтому-то так пусто было.

Мои соседи практически целый день ходили по врачам, за многолетнюю службу в армии насобирали целый букет болезней, которые из года в год напоминали о себе и требовали пристального внимания со стороны врачей. Поэтому раз в год Петр Иванович и Александр Сергеевич (а именно так звали офицеров) на две недели ложились в стационар на полное обследование и профилактическое лечение, для них все было бесплатно, как заслуженным работникам госпиталя. Можно сказать, сложилась уже традиция, встречаться друг с другом, приезжая в Шиханы с разных концов страны.

Петр Иванович, капитан по званию, не очень любил разговаривать. Вечера проводил за чтением книги или разгадывал кроссворды. Даже когда медсестра выключала общий свет во всем отделении, он подолгу не спал, сидя под тусклым светом от настольной лампы (которую привез, кстати, из дома) и записывал что-то в свой блокнот. И конечно же, никому он ничего не рассказывал: ни о своей жизни, ни о службе. Видимо зная характер своего приятеля, Александр Сергеевич в палате не заводил с ним никаких бесед. Хотя во время походов по врачам наверняка разговаривали, вспоминали былые годы, делились новостями. Возможно, за день мои соседи очень уставали и им было уже не до бесед, быть может, характер такой. Была еще одна версия, что служили они не в простых войсках, а в секретных, и госпиталь был только прикрытием. Между прочим, Петр Иванович был вылитым сотрудником специальной службы, как мне казалось: высокий, стройный, невозмутимое выражение лица, холодный пронзительный взгляд, четкие продуманные фразы (когда они были) и, конечно же, вечное молчание.

Александр Сергеевич же напротив был этаким добрым здоровяком, с румяными упитанными щеками, с широкими бакенбардами, глубоко посаженными глазками. Весь такой холеный, лощеный, со звонким смехом. Он постоянно рассказывал какие-то истории про свою службу, курьезные случаи с товарищами, да и просто любил поболтать обо всем на свете. На мысль о секретных службах навел меня именно Александр Сергеевич, который как-то в разговоре вскользь упомянул о пребывании в каком-то подземном бункере, а когда я переспросил, резко сменил тему. В тот момент Петр Иванович даже в лице переменился, недобро заиграли желваки. Все, подумал я, узнал тайну, теперь им придется меня убить. Но все обошлось, и вскоре все забылось.

Через неделю все основные процедуры закончились, анализы сданы, результаты получены. Медсестра только напоминала, когда нужно какие таблетки выпить. Хотя она это делала чисто автоматически, потому как я три раза в день пил только желтый шарик аскорбиновой кислоты да что-то от головы, какое-то обезболивающее – вот и все лечение. Врачи по-прежнему настаивали на диагнозе, поставленном в училище. Про свои сны и их связь с головной болью я, конечно же, никому не говорил. Сменить отделение неврологии на психиатрию не очень хотелось. Лечащий врач сказал, что нужно пройти еще одно обследование, но оборудование временно не работает, нужно подождать несколько дней, и вот после него будет окончательно принято решение, что со мной делать. А я то уже планировал поехать домой. Видимо либо Вадим не всесилен, либо не там смазали, чтобы поехало. Но в Москву меня отправлять пока никто не собирался.

Шла вторая неделя. Книги, привезенные из училища, давно были прочитаны, а в библиотеке оказалась одна литературная порнография. Поэтому я начал слоняться из отделения в отделение, с этажа на этаж, приставая ко всем с расспросами. У одного солдата я выяснил, что инфекционщиков держат в специальном блоке, расположенном в ста метрах от главного корпуса, обращаются с ними, мягко говоря, неважно там, моют раз в неделю, по месяцу не меняют постельное белье, иногда даже забывают кормить. Одним словом, обращаются как со скотиной, которую ведут на убой. Недавно даже был вопиющий случай, солдат умер от гангрены, и это в мирное-то время! Но инцидент быстро замяли, уволили пару врачей, которые были совсем не причастны к случившемуся, а родителям отправили груз номер двести. Получите – распишитесь, мы тут не при чем. Пару раз видел, как за закрытые двери служебных помещений в подвале проходили какие-то люди в костюмах, вокруг них с улыбкой кружил начальник госпиталя. Не иначе как инспекция, только что им делать тут. Среди солдат суточного наряда ходит слух, что каждую ночь, когда все спят, к заднему ходу подъезжает КАМАЗ, и неизвестные люди на тележках возят в те самые помещения огромные мешки. Я попытался выяснить у моих соседей, что находится в подвале, но в ответ получил лишь невнятное мычание, не мое это дело и все в этом духе. Этот факт только подтвердил мою догадку, что под госпиталем находится какой-то секретный объект.

- А вот еще был такой случай, - не унимался Александр Сергеевич. – Как-то с приятелем мы прикупили у одной бабки три литра спирта. Но было только начало недели, планировались масштабные учения и, честно говоря, нам было всем не до посиделок. Поэтому решили убрать спирт в сейф. Тогда у меня служил солдатик один, Алешка, хороший такой пацаненок, шустрый, смышленый. Он помогал мне с оформлением разной документации, карт, и так как я уходил с работы в шесть, у него был второй комплект ключей от кабинета и сейфа, чтобы в случае необходимости закончить недоделанную работу. По этой причине мы с приятелем решили сейф опечатать. И что ты думаешь, Антон? На следующий день прихожу, смотрю, печать не тронута, открываю дверцу сейфа и вижу… - тут Александр Сергеевич сделал паузу и улыбаясь посмотрел на меня, догадаюсь я или нет.

Я решил подыграть ему, хотя знал, чем все закончилось. Где-то я уже слышал эту историю.

- И? Что же Вы увидели? – спросил я.

- И вижу, - смеется, - что спирта-то нет, одна разбитая банка на нижней полке. Я тогда вызываю к себе Алешку и спрашиваю его: «Твоя работа?». А он отнекивается, говорит, что ушел сразу за мной. Ну я его давай отчитывать и склонять к чистосердечному, тут он и сознался. Оказывается, после отбоя он и еще два солдата пришли ко мне в кабинет, отперли замок сейфа и уже собирались открыть дверцу, как Алешка увидел, что она опечатана. Но тут уже я дал маху, веревочку-то не натянул. Один из солдат принес таз, которые они подставили под сейф, другой молоток и какой-то металлический прут, на всякий случай. Алешка сказал товарищам, чтобы те наклонили сейф и сильно его тряхнули, в это время сам он следил, чтобы под тяжестью банки дверца не распахнулась и не сорвала печать. С третьей попытке банка упала и разбилась, а спирт благополучно вытек в таз. Нет, ну надо же было до этого додуматься!

Мы дружно в голос засмеялись, один Петр Иванович молча пил компот.

Наш смех прервал сигнал тревоги из динамиков в столовой и голос: «Внимание! Тревога! Опасность ядерного нападения! Всем срочно спуститься в холл на первом этаже!».

- Учебная что ли? – По-прежнему улыбаясь, спросил я.

- К сожалению, нет, сынок, не учебная, - отрезал Петр Иванович.

Глава 2 ЗАВТРА НЕ НАСТУПИТ НИКОГДА.

«Не учебная, не учебная, не учебная…» - как заведенный повторял я про себя, не двигаясь с места. Как же так, что теперь будет? Неужели я умру… Мне ведь только семнадцать. Столько планов, столько дел. А как же Судьба? Выходит, что я никакой не особенный. Самый-самый обычный, такой как все. Хотя… А вдруг это все-таки учебная тревога, приближенная к боевой? Учения, секретные. Ведь уже было так, мне дядя рассказывал, когда проверяли факультет Внутренних войск, действия подразделений в случае нападения группы вооруженных лиц на арсенал. Тогда приезжала какая-то особая комиссия из Москвы, о планируемых мероприятиях знал только начальник училища. Кроме того, неделю назад суточный наряд по госпиталю видел загадочных лиц в подвале, они явно что-то проверяли. Надежда, маленькая искорка. Только не потухни…

Петр Иванович ударил ладонью мне по лицу:

- Так и будешь сидеть тут?

Я оглянулся по сторонам. Люди, обезумев от ужаса, бежали к выходу, расталкивая друг друга. Нет больше приятелей, соседей по палате, приятных собеседников и отличных соперников в шахматы, с этой минуты каждый сам за себя. Успеть спастись, любой ценой. Расталкивая впереди идущих, переступая через упавших, толкая столы и роняя стулья, людской поток стремился туда, где обещали им спасение. Топот, стоны, крики, ругань, треск ломающейся мебели… Ничего не могло заглушить звук сирены, монотонный и холодный…

Не дожидаясь от меня ответа, Петр Иванович сгреб меня в охапку и потащил к выходу. Основная масса людей уже выбежала, остались только те, кто был сбит, затоптан и просто плохо ходил. Я хотел было помочь одному старику подняться на ноги, но был грубо остановлен Александром Сергеевичем: «Брось его, ему уже не помочь, он прожил свою счастливую жизнь!». Какая смена образа! Добродушного здоровяка как не бывало, передо мной стоял жесткий и властный мужчина, готовый перешагнуть через любого, чтобы спасти свою жизнь. А я то думал… Маска, это была всего лишь маска. Но как умело хозяин ее носил. Прав был Шекспир: «Весь мир театр, а люди в нем актеры». Как иногда ошибаешься в людях… Но некоторые ошибки могут спасти тебе жизнь.

- Пошел прочь! С дороги! – Петр Иванович уверенно пробирался к нашей палате. Мы шли следом. Как оказалось, коридоры отделения не были приспособлены к внештатным ситуациям. Бежать было бесполезно, тут и там валялись перевернутые тележки с едой, кушетки, кем-то брошенные сумки. Нескончаемый поток людей двигался в обе стороны, не соблюдая каких-либо правил и норм уважения. Паника охватила всех, превратив госпиталь в разворошенный улей. Где-то завязалась драка, послышался звук разбитого стекла, громко закричала женщина. Две медсестры пытались поднять кресло-каталку с больным, загородившим проход. Больше из медицинского персонала никого не было видно. Сбежали, спасаясь. А как же Клятва Гиппократа и помощь всем нуждающимся? Вот оно, истинное лицо человечества! Никакой прогресс, никакие орудия труда и долгая эволюция не сделали нас лучше, не одомашнили! Животные, неандертальцы! Вот кто мы. Инстинкт самосохранения прежде всего, это, наверное, и хорошо! Но как же гуманность, милосердие, сострадание к ближним? Мы говорим об этом веками, пытаясь пробиться к сердцу сквозь толстую корку нароста от цинизма, алчности, похоти. Как оказалось, все попытки провалились, все тщетно.

В палате мы пробыли буквально пару мгновений, взяв только вещи первой необходимости.

- Значит так, - Петр Иванович на секунду остановился, облокотившись о стену, восстанавливая дыхание. – Идти надо быстро, у нас в запасе не больше пяти-шести минут, потом будет поздно. Сейчас выходим из отделения и бежим по коридору налево, в противоположный конец здания, там спускаемся по лестнице вниз и стараемся как можно менее заметно пробраться в подвал.

- А там что? – перебил я.

- Там убежище.

Ах вот оно что. Как же я раньше не догадался.

Тишину коридоров раздирали стоны и мольбы о помощи. На полу тут и там лежали распластованные тела больных, повсюду виднелись следы крови. Крошки стекла шуршали под ногами, предательски скользя. Этажи постепенно пустели и пробираться к намеченной цели было легче. Через минуту мы уже спускались по лестнице, а еще через две показались двери в подвал.

- Внимание! Уважаемые больные, просьба сохранять спокойствие! Через минуту прибудут сотрудники из гражданской обороны, они организуют эвакуацию в подземное убежище! – со всех сторон доносилось из громкоговорителей.

- А почему людям не скажут сразу, куда идти? Зачем кого-то ждать? – спросил я на бегу.

- Ты представь, какая началась бы паника. В давке погибнет много людей, они просто затопчут друг друга. Нужно контролировать весь процесс. К тому же… - тут Петр Иванович резко замолчал, поняв, что сболтнул лишнего.

- К тому же? – переспросил я.

- К тому же, - вмешался в разговор Александр Сергеевич, - чего уж теперь скрывать, негласно стояло указание, дать в первую очередь спастись сотрудникам госпиталя, а потом уже всем остальным. Поэтому как только основная часть медицинского персонала окажется в убежище, остальным расскажут, куда спасаться.

- Но ведь это нечестно, несправедливо! А как же ваши врачебные клятвы?

- Именно поэтому такое указание и дано, чтобы выжили те, кто мог бы после эвакуации оказать медицинскую помощь всем нуждающимся и минимизировать человеческие потери. Ну сам представь, если бы все остались на местах, в убежище попали бы одни больные. Мы же в госпитале, и тут много тех, кто нуждается в серьезной медицинской помощи. А без врачей долго они не протянут. Смысл спасения теряется.

- А из гражданской обороны точно придут?

- Неизвестно. По инструкции – должны, но ведь все бумажки сплошная теория. В реальности они могут просто не успеть вовремя прибыть.

Вход в служебное помещение. Двери распахнуты настежь, за ними – широкий коридор, ведущий под наклоном куда-то вдаль. Из освещения – только аварийное, через каждые десять метров тусклые лампочки, вырывающие из темноты небольшое пространство. Вокруг никого, ни единой души, казалось, что мы одни в целом мире. Опоздали, слишком поздно. Сигнал тревоги монотонно ревет, у него нет души, ему нет до нас дела, но он отсчитывает, словно сердце ударами, секунды наших жизней, раз за разом приближая нас к концу, к неминуемому финалу, когда звук оборвется и утонет в звонкой тишине. А мы все бежим, из темноты в свет и обратно. Белая полоса. Черная полоса. Снова белая. Все как в жизни, как символично… Мы бежим по тоннелю к свету, а будет ли он в конце?

Сзади послышался топот, крики людей. Словно ночные мотыльки они летели к спасительному огню, не зная, что для многих дорога к нему станет последней в жизни.

Поворот. Через несколько десятков метров – еще один. Финишная прямая.

Огромная металлическая дверь была открыта, в проеме стояли четыре солдата, вооруженные автоматами.

- Давайте быстрее, до закрытия убежища осталось чуть больше четырех минут.

Успели. Добежали. Смогли.

Как только мы оказались внутри, к нам подошел комендант и попросил занять места в жилых отсеках. До особого распоряжения выход из помещения запрещен. Петр Иванович из сумки достал какую-то красную корочку, показал ее офицеру. Повертев пару секунд в руках, комендант с невозмутимым видом вернул документ обратно владельцу, повторив, что указание касается ВСЕХ без исключения. Перед лицом нависшей угрозы все оказались равны. До особого распоряжения.

Люди огромной массой, нескончаемым потоком прибывали в убежище. Тех, кто упал, отстал или не смог бежать, не ждали. Время стремительно уходило.

Комендант подошел к солдатам у входа. Он смотрел им прямо в глаза. «Мне тоже страшно, ребята. Держитесь. Будет непросто, но мы справимся. Я с вами. До конца». Солдаты все понимали без слов. Никто из них не хотел оказаться на месте коменданта в данный момент. Офицер смотрел на людей, вбегающих в убежище, вглядывался в их полные ужаса лица, наконец, он повернулся и отдал приказ:

- Время вышло. Закрыть защитные сооружения. Обеспечить выполнение задачи любой ценой, вплоть до применения оружия.

Комендант был холоден и решителен. Он прекрасно понимал, что своим распоряжением обрывает чьи-то жизни, обрекая их на мучительную смерть. Но всегда нужно чем-то жертвовать. По-другому он не мог поступить, такова инструкция, такова цена за спасение остальных.

Механизм закрытия дверей был приведен в действие. Увидев, что с каждой секундой возможность спасения тает, люди вконец обезумили. Буквально карабкаясь по друг другу, самые сильные пробирались к входу, подминая под себя стариков, больных и женщин.

- Оружие на изготовье. По моей команде стрелять на поражение, - обратился комендант к солдатам.

Офицер и четыре стрелка стояли справа от входа, за специальным барьером. Момент, который все оттягивали, неумолимо приближался.

- Всем отойти от входа, - закричал комендант, вытаскивая из кобуры пистолет и направляя его на людей. Но никто, казалось, его не слышал. Тогда офицер поднял пистолет чуть выше и два раза выстрелил. Пули попали в стену, почти под самый потолок, выбив кусок шпатлевки с краской. Грохот, многократно усиленный замкнутым пространством, заставил людскую массу на мгновение остановиться и замолкнуть.

- Всем отойти от входа, - повторил комендант, - время вышло. Мы больше не можем никого впустить.

- Да какого черта! – Возмутился кто-то из толпы. – Почему не можете пустить?

- Мы действуем согласно инструкции, предусмотренной специально для таких случаев. Пожалуйста, отойдите от входа, в противном случае по вам будет применено оружие.

- Командир, да ладно тебе, пусти! Пара минут для тебя роли не сыграет. Какие инструкции? Сам бы ты что делал, если бы оказался на нашем месте?

Дверь прошла половину пути.

- Я принимал присягу, клялся служить Родине и выполнять приказы командиров, – дрожащим голосом повторил наизусть заученные строки из Устава. -  Пожалуйста, отойдите, иначе мы будем вынуждены применить оружие.

Комендант взвел курок, положил палец на спусковой крючок. Нервы были на пределе. Рука дрожала. То ли от тяжести пистолета, то ли от страха. Еще никогда в жизни он никого не убивал. И сомневался, сможет ли выстрелить, если толпа обезумевших людей пойдет на него. Еле слышно, немного повернув голову к солдатам и не отрывая взгляда от толпы, офицер сказал: «Если кто-то сейчас решит пройти через дверь – стреляйте». Четыре стрелка молча кивнули.

- Командир, - послышалось снова из толпы.

- Назад, - рявкнул комендант, обхватив рукоять пистолета обеими руками. – Назад, я сказал. Считаю до трех. Раз…

Никто не тронулся с места.

- Два…

Все решил случай. Кто-то, собираясь повернуть назад, споткнулся о лежащее на полу тело затоптанного больного и, стараясь удержать равновесие и не упасть, схватился за какую-то женщину. От неожиданности та закричала. Вокруг возникла непонятная возня. Люди начали поворачиваться на крики, расталкивая друг друга. Мужчина, что стоял впереди, перед самой дверью, и смотрел на дуло пистолета, решил не искушать судьбу и направился обратно в госпиталь, нагло отшвырнув от себя за шиворот молодого парня. Этого было достаточно, чтобы…

Нервы коменданта не выдержали. Раздался выстрел, а за ним четыре автоматные очереди.

Офицер навсегда запомнил заплаканное лицо парня, глаза, полные первобытным ужасом, в которых медленно угасала жизнь.

Дверь с шумом закрылась.

- Три… - оседая на пол, еле слышно произнес комендант.

В убежище ожили громкоговорители, подвешенные под потолком.

- Товарищи… Обращаюсь к вам с прискорбным известием… Мира, в котором мы жили, который так любили, больше нет… В одночасье, по мановению неизвестной руки, наша планета превратилась в пылающий ад. Инфраструктуры всех стран, скорее всего, полностью уничтожены, крупные города разрушены, больше половины населения Земли погибло в течение первых десяти минут бомбежки. Мы… уцелели. И наша первостепенная задача – выжить, выжить любой ценой. Нас ждет много работы, и, только сплотившись, мы сможем построить новый мир.

Для поддержания порядка в убежище из числа личного состава бригады РХБЗ создана группа обслуживания, во главе которой комендант капитан Макаров. Позже будут назначены дежурные по отсекам, дневально-вахтенная служба. В убежище необходимо строго соблюдать установленный режим и распорядок дня. Укрываемые должны беспрекословно выполнять указания коменданта и дежурных по отсекам. До особого распоряжения запрещено покидать помещения, в которых вы сейчас находитесь. В течение дня комендант пройдет и перепишет всех укрываемых для последующего определения обязанностей по убежищу. Каждый отсек оборудован уголком связи со штабом и медицинским пунктом. Держитесь. Конец связи.

Выстрелы… я точно слышал, что кто-то стрелял. Неужели у кого-то из больных было оружие, они прорвали оборону и… Но ведь сразу после выстрелов стало тихо, ни криков, ни звуков борьбы, ничего. Значит, это были стрелки на входе. Стреляли на поражение. Стреляли, чтобы закрыть дверь. Не хотел бы я оказаться на их месте, не смог бы переступить через себя.

А спустя двадцать минут томительного ожидания, бесконечно долгого, подогреваемого испуганными людьми различными версиями происходящего, это объявление. Сбылись самые смелые и страшные прогнозы. Нет больше мира, в котором все мы жили. Нет ничего, кроме убежища, где всем нам придется прожить свои последние годы. Прожить и сдохнуть, не оставив после себя нового поколения, сгнить под землей в огромной металлической коробке. Братская могила…

Только сейчас до меня начал доходить смысл сказанных по громкоговорителю слов. Я открыл планшет и достал из прозрачного кармашка фотографию родителей. Мама… Папа… Значит… вас… больше… нет? Слезы хлынули рекой. Я не пытался их остановить, не пытался скрыть. Мама, мамочка… Как же так? Как же я без тебя теперь??? Прости, прости, прости меня, тысячу раз прости. Прости за все: за слова, сказанные в порыве гнева, знаю, ты была права, не стоило мне связываться с той компанией; прости, что уехал, оставив тебя одну, что не был рядом, когда все это случилось; прости, что редко говорил «Я тебя люблю»… Я тебя люблю, очень-очень, сильно-сильно… И ты отец прости… Слезы катились по щекам, по подбородку и падали на фотографию глухим стуком. Все, что у меня осталось от родителей… Цветная карточка размером девять на двенадцать. Я там совсем маленький, годика два мне. По обе стороны от меня – родители, совсем молодые, еще студенты. Улыбаются. Тут они счастливы еще. Эту фотографию я любил больше всего, поэтому, когда уезжал в училище, незаметно вытащил из семейного альбома.

Прощайте… прощайте все те, кого я любил. Пусть земля станет вам пухом, а душа вознесется к небесам и успокоится.

- И не стыдно тебе реветь? – откуда-то справа раздался незнакомый голос.

- Не стыдно, - ответил я, вытирая слезы рукавом больничной пижамы и поворачиваясь в сторону собеседника. – Чего стыдиться то?

- Ну, такой здоровый, а ревет как баба! Ты ж мужик! Вот и веди себя подобающим образом.

- Я только что потерял маму и папу… - голос задрожал, слезы снова подступили к глазам.

- И что? Тут целое убежище людей, где каждый потерял кого-то из родных. Давайте теперь все обрыдаемся и утонем в собственных слезах! Самое время для этого. Мы выжили, это главное.

- Нет у тебя сердца!

- Есть, только сердце сейчас не самый лучший помощник. Нужна голова, трезвый ум и холодный расчет. И все будет тип-топ!

- Неужели тебе не жалко твоих родителей? – не унимался я.

- Почему же, жалко, конечно… Но только чуть-чуть. Если честно, я их даже и не знал. Сирота. Подкидыш. Из детского дома я.

- Извини…

- Да все нормально. Давай знакомится что ли. Андрей, - незнакомец протянул мне руку.

- Антон.

- Вот и славно. А то смотрю, из всей своей палаты, кажется, я один спасся. А одному скучно. Ты откуда будешь?

- В смысле? Откуда родом?

- Да нет, в госпиталь откуда приехал?

- Из училища, в Вольске которое.

- О как! Я тоже. А рота?

- Двадцать девятая, факультет тыла ВМФ. А ты?

- Одиннадцатая. Прокоповская. Напротив вас живем… точнее жили. Стало быть, ты – первокурсник. Ничего, сейчас мы сопли-то тебе подотрем.

Как оказалось, Андрей учился на четвертом курсе, был командиром отделения, носил сержантские лычки. В госпиталь попал, как и большинство курсантов – за коробку конфет по выдуманной болезни, хотел отоспаться да отдохнуть от бесконечной смены настроений командира батальона и ежедневной муштры. К тому же, надоело бегать десять километров в противогазе, когда проигрывал «Спартак». А этот сезон складывался у команды не очень удачно.

Снова разболелась голова. Точнее не так, боль стала просто невыносимой (на легкое покалывание и гудение я перестал обращать внимание), во рту чувствовался привкус крови, картинка перед глазами периодически расплывалась. Прервав Андрея на какой-то истории про командира батальона, я направился к кнопке вызова врача. Движения давались с трудом, такое ощущение, будто к каждой ноге привязали по гире и заставили взбираться в гору. Было ужасно жарко… На четвертом  шаге кто-то выключил свет и повалил меня на землю… Этот «кто-то» мне порядком надоел, и никак не соответствовал описанию врачей, если судить закорючкам, оставленных в моей истории болезни.

Я стою посреди коридора, который уходит далеко-далеко, настолько далеко, насколько хватает способностей моего зрения увидеть его конец. Стены из темного блестящего пластика, каменный пол. Потолок грязно-белый, по углам местами паутина… Свет тусклый, от длинных люминесцентных ламп, некоторые моргают, издавая неприятное потрескивающее шипение. За спиной полный мрак, словно  пропасть. Шаг назад – и ты его часть. Навсегда.

По спине пробежались мурашки, обдав неприятным холодком.

Ледяной камень под ногами заставляет идти. Коридор идеально ровный. По обе стороны расположены какие-то двери. Дергаю за ручки. Закрыты. Иду дальше.

Вокруг тишина, не слышны даже шлепки от голых ступней. Подпрыгиваю. Результат тот же. Либо я оглох, либо выключили звук. Смешно.

Неожиданно справа от меня кто-то бьет изнутри в дверь (а звук все-таки есть), оставляя на ее металлической поверхности вогнутую вмятину. Я инстинктивно отпрыгиваю влево, пячусь вдоль стены вперед, не отрывая взгляд от двери. Рука… Это след руки, человеческой. С какой же силой надо ударить, чтобы остался такой след Эхо до сих пор пережевывает звонкий хлопок, повторяя снова и снова… Это противоречит всем законам физики, что происходит?.

Снова удар. Дверь со стоном выгибается, но пока держится.

Я не помню, когда побежал. В таких случаях тело само решает, как лучше сохранить себя в целостности и сохранности. Удивительно, но об этом стоит подумать несколько позже. А пока… двери, двери, двери… и все закрыты.

Удар… Петли не выдерживают, и огромная металлическая пластина со свистом врезается в противоположную стену.

Меня сбивает воздушным потоком. Взрывная волна??? Не успев подставить вовремя руки, ударяюсь лицом об пол. Кажется, сломан нос, рассечена бровь. Лицо залила кровь. Смотрю через плечо назад…

Что-то идет. Я чувствую каждой клеткой своего тела его приближение. Гаснет лампа за лампой. Мрак наступает медленно, давая липкому ужасу сковать крепче любой веревке ноги, руки...

Кажется, я что-то вижу… глаза… желтые, изъеденные красными прожилками… Они смотрят на меня, изучают… На мгновение оно выходит на свет, обнажая непокрытое мраком… человеческое тело. Человек???

Слева открывается дверь и чьи-то сильные руки втаскивают меня внутрь. Щелкнул замок.

- Это его не остановит… не оста… новит… не… ос… та… но…

Вспышка света бьет больно в глаза. Надо мной склонился какой-то мужчина в белом халате с маленьким фонариком в руке.

- Не светите, - промычал я, отворачиваясь.

- Что случилось? С тобой все нормально? – спросил мужчина в халате.

- Это вы мне скажите, что случилось. У меня жутко разболелась голова, хотел вызвать врача, да видимо получилось не совсем так, как я планировал. Как видите, неожиданно упал…

- Ну, если не считать разбитый нос, то ты в полном порядке…

- Ага, конечно, в порядке, – перебил я. – А как вы объясните потерю сознания и… - так-с, минуточку, о всякой чертовщине в моей голове никто не должен знать, никто, – и периодические боли, которые сводят с ума?

- Что касается обморока, то ты просто устал, перенервничал, молодой организм не выдержал шокирующего известия, одним словом глубочайший стресс. А насчет всего остального… К сожалению, без специального оборудования, сдачи анализов и проведения ряда процедур однозначно сказать ничего не возможно. Давай-ка мы к этому вопросу вернемся чуть-чуть позже, когда я разберусь с остальными больными.

- Хорошо…

- Вот тебе немного ваты, сделай небольшие тампоны и вставь в нос. И аспирин. Воду можешь взять в умывальнике, из-под крана. Да ты не бойся, - улыбнулся врач, увидев на моем лице недоумение, - все подвергается очистке, не отравишься.

- Спасибо.

Собрав свои инструменты в небольшой чемоданчик, доктор пошел дальше.

Я по-прежнему сидел на полу, недалеко от облюбованной мной в самом углу отсека кровати. Не спеша достал из кармана платок, вытер небольшую лужицу крови, аккуратно свернул его и убрал обратно. Надо встать и привести себя в порядок.

- Ты как? – наконец-то спросил Андрей, который все это время был рядом. – Жив?

- Ага…

- Ты ведь что-то скрываешь, верно? – подмигнул мне приятель.

- Андрей, давай потом поговорим, сейчас я хочу побыть один, привести мысли в порядок, а то у меня, кажется, действительно шок от всего случившегося.

- Хорошо, как скажешь, если что – зови. Я пока пойду узнаю, что к чему у нас тут.

И я остался один. Моих соседей по палате тоже не было видно, оно и к лучшему, а то тоже бы с вопросами пристали, во всяком случае Александр Сергеевич.

Умывальник находился в противоположной стороне жилого отсека. Белая обшарпанная дверь вела в небольшое помещение, стены которого были выложены бледно-голубым кафелем, пол, как и положено, в темных тонах. Потолок, судя по всему, выкрашен водоэмульсионной краской. Такой же белой и насыщенной, как фантазия строителей. С одной стороны стояли четыре раковины, над ними – прямоугольные зеркала, слева от каждого – небольшой крючок, для полотенца. Справа, за стенкой в человеческий рост, находились четыре душевых… места? На нормальные кабинки Министерство Обороны (или кто там ответственен за убежища) явно поскупилось. Вместо них в пол были вмонтированы стандартные армейские ножные раковины, с трех сторон – стены, а закрывается вся эта конструкция металлической дверью, которая, опять-таки, в целях экономии, сделана небольшой и расположена посередине, прикрывая человека от колен и до шеи. Внутри, кроме, собственно, крана и двойного крючка, ничего.

Туалет располагался в следующем помещении. Та же дверь, та же цветовая гамма, та же обстановка и атмосфера. Вдоль стены - пять кабинок. Так как туалет был общим для мужчин и женщин, а также в целях поддержания санитарных норм, унитазы отсутствовали со всеми вытекающими из данного факта последствиями. Сливной бочок на уровне глаз, и до боли знакомая леска с пластмассовым кольцом на конце. Чувствую себя как на вокзале, не хватает только надписей на стенах с номерами телефонов, риторическими вопросами, мыслями умными, да старушки на входе, с пронзительным взглядом и злобным противным криком «Куда?», если в стаканчик забыл положить двадцать рублей.

Я умылся холодной водой, вытерся все тем же рукавом от рубахи, уже порядком испачканным. Посмотрел на свое отражение. Нос немного распух, над левой бровей ссадина. Ничего, переживу. Проглотив пару таблеток анальгина и запив водой из-под крана, я развернулся и пошел обратно, в жилой отсек, к своей кровати.

Вообще, убежище выглядело удручающе. Я ожидал несколько другого. Возможно, начитался фантастических книг, насмотрелся на образцы в США и Японии или просто был лучшего мнения о руководстве страны. Убежище я представлял себе как что-то такое… высокотехнологичное, что ли. Все самое лучшее, передовое – тут, чтобы человечество не вернулось к каменному веку в ближайшее время, а, наоборот, расправило крылья и влетело в новую историю сплоченным, единым организмом, осознавшим былые ошибки и готовым создать мир еще лучше прежнего, на руинах былого величия, используя ранее полученные знания и сохраненные технологии. На деле же видно только одно: запущенность и бесхозность. Наспех оборудованный подвал, в котором многие годы жили московские бомжи. Хочется верить, что хотя бы защитный механизм на входных дверях в убежище новый. И вот здесь, в этом забытым Богом подземном сарае мне и придется провести остаток своих дней? Ну вот как тут не впасть в депрессию, как?

Мысли врывались в голову одна за одной.

Ну что за жизнь такая! Кто решил помериться оружием, у кого там нервы не в порядке? А еще в президентах сидят. Понабрали по объявлению сменщиков, а потом заставили поверить, что это мы, добропорядочные граждане, их выбрали. Интересно, когда на пост президента люди выставляют свои кандидатуры, с ними беседует психолог, проводит тесты профессиональной ориентации? А то в училище чтобы попасть, нужно быть, ого-го, каким спокойным и выдержанным. Оружие, караулы ведь. Но целая страна – это не какая-то потерянная в таежных лесах Сибири воинская часть, где от скуки бравые вояки водку с медведями пьют да силой меряются. Страна – это уже высокая материя. Каждое слово нужно взвешивать, оценивать, катать на языке, доводя до нужной кондиции в необходимой пропорции вкуса, запаха и цвета в той или иной ситуации. Ошибки тут недопустимы, особенно с такими последствиями. Сами, наверное, от своих кнопок не успели отойти, как попрощались с белым светом, а нам расхлебывать теперь. Сюда бы этих президентов, особенно в туалет с его зловонным привокзальным запахом. Пусть помучаются. Да только вот смысла нет уже возмущаться, негодовать и мысленно топать ногами, прошлое не вернуть… Нужно как-то жить дальше. Хотя «как-то» не хочется… Все школьные годы настраивал себя на успешную жизнь, а тут такое дело вышло, и не знаешь уже, хорошо, что выжил, или плохо.

Итак, что мы в итоге имеем. Подземное убежище времен Советского Союза, скорее всего, практически не готовое к приему людей, во всяком случае, на длительный период. Горстку спасшихся врачей, офицеров, солдат и курсантов, если только не было еще одного входа, для гражданских лиц, на территории жилых районов. Зараженный радиоактивными веществами городок над нами, частично или полностью разрушенный, в зависимости от мощности и удаленности эпицентра взрыва. Тут в пору было бы выругаться, да воспитание не позволяет. Одна надежда на отцов-командиров, придумают что-нибудь, может быть, все не так плохо, и я сильно преувеличил последствия катастрофы.

Через несколько часов пришел комендант. По его словам, наш отсек остался последним, где еще не собирали информацию по укрывшимся.

- Подходим ко мне по одному, называем: фамилию, имя, отчество, что умеем и чем могли бы быть полезны, - присаживаясь на ближайшую к двери кровать, произнес капитан Макаров.

Много времени не понадобилось, чтобы переписать всех. Отсек был заполнен на треть. Когда комендант переносил мои данные в свою красную папочку, низко склонившись над ней, я чуть-чуть подался вперед и подсмотрел записи. Сто пятьдесят семь. Мой порядковый номер. За мной – еще человек шесть будет. Плюс офицеры штаба, и группа обслуживания. Всего получается не более двухсот человек.  И в основном – одни мужчины. Да уж. Впечатляющая статистика, ничего не скажешь. Хорошо, что в армию берут только с правильной ориентацией, а то кто-то сейчас бы вспомнил про рай.

- Товарищ капитан, а мы здесь так и будем сидеть? Взаперти? – обратился какой-то парень, стоявший неподалеку от меня.

- Пока да, но, думаю, завтра уже более-менее все станет ясно. А сейчас прошу меня извинить, еще много дел.

Откланявшись, комендант вышел из отсека.

Все снова разошлись по разным углам, заскрипели кровати.

Зашуршал динамик, из него послышался чей-то тихий шепот, слова было невозможно разобрать, наконец, неизвестный прокашлялся и произнес:

- Товарищи, мероприятия по приведению убежища в автономный режим проведены, теперь мы полностью отрезаны от остального мира. На данный момент от вас требуется спокойствие и выполнение всех указаний коменданта. Завтра на общем построении вам доведут необходимую информацию об устройстве и организации жизнедеятельности в убежище. А пока – всем лечь спать. Завтра подъем в семь утра. Доброй ночи.

- Ну, что скажешь, - обратился ко мне Андрей, подходя к моей кровати, - ничего, если я расположусь рядышком. А то какой-то необщительный контингент подобрался у нас в отсеке. Одиннадцать человек, а поговорить не с кем.

- Может просто сейчас не время для разговоров? Кстати, ты не видел двух мужиков, с которыми я прибыл. Один высокий, худой, второй чуть поменьше и поупитаннее.

- А, те, что изображают из себя невесть кого. Видел, ушли они. Когда тебе стало плохо, эти два типа  пошли вызывать врача, а когда тот пришел, прошмыгнули наружу, тыкая какими-то корочками солдату на входе. Наверное, в штаб помчались. У нас в роте было несколько человек той же породы, все надо знать, везде своим носом залезть. Власти уже нет, а им все неймется, проверяют и записывают в свои блокнотики. Никчемные люди.

- Не говори так, они мне, можно сказать, жизнь спасли.

- Да ладно, тебе просто повезло, оказался в нужно месте в нужное время.

- Ну… - задумался я, вспоминая, как Петр Иванович расталкивал больных в коридорах отделения, - тоже верно…

Я откинул армейское одеяло, снял больничную пижаму, небрежно бросив ее на стул у кровати, и лег.

- Доброй ночи.

- И тебе. До завтра.

- Разве ты еще не понял, что ЗАВТРА уже не будет?! – Не выдержал я. – Все, мир рухнул в тартарары со своими порядками и законами. Есть только СЕГОДНЯ, нужно жить здесь и сейчас, беря от каждого мгновения все, что только возможно. Потому что ЗАВТРА может не наступить. Никогда! Если ты раньше жил в мире и спокойствие, был уверен в себе и окружающих тебя людях, мог что-то планировать, то сейчас все по-другому. Ты закроешь глаза и провалишься в сон, а в убежище сломается система вентиляции, мы задохнемся или отравимся радиоактивными веществами; с поверхности прорвутся выжившие и перестреляют всех только потому, что мы тут – в безопасности, а они там – подыхают от лучевой болезни; или взбесится кто-нибудь из нас, с ума сойдет, клаустрофобия замучает, и перед тем, как себя убить, отправит на тот свет еще кого-нибудь, чтобы там было с кем в шахматы играть. Нельзя знать ничего наверняка. Есть только сегодня, сейчас, здесь…

- Так ты что, спать не собираешься ложиться? – зевнул Андрей.

- Да ну тебя! Глупый болван! – вспыхнул я и отвернулся.

- Что? Что я такого сказал?

- Иногда лучше жевать, чем говорить. Спать ложись..

Глава 3. А МОЖЕТ ВОДОЧКИ?

Жизнь в убежище налаживалась, если так можно сказать… не спеша, не хотя, словно старую, простоявшую под открытым небом, военную технику (ну, скажем, танк), которая была законсервирована много лет назад, решили реанимировать, да не просто завести, а выполнить на ней сложные маневры. Вот как только сняли защитные чехлы, посыпались неприятности: одного нет, второе потеряли, гусеницы пропили, а водитель умер, причем давно и надолго, но об этом никому не доложили. И это не все, бед этих, не пересчесть. Такая же история и у нас…

Утро следующего после Катастрофы дня началось с известия, что повесился комендант. Нашел его один из солдат группы обеспечения. Ночью. В туалете. Офицер свел счеты с жизнью с помощью той самой лески с пластмассовым колечком на конце. Солдата привлек шум без конца лившейся воды в туалете, рядом с помещением штаба. Зайдя внутрь, он увидел открытую дверь в кабинку и торчащие ноги. Вода медленно растекалась по всему помещению, распространяя зловонный запах. Пройдя чуть вперед, перед солдатом предстала вся картина. Не медля ни секунды, он помчался в штаб и доложил дежурному о случившемся. Командование оперативно приняло меры, труп капитана Макарова сразу же перенесли в техническое помещение, а всем очевидцам велели молчать. Да только поздно. Солдат рассказал товарищу, тот – другому, и к утру больше половины спасшихся знали о происшествии. Официальная версия самоубийства: не смог смириться с происходящей действительностью. О случившемся объявили при подъеме. Для многих это известие стало шокирующим, так как капитан вел себя подчеркнуто выдержано, величественно и спокойно, никто даже подумать не мог, что случится что-то подобное. Позже, от солдат, которые стояли с комендантом на входе в убежище в день Катастрофы, появилась еще одна версия: офицер не выдержал груза убийства парня, который стал случайной жертвой; не смог простить себе слабоволие и отсутствие должной выдержки. Это подтверждала и записка, найденная в кармане кителя: «Я не могу… не могу так жить! Его глаза… я постоянно вижу их. Слышу, как он выдыхает в последний раз воздух, пытаясь сказать «Не стреляйте»… Я проявил слабость духа, таким не место в армии, таких офицеров не должно быть в убежище… Прощайте».

После подъема список самоубийц пополнился. Не проснулось три человека. Все оказались врачами, и, видимо, знали друг друга, так как упаковку от снотворного нашли только у одного. Предсмертных записок не было.

Первая проблема возникла, когда решали, что делать с телами умерших. Морга в убежище не было и быть не могло, так как по всем инструкциям оно (убежище) предназначено для кратковременного нахождения укрываемых, и через неделю люди должны вернуться к жизни на поверхности. Выносить тела в город тоже нельзя. Поэтому было принято решение, временно переложить трупы в холодильник, предназначенный для хранения продуктов.

Смириться с Катастрофой было тяжело, еще труднее было жить в замкнутом пространстве, без окон, солнечного света и, как ни странно, постоянной тяжелой нудной работы. Каждый был предоставлен сам себе, варился в собственных мыслях, и, будучи в основном ничем не занят, накручивал в голове не весть что. Атмосфера в отсеках была накалена до предела. То и дело вспыхивали какие-то конфликты, потасовки, драки. Нужна была разрядка, всем хотелось выплеснуть негативную энергию, и сосед по комнате подходил на роль куклы для битья очень даже хорошо.

Но сложнее всего было командованию. Они знали больше нас и понимали, в каком плачевном состоянии мы находимся.

Вторая проблема появилась при обследовании запасов продовольствия. При умеренном питании, а точнее недоедании, еды хватит максимум на неделю. А дальше… Дальше либо все выходят на поверхность и медленно умирают, либо собирается команда и отправляется на поиски продовольственных складов. С этой же самой группой связана и третья проблема: многие спасшиеся ходили в больничных пижамах и тапочках, некоторые вообще босиком. Встал остро вопрос с вещевым обеспечением, хотя бы для лиц, несущих различные наряды по убежищу. В конце концов не в трусах же охранять порядок. Кроме того, командование очень беспокоила возможность агрессивного поведения людей, пребывающих в настоящее время на поверхности. По мнению нового коменданта (а им стал Петр Иванович), выжившие и больные лучевой болезнью постараются любой ценой проникнуть внутрь убежища в поисках спасения, помощи и лекарств, которые, кстати, тоже были в дефиците, причем большая их часть вообще просрочена.

Обо всех этих проблемах командование поведало на общем построении. Генерал Волков, а именно он все это время разговаривал с укрывшимися через динамик громкой связи, решил, что нужно быть честным с остальными, чтобы не возникло эйфории, чтобы люди объединились и придумали выход из сложившейся ситуации.

- Я понимаю, как тяжело вам сейчас, но поверьте, мне тяжелее вдвойне. Вторые сутки мы, я имею ввиду офицеров штаба, разрабатываем план мероприятий, которые помогут нам не только выжить, но и избежать жалкого существования под землей, питаясь раз в день и превращаясь в дикое запуганное животное. Мы преодолеем все трудности, но нам нужна помощь, помощь каждого из вас. Сегодня мы потеряли четырех человек, это огромная трагедия. Трагедия, которую впредь нужно не допустить, не только в голове, но и тут, в собственном сердце. Подумайте, вы – одни из немногих, кто уцелел на всей земле, а может быть и единственные. Вам дан еще один шанс начать все сначала. Подумайте о тех, кто отдал свою жизнь, спасая вас. Ведь они могли бы быть здесь ВМЕСТО вас и сделать все, чтобы доказать, что они достойны жизни. Отбросьте все страхи, обиды, жалость к себе, в конце концов, пора вставать с колен, впереди нас ждет будущее.

После генерала слово взял комендант Петр Иванович:

- Вы уже слышали о проблемах, которые возникли у нас. Поэтому в ближайшее время будут сформированы три команды, которые выйдут на поверхность для выполнения, если хотите, боевых задач. С членами групп будет проведена специальная подготовка. Это тяжелое задание, наверху очень опасно. Любой неверный шаг может привести к собственной гибели и гибели всей группы. Поэтому отбор будет жесткий. Догадываюсь, или надеюсь, что желающие уже есть, но советую внимательно подумать, по силе ли выполнение подобного рода задач для вас. В нашем положении ошибок не должно быть.

Дальше Петр Иванович вкратце рассказал о структуре убежища.

Оказывается, я в корне был неправ. И на счет самого убежища, и по поводу количества выживших.

В теорию об общем устройстве я не вслушивался, ее знал и так. Было время, учась еще в школе, когда вечера, а иногда и ночи, проводил за компьютером, играя в постядерную компьютерную игру. Она настолько меня увлекла и затянула в подземный мир, что мне стало интересно, в случае внешней угрозы, куда сможет спрятаться человечество, где укроется от небесного огня. Интернет на многие вопросы не давал ответа, поэтому я и еще один мой друг искали подземные бункеры, ползали по теплотрассам, заглядывали в разные люки, но так ничего не нашли. Но как-то раз, общаясь на одном из форумов, посвященных игре, я разговорился с одним парнем, он еще тогда себя гордо именовал толи «Сталкер», толи «Диггер», странное прозвище такое, необычное. Слово за слово, кулаком по столу, проболтался я ему, что ползаю с фонариком по всяким подземным сооружениям в поисках секретов государства. Было жутко неловко, я считал свое занятие несколько бредовым, называя себя фанатиком и немного сумасшедшим. Но он не засмеялся, не пошутил, а лишь сказал, что был ВНУТРИ и видел все собственными глазами. Правда потом ели ноги оттуда унес, теперь вот молчит и никому ничего не рассказывает. Но со мной поделился…

Ничего особенного в устройстве убежищ не было. Мрачные жилые отсеки, узкие и вытянутые, с полками вместо кроватей по бокам, по три штуки, небольшие шкафчики для одежды, пара столов. Пункт управления с какой-то аппаратурой, картой и большим круглым столом. Несколько медпунктов с двумя кроватями в каждом, ширмами и закрытыми сейфами с лекарствами. Столовая на тридцать человек, и кухня. Дальше мой знакомый пройти не смог, путь преграждала закрытая металлическая дверь. По плану за ней должны были находиться вспомогательные помещения, представляющие особую ценность для жителей убежища. Это и, так называемое, сердце подземелья – дизельные электростанции, и различные фильтровентиляционные помещения, электрощитовые, кладовые для хранения продуктов и многие другие, без которых жизнь в убежище была бы невозможна, а поэтому их следовало надлежащим образом охранять.

Если честно, своему знакомому почему-то я не поверил, но не мог он вот так запросто пробраться в бункер, это просто невозможно, а чуть позже похожее описание я нашел в Интернете и сразу все понял.  В одном была безоговорочная правда – в жизни на самом деле все так и было, с некоторыми коррективами. Например, жилые отсеки у нас были шире и просторнее, и стояли в них обычные двухъярусные пружинные кровати, что создавало впечатление, будто мы живем в обычной казарме, а все случившееся – всего лишь сон, кошмар. Да и общее состояние убежища было несколько плачевно, где-то что-то все время отходило, отваливалось, сыпалось. И если особо не обращать внимание на это, вполне можно жить.

А дальше рассказ Петра Ивановича меня заинтересовал, хотя, наверное, не только меня.

Убежище делилось на три зоны.

Первая. Тут жили мы. А именно: медицинский персонал, от уборщицы отделения в госпитале (а иногда по совместительству и кровушку могла взять из вены, без каких-либо проблем и дрожи в руках) до многопрофильного врача со стажем, и военные, всех мастей, званий и сроков службы. Многого от нас не требовали: только защищать и сохранять, во всех смыслах и значениях этих слов. Объектов в убежище было много, из них добрая половина – жизненноважных. Допускалось даже ношение оружия. Устав караульной и гарнизонной службы учить наизусть никто не требовал, но в общих чертах знать основные моменты должен каждый. Рядом с жилыми отсеками была оборудована оружейная комната с пирамидами для автоматов и сейфами для пистолетов Макарова. Офицеры и курсанты старших курсов охраняли важные объекты, остальные, вооружившись резиновыми дубинками, патрулировали по всему убежищу, поддерживая порядок и пресекая любого рода конфликты. Медицинскому персоналу же надлежало выявлять болезни и их лечить. Учитывая, что специального оборудования в убежище не было, врачи полагались на свой жизненный опыт и профессиональное чутье. Лазарет находился в непосредственной близости от зоны номер два и был рассчитан на пятьдесят больных, кроме того, там находилась небольшая лаборатория и несколько кабинетов врачей.

Во второй зоне располагались только жилые отсеки для гражданских лиц, спасшихся из военного городка. Укрывающихся было немного, человек сто – сто двадцать, не больше. Тут жили, так сказать, «рабочие»: специалисты разных профессий – из их числа набирались электрики, повара, уборщики и многие-многие другие. Вакансий было много - заполнялся огромный штат. Кроме того, по особому распоряжению командования, часть людей была задействована на работах в самом загадочном секторе во всем убежище.

Секретная научная Лаборатория, расположенная под НИИ РХБЗ – это третья зона. Никто толком ничего не знал, а если кто и обладал какой-либо информацией, то упрямо молчал. Что там внутри, сколько людей, чем они занимаются – сплошные вопросы. Тем, кто работал лаборантами, перед входом завязывали глаза, а потом долго вели петляющими коридорами, только попав в нужное помещение, с работников снимали повязки. Рассказывали, что Лаборатория обставлена современным и дорогостоящим оборудованием (про некоторые «экспонаты», а именно так называли неизвестную технику, вообще говорили, что ЭТО невозможно, на нашей планете не могло быть таких технологий, ан нет, выходит, что могло), все новое, исправное, нигде ничего не отваливается и не ломается (в отличие от наших устройств), а если судить по продолжительности пути от входных ворот до рабочих помещений, то под НИИ – целый подземный город. Столь высокий уровень секретности не мог понять даже генерал Волков. На пороге заката человечества, когда не то, что структур секретных, государств не существовало, бояться ответственности за раскрытые тайны было глупо. Руководство Лаборатории же было уверено, что власть в стране сохранилась, и рано или поздно ей понадобятся передовые разработки и достижения в области РХБЗ. Поэтому в первый день после длительных переговоров и горячих споров было подписано соглашение, по которому основное убежище предоставляет в распоряжение Лаборатории сорок пять человек (для проведения бесед с выжившими и отбора для дальнейшей работы прибыл какой-то специалист с неизвестным прибором), а в замен получает, по мере необходимости, новейшее оборудование, снаряжение или сыворотки. Данный договор устроил обе стороны.

Из убежища было три основных выхода, по одному на зону, плюс запасной, выходящий где-то за городом в поле, и аварийный (в районе центральной площади в городе).

По словам Петра Ивановича, этот подземный комплекс был создан именно для обеспечения нормальной работы Лаборатории, и первоначально, в целях сохранения абсолютной секретности, весь персонал жил под землей. В таких условиях мало кто мог проработать достаточно долгое время. Появилась большая текучка кадров, просочилась кое-какая информация, ее подхватила пресса и сделала сенсацию на первую страницу всех передовых печатных изданий. Писали обо всем, правду и вымысел, подогревая еще больше интерес общественности страны и, особенно, зарубежных спецслужб. Разумнее было построить обычный научный городок, а убежище законсервировать до лучших времен. Сказано – сделано. А когда по стране начали массово строить бункеры и подземные защитные сооружения, кто-то вспомнил, что где-то уже есть готовое убежище. Государство выделило деньги, которые благополучно поделили между собой идейный вдохновитель (тот, кто все придумал), начальство Лаборатории и приемная комиссия. Во всех мобилизационных документах появился новый объект, правда, со старой начинкой, даже ремонт не удосужились сделать. Так убежище и простояло, до Катастрофы, нетронуто-заброшенным.  

Более детально с планом убежища, назначением каждого конкретного помещения, а также схемой эвакуации в случаях пожара, вооруженного нападения или заражения можно было познакомиться на стенде, который висел в коридоре. Но все было понятно и так, остальное подскажет сама жизнь.

Для себя я четко решил, что хочу попасть в одну из групп для вылазки на поверхность. Сидеть тут и считать бесцельно прожитые минуты я не хотел. Там, наверху, светит настоящее дело, серьезное, ответственное. Я ведь спасся не для патрулирования полутемных коридоров и чистки оружия, а чего-то большего. Вот мое предназначение. Помогать людям. Вести их к светлому будущему, быть путеводной звездой. Теперь я это знал наверняка. Улыбка загорелась на моем лице, а глаза мечтательно закатились.

- Ты чего такой довольный? – пристал Андрюха, когда все разбрелись по отсекам.

- Да так, глупости всякие.

- О, да я смотрю, ты акклиматизировался уже. Все ходят горем убитые, гадают, когда старуха с косой приковыляет за душонкой никчемной, а ты зубы сушишь. Давай, рассказывай, что там у тебя?

- Ну… - я соображал, что бы такое придумать, но потом решил, что правда будет лучше лжи, и в нее Андрей не поверит. – На поверхность хочу, решил записаться в группу. Вот и улыбаюсь.

- Да ты верно вчера головой неплохо приложился об пол, чему радоваться-то? На поверхности сейчас не сладко: радиоактивные выбросы, разруха, отчаявшиеся, озлобленные, умирающие жители. Думаешь, они тебя встретят с плакатами приветствия, хлебом-солью да с не начатой бутылкой водки?

- Нет, ты не понял… Просто я не могу тут сидеть, чувствую себя килькой в банке, тесно мне, понимаешь?

- Это понимаю, - согласился приятель. – Водочки бы сейчас.

- Чего? – искренне удивился я.

- Говорю, выпить бы не помешало. Вот вспомнил, и захотелось. Как же без нее, родимой. Самые правильные решения в тяжелой ситуации появляются только выпив. Раскрепощаешься, отбрасываешь условности, начинаешь смотреть в корень проблемы.

- Стой-стой-стой, кто, говоришь, приложился головой хорошо? Я? А тебя случайно самого взрывом никаким не задело? Правильные решения от водки, скажешь ведь. Это ты чего, нашего первого президента вспомнил?

- А что, нормальный мужик был! Во всяком случае, лучше того, кто сейчас… был.

- Слушай, - помолчав пару секунд, снова заговорил Андрей, - я ведь к тебе по делу. Я тоже хочу попасть в группу. А так как ты знаешь этого, как его, Петра Ивановича, коменданта нового, замолви за меня словечко, а?

- Скажешь ведь, знаю… Да он со мной заговорил впервые только, когда услышал тревогу, да еще и по морде дал.

- Это за что?

- Да задумался я.

- Тоже мне, нашел время. Ну так что, поможешь?

- Ничего не обещаю, но поговорю.

- И на этом спасибо.

Кормили в убежище не то, чтобы отвратительно, проще было бы сказать – никак. На обед дали треть сухого пайка: банку гречневой каши с тушенкой и растворимый напиток «Дельфин». В обычных условиях, наесться можно, но, пропустив ужин и завтрак, желудок отчаянно требовал добавки, за которой предложили сходить в магазин. Очень смешно, все такие остроумные, как будто сами наелись. Сидят и мечтают о какой-нибудь курице или свиной отбивной, огромной, а высказать что-либо бояться.

К четырем часам по старому времени в центральном коридоре, где располагались жилые отсеки военных, вывесили списки назначения. Посыльный? Как интересно… Возвращаемся к временам, когда были гонцы? Помнится, их еще за плохие новости убивали, надеюсь, что наши начальники к такой практике не вернуться. Прочитав объявление до конца, выяснилось, что к обязанностям все назначенные лица приступали со следующего дня. Значит, пора заглянуть к доктору.

Я тихо постучал в дверь в кабинет. Тишина. Более настойчиво. И опять никакого ответа. Уже собравшись уходить, я услышал знакомый голос, он звучал из другого кабинета. Доктор с кем-то разговаривал.

- Послушай, надо срочно что-то делать. Так абсолютно невозможно работать: ни оборудования, ни лекарств, да что далеко ходить, элементарно нет ручки, чтобы записать жалобы. Я не могу смотреть на больных, которым даю Аспирин или таблетку снотворного, в зависимости от силы боли, вместо нужных лекарств, обещая, что они в скором времени поправятся. Они верят в меня. Я им даю напрасную надежду. Нужно что-то делать, причем срочно.

- Сергей Геннадиевич, а что вы хотели, у нас не мирное время, у нас даже не СССР с его дефицитом. Мы вообще сейчас нигде, в яме глубокой, и чтобы выжить, сидим тут и решаем дружно, кого съесть, чтобы всем было хорошо. И ссориться нельзя ни с кем. Слышал, что в гражданской зоне уже свое начальство появилось? Они требуют равенство и определенные льготы за то, что предоставляют рабочих. Но это дело не меняет. Нам от этого не легче, лекарства не появятся. Лаборатория нам штук пять защитных костюмов дала нового образца, как подачку, и все. Генерал Волков тоже не очень-то хочет связываться с ними. Остается надеяться на специальные группы, вот только когда они выйдут… тоже вопрос открытый. Так что, Серега, держись. Снотворное тоже хорошо, заснул и все в порядке.

- Кстати, я тут краем уха услышал, что-то вроде слуха, что Лаборатория подарила нам пять комплектов снаряжения не просто так. Первая группа, которая выйдет на поверхность, должна в НИИ заскочить, какие-то бумаги забрать, очень важные.

- Сережа, не стоить верить всем слухам, это, во-первых, а, во-вторых, не лезь лучше туда… Сам знаешь, как бывает. Эти секреты до добра не доводят.

- Ладно, ладно, не буду, - призадумался доктор. – Эх, пожалуй, я пойду уже, а то засиделся чего-то у тебя, работы много еще.

Я быстро вернулся к кабинету доктора, как раз в тот момент, когда Сергей Геннадиевич вышел от своего товарища.

- А я к вам, помните меня?

- Помню. Заходи.

Кабинет был небольшой, из тех, что встречаются в каком-нибудь мелком городишке в районной поликлинике. Даже обставлен так же. Старый массивный стол, весь облезший, с толстым стеклом сверху, под которым лежали какие-то бумажки.  Скрипучее кресло. Невысокий шкаф под бумаги, сейчас он был пустой и от этого казался заброшенным. Кушетка, накрытая белой простыней. И огромное зеркало. Боже, на кого я похож. Высокий, худой, слегка сутулый. В грязной больничной пижаме и порванных тапочках. Трехдневная щетина делала меня еще больше похожим на выходца с гор. Несколько ссадин, распухший нос, глаза впали. Одним словом, весьма болезненный вид. Я не удивился вопросу, который задал доктор:

- Парень, ты вообще как? Здоров?

- А это уже вам решать, доктор, - улыбнулся я.

- Тогда давай так, на что жалуемся? – Сергей Геннадиевич сел поудобнее, положив ногу на ногу, а руки скрестив на груди.

- На голову… - неловкая пауза. – В смысле, вот уже почти два месяца меня мучают ужасные головные боли.

- Что-нибудь еще? Тошнота, головокружение? Потеря памяти? Зрения? Судороги? – спрашивал доктор, пододвигаясь ко мне.

- Бывают головокружения, пару раз подташнивало, но я думаю, это из-за голода, - пытаюсь вспомнить, что со мной происходило в последнее время, на первый взгляд, ничего особенного, ничего такого, что может быть полезно доктору, хотя… - Да, кстати, заметил, что выдыхаться стал быстрее, быстро ходить долго не могу, какая-то общая усталость. Может от недосыпа?

- Нет, я думаю, тут что-то более серьезное.

- В училище мне сказали, что у меня вегето-сосудистая дистония. Как вы считаете?

- Трудно сказать, - Сергей Геннадиевич наморщился, почесал подбородок, глядя куда-то в потолок, - В общих чертах – симптомы похожи, но есть подозрение на что-то другое

- На что? – я подался вперед, боясь пропустить что-то важное.

- Пока ничего не хочу говорить, надо кое с кем посоветоваться, может в Лаборатории есть какое оборудование, без обследования любой диагноз лишь предположение.

- Так что же мне делать?

- К сожалению, мой друг, если не будет соответствующего оборудования, то остается только ждать: либо все пройдет само собой, и ты отделаешься легким испугом, либо проявится что-то еще, и я смогу тебе более конкретно поставить диагноз.

- Но будет слишком поздно… - подытожил я. – Все понятно. Спасибо за честность, доктор.

Ничего особенного Сергей Геннадиевич не сказал, но на душе стало гадко. Получается, как в русской рулетке, выстрелит – не выстрелит, болею или не болею я, наполовину жив или наполовину мертв? Вот ведь какая философия. Из крайности в крайность. Максималист, блин. Теперь буду ходить, думать, накручивать сам себя, а на самом деле какая-нибудь абсолютно банальная болячка. Пройдет через месяц, даже не вспомню, но сейчас… сейчас буду медленно себя изводить. Ненавижу...

На поверхность собирались многие. Этот факт подтвердила огромная очередь перед дверью в кабинет коменданта. Постояв десять минут и не сдвинувшись с места даже на шаг, я вспомнил, что теперь я должностное лицо и очень важная, нужная и практически незаменимая личность в убежище – посыльный, а значит, могу нести какое-нибудь срочное сообщение, скажем, от начальника гражданского сектора. Легонько постучавшись, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Петр Иванович и Александр Сергеевич сидели за огромным столом, заваленным какими-то бумагами и папками, и что-то записывали. Парень стоял перед ними по стойке «Смирно» и, казалось, даже не дышал. Прямо трибунал какой-то, подумалось. Это все Петр Иванович, запугал тут всех, суровый человек. Александр Сергеевич поднял голову и недоуменно взглянул на меня:

- Посыльный, разрешите? – обратился я.

- Заходи. Что-то срочное?

- Не совсем, - соврал я.

- Тогда подожди пару минут, мы уже заканчиваем.

Обещанное время вылилось в полчаса некоего шоу, свидетелем которого я невольно стал.

Запись в группы на поверхность больше напоминала собеседование при приеме на работу, очень специфическую и опасную. Петр Иванович и Александр Сергеевич чего только не предпринимали для того, чтобы вывести кандидата из себя и узнать, как он будет действовать, чувствовать и мыслить в экстремальной ситуации. Они кричали, стоя у самого уха, ругались самыми невероятными словами, используя просто фантастические обороты и сравнения, плевались, кидались различными предметами в претендента, неожиданно выплескивали стакан воды в лицо, били… Но в тоже время, вперемешку с агрессивными выпадами, сулили большую награду, почет и уважение, предлагали покушать, интересовались о самочувствии, при этом говорили таким тихим, вкрадчивым, мягким голосом, словно уговаривали продать душу. Где-то я читал о подобных приемах. Интересно, это действительно эффективный метод, или просто им свою злобу надо было на кого-то выместить.

После того, как дверь за кандидатом закрылась, Петр Иванович пробурчал, недовольно скривившись:

- Так мы и на одну группу не найдем людей. Одни слюнтяи, кого только родители вырастили. А этот последний, разве что в штаны не наложил. Тошнит уже.

Я тактично кашлянул, напоминая о себе.

- Что у тебя там? – спросил Александр Сергеевич, вставая из-за стола.

- Да собственно… - замялся я, думая, как бы преподнести отсутствие какой-либо новости за новость, - ничего.

Моей наглости удивился даже я сам.

- Понимаете, я очень хочу попасть в группу. Очень-очень. Но вы скорее всего мне откажите, обратите внимание на мой болезненный вид, немощь, неопытность и нерасторопность. Вспомните, как я вел себя при объявлении тревоги, и как вы буквально силком меня тащили. Все это я знаю и прекрасно вас понимаю. Но… Я уверен, что из меня выйдет толк, я справлюсь с любым заданием.

- С любым? – Петр Иванович смотрел на меня с явным интересом. – А человека сможешь убить?

- Убить… - такого поворота в разговоре я не ожидал, но честно ответил. - Не знаю… наверное нет.

И вздохнул, опустив голову. Петр Иванович нахмурился. Он, не спеша, прохаживался, держа руки за спиной, из одного угла комнаты в другой. Александр Сергеевич же стоял возле небольшого шкафа и листал какую-то книжку, казалось, что ему нет до нас абсолютно никакого дела.

- Хм, хорошо. Тогда другой вопрос, - неожиданно остановившись и повернувшись ко мне, сказал Петр Иванович, - Что ты умеешь такого, что пригодиться группе?

- Я хороший стратег и тактик!

- Даже так?! – удивился Петр Иванович. – И кто тебе это сказал?

- Все это говорят… то есть говорили, - поправился я. – Все друзья.

В комнате повисла тишина. Петр Иванович о чем-то думал, а я ждал продолжения расспросов. Неожиданно, поставив надоевшую книгу обратно в шкаф, в разговор вступил Александр Сергеевич.

- Значит так. Мы тебя берем, но при одном условии. Обо всех походах на поверхность будешь отчитываться нам; периодически, в зависимости от поставленных генералом Волковым задач, мы будем просить тебя кое-что искать, об этом должен знать только ты и никто больше. Тебе все понятно, сынок?

- Да, - еле сдерживая улыбку, ответил я.

- Хорошо, тогда иди. И о нашем уговоре никому ни слова.

- Есть.

Открывая дверь, я вдруг вспомнил о просьбе Андрея.

- Александр Сергеевич, еще вопрос разрешите?

- Да.

- Возьмите, пожалуйста, в группу моего товарища. Он отличный парень, старшекурсник в училище, командир отделения. Думаю, он не подведет.

- Чтобы ты ему все разболтал? – вмешался Петр Иванович.

- Нет, он ничего не будет знать, обещаю.

- Как его фамилия? – садясь на свое место, спросил Александр Сергеевич.

- Сомов. Сержант Сомов Андрей.

- Будем иметь ввиду. Но своему товарищу передай, что положительное решение нужно еще заслужить.

- Спасибо, - ответил я и вышел из кабинета.

- Саша, ты что делаешь? – удивленно спросил Петр Иванович, как только закрылась дверь.

- А что я делаю? – удивился старый друг.

- Ты его видел? Какая ему поверхность? Он же погибнет при первом же выходе. На твоих руках будет его кровь.

- Интересно, отчего же он умрет? От радиации у нас есть защита.

- Там могут быть вооруженные люди, - не унимался комендант.

- Петя, друг мой, так ведь он не один пойдет. Приставим двух человек из бригады, чтобы краем глаза следили. Но нам нужно попасть в институт и арсенал. Очень нужно. Верь мне.

Спустя секунду из кабинета раздался злобный рык коменданта. Звали следующего претендента. Очередь чуть-чуть продвинулась.

Еще на один шаг ближе к намеченной цели. Я чувствовал себя почти счастливым, ликовал, праздновал победу, не показывая на лице ничего, не давая окружающим ни намека на то, что творится у меня внутри. Снаружи только маска, серая, безликая, полная отвращения к коменданту и горечи от того, что мне, как и большинству, не повезло.

Я шел и вспоминал мир, какой он был. Чистое небо над головой, такое бесконечное, голубое, местами тронутое белыми перьями облаков. Где-то высоко-высоко парят птицы, ловя своими маленькими клювиками насекомых. Деревья, с раскидистыми кронами, отбрасывают вытянутые тени на лужайку перед домом. Ветер играет с листьями, создавая причудливую мелодию. Абсолютно нелепую, но такую умиротворяющую, что не хочется вставать с  мягкой травы. По соломинке ползет муравей, дойдя до ее конца, останавливается в недоумении, почему дальше ничего нет. Я улыбаюсь. Но сразу же тяжким грузом на меня наваливается тоска. Где теперь все это? Что там, наверху? Будет ли как раньше?

Будет, непременно будет, только сначала планете нужно избавиться окончательно от гнойникового нароста – этого глупого, бездумного, никчемного человечества, которое только и делает, что уничтожает все вокруг, включая самих себя. Там, на поверхности, творится, наверное, сущий ад. Даже представить сложно. Те редкие книги, чаще всего фантастические, что читал в детстве, рассказывали о какой-то ядерной зиме, резком понижении температуры и глобальном изменении флоры и фауны. Было страшно интересно… Нет, не так, было и страшно и интересно все увидеть своими глазами, посмотреть, что сделали мы, люди, с так горячо любимым миром, с самими собой. Это как первое знакомство с огнем, хочется потрогать пальчиками, повертеть в руках, попробовать на вкус, но нельзя – опасно, больно, смертельно.

Я вернулся к себе в жилой отсек.

Сколько нам отмерила жизнь, сколько дней судьбой предначертано слышать удары собственного сердца? К чему эти линии на ладонях? Разве они знали, что может произойти нечто подобное? Можно ли им верить… Я смотрю на свои руки. Линия жизни практически дотрагивается запястья. Долгожитель. А хочется ли теперь... Мы променяли жизнь при ярком солнце на существование под тусклой лампочкой на низком своде потолка, каждый день молясь о том, чтобы не вышла из строя дизельная электростанция. Питаемся консервами, одними и теми же, следя, чтобы кто-то не съел больше. Каждую ночь ворочаемся в кровати, слушая храп десятка соседей и мечтая засунуть грязный носок поглубже в глотку, чтобы те уже никогда не проснулись. У нас по-прежнему есть секреты и тайны, которыми не делимся с другими, даже во имя спасения. Торгуемся, крадем, отнимаем, прячем… Ничего святого. Мы думали, что Катастрофа нас объединит, на деле же только взрастили еще больше ненависть друг к другу. Сколько сейчас стоит жизнь? Какой сегодня курс?.

Глава 4. ВНЕШНЯЯ ГРУППА.

Послышались шаги. Загорелся свет. Команда «Подъем».

Открываю глаза…

Жилой отсек убежища. Снова. А так хотелось чуда… Видимо наши создатели совсем разочаровались в своих творениях, устали спасать, махнули рукой и ушли. Навсегда. А мы доживем свой век под светом лучины в керосиновой лампе, скитаясь по подземельям, и исчезнем с лица Земли, растворимся во мраке. Человечество шло долгой дорогой, тяжелой, местами опасной, и вот, спустя тысячелетия вернулось туда, откуда вышло – к пещерам. Закат. Заключительный виток истории.

Отовсюду раздавался скрип кроватей, как всегда недовольные ворчливые возгласы, шорох тапочек и шлепки босых ног. На многих из нас по-прежнему были больничные пижамы, которые уже достаточно испачкались, ведь первые два дня мы приводили убежище в порядок: мыли, убирали, чистили. Но постирать свою одежду никак не удавалось: не было ни времени, ни средств, даже обычное мыло в дефиците, его берегли.

Утро как утро. Такое же, как и раньше. Встать, умыться, одеться, построиться. Потом завтрак, и новая работа. Военные быстро пришли в себя. Тяжелые вздохи и отсутствующий взгляд куда-то делись, спрятались, затаились, всем чувствам приказано исчезнуть, не время сейчас для слез. Жизнь не закончилась, просто перешла в новую стадию, на запасную дорогу, где раньше был проезд запрещен. Очень опасно, но идти можно, если быть предельно осторожным.

Завтрак проходил в несколько смен, так как помещение столовой вмещало только сорок человек. Чай, сухие галеты и шпротный паштет. Этого достаточно, чтобы желудок на какое-то время прекратил недовольно урчать. Я, Андрей и еще два парня с нашего отсека сидели за столом и ждали, когда нам принесут наши порции.

- Антон, представляешь, вчера комендант только половину успел принять, остальных – сразу после завтрака сегодня, - прервал молчание мой товарищ.

- Ага, - вмешался в разговор один из парней, - каждого претендента держали в кабинете чуть ли не по часу, издеваясь над ним. Да после такого не то, что на поверхность, жить не захочешь.

- Да ладно вам, а чего вы хотели? Чтобы вас по головке погладили, печеньем угостили да на руках наверх отнесли? – неожиданно для себя начал я защищать Петра Ивановича. – Чтобы выжить, нам теперь нужно гораздо больше, нежели раньше. Человек теперь кость в горле у всего живого, даже у самого себя. И поверьте, там, - я показываю пальцем в потолок, - нам уже не рады.

- Точно… - тяжело вздохнул четвертый собеседник.

И снова молчание.

Штаб. Так я и думал. А где же мне еще быть посыльным. Только тут.

В штабе было полно народу: одни стояли, склонившись над развернутой картой местности, и изучали близлежащие объекты, другие горячо спорили, как дальше жить и в каком русле вести дела убежища, как лучше организовать людей, чем их занять, чтобы не возникало конфликтных ситуаций и разрядить атмосферу. Ладно военные, они привыкли подчиняться и жить по распорядку, но вот гражданский персонал (как называли обычных граждан) все приказы воспринимал в штыки и никак не мог привыкнуть к новому укладу жизни.

Обязанностей у меня было не много. Ходить по убежищу да разные приказы и сообщения доводить до соответствующих людей. Ничего сложного. Можно сказать, мне повезло. Это не туалеты чистить.

Гражданский сектор был точной копией нашего. Те же шесть жилых отсеков, несколько технических помещений и кабинетов. Вот только атмосфера была другой. Детский плач, стоны женщин, ругань мужчин... Здесь до сих пор не верили в случившееся, не могли прийти в себя, справиться со своими эмоциями. Коридоры были пусты и безжизненны, если не считать нескольких солдат группы обеспечения, которые находились здесь для поддержания порядка. Справа открылась дверь, какая-то женщина, с опухшими от слез глазами, хотела выйти, но как только заметила меня, сразу ее захлопнула. Страх, недоверие, злоба… Но почему? Почему они к нам так относятся, почему ненавидят, ведь это не мы нажимали на кнопки, не мы уничтожили мир.

Кабинет начальника сектора был в самом конце коридора, практически перед самым выходом, шлюзовым тамбуром, из убежища. Постучавшись, я вошел внутрь.

Мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, в старом, потерявшем от времени вид, пиджаке, одетом на черную водолазку, очках в тонкой оправе, с подчеркнуто-прямой осанкой сидел и рассматривал лежащие перед ним на столе какие-то списки.

- Да? – не отвлекаясь от документов, произнес мужчина.

- Мне нужен Рогатов Глеб Леонидович.

- Это я. Цель визита? – жестко спросил начальник сектора, посмотрев на меня исподлобья.

- У меня распоряжение от генерала Волкова.

- Давай сюда!

Я подошел к столу и отдал сложенный вдвое лист бумаги. Это был несекретный документ. Конечно же, я не удержался и прочитал, пока шел сюда. Генерал уведомлял начальника сектора, что в течении сегодняшнего дня нужно освободить два жилых отсека для нужд военных, а именно для проведения подготовки внешних групп. По информации прежнего коменданта, четырех помещений вполне хватит, чтобы разместить всех гражданских лиц.

Глеб Леонидович быстро пробежался глазами по тексту, потом еще раз и еще. Наконец, отложив в сторону ручку, которую он до сих пор держал, быстрым движением рук скомкал лист бумаги и бросил мне под ноги.

- Передай генералу, чтобы он засунул свое распоряжение куда подальше.

А генерал был прав на счет начальника сектора. И фамилия у него подходящая. Рогатов. Уперся в свои отсеки, людям тесно жить, видите ли. Да пусть вообще спасибо скажет, что при бомбежке двери открыли. Сейчас нужно думать о дальнейшем судьбе людей, а не об их быте и комфорте. Никак не поймет, что смысла противиться нет, все мы живем вместе и друг без друга нам не обойтись. Не будет внешних групп – не будет всего того, что нужно для жизни. А Лаборатория обойдется без его людей, они ведь там одну черную работу выполняют: пробирки моют, пол протирают, у подопытных животных в клетках убирают да помет выносят. Агрессия вызывает ответные эмоции и чувства.

Я не спеша из-за пазухи достал еще один сложенный вдвое лист бумаги и молча вручил Глебу Леонидовичу. На этот раз это был ультиматум. Если начальник сектора по-прежнему будет упрямиться, военные перекроют коридор, ведущий в основную часть сектора, металлической заслонкой и прекратят всяческое снабжение. Безоружные, голодные, ослабленные люди будут вынуждены сами думать о своем пропитании, и скорее всего выйдут на поверхность, где погибнут. Глеб Леонидович на глазах багровел, руки начали трястись.

- Да вы… Вы… - Начальник станции от ярости не мог выразить свои эмоции словами. – Вы… хоть понимаете, что творите???

- Глеб Леонидович, я всего лишь посыльный, - как можно спокойнее произнес я, хотя прекрасно понимал чувства старика, и в какой-то степени его поддерживал. Всегда можно найти компромисс. В конце концов, приспособить какой-нибудь коридор или освободить технические помещения, свалив весь хлам в одно большое. Но военные не принимали отказов и действовали строго по своим правилам. По их словам, шла война, а гражданские ничего не понимают в этом, поэтому негоже им путаться под ногами, словно уличная шавка, иначе можно получить под брюхо солдатским сапогом. – Мне нужен ответ. И время, в котором вы будете готовы предоставить отсеки.

Глеб Леонидович устало сел на стул, снял очки, пригладил на голове редеющие седые волосы. Потом достал из кармана пиджака платок и промокнул уголки глаз.

- Понимаешь… - начал начальник сектора, тяжело вздохнув. – Нельзя просто так взять и переселить столько людей. У нас много женщин, детей, есть старики. У каждого из них имеются какие-то вещи. Но дело даже не столько в них, сколько в самих помещениях. В отсеках кровати стоят близко друг к другу, проходы очень узкие, больше одного человека не пройти. Мы специально расселили людей во все комнаты, чтобы часть кроватей разобрать, сдвинуть и освободить немного пространства. Элементарно не хватает места, чтобы переодеться, приходиться идти в туалет. А как ухаживать за детьми, есть ведь совсем маленькие. Я пытался объяснить все командованию, но они не хотят слушать. Мы для них лишь рабочий обслуживающий персонал.  

Мне стало жалко старика. Он изо всех сил старался помочь людям, но его упрямо никто не хотел слушать. Я уставился в пол, разглядывая узор на старом, порванном линолеуме. Глеб Леонидович молчал. Казалось, прошла целая вечность, пока начальник сектора снова не заговорил.

- Хорошо. Будут вам два жилых отсека. Передай генералу Волкову, что завтра к утру все будет готово.

- Передам.

На обратном пути мне повстречался Андрей, который направлялся во вспомогательные помещения на инструктаж. В отличие от меня, ему предстояло заниматься более стоящим делом – охраной дизельных электростанций. И сегодня его первое дежурство. Восемь часов ничегонеделанья. Только внимание, контроль, бдительность и готовность применить оружие по любому, кто будет угрожать ему или охраняемому им объекту. В каждом помещении, где находилось жизненно-важное оборудование, узлы коммуникаций, установки, был установлен караульный пост, имелась двухсторонняя связь со штабом, двери закрывались изнутри и попасть внутрь можно, только назвав пароль. Все посты каждые четыре часа проверял лично комендант, каждые два – начальник караула.

- Ну как, взяли? – спросил я Андрея.

- Да не поймешь их, сказали, вечером вывесят списки, - без особого энтузиазма ответил он.

- А как вообще все прошло? Не сильно мучили?

- Да этот твой Петр Иванович маньяк какой-то, изверг, садист, зверюга… - извергая в адрес коменданта немыслимое количество ругательств, прошипел Андрей. – Ты знаешь, что он напоследок сделал?

- Что?

- Неожиданно табуреткой в меня швырнул, хорошо, что успел увернуться, а то бы ногами вперед меня выносили из кабинета. Не ожидал я от Петра Ивановича такой прыти и силы. Недооценил. Там в стене теперь вот такущая дырка, - показывая руками диаметр отверстия, не без гордости заявил мой товарищ. – Попал острым углом, кусок стены отвалился. Но я увернулся. Оказывается, это он мою реакцию проверял. Как из кабинета вышел, парни из очереди вопросами замучили, спрашивали, не драться ли заставлял с ним.

- Молодец. Раз увернулся, значит взяли. А тебе условия никакие не ставили?

- Нет, а что? Тебе ставили? – заинтересовано спросил Андрей.

- Мне тоже нет, это я так спросил, мутные они какие-то, себе на уме. Может, им надо было что, с поверхности.

- Антон, ты извини, мне надо бежать, инструктаж.

- Да, да, конечно! В обед поговорим.

- Хорошо.

Андрей развернулся и пошел в сторону вспомогательных помещений, сначала быстрым шагом, а потом и вовсе побежал. Только сейчас я обратил внимание, что на нем была солдатская форма, камуфлированные штаны и куртки, которые ему были явно малы. И не удивительно, с его-то параметрами. Под два метра ростом и центнером живого веса, но совершенно не толстый. Лицо словно из камня выточено, мужественное, невозмутимое. А когда улыбается, добряк добряком. Всем известный Дядя Степа. Сейчас Андрей очень комично выглядел, вылитый великан в гномьей одежде. Короткие рукава, с расстегнутыми манжетами, брюки в натяжку, едва касающиеся верха берец, ремень, застегнутый на последние отверстия. Но деваться ему было некуда, в карауле все должны стоять в форме, а не в больничных пижамах. Меня кое-как терпели, да и только потому, что больше не было свободных комплектов. Еще раз улыбнувшись, я побрел в штаб.

- Так, завтра с утра отряд из шести бойцов бригады РХБЗ выходит на поверхность, цели и задачи доведу на утреннем построении, сейчас проверить снаряжение, защитные костюмы, оружие, освободить ребят от всех обязанностей на сегодня и дать отдохнуть. Остальные три группы, укомплектованные комендантом, начинают усиленную подготовку в жилых отсеках гражданского сектора. Основные вопросы: выживание в экстремальных условиях внешнего мира, в том числе отработать вероятность встречи с противником, а это сейчас мирные жители, остатки воинских формирований, отрядов гражданской обороны, даже животные; обращение с оружием, таким как, автомат Калашникова и пистолет Макарова; правила пользования изолирующим противогазом, дозиметром и защитным костюмом. И еще, внимательно изучить план города, нахождение важных для нас объектов, входы в убежище, пути отхода в случае опасности. Время на обучение – максимум два дня, на третий в город должны выйти уже четыре группы. Всем все ясно?

Генерал Волков сидел за широким столом и медленно курил, выдыхая дым в потолок. Это была уже шестая подряд сигарета. Курить нельзя, вредно не только для собственного здоровья, но и для убежища в целом. Кислород на вес золота. Техника устарела, регенерирующие установки работают на износ. Но сейчас… сейчас он был очень взволнован и напряжен. Предстояла серьезная операция, и от ее успеха зависит жизнь каждого выжившего и находившегося сейчас в убежище. Перед генералом стояли семь офицеров, нынешних и бывших. Хотя… бывших не бывает, в запасе, так правильнее будет. Командир отряда, которому предстоит завтра выйти на поверхность, капитан Лютик, немецкого происхождения, кажется. Больше Волкова волновался разве что только он. Комендант Петр Иванович ознакомит группы с принципами и способами выживания в нестандартных ситуациях, а так же с особенностями ведения боя в условиях города. Александр Сергеевич расскажет про оружие и как им обращаться. Командир бригады РХБЗ, подполковник Сидоренко, чудом спасшийся в самый последний момент с небольшим отрядом и группой детей, научит обращаться с противогазом, пользоваться дозиметром и надевать защитный костюм. Психолог Павел Дмитриевич, начальник отделения психиатрии в госпитале, поднимет морально-боевой дух личного состава перед выходом из убежища. Начальник узла связи, майор Воропай, расскажет все о связи, а топограф Григорий Яковлевич – о местности и ее особенностях.

Все присутствующие молча кивнули. Всем все понятно. Вопросов не имеется.

- Вот и хорошо.

Да, программка нас ожидает насыщенная, ничего не скажешь.

Остаток дня прошел без каких-либо событий, скучно, нудно, бесцельно. Поручений не было, и я позволил себе поваляться в кровати, глядя в решетчатое хитросплетение металлических скоб верхней полки. Голова ужасно гудела, пульсирующими, словно волны, накатами дикой боли не давала заснуть. Я вспомнил, что где-то в тумбочке у меня лежат таблетки снотворного. Не вставая с кровати, открыл дверцу и пошарил рукой на верхней полке. Ничего нет. Придется вставать. Подойдя к тумбочке, я достал выдвижной ящик и положил его на кровать. Сел рядом. Мыло. Щетка. Ага, вот они, в самом дальнем углу, под тюбиком зубной пасты. И две таблетки анальгина. Внезапно в глазах потемнело…  

Город, судя по всему, умер достаточно давно. Так давно, что уже было не понятно, от чего. Сплошные руины… В воздухе летал пепел, под ногами хрустел снег. Я шел по чьим-то следам. Голым ступням человеческих ног. Достаточно большой размер. А если судить по глубине следа или плотности спрессованного снега в нем – то объект преследования еще и тяжелый, а значит крупный. Я не знаю, зачем ищу неведомого человека, но уверен, что вспомню, когда увижу.

Впереди виднеется менее разрушенный район, некоторые здания сохранились почти целиком. Черные провалы в домах смотрят на меня завораживающей чернотой. Есть кто живой? В ответ лишь эхо, отскакивающее от стен мертвой хрипотой. Зря я, наверное, кричу. Не стоит этого делать. Но вокруг по-прежнему тишина, ни единого звука. Тут все давно умерло. Осталось огромное кладбище, одна большая братская могила.

Следы ведут в длинное пятиэтажное здание. Поднимаюсь по лестнице к входу. Обо что-то спотыкаюсь. Какая-то табличка. Очистив ее от снега, внимательно изучаю. НИИ Р... Дальше не видно, краска со временем сошла, обнажив ржавую пластину. Ну и ладно, черт с ней. Бросаю в сторону, она, пролетев несколько метров, исчезает в сером сугробе.

Вытаскиваю из кобуры на поясе пистолет, проверяю патроны. Три штуки. Два врагу, один, если что, себе. Плохой расклад. Но мне почему-то не страшно. Я больше не верю в ад, потому что он вокруг меня уже десятки лет.

Вхожу. Холл встречает меня темнотой. Через мгновение глаза привыкают. Становятся различимыми предметы вокруг. Пропускной пункт с металлическим ограждением. Я легко перепрыгиваю и иду дальше. Медленно, тихо, плавно и мягко ставя ногу на пол при каждом шаге. Важно, чтобы ты ЕГО услышал первым. Следов не видно нигде, придется обыскать все здание. Но он тут, я чувствую его запах.

Кажется, впереди что-то есть. Я видел какое-то движение. Медленно подкрадываюсь, взвожу курок.

Он идет на меня, так же медленно, но уверенно.

За два шага друг от друга останавливаемся. Смотрим. Изучаем.

Это человек, точнее когда-то был им. Неестественно сине-пепельный цвет кожи, рваные куски одежды, длинные, спутанные, грязные волосы. А глаза… желтые, с красными прожилками… сковывали первобытным ужасом. Он смотрит на меня, не моргая. Кажется, у него вообще нет век. Пробегают мурашки, чувствую, как на голове шевелятся волосы. Страшно. Убежать? Тогда он точно меня убьет. Выстрелить первым?

Как можно медленнее и незаметнее я приближаю палец к спусковому крючку. Плавно нажимаю, целясь прямо в голову.

Выстрел.

Безумный грохот пронесся ураганом по зданию. Совсем рядом  что-то упало, разбилось.

Вспышка огня на мгновение ослепила меня. Словно слепой котенок, я ждал удара. Но его не последовало.

Темнота возвращала свои позиции, плавно окутывая все первозданным мраком.

Я посмотрел вокруг. Никого. Тишина. Ни шороха.

Под ногами лежали какие-то осколки. Я наклонился поближе посмотреть и в ужасе отпрянул назад.

Сердце бешено стучало.

Мои ноги… Одежда… Кожа…

А осколки, словно издеваясь, отражали, светящиеся в темноте, глаза… Желтые, с красными прожилками… Мои глаза…  

Я вздрогнул и проснулся. Было темно, только над входом горела одинокая тусклая лампочка. Храп, скрип кроватей, чье-то бормотание. Ночь. Я лежал в своей постели, кем-то заботливо укрытый одеялом. Видение… Снова. Разрушенный город, отчего-то кажущейся мне знакомым, странное существо, похожее на человека или некогда бывшее им… Мутация? Наше будущее, таким оно будет? С каждым подобным сном я подбираюсь все ближе и ближе к чему-то… важному, как мне кажется. Но все меньше и меньше я хочу узнать эту тайну. Откровенно говоря, мне просто страшно. Страшно от того, что все может оказаться реальностью, в которой мне никак не хочется встретиться с этим существом.

На утреннем построении первая внешняя группа стояла уже полностью снаряженная. Легкий защитный костюм болотного цвета. На широком ремне слева подсумок для трех магазинов от автомата, справа, за спиной, кобура для пистолета. В руках противогаз и перчатки. Оружие еще не получали. В правом ухе у каждого небольшой наушник, на воротнике кителя, под защитным костюмом, передатчик. Маленький. Новейшая разработка. Подарила Лаборатория. Капитан Лютик заметно нервничал, пытался в который раз проинструктировать своих ребят перед операцией, но речь была сбивчивой и в основном об одном и том же. Все будет хорошо, исследуем местность и вернемся, без потерь. Казалось, он больше успокаивал себя, чем воодушевлял членов своего отряда.

Наконец прибыл генерал Волков. Доклад коменданта. Решение общих вопросов и ознакомление с распорядком дня на сегодня. После чего всех, кроме отряда капитана Лютика и трех учебных групп коменданта с преподавателями, распустили.

- Друзья, - обратился генерал, - сегодня важный и ответственный день для всех нас. От успеха операции зависит дальнейшая судьба убежища. Задача одна – дойти до указанных на карте объектов, проверить их сохранность и целостность, вернуться обратно. В бой не вступать, только в экстренных случаях, если по вам откроют огонь, будет непосредственный контакт с вероятным противником. Главное сейчас - информация. Через два дня на поверхность поднимутся четыре группы, вот тогда и займемся делом. Все ясно?

- Так точно! – хором отозвался строй.

- Вот и отлично. Капитан Лютик, тогда получайте оружие и вперед. Бог вам в помощь.

Командир отряда вышел на середину строя и скомандовал:

- Группа, нале-во! В оружейную комнату, шагом марш!

Мы остались стоять в коридоре и ждать коменданта, пока он не выпустит отряд из убежища. Офицеры что-то шепотом горячо обсуждали, переглядывались, следили, чтобы никто их не подслушал. Наверное, про операцию разговаривают, скорее всего, была еще какая-то второстепенная задача, о которой в группе знает только ее командир. Только какая… Вчера в штабе об этом ни слова сказано не было. Хотя… Точно. Доктор говорил же, что Лаборатории нужны какие-то секретные документы. Слух, но ведь на пустом месте он не рождается.

Оружие получили быстро, на это времени много не надо. Взять автомат из пирамиды, пистолет из сейфа, получить патроны и быстро снарядить ими магазины. Все просто.

- Надеть противогазы, - скомандовал комендант.

- Оружие зарядить, поставить на предохранитель.

- Заправиться.

Комендант обошел каждого члена группы, проверил экипировку, оружие. Все в порядке. Все готово. Пора.

Спустя пять минут дверь в шлюз закрылась.

Ожидание… Что может быть хуже? Но это единственное, что остается нам делать. Ждать и верить, что к вечеру ребята вернуться, целые и невредимые. Расскажут, что твориться наверху, и развеют страх – опасного там ничего нет, разве что сильный радиационный фон, но для этого есть специальные костюмы.

Жилые отсеки в гражданском секторе, как и обещал Глеб Леонидович, к утру освободили. Все кровати разобрали и аккуратно сложили в коридоре, тумбочки вынесли туда же. Людей из трех учебных групп разделили на две равные части, по пятнадцать человек. Началась подготовка.

Все предметы еще со времен школы я разделял на те, с которыми можно ознакомиться в кратком изложении и со временем забыть, так как в жизни они не пригодятся, и на те, без которых просто не обойтись. Поэтому учеба шла довольно легко, мусором голову не забивал, а для нужных вещей места всегда хватало сполна. Но еще ни разу я не относился к занятиям так, как сейчас. Не сказать, чтобы я ловил каждое слово, дышал тем же воздухом, что и преподаватель, а сердца бились в унисон. Все было не так. Совсем не так. Просто когда понимаешь, что через два дня теорию сменит практика, и от твоих знаний зависит вовсе не отпуск или очередная увольнительная в город, а жизнь твоя и твоих товарищей, начинаешь думать иначе. Появляется некая трезвость ума, все лишнее уходит, отодвигается на второй план, оставляя только самое важное, нужное, первостепенное. Лучше становится слух, острее зрение.

- Итак, - начал Петр Иванович, - начнем с самого главного. Там, наверху, вас ждет вовсе не веселая поездка на море и не романтическое свидание с девушкой. Каждый ваш шаг будет сопряжен со смертельной опасностью, которую таит в себе все вокруг. Я не знаю, что из себя представляет сейчас город. Последствия бомбежки могут быть любые, от полного уничтожения всех зданий до небольших локальных разрушений. Вы должны быть предельно внимательны и осторожны. Помните, что, чтобы выжить, вам необходимы навыки выживания, но только они одни вас не спасут. Вам нужно научиться правильно относиться к ситуации, независимо от того, насколько она сложна, критична или немыслима, вы сможете из нее выбраться. У вас для этого есть все необходимое: ваша сила духа и ваши физические возможности. Если вы поверите в себя, заставите работать ваше тело на вас, не поддадитесь панике, то вы справитесь. Не хороните себя раньше времени, поставьте перед собой цель и идите к ней…

Петр Иванович говорил много. В некоторых его словах был смысл. Страшнее любого врага можешь быть ты сам.  Страх, паника, чувство безнадежности, апатия к жизни... Себя нельзя застрелить, если хочешь остаться в живых. Нужно что-то делать, искать первопричину, убивать эмоции. Они хитры и беспощадны, дашь слабину – повалят на землю и начнут душить. Холодный расчет, полный контроль над телом и разумом и план, которому необходимо следовать до конца – вот все, что нужно для спасения.

Спасение… Я покрутил слово на языке. Хорошее такое, вкусное. Вот только быстро портится. И через какое-то время начинает попахивать гнильцой, а позже и вовсе вонять. Ведь что такое спасение? Это избавление от опасности какой-либо. Да, горстка людей укрылась в убежище и радуется, что теперь все будет хорошо. Только вот одно они не учли, что продукты не бесконечны, а техника, и так порядком поизносившаяся, не вечна. Выходит… Мы по-прежнему на грани вымирания, на поверхности сейчас, а возможно уже и никогда, нам не место. Так какое же это спасение? Все попытки выжить, вся эта психологическая болтология внутри себя - ничто иное, как самоутешение, вскармливание надежды, что жизнь изменится в лучшую сторону. Чушь! Сплошная иллюзия. Тьфу! Все было закончено с нажатием красной кнопки. Мы словно глупые рыбешки, выброшенные штормом на берег, которые бьются из последних сил, надеясь попасть обратно в море. Но они, в отличии от нас, прекрасно понимают, что это их последние минуты. А мы все тешим себя спасением. Некоторые даже ждут Лидера, который проведет через боль и страдания к свету. Непременно так и случиться. Вот только уже после смерти…

Время шло, точнее уходило. С каждым мгновением приближался час Икс. Момент, когда за спиной с шумом закроется спасительная дверь в убежище, а мир предстанет передо мной чудовищной фантазией снов. Я не знал, что меня пугало больше всего. Отсутствие всесторонней защиты прочной железобетонной конструкции, в последнее время ставшей для меня очень важной, просто жизненно-необходимой, вроде  маленького, тесного дома-ракушки, в котором в случае чего всегда можно спрятаться, пускай там темно, пускай тесно, зато безопасно. Или же мне страшно от того, что вокруг теперь совершенно другой мир, пугающей своей пустотой и безмолвием, причудливыми формами и запахом смерти. Хотя… кого я обманываю. Все это лишь отговорки, слова в пустоту. Причина в другом. Страх давно живет внутри, и с каждой минутой он только усиливается. Так же, как чаще и четче становятся мои видения, каждый раз подпускающие меня все ближе и ближе к какой-то тайне…  Узнать которую я хотел бы меньше всего на свете.

Время утекало сквозь пальцы, а я ничего не замечал, увязнув в болоте своих мыслей. Казалось, меня волновали совершенно глупые и в данный момент ненужные вещи, в происходящем искал глубокий смысл и скрытый подтекст, но не находил ровным счетом ничего особенного. За последние три дня столько всего случилось, что сразу в голове не укладывалось. Может быть, так люди сходят с ума, не сумев разложить все по полочкам, привести мысли в порядок?

Теория закончилась, и началась практика. Я машинально повторял все за другими: собирал и разбирал оружие, снаряжал магазин, примерял противогаз и защитный костюм, учился пользоваться дозиметром. Всему этому нас научили еще в учебной роте во время курса молодого бойца сразу после поступления в училище. А так как времени в общем-то прошло с того момента совсем немного, то я прекрасно все помнил.

До меня не сразу дошел смысл слов, сказанных генералом Волковым через громкоговоритель в отсеке. Занятия временно прекращаются. Офицерам прибыть в штаб. Срочно. Голос был взволнованный, хотя говоривший это тщательно скрывал. Значит, что-то случилось, что-то, что не входило в планы. Возникли какие-то проблемы. Внешняя группа наткнулась на что-то. Или, быть может… и натыкаться не на что уже, сплошные руины или вовсе выжженный до основания пустырь? Снова одни вопросы. Но как узнать… Неожиданно в голову пришла абсолютно абсурдная идея. Просто зайти в штаб, сказав, что какой-то солдат передал указание командования найти посыльного. А там будь что будет.

Постучав и не дождавшись ответа, я открыл дверь и вошел внутрь.

- Разрешите? – с некоторой робостью спросил я.

Офицеры стояли спиной ко мне, столпившись у стола генерала, и даже не повернулись, не обратили внимание на мою дерзкую выходку.

- Включи еще раз, - выдохнув облачко дыма, сказал Волков.

Петр Иванович пододвинул к себе небольшой магнитофон и нажал на кнопку перемотки назад.

- Идем медленно, внимательно смотрим по сторонам, – через минуту зазвучал голос капитана Лютика. – Пятый и шестой, вы прикрываете с тыла, третий и четвертый – следите за боковыми коридорами, второй – идешь рядом со мной. Всем все понятно?

- Да, - отозвалась группа.

- Боже… - произнес один из бойцов, - откуда здесь столько трупов?

- Их затоптали. Когда люди бежали в убежище, то им было наплевать на других, многие падали, но никто не помог им подняться. И вот результат.

- Кто же мы после этого? Как мы можем теперь называть себя людьми? Да мы просто животные…

- Попрошу не обобщать, говори за себя, - вмешался в разговор еще один член группы.

- Тихо. Раскудахтались тут. Мы с вами не на пикник идем.

Щелчок. Видимо, вырезали тишину в эфире.

- Ох, ничего себе! – кто-то присвистнул. – Я о таком только в книжках читал, да в кино видел. Вы посмотрите туда.

- За что, за что, за что нам все это… - чье-то бормотание, - что же мы за люди такие, что же мы наделали…

- Товарищ капитан, нам далеко идти еще?

- Километра два, - ответил Лютик.

- А дети… они тут причем? – снова бормотание.

- Вы кого-нибудь видите?

- Нет, вообще никого. Город вымер, ни единой души.

- Кровь… она повсюду, везде. Мои руки… они все в крови.

- Подождите, кажется, я что-то вижу.

- Что именно? – снова капитан Лютик.

- Мне показалась, что вон там промелькнула чья-то тень.

- Смотрим в оба, автоматы снять с предохранителя. Если кто появится, предупредительный выстрел в воздух. Будут нападать – огонь на поражение.

-  Я должен что-то сделать… Оружие – зло, особенно, если находится в руках человека… Больше никто не умрет…

Снова щелчок.

- Вижу ворота части. Вокруг никого.

- Значит так. Доходим до штаба. Если все будет по-прежнему спокойно, разделяемся. Пятый и шестой – в автопарк, проверить технику. Третий и четвертый – вы к складам, знаете что делать. Второй со мной, проверим оружейные комнаты. На все – максимум двадцать минут.

- Да простят мне грехи мои… - невнятное бормотание.

Вдруг раздались выстрелы. В гробовой тишине комнаты они прозвучали раскатом грома.

- Женек, ты чего? – удивленно спросил кто-то.

Снова выстрелы.

Очередной щелчок. Конец записи. Иван Петрович выключил магнитофон.

Внешняя группа так и не вернулась. Ни к вечеру, ни на следующий день.

Глава 5 .  МИР, КОТОРЫЙ МЫ НЕ ЗНАЛИ.

Первая дверь медленно закрылась, отделяя нас от спасительных помещений убежища. Впереди еще одна. За ней уже начинается пугающая неизвестность. Трудно передать словами наше состояние, чувство страха - это лишь поверхностное описание того, что с происходило у нас внутри. Нечто невидимое сковывало наши тела, связывало по рукам и ногам прочной незаметной веревкой, больно врезаясь в кожу, еще чуть-чуть и выступят капли крови из лопнувших сосудов.  Не выйдя за пределы тамбура, мы уже боялись любой тени, малейшего колебания воздуха или звука. Вокруг чувствовался запах смерти. Но он ощущался не обонятельными рецепторами носа (на нас были новые противогазы изолирующего типа, так что ни о каких запахах и речи быть не могло), а всем телом, каждой клеточкой. От одной только мысли о поверхности липкий ужас пробегал по телу холодными волнами мурашек, поднимая каждый волосок, казалось, что дрожь не возможно унять, не справиться со своими эмоциями. А ведь несколько дней назад каждый из нас отстоял по несколько часов в очереди, чтобы записаться в добровольцы. Но мы и представить себе не могли, что случиться что-то подобное. Внешняя группа погибла. За два дня в эфир никто не вышел, не постучался установленным сигналам в двери. И вот теперь предстояло выяснить причину случившегося. Мы надеялись, что нам даже удастся найти еще живых ребят, хотя бы кого-нибудь, хотя бы одного, потому что сейчас каждый человек на счету, в особенности подготовленный к боевым действиям. Надежда была небольшая, но ее хватало, чтобы как-то бороться со страхом.

Прослушав пленку, наверное, раз сто, командование пришло к выводу, что у одного из бойцов группы произошло помешательство на почве шока от увиденного в городе. Но почему он решил застрелить всех своих товарищей, не знал никто. Даже психологи ломали голову, ведь каждый солдат этой группы написал множество тестов, побывал в разных заварушках и переделках (все бойцы были военнослужащими по контракту, и не раз ездили в Чечню, когда там шла война, проверять новое химическое оружие, изготовленное в местной лаборатории), видели такое, от чего в венах кровь стынет. В общем, прошли огонь, воду и медные трубы. И что стало с ними, там, наверху? Сплошная загадка. Данную версию рассматривали как предварительную, необходимо сначала все проверить и осмотреть место трагедии, чтобы поставить окончательно точку в произошедшей истории.

Решение отправить учебные группы не сразу после известия о трагедии, а в оговоренное изначально время, далось генералу Волкову тяжело. Он прекрасно понимал, что возможно кто-то остался жив, сильно ранен, лежит, истекает кровью и ждет помощи. Но в тоже время никто наверняка не знал, что в действительности произошло в городе. Вдруг это ловушка, провокации или просто обычное нападение жителей с целью завладения оружием. К тому же, группы недостаточно подготовлены. Хотя и спустя два дня уровень подготовки был чисто формальный, нельзя из обычного человека сделать профессионала за такой короткий срок. Занятия продолжились. А вечером накануне выхода на поверхность провели несколько психологических тестов, по результатам которого часть ребят убрали. В группах осталось по семь человек.

Я повернул голову направо. Петр Иванович через бронированное стекло в комнате управления входными дверьми внимательно смотрел на нас. Увидев меня, еле заметно кивнул. Все будет хорошо. Я знаю. По-другому просто и быть не может.

Противогаз давил на лицо, защитный костюм несколько сковывал движения, но, в принципе, привыкнуть можно. Еще необычно громким был звук дыхания, по началу это даже немного мешало и отвлекало, но через какое-то время прекращаешь обращать внимание. Голос звучал приглушенным, но, благодаря микрофону под защитным костюмом и наушнику в ухе, все слышали друг друга превосходно.

- Приготовиться, выходим! – скомандовал старший лейтенант Васин, командир нашей группы. Вторая дверь поползла в сторону, открывая перед нами пропасть в бездну, темный коридор, ведущий в подвал госпиталя. Мы включили фонарики, примотанные к стволам автоматов скотчами. Не ахти, какое средство против темноты, но лучшее из того, что есть, жаль, батареек надолго не хватит. Вдох-выдох, унять дрожь и вперед. Покрепче ухватив автомат за цевье, я вышел из тамбура убежища.

Семь огоньков заметались по стенам, полу, потолку коридора. Вокруг было полно трупов. Мужчины, женщины. В больничных пижамах, медицинских халатах, военной форме. Все те, кто не сумел быть первым, кто оказался слабее. У самых дверей в убежище в луже крови лежал молодой парень, застреленный комендантом, рядом – еще несколько человек, задетых автоматными выстрелами солдат. На протяжении всего пути до входа в подвал на полу были распластаны тела затоптанных людей. Они до сих пор прикрывали голову руками. Свет фонарей выхватывал изуродованные лица, распухшие, с кровяными потеками, отмеченные черными трупными пятнами. Разум отказывался верить в происходящее. При каждом шаге кричал, что это невозможно, что это очередной фильм ужасов, что сейчас кто-то невидимый из-за спины скажет: «Стоп! Снято!», загорится свет, и съемочная группа поблагодарит нас за отличную актерскую игру и натуральность чувств. Хотя какие чувства могут быть под противогазом. Разве что слезы видно сквозь небольшие круглые стеклышки. Слезы безысходности, самые настоящие. Но мы не в кино. Хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться. Но я знал, что даже если полоснуть себя ножом, картинка перед глазами не поменяется. Потому что это и не сон.

Перешагивая через тела, мы медленно пробирались ко входу в подвал. Потом лестница и небольшой коридор к центральному холлу на первом этаже госпиталя. Вскоре впереди показался свет, тусклый, безжизненный, безнадежный. Так светит фонарик, когда в нем разряжается батарейка, с каждой минутой все меньше и меньше он выхватывает из темноты окружающие предметы, пока, в конце концов, полностью не гаснет. Такое сравнение мне показалось самым верным, потому что для людей солнце с каждым новым днем умирало под непробиваемой завесой смога и мелкой пыли в воздухе. Но даже такой неяркий свет был болезнен для глаз, за неделю привыкших к мраку убежища.

Мы стояли в холле и ждали. Ничто не нарушало стоявшую там тишину. С момента выхода из убежища никто не проронил ни слова. Ужас, страх, шок… Гамма эмоций навалилась невыносимым грузом, прижала к земле, было тяжело дышать, не то, что говорить.

Наконец захрипел в ухе динамик.

- Итак, идем тем же маршрутом, что и первая внешняя группа. Внимательно смотрим по сторонам, рот не разеваем, на месте не стоим. У нас на сегодня большие планы, а времени в обрез.

Мы вышли из госпиталя, хрустя битым стеклом под ногами.

Вот он, мир, после Апокалипсиса. Неизвестный художник издевался над нами, оскорблял своим невежеством. Картина была написана несколькими мазками, без особой фантазии и глубокой палитры красок. На месте некогда голубого неба красовалась огромная черная клякса, небрежно размазанная кистью по всему полотну. Простыми, неровными и грубыми линиями отмечены безликие административные здания и жилые дома, испачканные грязно-красным цветом огня и огромными угольными провалами. Скелеты аллей, выжженная трава, остовы брошенных машин. И пепельный туман, окутавший город, словно паутиной.

Что именно произошло тут несколько дней назад, не знал никто. Думать и гадать было бессмысленно. Выводы делать некому и незачем. Город разрушен, охвачен догорающими пожарами и на первый взгляд пуст. Хотелось верить, что войска гражданской обороны эвакуировали всех людей в более безопасное место, но что-то мне подсказывало, с началом войны каждый спасал только себя самого. Жители остались здесь, навсегда превратившись в незримые тени, затаившиеся в самых темных и дальних уголках разрушенных домов. Каждый наш шаг сопровождался холодным, невидимым ударом в спину. Десятки, сотни резких взмахов рук, и через секунду сердце, пробитое насквозь, замирает, пораженное стальной смертью. За нами наблюдали, нас изучали, боялись и ненавидели. Жизнь оказалась несправедливой штукой. Кому-то все, а кто-то кашляет кровью, корчась в предсмертной агонии где-то в подвале. У нас сейчас оружие, а значит – мы сильнее. Но может наступить такой момент, когда автоматы не помогут, не спасут, не оградят от опасности. Колесо времени не остановилось после Катастрофы. Эволюция продолжит шагать по земле, природа найдет способы защиты, научиться не боятся оружия. Я всматривался в каждое окно, каждый проем, надеясь увидеть малейшее движение. Но тщетно. Никого. Наверное, это даже к лучшему.

- Жуть какая, прямо фильм «Обитель зла», не хватает только полчища зомби, которым не терпится нас сожрать, - пошутил Андрей. Но никто никак не отреагировал, ничего не ответил.

Туман нехотя расступался перед нами, обнажая покалеченные улицы. Мародеры уже успели тут похозяйничать. Витрины магазинов разбиты, а прилавки пусты. Большинство машин сожжено или растащено по частям. На перекрестках аварии. Кругом следы крови. Даже в последние дни человечества люди падки на легкую добычу. Бытовая техника, автомобильные запчасти, какие-то аксессуары для интерьера… Зачем все это брать, если элементарно некуда нести. Трупы не оценят ваши старания, уважаемые воры, им из этого ничего не надо.  Вся жизнь в одночасье развалилась, словно карточный домик, кругом руины: снаружи, внутри, в голове пепел и копоть. Впору стреляться, да только жить хочется. Ужасно, невыносимо, мучительно, но все же хочется.  

- Кажется, я что-то слышу, - произнес я.

Группа остановилась. Откуда-то справа, со стороны жилого дома, доносилось едва различимое чавканье. Сняв автоматы с предохранителя, мы пошли на звуки. Обогнув зеленый металлический забор, ограждающий мусорные баки, мы вышли на небольшую забетонированную площадку, в центре которой стояла свора собак и что-то ела.  

- Не шумим, - прошептал старший лейтенант. – Не выпускаем стаю из поля зрения и потихоньку отходим.

- Подождите, - вмешался Андрей. – Там… там человек.

- Где?

- На месте пиршества…

Как можно тише мы переместились на несколько шагов в сторону. Трудно сказать, что это были за собаки. Сейчас уже породу не определишь, да и была ли она у них когда-нибудь, просто дворняги, вечно голодные, злые, всеми гонимые. Выглядели они, мягко говоря, потрепанными. Шерсть местами практически вся повылезла, тела покрыты многочисленными язвами, сочащиеся кровью вперемешку с какой-то белой жидкостью.

Свора нас учуяла. Тишину улиц разрезало злобное рычание. Не спеша, одна за другой, собаки начали разворачиваться, показывая вымазанные в крови морды. Дружелюбными их было трудно назвать.

Прогремел выстрел. В воздух. Собаки отступили на несколько шагов назад, скаля пасти, но убегать не собирались. Некоторые из них едва заметно присели, готовясь к прыжку. Только сейчас мы внимательно рассмотрели, что ели собаки. Это был действительно человек. Мужчина. Разорванный на куски. Меня чуть не стошнило, я инстинктивно отвернулся.

- Да что же это такое… - сквозь зубы сказал я.

- Их надо пристрелить, - вмешался кто-то.

- Нечего тратить патроны, у нас их немного, - ответил командир группы. – Медленно отходим.

- Но они же…

- Отходим, я сказал. Это приказ.

Но собаки не собирались так просто отпускать отряд. С каждым нашим неуверенным шагом назад, они делали несколько вызывающих вперед. Расстояние вскоре сократилось до критического, когда собакам хватило бы всего лишь одного небольшого прыжка, чтобы вцепиться каждому из нас в горло. Вблизи стая вызывала еще большее отвращение. Кроваво-красная пена у рта, безумный взгляд. За свою жизнь псы были готовы бороться до конца. Мы же еще пока не поняли, где та черта, переступив которую готов пойти на все, лишь бы сделать еще несколько глотков воздуха, посмотреть хотя бы одним глазом на солнце.

Мы не заметили, как оказались окружены. Став спинами друг к другу, образовав плотное кольцо, взяли собак на прицел. Шутки закончились. Теперь бы сохранить жизни, обменяв их на пустые гильзы. Краем глаза я увидел какую-то тень в окне дома. Человек в нелепо-зеленом дождевике с марлевой повязкой на лице стоял и смотрел на нас. Казалось, что он смеется, откровенно хохочет над нами, немного запрокинув голову назад.  Через мгновение незнакомец исчез. А собаки перешли в наступление, будто получив какой-то невидимый сигнал.

- Попали так попали, - сказал Андрей. – Ну что, сезон охоты официально объявлен открытым?

- Тебе бы все шуточки шутить, - ответил командир. – Да. Если не мы, то нас. Короткими очередями. Огонь!

Щелчки переключения режимов. И выстрелы. Нескольким собакам размозжили головы сразу, других ранили, третьи успели вовремя отскочить, почувствовав опасность. Стая поредела, но стала еще более агрессивной и опасной. Псы метались вокруг нас, хрипя от ярости, и бросались в ноги. В какой-то момент один из членов группы отвлекся, поправляя подсумок со снаряженными магазинами, который сдвинулся на середину ремня, к самой бляхе, и теперь мешал. Одна из собак схватила за ногу парня и повалила на землю, к ней подбежали остальные. Стрелять стало опасно. Прекратив огонь, мы подбежали к отбивающемуся от обезумевших псов парню и стали орудовать штыками, прикрепленными к автоматам. Через минуту все кончилось. В луже крови, в окружении трупов собак, лежал Федор. Один из местных жителей, знавший город как свои пять пальцев. Защитный костюм на нем был порван в клочья, противогаз сорван, лицо залито кровью. Старший лейтенант Васин присел рядом и попытался прощупать пульс, прижав руку в резиновой рукавице к шее.

- Ничего не чувствую, - выругнулся командир группы. И несколько раз ударил ладонью по щекам Федора. – Ты меня слышишь? Живой? Или как?

- Или как, - не открывая глаз, прохрипел раненый.

- Идти сможешь?

- Смогу, наверное. Ноги целы, а вот рука одна жуть как болит, - простонал Федор, пытаясь подняться с земли.

- В таком виде тебе далеко не уйти, ждать нас здесь тоже опасно. Предложение такое, - командир обвел нас взглядом и продолжил, - в части наверняка осталось какое-нибудь защитное снаряжение. До бригады километра два, это расстояние нам нужно преодолеть очень быстро, чтобы ваш товарищ не успел поймать приличную дозу радиации. Что скажите?

-  Для солдата существует только один показатель уровня заражения – предельный, получить который он может только тогда, когда выполнит боевое задание, до этого его никакая лучевая болезнь не возьмет и не свалит. Так написано в какой-то умной книжке. Я вам точно говорю, - отозвался Андрей.

- Оптимистично, - вздохнул Федор.

- А вообще, я только «ЗА», надоело плестись, - продолжил Андрей.  

- Если надо, значит побежим, - ответил еще кто-то.

- Согласны, - сказали остальные.

- Единогласно. Тогда ноги в руки и вперед. Но не забываем смотреть по сторонам.

Вокруг снова стало тихо. Будто бы ничего и не было. Только лужи крови да разбросанные по сторонам тела убитых собак напоминали о перестрелке. Кое-где валялись гильзы, куски защитного костюма. Я снова посмотрел на дом, в то окно, где стоял незнакомец. Но кроме черного провала ничего не увидел. Пора уходить.

Уже выйдя на дорогу, мы услышали, как где-то хлопнула дверь. Застучали торопливые шаги. А потом все резко смолкло. Постояв пару минут, прислушиваясь к тишине, мы зашагали к части, с каждым шагом прибавляя скорость, плавно переходя на бег. Федор держался молодцом, и хотя он заметно прихрамывал, поблажки не требовал, бежал наравне со всеми.

Когда мы миновали второй квартал, за спиной раздался крик. Хотя больше это было похоже на рев, полный ярости и боли. Видимо, убитые нами собаки кому-то принадлежали, и этот «кто-то» очень сильно сейчас расстроился и разозлился. По спине пробежал холодок мурашек. Обратно в убежище этой дорогой лучше не возвращаться.

Первый контакт с обитателями внешнего мира, мягко говоря, прошел не очень гладко, если не сказать, отвратительно. Никто не рассчитывал и уж тем более не собирался ввязываться в эту кровавую бойню. Но выбора нам не оставили. Почему-то мне казалось, что собаки действовали вовсе не по своему желанию, а по чьему-то приказу. Да еще этот странный человек в окне дома. Возможно, просто привиделось, но топот шагов, а затем крик, слышали все. Из случившегося я вынес две истины. Во-первых, стрелок я никудышный. А значит не ровен час, когда за свое неумение можно поплатиться жизнью, причем своей. «Все приходит с опытом» - вспомнились слова из одной песни. Ага, только как его заработать, не подвергая себя опасности. Вопрос на миллион. И, во-вторых, Петр Иванович был прав – поверхность, вся без исключения, представляет огромную опасность для нас, нужно держать ухо востро, чтобы не попасть в подобную ситуацию снова.

Атрибут любой воинской части – высокий забор с колючей проволокой по всему периметру территории и контрольно-пропускной пункт, этакое окно на волю, вечно закрытое на кучу замков. Но сейчас все засовы сломаны, а цепь снята. Воинская часть бригады РХБЗ встретила нас распахнутыми настежь воротами. Впереди показались едва различимые из-за тумана постройки.

Мы остановились перед контрольно-пропускным пунктом. Бег отнял много сил, необходимо было восстановить дыхание, но в противогазе это сделать не так уж легко. Пока мы стояли и мечтали о глотке свежего воздуха, старший лейтенант прошел в комнату дежурного. Как и ожидалось, все оборудование было выведено из строя электромагнитным импульсом при взрыве. Мониторы красовались своими черными безжизненными экранами, отражая свет включенного фонарика. Оружейная комната открыта и совершенно пуста. Проверив все сейфы, командир группы нашел только две коробки патронов для пистолета и баночку масла для чистки оружия. Старший лейтенант снял со спины вещевой мешок, развязал его и аккуратно положил на дно найденное имущество. Комната посетителей тоже оказалось совершенно пустой. Покончив с осмотром, командир группы вышел на улицу.

- Значит так, - начал старший лейтенант, - сначала идем к казармам. Посмотрим в кладовых защитные костюмы, заодно проверим оружейные комнаты, хотя мне кажется, что они пусты. По тревоге весь личный состав должен был получить автоматы и средства защиты. Но чем черт не шутит.

- Товарищ командир, разрешите вопрос? – раздался чей-то голос.

- Разрешаю.

- А на чем мы попрем все барахло, которое найдем?

- Хороший вопрос. Но, думаю, решаемый. На территории части есть прачечная, там для перевозки чистого и грязного белья с места на место использовались небольшие тележки на колесиках. Вот ими и воспользуемся.

- И будем греметь на всю округу? – удивился Андрей (его голос я уже стал узнавать даже за однотонным хрипом динамика).

- Есть другие предложения? – парировал командир.

- Пока нет, к сожалению.

- Я так и думал. И еще, в части могут оставаться военные, которые не успели эвакуироваться. Будьте предельно внимательны и осторожны. Это вам не собаки…

Створки ворот неприятно скрипели на ветру, нарушая гробовую тишину. Проходя мимо них, я заметил, что каждая висела только на одной петле. Видимо, военные покидали часть в большой спешке и не удосужились открыть ворота обычным способом, эффективней оказалось на скорости бампером головной машины автоколонны. Мы медленно продвигались вперед, всматриваясь сквозь туман на возникающие очертания зданий. Взрыв, судя по всему, был на достаточно большом расстоянии либо малой мощности. Воинская часть практически не пострадала, существенных разрушений видно не было, только кое-где валялись вырванные с корнями деревья, да разбитые стекла окон устилали бетонные отмостки зданий. Столовая, клуб, баня… Бригада занимала достаточно большую территорию, но командир группы знал, куда идти, не смотря на нулевую видимость. И вскоре показались два трехэтажных здания казарм. Вокруг по-прежнему было тихо и спокойно.

- Предлагаю разделиться. Второй и третий – со мной в эту казарму, - командир группы показал рукой на ближайшее здание. – остальные в другую, старшим назначаю номер шесть. Встречаемся через тридцать минут. Проверить оружейные комнаты, вещевые кладовые. Все полезное снести к входу. Потом уже будем решать, на чем и как повезем в убежище.

- Ну что, помчались? – спросил Андрей, именно он был шестым номером в нашей группе.

- Ага, - согласились мы и двинулись в сторону входа в казарму.

Я обернулся назад, но три фигуры товарищей уже растворились в тумане.

Мы зашли внутрь здания. Впереди дверь, справа – лестница на другие этажи. Решили осмотр начать сверху, чтобы лишний раз не ходить туда-сюда, а постепенно все найденное спускать вниз.

Казарма как казарма, типичная планировка. Напротив входа тумбочка дневального, слева оружейная комната, а вправо уходил, так называемый, центральный проход, по обе стороны от которого располагались кабинеты офицеров рот, комната бытового обслуживания, кладовые, туалет с умывальником. Еще дальше – спальное помещение. Внутри казармы непроглядная тьма. По боевой тревоге все окна занавесили одеялами. Я в очередной раз удивился тупому следованию инструкций. Для чего производить светомаскировку, если на тебя летят сотни ядерных ракет. Будто бы армейские полушерстяные одеяла могут спасти от радиации или защитить от взрывной волны.

Оружейная комната оказалась закрытой, но Андрей несколькими ударами прикладом автомата сбил навесной замок, который с глухим стуком упал на пол, следом полетела цепь, соединяющая решетчатые створки. Подождав какое-то время, пока в казарме не наступит полная тишина, Андрей зашел внутрь. Сигнализация не сработала. Я проследовал следом. Двое других наших товарищей следили за входом, спрятавшись за отодвинутой от стены тумбочкой дневального, соорудив таким образом естественное укрытие. Пирамиды с оружием также были заперты на навесные замки, но только маленькие и ненадежные, их вешали больше для галочки в документах, нежели как реальное средство защиты, поэтому хватало одного удара, чтобы получить доступ к содержимому шкафов.  Три автомата Калашникова, два пистолета, пятнадцать пустых магазинов. И целый ящик патронов, которые были вставлены в специальные отверстия на небольших деревянных дощечках по тридцать штук в каждой. Еще три минуты мы потратили на то, чтобы сразу снарядить пустые магазины. Остальные патроны ссыпали в мой вещевой мешок.

После оружейной комнаты мы пошли сразу в конец казармы проверить спальное помещение. Двухъярусные кровати стояли неровными рядами, постели разворошены, белье смято, кое-где на полу валялись подушки и матрацы, раскиданы тапочки, опрокинуты табуретки и некоторые тумбочки. В последние минуты перед катастрофой здесь прошелся людской ураган паники. Вокруг царил настоящий хаос, в котором трудно было что-либо найти. Мы просматривали ряд за рядом, блуждая фонариком из стороны в сторону в надежде отыскать что-нибудь ценное.

- Давай лучше в каптерку, тут нам ловить нечего, - наконец сказал Андрей.

- Угу, - согласился я и двинулся следом за товарищем.

Мы остановились перед дверью с табличкой «Кладовая». Я дернул за ручку – закрыто.

- Ну что, ломать будем?

- А есть другие варианты? – вопросом на вопрос ответил Андрей.

- Ну, например, поискать ключ. В тумбочке дневального должен быть тубус…

- Нет времени на это, - перебил меня товарищ.

- Тогда можно я? С ноги? Всегда мечтал так дверь открыть, только негде было.

- Давай, - неохотно согласился Андрей, измерив меня взглядом с ног до головы. К темноте наши глаза давно уже привыкли, и я увидел, как в глазах товарища промелькнула искра сомнения.

Не подведу, разве может какая-то хлюпкая дверь стать для меня непреодолимым препятствием. Раз плюнуть. Вот сейчас только поудобнее встать.

Андрей отошел чуть в сторону. Я перехватил автомат, принял боевую стойку и с размаху ударил правой ногой по двери в район замка. Откуда-то сверху посыпалась побелка, отвалился один из наличников. Ногу пронзила жуткая боль. Едва заметно хихикнул Андрей. Дверь по-прежнему была на месте и даже не думала открываться. Снова удар, потом еще один.

- Эй, вы чего там шумите, - взволновано спросил один из ребят на входе.

- Да Антон изучает приемы карате, только, как мне кажется, не совсем у него все получается, - и снова хихикнул.

- Смеетесь-смейтесь, - обиженно пробубнил я. – Там, наверное, замок очень хороший, крепкий.

- Ага, в десяточку! Ладно, отойди, смотри и учись.

Андрею хватило одного удара, едва заметного и с виду совсем несильного, чтобы дверь с треском открылась. Послышался глухой стук от где-то упавшего замка.

- Тебе повезло просто! Если бы не я, ты бы никогда с одного удара ее не открыл.

- Да разве кто спорит, - произнес Андрей с нескрываемой иронией.

Внутри кладовой довольно просторно, вдоль стен тянулись высокие стеллажи с вещевым имуществом солдат. На дворе стояло лето, ячейки были забиты зимними бушлатами, ватными штанами, валенками, меховыми шапками. Под всем этим, пока ненужным, хламом мы отыскали камуфлированные хлопчатобумажные костюмы. То, что доктор прописал. Я стоял и светил фонариком Андрею, пока тот лазил по стеллажам и выбирал более-менее нормальные комплекты. Дело в том, что это была запасная одежда солдат, которая за год службы порядком износилась. Многие костюмы оказались рванными, грязными, испачканными в краске, побелке или гуталине. Постепенно в центре кладовой выросла довольно внушительная гора вещей, которые мы начали засовывать в вещевые мешки, обнаруженные тут же. На какой-то из полок Андрей нашел две коробки с мылом, четыре спальных мешка и топор.

- На этом этаже осталась только комната бытового обслуживания. Загляни туда, пока я все добро перетаскиваю к выходу.

На этот раз ломать ничего не пришлось. Комната была открыта. Несколько гладильных досок, уголок сапожника с металлической ногой, пара тумбочек, каких-то небольших навесных шкафчиков и стульев. И одно, огромное, во всю стену, зеркало, покрытое пылью. Я подошел поближе и перчаткой провел по поверхности, очищая ее от грязи. На меня уставилось нечто, в защитном костюме и противогазе, заляпанными кровью. В отражении сквозь круглые стеклышки для глаз я заметил два желтых огонька, изрезанных красными прожилками. Сердце остановилось, перехватило дыхание. Выкрикнув что-то нечленораздельное, я со всей силы несколько раз ударил прикладом по зеркалу. Стекло оглушающим звоном рухнуло на пол.

Через мгновение вбежал Андрей. Меня била дрожь. Я перестал понимать, где нахожусь, и что вокруг происходит. Андрей схватил меня за плечи и начал трясти.

- Антон, Антон, ты меня слышишь? Что случилось?

- Посмотри мне в глаза, какого они цвета? КАКОГО ОНИ ЦВЕТА? – кричал я.

Андрей посветил мне в лицо.

- Карие, а что? – взволнованно спросил друг.

- Точно?

- Да, точно! Что случилось, ты мне можешь сказать?

- Показалось… - спустя какое-то время произнес я. – И перестань меня трясти, а то сейчас стошнит.

- Ненормальный какой-то. С чем ты там, говоришь, лежал в госпитале?

- Потом поговорим.

- Это уж точно…

Андрей слегка оттолкнул меня, выходя из комнаты.

- Давай быстрее, возьми нитки с иголками и к нам, - послышалось в динамике.

Стараясь не смотреть на осколки разбитого зеркала, я начал сгребать из всех ящиков в вещевой мешок нитки, иголки, пуговицы – все, что могло пригодиться.

Через минуту мы уже спускались на следующий этаж, перекидывая через лестничные пролеты мешки с собранными вещами.

Осмотр других расположений проходил по той же схеме, только теперь я сидел и охранял вход. Как сказал Андрей, каждому по этажу, чтобы не было обидно.

Опоздав на несколько минут, мы прибыли на место встречи со второй половиной группы. Федор был снова в защитном костюме и новом противогазе и, в отличие от нас, не измазан кровью, но по-прежнему прихрамывал и держал автомат одной рукой. Следующий выход у него будет явно нескоро. Хотя загадывать не хотелось, не известно еще, как этот закончится.

- Ну что, все в порядке? - спросил старший лейтенант.

- Да, - без промедления ответил Андрей. – Чего полезного нашли?

- Немного оружия, где-то половину вещевого мешка патронов и кучу одежды.

- У нас примерно так же. Что теперь?

- На прачку за тележками и в убежище.

Найденные в ротах оружие и вещи мы аккуратно сложили под лестницами на первом этаже казарм. Прятать не стали, так же как и выставлять охрану, пока все выглядело так, будто мы тут единственные живые существа, а значит, наши находки никому не нужны.

Прачечная находилась недалеко от казарм. Метрах в пятистах. Дошли быстро и без проблем. Внутри, как и в других зданиях, было темно и пусто. Наверняка тут пахло сейчас какими-нибудь химическими растворами, стиральным порошком и чистым бельем, но противогаз скрывал от нас любые запахи, даже если они в какой-то степени приятны и неопасны. Включив фонарики, мы начали поиски. Вдоль стен стояли огромные стиральные машины, навечно застывшие с грязными простынями и мутной черной водой. Кругом беспорядочно валялись огромные тюки с бельем. Под ногами предательски скрипел деревянный настил. Во втором помещении мы обнаружили какие-то странные приспособления для отжима белья. Несколько барабанов, через которые пропускали мокрые постиранные вещи, вращались с помощью металлической ручки, приводимой в действии человеком. Под всей этой сложной конструкцией в полу был устроен слив. Вот он, двадцать первый век. Одно радует, что постельное белье стирали не в речке на ребристых досках, а в машинках, пускай и самых простых. Мы продвигались медленно, изучая каждый темный угол, пугаясь любой тени, останавливаясь от малейшего непонятного звука. Впереди еще одна дверь. Войдя внутрь, наша группа оказались в огромном зале. Куда бы не светили мы фонариками, всюду натыкались на развешанное белье. Оно не просто висело на веревках, а медленно раскачивалось из стороны в сторону. Создавалось впечатление, будто за сохнущими простынями кто-то есть, ходит из стороны в сторону, следит за нами, пугает. Чтобы в самый неожиданный момент напасть. Тени-предатели играли с воображением злые шутки. То фигура человека покажется за простыней, то пасть какого-то животного раскроется, обнажая острые зубы. Мы прекрасно понимали, что это всего лишь очертания предметов, которые свет от фонарей выхватывает из тьмы. Но страх в темноте живет собственной жизнью и не слушает доводы разума.

Тележки мы обнаружили лишь в самом последнем помещении, в котором, судя по всему, гладили высушенное белье и тут же хранили. Самое смешное было в том, что если бы при входе в прачечную мы свернули направо, а не налево, то не испытали бы всего ужаса от мрачных и безлюдных цехов и не потеряли столько времени. Тележки выглядели небольшими, но достаточно вместительными. Квадратные, высотой по пояс, с решетчатыми стенками, сплошным дном, небольшой ручкой и четырьмя каучуковыми колесиками.

Мы смогли взять только пять тележек (одну из них заполнили чистым постельным бельем), кое-как вытащили их на улицу через узкую входную дверь и, не спеша, покатили в сторону казарм. Впереди шел командир группы, а замыкал колонну раненый Федор. Остальные, повесив автоматы на грудь, шли в середине друг за другом.

- Сейчас быстро загружаем найденные вещи и отходим к контрольно-пропускному пункту, - заговорил старший лейтенант, как только мы подошли к первой казарме. – Потом я возьму двух человек и отправлюсь на поиски следов пропавшей группы, остальные будут нас дожидаться у ворот. Всем все ясно?

Тишина. Никто не проронил ни слова. Молчание – знак согласия.

- Товарищ командир, есть вопрос, - спросил кто-то из группы, когда мы двинулись ко второй казарме.

- Какой?

- А где другие две группы? Генерал Волков говорил, что мы вместе будем.

- У командования планы изменились. Одна обследует госпиталь, другая ушла в город в сторону какого-то супермаркета.

- Ясно…

- А мы вернемся в убежище тем же маршрутом? – не удержался я, вспомнив про бой с собаками и странного человека в марлевой повязке.

- Нет, мы спустимся через вход Лаборатории.

- А нас пустят?

- Должны. Комендант сказал, что Волков договорился.

- А далеко отсюда? – не унимался я.

- Не много ли вопросов на сегодня? – рассердился старший лейтенант.

- Ну, думаю, что нет. Мы ведь должны знать маршрут движения. Мало ли что…

- Типун тебе на язык, - и замолчал.

- А что? Что я такого сказал?

- Помнишь, Антон, фразу свою? Иногда лучше жевать, чем говорить! Так что лучше жуй! – и Андрей засмеялся.  

Я замолчал, пообещав себе, не разговаривать больше с Андреем. Во всяком случае, сегодня.

До контрольно-пропускного пункта части мы добрались долго. Груженные забитыми до отказа вещевыми мешками и оружием тележки совершенно не хотели ехать, то и дело показывали свой избалованный, своенравный характер, то неожиданно поворачивали в какую-либо из сторон, то резко тормозили, сбрасывая все лишнее на землю. Приходилось останавливаться, снова закидывать упавшее имущество наверх и, упираясь в землю ногами, потихоньку разгонять тяжеленный воз. Пот ручьем стекал по всему телу прямо в ботинки. Казалось, что вот-вот и они начнут хлюпать. Форма промокла насквозь, а противогаз неприятно тер лицо, вызывая жуткое жжение. Автомат ужасно мешал нормально идти, давил на шею и без конца стучал о металлическую ручку тележки, поэтому при очередной остановке, не задумываясь, закинул его за спину. Чтобы хоть как-то обезопасить себя, я расстегнул кобуру, зарядил пистолет, поставил на предохранитель и снова убрал. Все равно не успею воспользоваться, зато спокойнее, мыслей плохих меньше.

Колеса тихо постанывали при каждом обороте. Противный, скрипучий звук волнами тревожил слух, отвлекал, раздражал… пугал! Каплей за каплей он проникал в голову, вливаясь в и без того огромное озеро отвратительных мыслей. Почему-то на ум пришла только одна ассоциация с этим звуком. Длинный белый коридор, приглушенный свет, некоторые лампы с едва различимым треском моргают, создавая кратковременные причудливые тени на стенах, а вокруг ни души. И вот кто-то идет, толкает впереди себя передвижную больничную тележку, медленно, не торопясь, наслаждаясь каждой нотой неизвестной мелодии. Человек что-то насвистывает, совсем негромко, почти про себя, чтобы не перебить монотонный скрип. Ведь этот звук не что иное, как часть его работы. Возить в морг трупы…  

Я невольно вздрагиваю, мотаю головой. Взбредет же! Бедное больное мое сознание. Совсем не осталось светлых мыслей. Хотя откуда им взяться, если вокруг только разруха и смерть. Это уже не город, а огромное кладбище. И где-то тут уже забронированы и нам места…

Глава 6.  ВСЕ ПРИХОДИТ С ОПЫТОМ.

В центре комнаты горит костер. Огонь медленно пожирает обломки сломанной мебели, слизывает буквы с вырванных страниц, превращая историю в пепел. Никто не узнает, что было в прошлом, какими знаниями обладало человечество. Скоро не станет и будущего.

Вокруг костра несколько человек. Некоторые сидят на каких-то ящиках, другие – прямо на полу. Я стою поодаль, облокотившись о стену. Все присутствующие в защитных костюмах, но капюшоны сняты, противогазов нет, только небольшие респираторы на лицах, да и то не у всех. Кто-то курит, с шумом выдыхая облачка серого дыма.

Откуда-то сзади доносятся еле различимые голоса. Слышны стоны, потом ругань, несколько выстрелов, и тишина…

Вокруг костра никто не смеет говорить, все безмолвно и безвольно наблюдают за игрой языков пламени. Создавая причудливые переплетения, огонь тянется к потолку, наверх, к поверхности.

Я смотрю по сторонам. В темноте угадываются очертания двухъярусных кроватей, беспорядочно расставленных вдоль стен, из некоторых сооружены примитивные баррикады. Ближе к костру на полу становятся видны размазанные пятна крови. Тут и там валяются пустые гильзы.

Беру в руки механический фонарик, резкими сжимательными движениями руки привожу его в действие. Загорается слабый огонек, выхватывая из темноты дверь.

Коридоры пусты, безжизненны. Я иду медленно. Каждый мой шаг отдается гулким эхом. На душе гадко. Все мои ожидания, надежды, мечты превратились в одно мгновение в пепел. Кто-то в очередной раз совершил ошибку, кому-то снова не хватило выдержки. Сегодня я окончательно понял, что люди не учатся на своих ошибках, с ними нельзя по-хорошему, нужно как с провинившейся псиной, мордой мокнуть в лужу на полу  и отвесить легкий подзатыльник, чтобы запомнилось на всю жизнь. Мы не понимаем слов, мы уважаем только силу, которая не всегда приводит к светлому будущему. Нужно искать компромисс, но уже поздно, слишком поздно…

Сзади раздается голос Андрея, он зовет меня. Чья-то рука ложится на плечо. Я вздрагиваю...

- Антон, да проснись же ты!

Андрей тряс меня за плечо, а я упорно не желал поворачиваться к нему лицом. Не открывая глаз и по-прежнему обнимая, крепко прижав к себе, скомканное одеяло, я выдавил из себя еле слышное невнятное бормотание, то ли ругань, то ли очередное какое-то обещание. Но товарищ так просто это не оставил. Через несколько минут сначала резко опустели мои объятия, а еще через мгновение на лицо полилась холодная вода.

- Ну и скотина же ты, - процедил сквозь зубы я, вытираясь рукавом рубахи. Я сидел на кровати, свесив ноги вниз, и смотрел на Андрея. От такого способа пробуждения я не вскочил резко, не подлетел в воздух с безумными криками, ударившись головой о верхнюю полку (чего, конечно же, ожидал мой товарищ), но и лежать на мокрой постели дальше не хотелось, удовольствие было весьма сомнительным. Поэтому пришлось вставать. Засунув ноги в тапочки, я автоматически направился в умывальник, не забыв при этом прихватить зубную пасту с щеткой, полотенце и мыло.

- Эй, ты чего? Куда собрался? – голос Андрея звучал весьма удивленным.

- Как куда? Умываться! – невозмутимо ответил я. - Скоро построение, завтрак и все такое.

- Какое построение? Какой завтрак? – Товарищ на меня смотрел широко открытыми глазами. – Ты оглянись, еще спать никто не ложился! Еще только ВЕЧЕР!!!

- Да ладно? – теперь пришла моя очередь удивляться.

Вокруг, и вправду, все выглядело так, словно сейчас был действительно конец дня, а не его начало. Кровати заправлены, в отсеке практически никого. У входа сидел дежурный, читая какую-то книгу, на что-то выменянную у гражданских, суетился дневальный, подметая под кроватями пол, периодически разбрызгивая воду из пластиковой бутылки, чтобы не поднималась пыл. Еще два парня что-то негромко, но эмоционально  обсуждали, расположившись недалеко от нас на табуретках, периодически посматривали в нашу сторону, кивали, рисовали непонятные фигуры в воздухе руками.

- Хм… - задумался я. – А чего ты тогда меня разбудил? Нам же разрешили отдыхать.

- Тебя комендант зовет.

- Ах, вот оно в чем дело. Точно! – я машинально легонько ударил ладонью по лбу. – Совсем забыл.

- Что забыл?

- Да какую-ту бумажку надо было в гражданский сектор отнести, а я заснул.

Андрей подозрительно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Видимо, не убедительно я сыграл. Но лучше так, чем правду, обещал же.

Через пять минут я уже стоял перед дверью коменданта. Постучав, открыл дверь и вошел внутрь.

- Разрешите?

- Заходи. И дверь закрой на замок, чтобы нам никто не мешал.

Петр Иванович сидел за столом и что-то записывал в свой блокнот. В комнате было тихо и мрачно. Света от старой керосиновой лампы хватало только, чтобы вырвать из темноты рабочее место коменданта да его посетителя. Все остальное скрывалось за широкой и плотной ширмой мрака. Казалось, что кроме этого небольшого светлого пятна, разлитого вокруг стола, ничего не существует, будто кусок комнаты оторван от реальности и находится в другом мире, волшебном и загадочном. Комендант мне сейчас представлялся каким-то старым, уставшим старцем, который в книге жизни вершит чью-то судьбу.

- Я специально не включаю верхний свет, - предугадав мой вопрос, ответил Петр Иванович голосом вкрадчивым, спокойным, с легким и приятным оттенком хрипоты. – Что у нас осталось от прошлой жизни? В основном воспоминания, у кого-то меньше, у кого-то больше. Печальные или веселые, приятные или те, о которых ни при каких обстоятельствах не хочется думать. Но в любом случае, они есть, и сейчас, благодаря им, мы еще держимся, остаемся теми, кто мы есть. Впитав в себя только страх, ужас и отчаянье мы канем в небытие, исчезнем с лица земли, потому что нам не за чем будет жить. А лампа… - комендант на мгновение замолчал. Снял с носа очки и положил их на стол. Потер глаза. Печально вздохнул. - Это тоже воспоминание, из детства, когда еще жили мои бабушка и дедушка. Под этот неяркий, спокойный, умиротворяющий свет я засыпал, слушая добрые сказки о путешествиях, волшебных государствах и сказочных героях. Еще тогда я верил, что жизнь именно такая, как описывают ее авторы детских книг.

Я тихо стоял и боялся пошевелиться. Такого Петра Ивановича я видел впервые. Он всю жизнь боролся, к чему-то стремился, верил, что, выйдя на пенсию, получит долгожданный отдых, попадет в окружение тепла и заботы. Но порою Великий Случай вносит определенные коррективы в судьбы людей, разрушая любые надежды и мечты. Вместо спокойной, тихой старости Петр Иванович получил разрушенный до основания, безумный мир, на который, быть может, и стоило бы махнуть рукой, но комендант не мог, не такой он человек.

Минута слабости. Мгновения безволия. Тонкая материя души выставлена случайно напоказ. Ранимая, нежная, человечная… У всех она есть, наверное. Только мы боимся показывать ее, обнажать перед всеми. Прячем этот маленький, несмелый огонек глубоко-глубоко в себе, закрыв на тысячи замков и выстроив вокруг сотни стен. Мы создаем прочный панцирь из жестокости, ненависти, лицемерия… Любая грязь сойдет, любой зловонный запах будет впору, лишь бы люди сторонились и не трогали нас, не задули, не растоптали огонек своими тяжелыми сапогами. Мы хотим сохранить человечность любой ценой, но не замечаем, как теряем ее под слоем непробиваемой маски. Мы начинаем играть и со временем забываем, что это всего лишь игра. Правила вымышлены, а приза за победу нет. Потому что нет конца, нет финала, так же как и победителей, есть только смерть. Но она не оценит наши старания, не похвалит и не пожмет руку, ей вообще все равно. Важна только наша жизнь, ценны мгновения под названием «здесь и сейчас». Но из-за страха быть отвергнутыми, раненными в самое сердце, обиженными или оскорбленными, мы все глубже прячемся в свою раковину, все толще строим стены. От недостатка кислорода огонек тухнет, погибает. Душа превращается в ледяную глыбу, а маска навсегда прирастает к лицу. Мы забыли, кто мы есть на самом деле. Мы помним только свои роли, наизусть зазубренную речь и боимся импровизации. Мы давно все умерли… почти.

Я смотрел на коменданта, преобразившегося в мгновение ока в доброго старичка, и улыбался. Не смогла многолетняя служба превратить его в черствый сухарь, выбить все человеческое, сделать бездушную машину, исполняющую любой приказ.

Но радость моя длилась недолго.

- Антон, включи, пожалуйста, свет. И присаживайся, - Петр Иванович рукой указал на стул перед собой.

Волшебство закончилось. Огонь в лампе задут. Маска надета. Привет, невзрачный и безжизненный кабинет. Здравствуйте, суровый комендант.

- Ну, рассказывай, что у вас там приключилось.

И я рассказал. Все как было, не умолчав ни единой детали. Про коридор, полный трупов спасавшихся людей. Про разрушенный город, испачканный кляксами пожарищ. Про собак, бойню и загадочного человека, проводившего нас воплем отчаяния и ненависти. Про воинскую часть, опустевшую и мрачную, практически нетронутою взрывами.

Погибшую группу мы так и не нашли. Только горсть раздавленных гильз да размазанные следы крови на асфальте. Тела ребят кто-то утащил, а вместе с ними все оружие и защиту. Оставаться дальше в части в такой туман было опасно, поэтому старший лейтенант принял решение уйти. Гибель внешней группы для нас навсегда осталась загадкой.

Еще один вход в убежище находился недалеко от Института РХБЗ. Петр Иванович удивленно приподнял левую бровь.

- Хм… как странно. Можешь показать на карте? – комендант развернул и положил на стол план города.

- Да, наверное… - минуту я напряженно вглядывался в схематические силуэты зданий, парков, причудливые переплетения дорог, но разобраться так и не смог, где что находится. – А где въезд в жилой городок НИИ? Центральные ворота.

- Вот тут, - Петр Иванович уверенно ткнул в карту пальцем.

- Командир группы нам ничего не говорил, просто молча выполнял определенную последовательность действий, известных только ему одному. Если я не ошибся при подсчетах, то нужно от ворот вдоль левого края дороги, ведущей к институту, пройти пятьдесят шагов вперед, потом строго под девяносто градусов повернуть налево и сделать еще тридцать.

Комендант взглянул на масштаб карты, что-то подсчитал в уме, взял линейку, отмерил расстояние и пометил небольшим крестиком предполагаемое место входа.

Наша группа стояла на выжженном пустыре, вокруг только пепел и остатки почерневшей травы. Где-то совсем недалеко проглядывали из тумана трехэтажные жилые дома. Мы встали небольшим кольцом вокруг командира группы, задача оставалась прежней – следить за местностью и быть готовыми к любым неожиданностям. Старший лейтенант снял с плеча автомат и взял его обеими руками так, чтобы штык-нож смотрел на землю. Расставив ноги по ширине плеч, он с силой опустил оружие вниз. Лезвие ножа ушло полностью в землю, не встретив никакой преграды. Пусто. Сделав шаг вперед, командир группы повторил все сначала. Но снова ничего. На пятый или шестой раз раздался глухой звон.

- Мы на месте, - сказал старший лейтенант. – Второй и третий, сходите к тележкам за лопатами. Только мухой! Не известно, что нас ждет там, внизу.

Пожалуй, в тот день удача явно была на нашей стороне. Если не считать той стычки с голодными псами, все шло, как задумывалось. Даже несколько саперных лопат мы взяли с собой так, про запас, из чувства жадности (такое добро и лежит бесхозно). Как говорится, на всякий случай, вдруг пригодится. Ведь что-то щелкнуло в голове, сработало какое-то шестое чувство. Интуиция, чтоб ее. Иначе бы толкать нам сейчас тяжеленные тележки обратно до госпиталя. И не известно, удалось бы тогда группе вернуться в целостности и сохранности в убежище или нет.

- Ну а дальше все пошло вообще как по маслу, - заканчивал я свой рассказ. – Откопав люк и отодвинув крышку, мы обнаружили глубокий лаз и лестницу. Сначала спустился командир группы. Через какое-то время он сообщил нам, что все в порядке, можно идти следом. Мы вернулись к тележкам, оставленным на дороге, и забрали все имущество. После чего я и Андрей откатили их под огромное поваленное дерево. Подальше от люка.

Лаз вывел нас прямиком к туннелю, ведущему к входу в убежище со стороны НИИ. Командир группы уверенно шел впереди, освещая дорогу светом от фонарика на автомате. Мы плелись следом. Пыхтя и обливаясь потом. Катастрофически не хватало воздуха, дышалось тяжело, ноги гудели от усталости. У каждого за спиной несколько автоматов, в руках три, а то и четыре, вещевых мешка. Наконец, луч света уперся в какую-то преграду, огромную круглую дверь. Старший лейтенант снял с автомата штык-нож и стал его рукояткой простукивать плитку справа от входа. Найдя подходящую, он поддел ее ножом и вытащил. За плиткой обнаружилось электронное устройство с кнопками. Командир группы попросил Андрея посветить ему на левую руку. На перчатке синей пастой был написан достаточно длинный ряд чисел. Введя искомую комбинацию, старший лейтенант вернул плитку на место и стал ждать. Казалось, прошла целая вечность, пока не раздалось едва различимое шипение, и дверь не поползла плавно в сторону, открывая нам небольшое слабоосвещенное помещение.

Нас ждали. За небольшим узким стеклом суетились люди в белых халатах. Откуда-то сверху раздался незнакомый мужской голос. Он попросил, чтобы мы не волновались. Прежде чем нас впустят в убежище, необходимо полностью очиститься от радиоактивной пыли и грязи. Все имущество, принесенное с поверхности, мы сложили в специальный ящик, выдвинутый из стены. Оно должно пройти дезактивацию, чтобы в дальнейшем люди могли им пользоваться без причинения вреда своему здоровью. Все тот же голос сверху велел членам группы разойтись на одинаковое расстояние друг от друга, после чего со всех сторон полилась вода вперемешку с каким-то раствором. Затем мы прошли в другое помещение, где нам разрешили снять защитные костюмы. Появление двух человек, облаченных в необъятные белые скафандры с дозиметрами в руках, никого не удивило, скорее развеселило – уж очень нелепо они передвигались, словно пингвины, на негнущихся ногах, при ходьбе раскачивались из стороны в сторону. Проверка показала, что все в порядке. Мы последовали к выходу.

В третьем помещении нам на головы надели мешки, посадили куда-то и спустя какое-то время мы оказались тут, дома. Дальше вы видели все сами.

- Интересный рассказ, познавательный… - Петр Иванович на мгновение задумался. – А я то думал, что все тут знаю. Спасибо, Антон, спустил старика на землю грешную. Век живи – век учись. Будет мне хорошим уроком.

- Каким уроком? – не удержался я.

- Самым важным! Никому не доверяй, всегда все проверяй сам лично.

- Ага… - согласился я, хотя и не до конца понял, о чем говорит комендант.

- А теперь иди спать, уже поздно.

- Петр Иванович, разрешите последний вопрос?

- Какой? – устало произнес комендант.

- А что все-таки случилось? Почему началась война?

- Да какая теперь уже разница… - Петр Иванович откинулся на спинку стула и уставился отсутствующим взглядом куда-то в потолок. – Все, кто ее начал, скорее всего мертвы. Первое время связь еще работала, но в эфире творился какой-то хаос, была настоящая паника. Всё, чему нас учили, казалось, все забыли. Наперебой сотни голосов твердили о многочисленных бомбежках, жертвах, потерях важных объектов. Никто не хотел слушать друг друга. Крики, мат, рыдания… До тех пор, пока равномерное шипение не поглотило все звуки. Мы задавались тем же вопросом, что и ты: а что же все-таки произошло, ведь не было никаких предпосылок к войне, во всяком случае, к такой. Да, случались конфликты разные, серьезные и не очень, но они носили чисто локальный характер, не мировой. В какой-то момент мы зашли в тупик, устали от предположений и догадок, оставили все как есть.

- Но ведь у вас есть же какие-то мысли на этот счет?

- А что толку от моих мыслей… Они абстрактны, субъективны и, возможно, никак не относятся к произошедшему. Я считаю, что все наши беды от некомпетентности людей, стоящих у тех или иных рычагов власти. Каждый начальник должен соответствовать своему месту. Ведь высокая должность – это не только безграничная власть, это еще и огромная ответственность. Каждый поступок должен быть взвешен, продуман, вымерен, тысячу раз проигран в голове, прежде чем показан общественности. Но на деле все совсем не так, далеко не так. Когда я еще был курсантом, таким же как ты, начальником училища назначили какого-то полковника. Через несколько месяцев ему дали генерала. А спустя два года снова повышение. Скажешь, отличный начальник? Ничего подобного! Просто у него были нужные связи. Но дело не только в них. До училища этот генерал занимал должность начальника вещевой службы в каком-то полку. Уже и не вспомнить всех подробностей, давно это было, но дело тут не в тонкостях, а в тенденции. Служба у него, мягко говоря, там не ладилась. Все это видели, понимали, но уволить не могли, так как за спиной полковника стояли серьезные люди. Решение родилось неожиданно и показалось в какой-то степени нелепым, но спасительным. Полковника повысили, а командование вздохнуло с облегчением. Спустя несколько лет с уже генералом распрощались подобным образов, тактично выдворив его из училища, которое стало запущенным. К чему это я, спросишь? А к тому. Иногда чтобы избавиться от дурака, нужно его повысить. И вот может наступить такой момент, когда на вершине власти соберутся не профессионалы, абсолютно некомпетентные в своих областях люди, привыкшие, что все им сходит с рук.

- А причем тут война?

- Да все притом. В день, когда началась повсеместная бомбежка, должны были происходить очередные испытания нашей «Булавы». Надеюсь, слышал о такой?

- Ага.

- С девяносто восьмого года мы пытаемся создать это чудо, но все испытания оказываются провальными. А все потому, что изначально выбрали неверный курс. Но не нам судить решение правящей верхушки, значит, тогда это было выгодно кому-то. Но так получилось, что сейчас именно нам расхлебывать последствия былых решений. Между Россией и США всегда было противостояние, в наших территориальных водах постоянно дежурили американские подводные лодки, и не один раз возникали конфликты, которые разрешались только на самом высоком уровне. В последнее время отношения между двумя странами несколько похолодели. А тут очередные испытания новой ракеты. Боюсь, мои предположения будут весьма смелыми и неаргументированными, но я вижу следующий сценарий начала войны. Испытания провалились, как обычно. Но пущенная ракета каким-то образом могла спровоцировать ответную реакцию. Может, попали туда, куда не должны были попасть. Или вкралась ошибка в координаты, и мировое сообщество решило, что Россия под видом учений атаковала другое государство. Большая политика ведь очень нервная работа. Один опрометчивый шаг и все. Всему конец. И вместо одной неверно пущенной ракеты небо разрезали тысячи специально направленных.

В комнате воцарилась тишина. Петр Иванович по-прежнему смотрел куда-то в потолок и, казалось, даже не дышал. Не стоило мне, наверное, задавать ему столь сильно мучавший меня вопрос. Ведь для коменданта, посвятившего всю свою жизнь служению Родине, это была своего рода личная трагедия.

- Разрешите идти? – наконец произнес я, стараясь не глядеть на Петра Ивановича.

- Иди.

И я ушел, тихо закрыв за собой дверь.

На часах одиннадцать. Отбой уже прошел, коридоры опустели. Дневальный лениво водил мокрой тряпкой, намотанной на швабру, от стены до стены, размазывая грязь. Где-то недалеко бродил дежурный, слегка покашливая. Я медленно шел в направлении своего жилого отсека, на ходу расстегивая куртку камуфлированного костюма. Шаги глухим эхом разносились по спящему убежищу.

В комнате горело дежурное освещение. Тусклая лампочка выхватывала из темноты только входную дверь. Этого было вполне достаточно, чтобы найти свою кровать. Взяв из тумбочки мыльные принадлежности, я направился в умывальник.

Андрей был там.

- Ну что, отнес свою бумажку гражданским, - язвительно произнес товарищ, сплевывая зубную пасту в раковину.

- Ага, - спокойно, без зазрения совести соврал я, раскладывая свои мыльные принадлежности на полочке перед зеркалом.

- Что-то долго очень.

- Ну, вот так получилось, - я рассматривал свое отражение в зеркале, делая вид, будто меня интересуют заросшие щетиной щеки.

- Кстати, что это было? – неожиданно повернувшись ко мне, спросил Андрей.

- Ты про что? - скосив взгляд на отражение товарища, вопросом на вопрос ответил я.

- Про странный инцидент в бытовке. Что за бред ты нес?

- Да так, ничего особенного, - неуверенно и невнятно пробормотал я. Сердце бешено заколотилось.

- Ну-ну, - усмехнулся товарищ. – Ты это коменданту скажи. Посмотрим, как он отреагирует.

- Хорошо, я тебе все расскажу, только пообещай, что никто больше не узнает.

- Договорились, - нехотя согласился Андрей.

Я включил воду, а сам направился во второе помещение, проверить туалетные кабинки. Никого.

- Со мной что-то происходит. Что-то странное и необъяснимое. Я вижу какие-то видения. Но не могу объяснить их природу. Все очень реалистично. Будто это происходит со мной наяву. Я вижу разрушенный город, тот самый, в котором мы были сегодня. Я вижу себя… - каждое слово подбирается, точно взвешивается.

- И?

- Я выгляжу… несколько странно. Мои глаза… они ярко желтого цвета и полностью изъедены красными тонкими прожилками, словно полопались все кровяные сосуды. А кожа…

- Да это просто кошмары, - перебил меня Андрей. – Нашел из чего делать тайну. Неокрепшая психика решила с тобой позабавиться.

Товарищ негромко рассмеялся.

- Может быть, ты и прав. Но все равно, никому не говори, хорошо?

- Обещал же.

Андрей выключил воду, повесил на шею полотенце, похлопал меня по плечу и вышел.

Не поверил ни единому слову.

Вот и отлично.

Этой ночью мне ничего не снилось. Во всяком случае, я ничего не запомнил. Последнее, что всплывает в памяти, как доковылял до кровати, рухнул на жесткие скрипучие пружины и, заворачиваясь в одеяло, словно в кокон, отвернулся к стене. Закрывая глаза, с облегчением вздохнул. Долгожданный отдых. А спустя мгновение в сознание яркой вспышкой ворвался голос дежурного. Подъем.

В такие моменты думаешь, что жизнь (или что там отвечает за подобные фокусы) над людьми просто смеется, громким, резким, противным гоготом. И можно было бы смириться с таким мгновенным течением времени, если бы организм так же моментально восстанавливался, возвращались силы, проходила боль. Но нет же! Это что-то из мира фантастики. А в действительности за все надо платить, потому что есть куча законов, которым плевать на наши мнения и желания, они и без этого живут и правят вселенной уже многие миллионы лет.

Одним словом, я был разбит. Чувствовал себя старой клячей, которую на старости лет решили вконец загубить, нагрузив десятком тяжеленных мешков, скажем, с мукой. Или нет! Если быть точнее, то ощущения примерно такие, как после встречи в переулке с несколькими парнями, для которых не нашлось прикурить. Каждое движение вызывало дикую боль. Даже глубоко дышать было невыносимо. А всему виной молочная кислота. Но ничего, и с ней справиться можно. Как говорится, семь бед – один ответ. Утренняя зарядка.  

И снова выход на поверхность. Уже второй. Страшно, тяжело, как в первый раз. Предстоит опять окунуться в липкий ужас умирающего города, слушать свое дыхание, считать удары сердца и надеяться, что ничто не нарушит их спокойный, размеренный ритм. Мне казалось, что невозможно привыкнуть к вечно сопровождающей меня тени Смерти. Она рядом всегда, следит за каждым движением, ждет любую ошибку, чтобы закрыть мои глаза своей костлявой рукой… навсегда.  

Воинская часть оказалась очень большой. Целых пять дней мы потратили, чтобы обследовать все постройки бригады, открыть каждую дверь, проверить помещения лучше любой профессиональной ищейки, тщательно, придирчиво, с недоверием и огромным сомнением. В административных зданиях кроме всякой канцелярской мелочи мы ничего не нашли. Зато по-настоящему нас порадовали склады части. Из арсенала мы вынесли несколько десятков ящиков с патронами. Общее количество автоматов Калашникова перевалило за сотню, кроме того, к ним отыскалось несколько подствольных гранатометов. Не брезгали мы и гранатами, правда, было их совсем немного. С вещевого склада взяли камуфлированную форму, армейские ботинки, мыло, нательное и постельное белье. Все остальное оставили на потом. А вот с продовольственного склада многое забрать не получилось, только консервы.

Действия двух других групп были не менее успешными. Из госпиталя перетащили все лекарства, которые были закрыты в металлических ящиках и сейфах. Пополнился запас медицинских принадлежностей. Врачам принесли их инструменты, справочники и энциклопедии. Сергей Геннадьевич наконец-то смог прописывать больным более действенные препараты, чем аспирин и снотворное.

Но радоваться было рано. Каждодневные вылазки не решали основной вопрос. Точнее проблему. Продуктов по-прежнему не хватало. Даже если бы мы перевернули весь город, обыскали все магазины, киоски, квартиры и подвалы, забили свободные помещения в убежище консервами, а холодильники незараженными полуфабрикатами, еды, при умеренном и экономическом питании, хватило бы максимум на год. А дальше… только голодная смерть. Не помогла нам и Лаборатория. Начальство только разводило руками и молчало, но продукты у нас не просило. Что тоже наводило на определенные мысли. Так что вопрос остался открытым и пока не решаемым.

Убежище же несколько преобразилось. Из нашей зоны наконец-то исчезли больничные пижамы. Каждый военнослужащий получил новый камуфлированный костюм, ботинки с высокими берцами и зеленую футболку. Выдали мыло и стиральный порошок. Врачей порадовали белыми халатами. В гражданский сектор передали только средства личной гигиены.

Военное командование установило свои порядки в убежище, провело несколько серьезных мероприятий, которые не все жители восприняли с энтузиазмом. Во-первых, всех мужчин побрили наголо, а женщин коротко постригли. Установили раз в неделю банный день с проведением телесного осмотра. Некоторых возмутили такие меры, но ропот быстро стих, когда при первой же проверке обнаружили несколько человек, больных педикулезом. Во-вторых, установили жесткий распорядок дня, за соблюдение которого отвечала дежурная служба военных. Детей тоже обязали выполнять определенные инструкции. Например, спать в строго определенное время, даже если нет никакого желания. В-третьих, авторитет военных было приказано считать неоспоримым, требования и указания – к исполнению всеми безоговорочно. За короткое время в убежище образовалось маленькое государство с диктатором во главе власти. Недовольство было, но поднять руку на вооруженных людей никто не посмел. Бастовать тоже не получилось. Военные сразу же прекращали снабжать гражданский сектор продовольствием. Возможно, режим правления изначально был выбран неверно. Некоторые приближенные генерала Волкова тактично критиковали проводимые мероприятия, но в тоже время прекрасно понимали, что без жесткой хватки, пинков и подзатыльников не обойтись – некоторые жители до сих пор пребывали в некоторой прострации после Катастрофы, другие по своей природе ленивы, что просто недопустимо в условиях нехватки лишних рабочих рук.

Особняком стояли бойцы внешних групп. Мы подчинялись только приказам генерала Волкова и коменданта. Для нас не существовало распорядка. Свободное от вылазок время мы проводили в оборудованных для тренировок помещениях гражданского сектора. Каждый день совершенствовали свою физическую форму, оттачивали приемы рукопашного боя, изучали характеристики нового оружия. Из нас делали настоящих бойцов, расчетливых, бесстрашных, выдержанных. Потому что для всех остальных мы были одним из последних шансов на выживание.

Город менялся. С каждым днем он становился другим, более заброшенным, разрушенным, чужим. Не узнавали его и местные, приходилось все время носить с собой карту, помечая любые изменения на месте. Туман отступил, обнажив ужасающую картину. Наконец-то мы увидели все, в полной мере представили последствия катастрофы, ее необратимость. Былой жизни не будет, никогда.

Закончив обследование воинской части, наша группа вернулась в город. С квартирами решили повременить, для начала необходимо было отыскать все магазины, которые не посетили мародеры. Задача была сложной и в какой-то степени невыполнимой, так как времени с момента Катастрофы прошло достаточно много, и людей, оставшихся в живых, чувство голода давно выгнало из подвалов и собственных квартир.

Мы шли медленно, внимательно рассматривая расположенные вдоль дороги дома, постоянно сверяясь с картой.

- Где-то тут должен быть магазин. На торце того дома, если я не ошибаюсь, - Мышь показал пальцем на трехэтажное здание по правой стороне от нас. В любом сугубо мужском коллективе для упрощения общения, придания образу индивидуальности или закрепления какой-либо черты внешности или характера за обладателем придумываются клички, которые со временем заменяют настоящие имя и фамилию. Первым прозвище получил тот самый Федор, которого чуть было не растерзали голодные и обозленные псы. За свою, кстати, внешнюю схожесть с маленьким грызуном, а также чрезмерную любовь к сыру.

- Хорошо, значит идем туда, - скомандовал командир группы.

Магазин располагался в подвале. Прежде чем войти внутрь мы включили фонарики (надо заметить, что мы до сих пор пользовались этим чудо изобретением, одна из групп натолкнулась на неразграбленный фото-салон, из которого принесла целый мешок батареек, включая аккумуляторы и зарядные устройства к ним). Дверь плавно открылась, зазвенел колокольчик. Внутри царил беспорядок. Полки были перевернуты, на полу валялись порванные пачки с чипсами, растоптанное печенье, хрустело под ногами стекло от разбитых бутылок.

- Ищем подсобное помещение, может быть, туда никто не добрался. Андрей, следи за входом, остальные – распределились по залу. Просмотреть все полки, вдруг забрали не все, - старший лейтенант говорил шепотом, делая небольшие паузы между словами.

Андрей подошел к двери, плотно прикрыл ее и щелкнул замком, после чего уселся на подобранный ящик справа от входа (чтобы видеть лестницу на улицу) и выключил фонарик. Остальные начали просматривать стеллажи. Но, к сожалению, поиски ни к чему не привели. Складское помещение было вскрыто, а содержимое подчистую вынесено.

- Уже третий магазин за сегодня, и снова пусто, - стараясь скрыть раздражение, сказал я.

- С каждым днем будет все труднее и труднее найти провизию. Как закончим с магазинами, пойдем по квартирам, - ответил командир группы. – Ладно, уходим.

Все направились к выходу. Андрей встал с ящика, открыл замок и вышел на улицу. За ним потянулись остальные. Я замыкал группу.

В какой-то момент мне показалось, что я что-то услышал, какой-то посторонний звук, шорох. Отпустив дверь, я развернулся. Свет от фонарика забегал по торговому залу, выхватывая из темноты сломанные стеллажи и различный мусор. Сердце предательски громко забилось, руки тронула едва заметная дрожь. Я вскинул автомат, стал рассматривать магазин через прицел.

Слева хрустнуло стекло. Резко повернувшись, я увидел женщину. Практически лысая, с впалыми щеками, болезненным оттенком кожи, в рваной, выпачканной кровью одежде, казалось, одними губами она говорила: «Не стреляй». Я посмотрел в ее глаза, полные боли и отчаяния, сделал шаг назад и снова повернулся к выходу. В тот момент, когда я опустил автомат и схватился рукой за ручку двери, кто-то схватил меня за вещевой мешок и с силой отбросил назад, в зал.

Я со всей силы ударился головой об бетонный пол, в районе поясницы что-то неприятно кольнуло. На несколько секунд сознание меня покинуло, а когда я вновь очнулся, на мне уже сидел здоровенный мужик и молотил кулаками по лицу. Все мои попытки отбиться не увенчались успехом, не та весовая категория, невыгодное положение. Мужчина, поймав мои руки и просунув их под себя, переместился мне на грудь. Больше ему ничто не мешало. Ударив два раз в лицо, он потянулся к противогазу. Не хватало воздуха, не было сил сбросить столь массивную тушу с себя. Паника прокралась в каждую клеточку моего мозга, не давая выдавить из себя ни единого слова, только едва различимый хрип. Я слышал, как там, наверху, обнаружили, что меня нет, но не мог поторопить своих товарищей. Еще два удара. По лицу заструился теплый ручеек крови. Кажется, мужик разбил мне нос.

Неожиданно звуки борьбы прервали выстрелы. Мужчина как-то странно дернулся, выгнулся, что-то невнятно промычал и плашмя упал, придавив меня всем своим весом.  

В глазах помутнело. И я отключился. 

ГЛАВА 7. ВСТРЕЧА.

Дверь закрылась с привычным глухим щелчком. Наступила оглушительная тишина. Сердце уже не так бешено бьется, в пятки не проваливается, да и воздух при одной мысли о поверхности резко не заканчивается. В какой-то момент у каждого из нас внутри что-то щелкнуло, надломилось, а потом и вовсе сломалось. Мы просто смирились с действительностью, которую уже не изменить, махнули на все рукой. Надежда умирает последней. Так, кажется, говорят. И сейчас как раз наступил тот момент, когда времени осталось чуть-чуть, последние крупинки бытия скатываются на дно песочных часов, но перевернуть для нового отсчета их некому. Светлого будущего уже никогда не будет. Это знали мы, видели по нам другие. Город, умирая в страшных муках, оставил ядовитые ожоги у нас внутри, в наших душах. Раны сначала саднили, жгли, а потом боль исчезла, на ее место пришла пустота. Кто мы теперь? Люди, животные или просто оболочки, мешки с костями, мясом и кожей, пригодные только для выполнения опасных и жизненноважных заданий? Чувства притупились, а слова иссякли. По возвращению - короткий доклад, сдача снаряжения, беседа с комендантом, отбой. Чтобы с утра снова подняться наверх, за очередной порцией пустоты.

Я помню тот момент, когда все изменилось. Когда все желания, мечты, надежды неведомой (в тот момент) рукой перечеркнули одной черной жирной чертой. Перед глазами всплывал разграбленный пустой магазин. Голодный, отчаявшийся, обезумевший мужчина, пытавшийся меня убить. Ведь он не виноват, не по своей воле на меня накинулся. Жизнь заставила… А если уж быть совсем точным, мы – люди, сделали из него того, кем он стал, нажав однажды на красные кнопки. Позже, в местном лазарете ребята рассказали мне, что они нашли в том магазине. Человеческие останки, кости, лохмотья одежды. Все это было свалено небрежной кучей в углу туалета, где и пряталась парочка, пока группа обследовала пустые прилавки и кладовую. Ведь нас интересовали только продукты, не было и мысли проверить другие помещения. Тогда мы не думали об опасности, считали, что нам ничто не угрожает, и к выходам на поверхность относились не больше, чем к небольшому приключению, местами веселому, а иногда и с легким выбросом в кровь адреналина. Да, страшно. Да, опасно. Но не смертельно. Потому что первую группу погубил свой, а остальные люди либо уже умерли, либо слабы и ни на что не годны. У нас в руках оружие, а значит сегодня мы тут хозяева. Но случай в магазине показал, что все несколько иначе.

Я лежал на полу, а на мне, словно наездник, восседал тот самый мужчина. Сначала быстро, но с каждым разом все медленнее и слабее он наносил удары по мне, тем не менее, этого хватило, чтобы разбить лицо в кровь. Силы покидали его, меня – сознание. Я смотрел мужчине прямо в глаза. Ярость пылала ярче любого огня. Жажда непонятной мести, крови. На его лице вздулись вены, пот стекал ручьем. Где-то в стороне что-то звякнуло, через мгновение в темноте блеснул огромный осколок пивной бутылки. Потом время остановилось, стало плотным, вязким, тягучим. Мужчина искривляет рот в неприятной ухмылке. Кусок стекла нависает где-то высоко надо мной, блестит в свете от входной двери, завораживая своими неровными, но очень острыми краями. Мои руки тянутся к кобуре, выкручиваясь, извиваясь и выгибаясь, вытаскивая оттуда заряженный пистолет. Щелкает предохранитель. Указательным пальцем давлю на спусковой крючок, со всей силы, в отчаянии. Я слышу… (мне не кажется?)… как боек ударяет по капсюлю патрона, и состав внутри моментально воспламеняется. Луч огня через затравочное отверстие проникает внутрь гильзы. Вспыхивает пороховой заряд. Образуемые газы увеличиваются в объеме и давят на пулю, которая врезается в ствол пистолета и с бешеной скоростью вылетает наружу. Я чувствую, как маленький кусочек свинца врывается в теплую человеческую плоть, неся смерть на раскаленном кончике. Мужчина замирает, неестественно выгибается и смотрит на меня, шепча неразборчиво слова. В его глазах непонимание, как такое могло случиться? Он не верит, ждет, когда пройдет это проклятое наваждение, когда дикая боль отпустит, а силы вновь вернутся к руке, чтобы завершить начатое дело. Но кровь тоненькой струйкой уже скатывается из левого уголка губ, течет по подбородку, падая маленькими алыми каплями мне на противогаз. Огонь ярости, минуту назад пожирающий все вокруг, замирает, а потом медленно, неуверенно, нехотя угасает. В глазах теперь догорают только головешки жизни. Последний вдох. Грудная клетка едва поднимается, раздается неприятный хрип. Не успев выдохнуть, мужчина падает на меня, придавливая своим телом к земле. Боль в пояснице становится невыносимой, я теряю сознание.

Что чувствует человек, когда лишает жизни другого… Я не знал… потому что не помнил, не понимал, не я стрелял тогда, нажимал на курок указательный палец правой руки, ведомый инстинктом самосохранения. Окончательное осознание всего случившегося пришло позже, когда очнулся. У кровати сидел Андрей. Я оглянулся, наш жилой отсек, уже такой родной. Легкая улыбка проскользнула на моем лице. Хотелось пить, но еще больше – вспомнить, понять, что именно произошло. Слова товарища прозвучали приговором, оглушительным громом, сокрушительным ударом, отправившим меня в глубокий нокаут. Я – убийца! Мои глаза затянула водянистая пленка слез, через секунду соленые капли уже катились по щекам. Убийца. Руки безвольно лежали вдоль тела, кончики пальцев подергивались от нервной дрожи. Убийца… Я закрыл глаза. Он смотрел на меня, зло, с презрением и ненавистью, пока в какой-то момент ярость не сменилась непониманием, удивлением, болью. Пока не потускнел взгляд, не наступила непроглядная темнота. Смерть. Что чувствует человек, когда лишает жизни другого? Пустоту. Всепоглощающую, всепожирающую, всеобъемлющую пустоту… Я стрелял не в мужчину, я стрелял в себя, такого же человека, как и он, борющегося за свою жизнь любой ценой. Выживает сильнейший… Так говорили, да, наверное, до сих пор говорят. Но ведь это закон животных, разве нет? Или после Катастрофы мы потеряли статус венца творения, сами себя скинули с олимпа мироздания в дикие джунгли, где все подчинено одному – власти силы? Тогда, быть может, ни к чему все эти слезы, муки, душевные терзания. Плюнуть, растереть ногой и идти дальше? Но чем будет лучше новый мир, если мы в начале пути шагаем по трупам.

В отличие от меня, командир группы не задавался лишними вопросами. Действуя по принципу «свой-чужой», выстрелом в голову он убил женщину. Не мешкая, не задумываясь, расчетливо, холодно и довольно легко. Я так не смогу никогда. Но у Судьбы на этот счет были совсем другие планы.

И вот мы стояли в темном коридоре, ведущем в подвал госпиталя. Несколько минут на то, чтобы глаза привыкли к царствующему тут мраку. Фонарики не включаем, бережем батарейки. Да и не к чему свет, коридоры расчищены, а расстояние совсем небольшое.

Постепенно появились очертания стен, над головой навис низкий потолок. Пора.

Глухое эхо шагов тронуло неприкосновенную тишину. Еле слышно при ходьбе поскрипывали новые защитные костюмы, полученные от Лаборатории. Передовая разработка, надо сказать. Мы сначала подумали, что это ученые института РХБЗ постарались, но оказалось, что средства защиты изобрели вездесущие американцы. Только наше (уже бывшее) правительство не спешило закупать передовое снаряжение и массово укомплектовывать им воинские части. Слишком дорого и нецелесообразно. Ведь войны или более-менее крупных конфликтов никто не прогнозировал, а в локальных заварушках можно и в старой защите поучаствовать. Руководство НИИ буквально с боем выбило несколько десятков костюмов, объяснив чиновникам острую необходимость в них из-за повышенной опасности для жизни и здоровья ученых при работе с химическим и бактериологическим оружием и его испытаниях. Генералу Волкову тоже немало пришлось постараться, чтобы Лаборатория выделила чудо-снаряжение для трех внешних групп. Цену данного подарка не знал никто, но она была явно немаленькой, особенно если учитывать, что мы получили в свое распоряжение.

Разработка воистину была передовой и уникальной, до сих пор невиданной простым русским мужиком. Костюм (цельнокроеный, черного цвета, с огромным смотровым стеклом) состоял из нескольких слоев различных по предназначению материалов. Самый верхний придавал свойства огнеупорности и химической защиты. Далее располагался, отвечающий за сопротивление радиации, полимерный нано-материал, по эффективности равный слою свинца толщиной в двадцать сантиметров. С использованием данной технологии была построена и защита против ударных и баллистических угроз. Ученые гарантировали нам, что благодаря такой комбинации защитных функций отныне и навсегда пуль, осколков, взрывных устройств, грязных бомб и других химических и радиационных опасностей можно не бояться. К подобным утверждениям я отнесся скептически (Андрей мой настрой поддержал), но костюм взял, все-таки по сравнению с нынешним снаряжением выглядел он более надежным.

Впереди показался вестибюль госпиталя. Пройдя еще несколько шагов, мы остановились. Дневной свет, хоть и не такой яркий, как раньше, причинял боль. Снова минуты ожидания, томительные и тягучие, как смола.

Воспользовавшись остановкой, старший лейтенант достал карту и разложил ее на полу, в очередной раз объяснил маршрут, показал пути отступления. После того случая в магазине подготовка была тщательней, да и мы больше не считали окружающую действительность безопасной, шли в боевом построении и крутили головами в разные стороны, обращая внимание на каждую мелочь. Сегодня нам предстояло пройти достаточно большой путь, прежде чем группа окажется в нужном районе. По информации от местных жителей, укрывшихся в убежище, на окраине города находилась крупная продовольственная база. Была огромная вероятность того, что склады давно разворованы, но проверить все же требовалось. Кому-то для галочки, а кому-то для очередного тяжелого от безысходности вздоха.

Город снова поменял свой лик. Стал еще мрачнее, молчаливее, совсем пустым. Столбик термометра незаметно опускался все ниже и ниже. Приближалась ядерная зима, оставляя нам все меньше и меньше времени для поисков продовольствия. Выпадет снег, и город навсегда заснет беспробудным сном, укрытый грязным покрывалом.

Следы взрывов, крови на асфальте, выжженные остовы машин, обвалившиеся стены зданий уже не вызывали у нас никаких эмоций. Мы просто шли, отмеряя расстояние метровыми шагами. Молча, уверенно и только вперед. Мы делали свою работу. Как умели, как учила нас жизнь, с опаской и недоверием к любому шороху, звуку, незнакомому предмету, но холодно, выдержанно. В этом мире нет больше места чувствам, город, словно пиявка, высосал все до последней капли. Внутри нас правит балом пустота.  

Проходя мимо очередного жилого дома, я краем глаза заметил какое-то движение. Повернув голову и присмотревшись, на первом этаже, сквозь оконную решетку и грязные стекла, мне удалось разглядеть еле уловимый во мраке человеческий силуэт. Незнакомец прятался в темноте квартиры, прижавшись к левой стене спиной, и следил за нами, едва выглядывая из-за угла. Но, поняв, что его заметили, резко присел, чем еще больше выдал себя.

- Ты что-нибудь увидел? – обратился ко мне Андрей. Теперь он тоже смотрел в окно, за которым медленно раскачивалась занавеска.

- Нет, показалось, - как можно спокойнее ответил я, хотя был уверен, что глаза меня не подвели.

- Точно? – в тоне моего товарища чувствовались нотки недоверия.

- Ага, - бросил я и повернулся к группе, перехватывая поудобнее автомат. Незнакомец нам не опасен, казалось мне, а значит и его не стоит тревожить.

Группа продолжила движение. Через сорок минут блужданий между невысоких домов частного сектора, бесконечных поисков табличек с указанием улиц и сверок с картой, которая, как выяснилось, весьма устарела, мы наконец-то вышли к продовольственной базе. Тишину неприятно разрезал протяжный скрип (как ногтем по стеклу, по коже забегали мурашки), на одну из створок ворот с силой обрушился ветер, проверяя петли на прочность. Выдержали. Второй повезло меньше, она, по всей видимости, уже давно лежала на земле, прогнувшись в некоторых местах под тяжестью выезжавших в спешке машин.

Подойдя к воротам, я заглянул внутрь. Ничего необычного. Несколько административных зданий справа, площадка для досмотра выезжающего автотранспорта слева и узкая дорога, уходящая далеко вперед, к складским постройкам. Картина весьма удручающая. Кругом разруха и запустение. Стены зданий исчерчены паутиной трещин, кое-где обрушилась крыша, в половине окон вместо стекол вставлены листы фанеры. Что мы здесь вообще делаем? Создавалось ощущение, что данное место было заброшено людьми еще задолго до Катастрофы.

Из-за спины раздался голос старшего лейтенанта:

- Ну что, за работу? Надеюсь, удача будет на нашей стороне.

- Чего вы меня держали, а? Я тому здоровяку выбил бы пару зубов прикладом!

- Ага, и получил бы несколько пуль в спину. Нечего из себя героя сейчас строить! После драки кулаками не машут.

- Скажите спасибо, что нас вообще отпустили, а не перестреляли на месте.

- Это кого же надо благодарить? Лучше сдохнуть так, чем гнить годами в проклятой консервной банке, питаясь непонятно чем.

- Сами виноваты, что все так вышло. Расслабились! Поверили видимой заброшенности и пустоте базы. Не даром же говорят, что в тихом омуте черти водятся.

- Или людоеды, как в том магазине.

- Да ладно вам, успокойтесь, через пару месяцев вернемся, когда их лучевая болезнь свалит, и заберем все добро.

- Ну-ну, может быть, и некому будет сюда возвращаться. Припасы-то видели? Командование умалчивает от всех, но мы то знаем, что положение критическое.  

Крик наконец-то стих, в воздухе повисла напряженная тишина. Каждый уткнулся носом в свои мысли. Неприятности в жизни, конечно же, бывают, поражения случаются, но в любом случае это всегда приносит массу противных приторно-горьких ощущений, от просто плохого настроения с привкусом лишней выпитой бутылки водки до осознания себя полным ничтожеством с маниакальными попытками самоубийства.

С продовольственной базы группа уходила, поджав хвост. Мы ничего не могли поделать с дюжиной вооруженных охотничьими ружьями мужчин, которые неожиданно появились со всех сторон, когда мы беспечно гуляли по территории и решали с какого склада начать. Чумазые, в порванной одежде, марлевых повязках, почерневших толи от грязи, толи от запекшейся крови, черных шапочках и с однозначно-одинаковым выражением лица. Это их территория, они сюда пришли первыми. И нам оставалось либо смириться с этим и уйти, либо умереть. Можно было, конечно же, попытаться перестрелять всех, как никак автоматы гораздо быстрее ружей, да и костюмы должны были спасти. Но мы не матерые убийцы, руки дрожат, а глаз не наметан. К тому же, еще далека та черта, за которой становится плевать на мораль, правила и законы мира, когда чувство голода и желание жить выходят на первое место, затыкая голоса разума и совести, когда человек готов совершить самые низменные поступки ради крошки хлеба, дороже в стократ жизни товарища.

- Ладно, чего приуныли? – прервал томительное молчание Андрей. – Будет нам уроком, как не надо себя вести в незнакомых местах. Зато все целы, здоровы, не это ли главное? У нас впереди еще половина города, которую надо проверить! Давайте лучше частный сектор обыщем, наверняка тут есть чем поживиться.

Слева, на углу пересечений двух улиц, стоял сгоревший магазин. Вывеска «Продукты», вылизанная языком пламени в некоторых местах до черной корочки, валялась на земле. Кто-то с грустью вздохнул, Клык, как обычно, красочно выругнулся. Иногда за Мишей (а именно так его звали по паспорту) стоило бы записывать, такие высокохудожественные выражения нужно еще придумать. Кратко, эмоционально, в точку. Клык был агрессивной, вспыльчивой, иногда чрезмерно заносчивой натурой, любил любого рода оружие и метко стрелял. А еще у Миши не было одного зуба, точнее он имелся, но совсем не там, где должен быть – хранился в специальном мешочке в кармане брюк как особый талисман. Несколько лет назад, еще до службы в армии, Клык попал в больницу после крупной драки (какая-то разборка местных ребят с использованием всего, что попалось под руку: кирпичей, арматуры, палок). Тогда он отделался легким испугом, небольшим сотрясением и потерей зуба, в то время как другие его товарищи лежали в реанимации с пробитыми головами и множественными переломами, а некоторых и вовсе сразу доставили в морг. Удивительно, но после того случая драться меньше Миша не стал, многие проблемы по-прежнему решались кулаками. А выбитый зуб приобрел статус амулета, который защищал своего владельца и даровал ему удачу. И откуда только взялась такая ересь в голове Миши… Клык прозвище свое поэтому и получил, что без зуба из жилого сектора никуда, даже в туалет, а то вдруг там чего случится.

- Эй, стойте! Кажется, там что-то есть, - Клык подошел к куче горелых досок около одной из стен магазина и ногой начал их раскидывать в разные стороны. Через минуту снова раздался его голос, уже раздраженный. – Чего уставились на меня, как стадо тупых баранов удивленно на сухую траву? Помогите лучше!

Труды наши не оказались напрасными. Под завалом мы обнаружили металлические ставни, закрывающие вход в погреб, как и положено, ни них висел огромный амбарный замок. Два удара прикладом автомата, и проход открыт. Узкая бетонная лестница вела вниз, теряясь в темноте. Оставив Андрея и Мышь у входа, мы спустились в погреб.

Помещение оказалось небольшим, но хозяин использовал площадь максимально эффективно. В несколько рядов, от пола до потолка, стояли широкие стеллажи, плотно заставленные различными консервными банками, коробками с крупами, печеньем, конфетами. В дальнем конце подвала было сооружено несколько деревянных коробов, в которых хранились овощи.

- Ого, - присвистнул я. – Давненько мы таких мест не находили.

- Это точно, - согласился старший лейтенант. – Клык, как ты догадался, что под завалом находится вход в подвал?

- Да все просто, там это, как его, труба торчала из земли. – Миша сквозь комбинезон почесал затылок рукой. – Я сначала тоже не обратил внимание. А потом что-то в мозг кольнуло. Озарение, блин. Подошел, смотрю, сквозь доски петли виднеются. Начал ногой кучу ворошить, задел замок. Тогда уж и вас позвал, а то стоите, тупите, не знаете, чем занять себя.

- Молодец! Можешь вечером целую банку тушенки съесть, заслужил, - улыбнулся командир группы. – Ладно, время не будем терять, набиваем мешки всем полезным и уходим.

Через пятнадцать минут мы поднялись наверх. Каждый держал за спиной по два вещевых мешка, доверху набитых консервами. Закрыв металлические ставни и завалив их снова досками и мусором, мы двинулись в убежище. Маршрут не изменился и в точности повторял путь, которым мы шли утром.

Показался дом, в квартире которого на первом этаже прятался незнакомец. Я снова уловил едва различимое движение внутри, а через несколько секунд в окне появилась девушка. В руках она держала белый лист бумаги, на котором неровным почерком было написано: «Дайте немного еды… ПОЖАЛУЙСТА!».

Группа медленно проследовала мимо. Каждый делал вид, будто незнакомки не существует, упорно смотря себе под ноги, считая шаги. Почему-то сразу вспомнились попрошайки из метро, снующие из вагона в вагон с разномастными табличками, призывающие помочь. Нужны деньги на операцию, протез, хлеб. Девушки беременны, а мужчины слепы. У одних нет ног, у других – рук. И все они нуждаются в любом рубле из нашего кошелька. Мы не вчитываемся и не вдумываемся в значения слов, написанных на картонках. Желтая пресса давно все решила за нас, назвав попрошаек куклами черного бизнеса. Каждый день, идя на работу, в длинных переходах между станциями мы встречаем знакомые лица, и со временем перестаем замечать их, намеренно в нужном месте отводя взгляд на часы, потолок или рядом идущего человека. Мы ведь на верхней ступеньке социальной лестницы, а они – рвань, никчемные людишки, пустое место для нас, рабы отлично работающего нелегального механизма. Никто не допускает и мысли, что в подобной ситуации может оказаться каждый, когда протянутая рука и склоненная голова будут единственным выходом и средством на выживание, а слова, выведенные черной пастой на скомканном листе, - ПРАВДОЙ.

Я стоял и смотрел в ее грустные глаза. По щекам девушки катились слезы. Рука, сжимающая лист бумаги, с каждым шагом группы опускалась все ниже и ниже. Губы повторяли одно и тоже слово. Пожалуйста, пожа-луйста, по-жа-луй-ста!

- Что ты делаешь? – закричал мне старший лейтенант.

- А то вы не видите! Собираюсь помочь человеку! – не поднимая головы, ответил я.

- Ты с ума сошел! Нам самим нечего есть! Я приказываю тебе вернуться в строй! А то…

- А то что? – сидя на корточках и держа открытым мешок, я посмотрел на командира группы. – Застрелите? Можете лишить меня ужина, зато совесть моя будет чиста. – И шепотом, себе под нос, добавил. – Вас бы туда вместо нее, посмотрел бы я тогда…

Старший лейтенант не нашелся, что сказать в ответ. Я достал из вещевого мешка три банки, выбрав наиболее сытные консервы, подошел к окну и, встав на цыпочки, положил их на жестяной отлив. Но девушка не спешила забирать припасы. Словно маленький напуганный зверек, она забилась в угол комнаты и наблюдала за мной. Я развернулся и пошел к своим мешкам, завязал открытый и присоединился к группе. За спиной раздался стук закрытого окна. Легкая улыбка тронула мои губы.

- Что ты себе позволяешь? – кричал на меня комендант. – Кем ты себя возомнил? Кто дал тебе право нарушать приказы, отданные высшим командованием? Что за самоуправство? Да в былые времена за такое расстреливали.

Значит доложил. Так я и думал. Хотя в душе надеялся, что все останется в пределах группы. Не из-за последующего разговора с комендантом, просто считал старшего лейтенанта настоящим офицером, для которого честь, достоинство, уважение всегда на первом месте, при любых обстоятельствах, а на деле оказалось, что  погоны носит тошнотворный слизняк, мистер истеричка.  

- Петр Иванович, а как бы вы поступили в подобной ситуации? Прошли бы мимо?

- Да! – резко ответил комендант.

- Но ведь мирные жители не виноваты ни в чем. Я понимаю, что три банки для девушки лишь короткая отсрочка голодной смерти, но и для нас это капля в океане.  

- Если бы все начали раздавать еду направо и налево, мы бы уже давно сдохли!

- Но ведь уже ничего не вернуть, зачем понапрасну надрывать связки?

- Чтобы в твою безмозглую башку вбить хоть что-то!

Петр Иванович замолчал, взял со стола стакан с водой, сделал глоток.

- Пойми, всем невозможно помочь, - продолжил комендант уже спокойным, своим обычным голосом. - В такой ситуации прежде всего надо думать о себе, о тех, кто выжил тут, в убежище. Своим поступком ты не себя лишаешь еды, а кого-то, кто каждое утро проходит мимо тебя, с кем здороваешься, кому рассказываешь о жизни на поверхности.

- Но…

- Никаких «НО», - перебил Петр Иванович. – Если еще раз повторится подобное, на поверхность не выйдешь больше. Тебе понятно это?

- Да, - потупив в пол глаза, ответил я.

- Тогда иди, отдыхай.

Я встал и медленно прошел к двери, тяжело вздохнул. А я все равно прав. Кто бы что ни говорил.

На следующий день я снова увидел ту девушку. Она стояла у окна и смотрела вслед уходящей группе. На мгновение я задержал взгляд на ее лице. Девушка ответила мне вымученной улыбкой и подняла лист бумаги с одним единственным словом - «Спасибо». Я едва заметно кивнул. Только ради этого стоило перечить командиру группы, выслушивать причитания коменданта и демонстративно отказываться от ужина. Настроение немного поднялось, но все мысли теперь были заняты только девушкой. Ужасно хотелось что-то сделать, как-то помочь, спасти от неминуемой смерти. Договориться, провести, спрятать в убежище. Но для начала не мешало бы попасть к ней домой.

План. Вот что нужно. Успех любой операции зависит от каждого шага, продуманного до мелочей. Но одному мне все не провернуть, и я обратился к Андрею, единственному человеку в убежище, кому доверял.

- Дружище, мне нужна твоя помощь, - шепотом произнес я, присаживаясь на кровать товарища в жилом секторе. Наша группа только что вернулись с поверхности, сдала снаряжение и теперь ожидала долгожданного ужина.

- Я весь в твоем внимании, - Андрей, согнувшись в три погибели, расшнуровывал ботинки, кряхтя и тихо ругаясь, и не уловил загадочности моего голоса

- Не здесь, пошли в умывальник.

- Ого, что за секретность? – закинув победно под кровать второй ботинок, произнес Андрей.

- Так нужно.

Одновременно встав с кровати, мы направились в умывальник. Внутри было пусто, на вопрос «Есть тут кто?» ответила только тишина, отрицательно, но для полной уверенности все же пришлось проверить кабинки туалета. Не обманула.

- Да ты с ума сошел! – вскрикнул Андрей, выслушав мою просьбу. Я приложил указательный палец к своим губам, прося говорить тише. – Ты хоть понимаешь, к чему это может привести?

- Конечно, понимаю. Поэтому надо сделать так, чтобы никто ни о чем не догадался.

- И как ты себе это представляешь?

- Не знаю… Поэтому и обратился к тебе, больше мне пойти не к кому. Мы должны ей помочь.

- Мы… - Андрей протянул окончание слова, мешая его с тяжелым вздохом. – МЫ не можем помочь ей. Это просто нереально сделать. К тому же, если рассматривать программу минимум, ты даже не сможешь отбиться от группы, тебя сразу же хватятся.

- Мне нужно всего пять минут, чтобы убежать, спрятаться, исчезнуть. Я потом сам вернусь в убежище.

- Хм… Тут вариантов немного. Либо действовать по обстановке, неожиданно скрыться за углом и бежать до следующего, либо поговорить с ребятами и попросить не замечать твое отсутствие несколько минут, - Андрей, не спеша, прохаживался вдоль стены с зеркалом и почесывал небритый подбородок.

- Ты думаешь, им можно доверять? – с надеждой в голосе произнес я.

- Не знаю. Предлагаю выбрать пока первый вариант. Если ничего не выйдет, будем думать дальше.

- И это весь твой план?

- Да о каком плане может идти речь, если вся твоя затея сплошная авантюра, - улыбнулся Андрей.

- Твоя правда, - смирился я.

Светает. Группа идет в колонну по одному. Нас шестеро. Я оглядываюсь по сторонам в поисках командира. Его нигде нет. Здания угрожающе смотрят на нас своими пустыми глазницами. Мы сторонимся открытой местности, но и не подходим близко к жилым домам. Говорят, что что-то недоброе зародилось во мраке подъездов. Я не верю, но и проверить боюсь. Все боятся.

Фонарики давно перестали гореть, но снять забываем. Или, не сговариваясь, не хотим. Это вроде символа прошлой эпохи, достижений былой цивилизации. Каждый из нас верит, что когда-нибудь мы снова выйдем к свету. Глаза давно привыкли к темноте, конечно, предметы не стали четкими и различимыми до мельчайших подробностей, но все же потеряться не сможем. А это пока главное.

Я смотрю на окно первого этажа. Стекол давно нет, решетка проржавела. Вспоминаю. Память забита ненужными фрагментами прошлых походов. Отматываю еще назад. Девушка. Белый лист бумаги дрожит в тоненькой руке. Губы молят о помощи. Но я не пришел. Не смог, не получилось… побоялся.

Отстаю от группы. Никто не обращает внимание на мое отсутствие. Колонна идет дальше, каждый смотрит себе под ноги. Шаг, другой. След в след, будто по минному полю. Смотрю на товарищей. Черные костюмы блестят под лучами восходящего солнца. Неужели я такой же. Словно робот, машина, бездушная оболочка…

Я снимаю автомат с предохранителя и вхожу в подъезд. Тьма окутывает меня со всех сторон. Невесомость. Это когда ты один, а вокруг бесконечная пустота, осязаемая, плотная, вязкая. Кажется, что паришь, нет, плывешь, а потом тонешь, захлебываясь тошнотворной тиной бездны…

Спотыкаюсь о ступеньку. Очертания подъезда всплывают перед глазами. Под ногами шумит мусор, старые газеты, нераспечатанные и непрочитанные письма, рекламные буклеты. Вдоль стены валяются почтовые ящики. Поднимаюсь на площадку первого этажа, подхожу к двери. Протягиваю руку к ручке, но не успеваю дотронуться. Дверь с противным скрипом медленно приоткрывается внутрь.

Однокомнатная квартира. Маленькая, прямо каморка какая-то. Кругом разбросаны вещи. Мебель сломана. Видимо, поработали мародеры. Интересно, что искали. Еду, лекарства? Заглядываю на кухню. Пол устилают осколки разбитой посуды. Холодильник открыт и пуст. Иду дальше.

Свет из окна мягко падает в центр комнаты. В углу стоит небольшой диван, на котором что-то лежит. Подхожу ближе. Покрывало едва заметно двигается, словно в такт дыханию, вверх-вниз. Сердце бешено бьется. Кажется? Этого не может быть. Это невозможно. Столько лет прошло.

Хватаю за край и срываю с дивана покрывало.

Девушка. Мертвая? По всей видимости, да. Кожа съежилась, почернела. Руки сложены на груди. Значит показалось? Подаюсь чуть вперед, чтобы лучше рассмотреть девушку, проверить, окончательно убедиться, что сознание сыграло злую шутку со мной.

Неожиданно она открывает глаза. Ее руки вцепляются мертвой хваткой в мое горло. Сквозь костюм я чувствую холод, пронизывающий, сковывающий. Девушка смотрит мне в глаза. Ее карие огоньки безжалостно горят, пожирая меня ненавистью, злом, отвращением. Тонкие губы приоткрываются, и комнату заполняет крик.

Я не могу разобрать ни слова. С каждой секундой звук становится все громче и громче. Кажется, что перепонки сейчас лопнут. Мои глаза накрывает белая пелена, воздуха катастрофически не хватает. Я чувствую, как силы покидают меня.

Прежде чем умереть, я наконец-то все понимаю. Звуки складываются в слова. Словно копьем они пронзают мое сердце.

ЭТО ТЫ ПОЗВОЛИЛ МНЕ УМЕРЕТЬ! ТОЛЬКО ТЫ ОДИН!!!

Я проснулся. Хватая ртом воздух, руками начал искать свое сердце. Все еще в груди, бьется, сумасшедшее. Как же я испугался. Что это было? Просто сон, ужасный кошмар, навеянный вчерашними переживаниями, или же видение из будущего, альтернативная реальность, то, что случится, если я не доберусь до девушки сейчас? Совсем запутался. Еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Голова ужасно болит, в последнее время все чаще и чаще стал принимать таблетки. Но пока не до доктора. Либо некогда, либо нет сил…

Оказывается, темнота имеет разные оттенки. Пепельно-черный, вязко-смолянистый, грязно-размытый… Я лежал и смотрел в потолок, склонив голову немного в бок. Уснуть не получилось, не было желания, не хотелось снова оказаться в той квартире. Время лениво передвигало стрелки часов, секунда превращалась в час, минута – в сутки.

Я не сразу заметил, как жилой отсек заполнил свет, а тишину разрушил скрип кроватей. Прозвучала команда «Подъем».

Сегодня шел дождь. Говорят, это к удаче. Крупные капли стучали по комбинезонам, просились внутрь. Мы стояли на улице перед госпиталем и смотрели на плачущее небо. Наверное, человечество получило по заслугам. И если выжившим дали второй шанс, то там, наверху, явно решили посмеяться. Привилегия каждый день ходить под руку с госпожой Смертью не входила в число поощрений. Во всяком случае, у людей.

Город выглядел уныло, заброшено, жалко. Мы шли молча, смотря себе под ноги. Каждый шаг давался с трудом, дорога была скользкой, а стремительные потоки воды так и норовили сбить с ног.

Вдалеке показался знакомый дом.

Я сделал вид, будто засмотрелся на очередное разрушенное здание. Мимо меня прошагал Клык, за ним Андрей, подмигнув мне. Я оказался в конце колонны. Каждый из участников группы отставал друг от друга на три-четыре шага. Это давало мне определенное преимущество, особенно если учесть, что передо мной шел Андрей, который точно не поднимет тревогу. Поравнявшись с очередным жилым домом, я рванул право и спрятался за углом здания. Группа продолжала идти вперед, не останавливаясь, не оглядываясь, молча.

Закинув автомат за спину, я побежал в глубь квартала. Пришлось сделать небольшой крюк, прежде чем передо мной оказался нужный мне дом. Я остановился отдышаться. Наконец-то ожил динамик, обнаружилось мое отсутствие. Командир группы отчаянно пытался со мной связаться, но я молчал, хотя и раздирал приступ смеха. Каждый из участников высказывал версии моей пропажи, одна любопытнее другой. Даже Андрей внес свою лепту, сказав, что меня выследили и утащили людоеды, в отместку за смерть своих собратьев.

Восстановив дыхание, я осмотрелся. Передо мной был подъезд из моего сна. Шутки закончились.

Я снял автомат, переключил его в автоматический режим стрельбы и шагнул в неизвестность. Еще ни разу мы не заходили в дома. Боялись, что там могут быть люди, опасные для нас. В подъезде меня встретила темнота, но не бескрайняя. Немного подумав, я включил фонарик. На стене висели почтовые ящики, под ними стояла картонная коробка со всяким мусором. Слева – чугунная батарея и какие-то лохмотья под ней. Я аккуратно поддел их штыком, что на автомате. Просто грязные тряпки. Подняв голову, я заглянул в проем между лестничными пролетами. Ничего. Кроме моих шагов тишине ничего не мешало.

Пять ступенек, и я оказался перед нужной дверью. Сердце бешено колотилось. Я схватился за ручку, нажал вниз, толкнул дверь. Закрыто.

Собрав волю в кулак, я постучал. Три раза.

А в ответ тишина, глубокая, безмолвная, мертвая…

Продолжение следует...

Боевая фантастика. Постапокалипсис на: http://pajlnik.ucoz.net

Глава 8

.

Глава 9

.

.

ГЛАВА 10

.

ГЛАВА 11

.

ГЛАВА 12

.

ГЛАВА 13

.

.

ГЛАВА 14

.

ГЛАВА 15

.

ГЛАВА 16

.

ГЛАВА 17

!

ГЛАВА 18

 .

ГЛАВА 29

.

Конец

Примечания


home | my bookshelf | | Дорога отчаянья |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу