Book: Ключ



Ключ

Саймон Тойн

«Ключ»

I

И внезапно сделался шум с неба,

как бы от несущегося сильного ветра…

И исполнились все Духа Святаго,

и начали говорить на иных языках…

Деяния св. апостолов, гл. 2, ст. 2—4

Ключ

1

Хилла, мухафаза[1] Бабиль, Центральный Ирак

Бедуин, воин пустыни, бросил взгляд через покрытое тонким слоем пыли окно. Лицо его полностью скрывала куфия[2], глаза были защищены большими темными очками. Снаружи все казалось ему блеклым, цвета кости: дома, гравий на улице, даже одежда и лица людей.

Он присмотрелся к мужчине, который шаркающей походкой спешил по другой стороне улицы, закутав лицо в куфию от вездесущей пыли. В этой части города прохожих было немного, да и кто станет разгуливать, когда раскаленное солнце поднялось на побелевшем небе к зениту, а температура, наверное, поднялась выше пятидесяти градусов? Но и в таких условиях им нужно действовать быстро.

Где-то за спиной, в глубине дома, раздался глухой удар, а затем придушенный вскрик. Воин вгляделся в прохожего: не услышал ли тот чего? — но человек продолжал свой путь, стараясь держаться узенькой полоски тени, которая падала от стены, испещренной оспинами пуль и осколков гранат. Воин не спускал с него глаз, пока прохожий не растворился в знойном мареве, потом снова обвел взглядом комнату.

Маленькая контора, которая занимала часть гаража на окраине города, пропахла бензином, потом и дешевым табаком. На стене висела фотография в рамке, и казалось, что снятый на ней человек гордо взирает на груды засаленных бумаг и автомобильных деталей, наваленных здесь повсюду. В маленькой комнатке всего-то и помещалось, что стол да два стула, зато громоздкий кондиционер поддерживал в ней сносную температуру. Вернее, мог поддерживать, когда работал. Сейчас он не работал, и в конторе было жарко, как в печи.

Много месяцев подряд город страдал от перебоев с электроэнергией — за освобождение приходилось расплачиваться, и не только этим. Люди уже стали вспоминать правление Саддама как добрые, старые дни: «Да, время от времени кто-нибудь исчезал бесследно, но, по крайней мере, свет давали исправно». Воина поражало, как быстро они все забыли. Вот он все помнил! Он был вне закона — что при Саддаме, что при нынешнем оккупационном режиме.[3] Верность он хранил не какому-либо правительству, а только своей стране.

Долетевший до слуха новый стон вернул воина к действительности. Он стал быстро опустошать ящики стола, открывать шкафчики, надеясь побыстрее отыскать камень, за которым они пришли, и скрыться в пустыне раньше, чем по улице проедет очередной патруль. Но тот, кто спрятал камень, несомненно, знал о его ценности. Нигде не было никаких следов.

Воин снял со стены фотографию. Сытое лицо так расплылось, что отдельных черт невозможно было различить, выделялись только густые черные усики «а-ля Саддам». Из-под белой дишдаши[4] выпирало изрядное брюшко, а руки обнимали двух застенчиво улыбавшихся девушек, которые, к несчастью, внешностью пошли в отца. Все трое опирались на белый полноприводный внедорожник, теперь стоявший во дворике перед гаражом. Воин внимательно присмотрелся к машине, услышал, как пощелкивает остывающий мотор, над которым еще колыхалось облачко раскаленного воздуха, разглядел на вороненом лобовом стекле, чуть пониже центра, маленький кружок. Усмехнулся и пошел к машине, по-прежнему держа в руках фотографию.


Почти всю тыльную часть дома занимала мастерская. Здесь было темнее, чем в конторе, но тоже нестерпимо жарко. С потолка свисали гирлянды бесполезных неоновых ламп, а в углу недвижимо стоял вентилятор. Яркие полоски солнечного света, падавшего сквозь узкие оконца в верхней части задней стены, высвечивали блок цилиндров, который непонятно как держался на тоненьких позвякивающих цепочках. Под этим блоком дергался задыхающийся человек — тот самый, что был снят на фото. Мотком колючей проволоки он был надежно прикручен к верстаку. Тело его было обнажено до пояса, огромный волосатый живот вздымался и опадал в такт натужному дыханию. Из разбитого носа текла кровь, один глаз совсем заплыл. Алые ручейки струились из ран — там, где проволока впилась в скользкую от пота кожу.

Над толстяком склонился человек в пропыленной армейской форме цвета хаки; лицо его, как и у воина пустыни, закрывали куфия и темные очки.

— Так где он? — прозвучал вопрос, и человек в хаки медленно поднял окровавленную монтировку.

Толстяк ничего не ответил, лишь покачал головой, а его дыхание участилось в ожидании нового приступа боли. Из носа на усы потекли кровавые сопли, единственный здоровый глаз зажмурился. Монтировка поднялась еще выше.

Тогда в мастерскую шагнул бедуин.

Лицо толстяка по-прежнему было напряжено в ожидании удара. Когда же удара не последовало, он открыл здоровый глаз и обнаружил склонившуюся над ним вторую фигуру.

— Дочки твои? — Вошедший показал на фотографию. — Красивые. Может, они скажут нам, где их баба[5] прячет кое-что?

Голос царапал, звучал противно, словно водили наждаком по камню.

Толстяк узнал этот голос, и глаза его остекленели от страха, а воин пустыни не спеша размотал свою куфию, снял темные очки и шагнул в полосу света, отчего зрачки глаз — таких светлых, что они казались почти серыми, — сузились, превратившись в крошечные черные точки. Толстяк не мог не узнать этот неповторимый цвет глаз. Он перевел взгляд на шрам с рваными краями, который вился вокруг шеи воина.

— Знаешь меня?

Толстяк молча кивнул.

— Скажи громко.

— Ты Ашаба. Ты… Призрак.

— Значит, ты знаешь, за чем я пришел?

Снова кивок.

— Ну так скажи мне, где он. Или тебе больше хочется, чтобы я уронил этот блок тебе на голову, а потом притащил сюда твоих дочерей и снял новое семейное фото?

При упоминании дочерей лицо толстяка ожесточилось.

— Если ты меня убьешь, — проговорил он, — то не найдешь ничего: ни того, что ищешь, ни моих дочерей. А я скорее умру, чем накличу опасность на их головы.

Призрак отложил фото на верстак и вытащил из кармана маленький спутниковый навигатор, снятый с лобового стекла внедорожника. Нажал кнопку и показал своей жертве экран, на котором появился список недавних поездок. Третьим по счету в списке было арабское слово, обозначающее дом. Призрак легонько постучал по списку ногтем, и на экране возникла карта улицы в отдаленном жилом районе города.

Выражение решимости тут же сползло с лица толстяка. Он тяжело вздохнул и ровным — насколько ему это удавалось — голосом поведал то, что хотел услышать Призрак.


Тяжелый полноприводный автомобиль, покачиваясь на ухабах, катил по бездорожью вдоль оросительного канала, какие во множестве пересекали равнину к востоку от Хиллы. В здешнем ландшафте удивительно переплелись участки совершенно голой пустыни и маленькие оазисы, густо покрытые настоящей тропической зеленью. Это был «Плодородный полумесяц», часть древней Месопотамии[6] — края, лежащего между двух рек. Прямо впереди заросли сочной травы и рощи финиковых пальм окаймляли берега одной из этих рек, Тигра, а Евфрат протекал позади. Давным-давно поселившиеся в этих границах люди создали письменность, овладели началами алгебры, изобрели колесо. Многие полагают, будто именно здесь находился Эдемский сад, хотя никто его до сих пор так и не нашел. Здесь родился Авраам — отец трех великих религий: ислама, иудаизма и христианства. Призрак тоже появился на свет здесь, вскормленный землей, которой он, как преданный сын, ныне служил.

Машина проскочила мимо пальмовой рощи и снова заколыхалась на белой как мел почве пустыни, высушенной беспощадным солнцем до твердости цемента. Толстяк стонал: каждый толчок острой болью отзывался в его избитом теле. Призрак никак не реагировал на эти стоны — его внимание было целиком поглощено россыпью валунов, которые начали вырисовываться в знойном мареве. Отсюда трудно было понять, что это такое, и более или менее точно определить расстояние. Невероятная жара пустыни искажает представления о времени и пространстве. Призрак смотрел на бледную линию горизонта, и ему казалось, что он видит картину из библейских времен: та же холмистая равнина, те же выцветшие небеса, на которых неясным пятном расплывается луна.

По мере приближения «мираж» обретал устойчивые очертания. Он оказался куда больше, чем поначалу виделось Призраку: квадратное строение в два этажа, явное творение рук человеческих, — возможно, заброшенный караван-сарай, обслуживавший некогда бесчисленные верблюжьи караваны, которые ходили по этим древним краям. Кирпичи из глины, добротно обожженные все тем же солнцем добрую тысячу лет назад, понемногу рассыпались, снова превращаясь в пыль.

«Ибо прах ты и в прах возвратишься»[7], — подумалось Призраку, когда он всматривался в эту картину.

Подъехали еще ближе, и теперь стали заметны щербины от пуль и осколков, которые покрывали все стены. Эти следы были свежими — свидетельство восстания против оккупантов, а может быть, стены послужили мишенью английским или американским солдатам. Призрак почувствовал, как сжались от бешенства челюсти. Интересно, что бы сказали захватчики, если бы вооруженные иракцы открыли пальбу, откалывая камни от Стоунхенджа или горы Рашмор?[8]

— Здесь. Останови здесь. — Толстяк показал пальцем на сложенные в небольшую пирамиду валуны, находившиеся в двухстах или трехстах метрах от развалин главного строения.

Водитель подъехал к пирамиде и затормозил. Призрак прощупал взглядом горизонт, посмотрел, как дрожит воздух над перегретой за день землей, как тихо колышутся огромные листья пальм, а вдали заметил тучу пыли — вероятно, шли войска. Они, однако, были слишком далеко, так что можно не обращать на них внимания. Он открыл дверь машины, собравшись выйти в пышущее жаром пекло, и повернулся к своему пленнику.

— Веди, — приказал он шепотом.

Толстяк поковылял по спекшейся корке пустыни, а Призрак с водителем шли за ним след в след, чтобы не наступить на мины, — пленник мог навести на них умышленно. Не дойдя метров трех до пирамиды, проводник остановился и указал на землю. Призрак взглядом проследил направление и увидел еле заметное углубление.

— Мины-ловушки?

Толстяк взглянул на него так, словно Призрак оскорбил его в самых святых чувствах.

— А как же иначе? — ответил он и протянул руку за ключами от своей машины. Потом направил брелок от ключей на землю. Где-то под их ногами послышалось приглушенное попискивание — это отключилось взрывное устройство. Тогда толстяк опустился на землю и стал разгребать пыль, под которой вскоре обнаружился люк. Он был заперт на висячий замок, упрятанный в пластиковый кулек. Толстяк выбрал из связки маленький ключик, повернул его в замочной скважине и рывком открыл квадратный проем.

В подземелье хлынули лучи солнца. Толстяк ступил на приставную лесенку, круто уходящую во тьму. Призрак, направив на пленника ствол пистолета, не сводил с него глаз в течение всего времени, пока тот спускался. Наконец толстяк поднял голову, от яркого света прищурив здоровый глаз.

— Я сейчас достану факел, — предупредил он и потянулся рукой куда-то в темноту.

Призрак ничего не ответил, только покрепче уперся пальцем в спусковой крючок пистолета — на случай, если в руках пленника появится не факел, а что-нибудь другое. В темноте вспыхнул конус света, стало видно опухшее лицо владельца автомастерской.

Следующим в подземелье спустился водитель, тогда как Призрак в последний раз прощупал взглядом горизонт. Туча пыли отдалилась от них, направляясь на север, в сторону Багдада. Других признаков жизни нигде видно не было. Удостоверившись, что никого постороннего поблизости нет, Призрак скользнул в темноту подземелья.

Они были в центре довольно большой пещеры, вырубленной в скале руками древних жителей. Вдоль всех стен шли полки, как на военных складах, и каждая была укрыта от пыли толстым полиэтиленом. Призрак протянул руку, откинул полиэтилен. Полка ломилась от аккуратно сложенных автоматов, преимущественно АК-47, — все с исцарапанными ложами, побывавшие в боях. Ниже стояли рядами жестянки из-под мясных консервов с маркировкой на китайском, русском и арабском языках. В каждой были патроны калибра 7,62 мм.

Призрак прошелся вдоль всех полок, снимая с них полиэтилен и обнаруживая все новые и новые залежи оружия, артиллерийские снаряды, похожие на кирпичи пачки купюр в долларах, пакеты с высушенными листьями и белым порошком. Наконец в самой дальней части пещеры, на отдельной полке, он нашел то, ради чего пришел сюда.

Без труда развязал мешочек, ощутив внутри тяжелый предмет, и стал благоговейно распаковывать его, будто снимал бинты с обожженной кожи. В мешочке хранилась плоская табличка из аспидного сланца. Он поднес ее ближе к свету, разглядел на поверхности еле заметные значки. Провел пальцем по контуру: перевернутая буква «Т».

Водитель бросил взгляд на Призрака, при этом по-прежнему держа пленника под прицелом. Но глазами он тянулся к священной реликвии.

— Что в ней говорится?

Призрак снова спрятал камень в мешочек, взял его в руки, слегка покачивая, словно новорожденного.

— Она написана на давно забытом языке богов, — ответил он. — Не нам ее читать, мы лишь должны сохранить табличку в целости и сохранности. — Он подошел к толстяку и гневно посмотрел неестественно ярко горящими в полутьме глазами в лицо, покрытое синяками и ссадинами. — Это принадлежит нашей стране. Нельзя швырять его на полку вместе со всем этим. Где ты взял табличку?

— Выменял у одного пастуха на парочку автоматов и патроны.

— Скажи мне, как его зовут, и где я могу его найти.

— Это был бедуин. Я не знаю, как его зовут. Ездил по делам в Рамади[9], а он притащил это туда на продажу еще с какой-то старой рухлядью. Сказал, что в пустыне нашел. Может, и так, а может, украл. Как бы то ни было, я заплатил ему, не поскупился. — Толстяк глянул на Призрака здоровым глазом. — А теперь вы у меня просто отбираете это.

Призрак обдумал полученную информацию. Отсюда до Рамади нужно ехать на север не меньше, чем полдня. В период чужеземного вторжения и оккупации там возник один из главных центров сопротивления, бомбами и снарядами его разрушили чуть ли не до основания. Город и сейчас словно после чумы. Там же находился один из дворцов Саддама, ныне дочиста разграбленный. Реликвия вполне могла оказаться в тех местах. Покойный президент, будучи известным грабителем, разворовал немало сокровищ своей собственной страны.

— Давно ты купил табличку?

— Дней десять назад, во время большого базара, который бывает там раз в месяц.

Сейчас этот бедуин мог оказаться где угодно, кочуя со своими овцами по всей пустыне, занимающей сотни квадратных километров. Призрак поднес сверток к лицу пленника.

— Если тебе попадется еще что-нибудь похожее, бери обязательно и дай знать мне. Так ты завоюешь мою дружбу, понятно? Ты же знаешь: я, как друг, могу быть очень полезен, а вот быть моим врагом тебе вряд ли захочется.

Пленник молча кивнул.

Призрак еще раз вгляделся в его лицо, потом снова надел темные очки.

— А куда девать все остальное? — поинтересовался водитель.

— Пусть себе лежит. Зачем лишать человека источника существования? — Он повернулся к лесенке и полез наверх, к свету.

— Погоди! — Толстяк смотрел на него смущенно, сам удивляясь своему внезапному благородному порыву. — Тот пастух-бедуин носит красную бейсболку с футбольной эмблемой. Я хотел было купить и ее, но он страшно обиделся. Сказал, что ценит эту вещь больше всего на свете.

— Какой команды эмблема?

— «Манчестер Юнайтед», красных дьяволов.[10]



2

Рим. Ватикан[11]

Государственный секретарь кардинал Клементи[12] сделал глубокую затяжку, стараясь успокоить табачным дымом издерганные нервы. Он смотрел из окна на снующих по всей площади Святого Петра туристов, как смотрел бы на свое творение пресыщенный и разочарованный божок. Сразу несколько групп туристов стояли прямо под его окном, переводя взгляды со своих путеводителей на это окно. Кардинал не сомневался, что видеть его любопытные не могут, так как плотный черный саккос[13] позволял ему оставаться совершенно незаметным в тени. Впрочем, зеваки на него и не смотрели. Еще раз глубоко затянувшись сигаретой, кардинал увидел, что они поняли свою ошибку и дружно перевели взгляды на закрытые окна папских апартаментов, расположенных слева от кабинета Клементи. Вообще-то, курить в здании категорически запрещалось, но Клементи, занимая пост государственного секретаря, позволял себе выходить за эти строгие рамки, когда оставался один в своем кабинете. Как правило, он ограничивался двумя сигаретами в день, однако сегодня это была уже пятая, а еще не наступил даже обеденный перерыв.

В последний раз вдохнув насыщенный никотином воздух, он раздавил сигарету в стоявшей на подоконнике мраморной пепельнице и вернулся к дурным вестям, зловещие свидетельства которых находились на его рабочем столе. Утренние газеты были разложены, как он и любил, сообразно месту стран на географической карте: широкополосные американские — слева, русские и австралийские — справа, а европейские — посередине. Обычно заголовки на первых страницах были совершенно разными: они отражали национальную одержимость той или иной своей знаменитостью или же политическим скандалом.

Но сегодня — как и в течение почти всей прошлой и нынешней недель — заголовки были на одну тему и сопровождались похожими фотографиями: на них была изображена мрачная, напоминающая кинжал горная крепость под названием Цитадель, что высится в самом центре древнего турецкого города Руна.[14]

Для современной Церкви Рун был своего рода диковиной — служивший некогда средоточием немалой власти, он позднее стал, наряду с Лурдом и Сантьяго-де-Компостела[15], одним из самых известных и древних святилищ католической церкви. Вырубленная человеческими руками в отвесной скале, рунская Цитадель была древнейшим на земле непрерывно населенным сооружением, первоначальным центром христианства. В ее стенах, хранящих бесчисленные тайны, была написана самая первая Библия, а многие свято верили, что и сейчас там хранятся величайшие секреты первых христиан. Атмосфера таинственности, окутывающая Цитадель, во многом объяснялась тем, что обитатели этой крепости упорно хранили обет молчания. Никому, кроме монахов и священников, не дозволялось войти в монастырь на священной горе, да и те, войдя однажды, больше не имели права сделать хотя бы шаг за ее пределы. Все заботы о сохранении горы, наполовину изъеденной рукотворными пещерами, ложились исключительно на плечи ее обитателей, отчего за многие века Цитадель обветшала, частично разрушилась и дала городу его нынешнее имя.[16] Но, несмотря на кажущуюся ветхость, крепость вовсе не превратилась в руины. Она оставалась единственной в истории крепостью, ни разу не взятой врагами и нерушимо хранившей с седой старины свои сокровища и тайны.

И вдруг чуть больше недели назад на вершину горы взобрался некий монах. Телекамеры ловили каждое его движение, а он тем временем раскинул руки, образовав греческую букву «тау» — символ священного Таинства, главной тайны, хранимой в Цитадели[17], а потом бросился с вершины головой вниз.

Страшная смерть монаха подняла глобальную волну антицерковных настроений. Цитадель подверглась даже прямому нападению. Темную турецкую ночь разорвала серия взрывов, которые открыли туннель, ведущий к основанию крепости. И вот, впервые за всю историю, из глубин горы вышли люди — десять монахов и три мирянина, все с ранениями разной степени тяжести, — и с тех пор газеты почти ни о чем другом не писали.

Клементи взял в руки утренний выпуск «Репубблика», одной из самых популярных газет Италии, прочитал заголовок на первой полосе:

СВЕЖИЕ НОВОСТИ

ОБ УЦЕЛЕВШИХ ОБИТАТЕЛЯХ ЦИТАДЕЛИ.

УДАЛОСЬ ЛИ ИМ ПРОНИКНУТЬ

В СЕКРЕТЫ ТАИНСТВА?

Этот же вопрос фигурировал и во всех других газетах, которые использовали сведения о недавних взрывах ради того, чтобы раскопать все древние легенды, окружающие Цитадель, и проникнуть в ее самую постыдную тайну. В четвертом веке руководство Церкви потому, собственно, и перебралось в Рим, чтобы освободиться от тяжкого груза тайн раннего христианства. И с тех пор рунская Цитадель сама управляла своими делами и поддерживала порядок в собственном доме — но до сегодняшнего дня.

Клементи взял другую газету, английский таблоид, где под рисунком сияющей чаши, парящей над Цитаделью, шел огромный заголовок:

ОТ КАТОЛИЦИЗМА

ОСТАЮТСЯ ОДНИ РУИНЫ

ВОТ-ВОТ ОБНАРУЖИТСЯ

«СВЯТОЙ ГРААЛЬ» СЕКРЕТОВ?

Остальные газеты занялись более зловещей и мрачной стороной всего случившегося. Из недр горы вышли тринадцать человек. Только пять из них выжили, остальные же скончались от полученных ранений. Газеты помещали уйму фотографий — резко контрастных снимков, сделанных через головы медиков «скорой помощи», пока те укладывали монахов в подъехавшие к месту происшествия машины. На снимках ярко выделялись зеленый цвет сутан и красный цвет крови, струившейся из ритуальных ран, рассекавших тела монахов во всех направлениях.

Все это, вместе взятое, было настоящей пропагандистской катастрофой. Из-за нее католицизм стал представляться каким-то отсталым, чуть ли не тайным средневековым культом. Это было бы ужасно и в лучшие времена, однако сейчас, в дни бедствий, когда кардиналу Клементи приходилось решать множество проблем, гора должна была как никогда надежно хранить свои тайны.

Он тяжело опустился в кресло у стола, ощущая весь груз ответственности, лежавший только на его плечах. Государственный секретарь был фактически премьер-министром города-государства Ватикан и обладал почти неограниченными полномочиями при проведении как внутренней, так и внешней политики в интересах католической церкви. В обычных условиях с ситуацией в Руне должен был бы справиться исполнительный совет Цитадели. Как и Ватикан, Цитадель была самостоятельным государством в государстве, имела собственные права и полномочия, пользовалась авторитетом. Но с момента взрывов кардинал Клементи не получал с горы никаких известий — вообще никаких, — и это глухое молчание тревожило его гораздо сильнее, чем шумиха, поднятая в мировой прессе. Оно могло значить лишь одно: разразившийся в Руне кризис требует серьезного вмешательства государственного секретаря.

Кардинал потянулся через ворох газет к клавиатуре компьютера и нажал несколько клавиш. Его почтовый ящик уже ломился от ежедневной текучки, но Клементи проигнорировал накопившиеся письма и щелкнул по своей секретной папке с надписью «РУН». В диалоговом окне тут же появился запрос на пароль, и кардинал старательно набрал его, зная, что в случае ошибки компьютер зависнет и обслуживающему его мастеру понадобится весь день (если не больше), чтобы вернуть машину в нормальное рабочее состояние. Иконка песочных часов возникла на то время, что потребовалось сложной программе, чтобы провести расшифровку пароля, после чего открылся другой почтовый ящик. Там было пусто — по-прежнему ни единого слова. Не заполняя строчку о предмете письма, Клементи вписал содержание сообщения: «Что у вас?» Щелкнул «Отправить» — и вопрос исчез с экрана монитора. После этого глава администрации Ватикана собрал газеты в аккуратную стопку и просмотрел несколько писем, требовавших его подписи. Все это время он ожидал ответа на свое послание.

С момента взрыва в Цитадели Клементи направил туда агентов Церкви с приказом внимательно следить за развитием ситуации. До этого используя все выгоды положения Цитадели с тем, чтобы не афишировать ее связи с Римом, он надеялся, что тамошний исполнительный совет быстро придет в себя и возьмется за наведение порядка. Четкое мышление политика подсказывало Клементи, каким оружием можно уничтожить назревающую угрозу. Но он и представить себе не мог, что нажимать на спусковой крючок придется ему самому.

Снаружи до него долетал гомон покидающих площадь туристов. Они восхищались величием и чудесами католической церкви, не подозревая, какие страсти ее раздирают. Звонок, напоминающий звон ножа о бокал, известил его о том, что пришло ответное сообщение: «Пока ничего нового. Ходят слухи, что девятый монах при смерти. Как прикажете поступить с остальными?»

Рука кардинала зависла над клавиатурой, готовая отстучать ответ. Возможно, все решится само собой. Если умрет еще один монах, в живых останется всего четверо — правда, трое из них миряне, не связанные с матерью-Церковью обетами молчания и послушания. Самая большая угроза исходит как раз от них.

На уголке стола, за стопкой газет, кардинал отыскал глазами их фотографии: две женщины и мужчина. В обычных условиях Цитадель сама разобралась бы с ними — быстро и решительно, учитывая ту угрозу, которую представляли они для давней тайны, ревностно хранимой горным монастырем. Клементи, однако, был римским клириком, больше политиком, чем священником. Иными словами, он был весьма далек от соблазнов, рождаемых непосредственным участием в реальных событиях. В отличие от рунского прелата, он не привык подписывать смертные приговоры.

Пытаясь отсрочить момент принятия решения, он встал из-за стола и возвратился к окну.

За минувшую неделю гора начала подавать признаки жизни: за некоторыми высокими окнами мелькали свечи, из труб нет-нет вился дымок. Рано или поздно им придется нарушить свое молчание, восстановить связь с миром и навести порядок в собственных делах. А до тех пор он, Клементи, должен хранить терпение, не пачкать рук и сосредоточиться на будущем католицизма, на тех реальных опасностях, которые грозят Церкви, — опасностях, не имеющих ничего общего ни с городом Рун, ни с тайнами далекого прошлого.

Он потянулся к лежавшей на подоконнике пачке сигарет, намереваясь выкурить шестую за сегодня — в честь принятого решения, — когда в коридоре послышались шаги. Кто-то спешил сюда — так спешил, что дело не могло оказаться обыденным. Раздался резкий стук в дверь, и на пороге возник остроносый епископ Шнайдер.

— Что случилось? — В голосе Клементи прозвучало гораздо больше раздражения, чем ему хотелось бы.

Шнайдер, его личный секретарь, принадлежал к тем епископам, кто поднялся из низов и стремился любой ценой сделать карьеру. Подобно ящерице, которая гнездится у самого жерла вулкана, он постоянно находился в опасной близости от раскаленного добела пламени власти, и все же оно ни разу не опалило его. Деловые качества епископа были выше всяких похвал, однако Клементи было трудно испытывать симпатию к этому человеку. Сегодня, впрочем, весь внешний лоск слетел со Шнайдера без следа.

— Они здесь, — только и сказал он.

— Кто?

В ответе не было необходимости. Все, что интересовало кардинала, без труда читалось на лице Шнайдера.

Клементи схватил пачку сигарет и сунул в карман. Он ясно понял, что за ближайшие часы выкурит, вероятно, всю пачку до конца.

3

Город Рун на юге Турции

С низко нависшего серого неба хлестали неровные струи дождя, закручиваясь водоворотами у самой земли, где они встречались с поднимающимися струями нагретого за день, но уже остывающего сейчас воздуха. Дождевые тучи образовались высоко над вершинами гор Тавра[18] и вбирали в себя влагу из воздуха, пока плыли на восток, над ледниками, к предгорьям, где в окружении иззубренных скал лежал город Рун. Острый пик Цитадели, высившийся в центре города, вонзался в самое брюхо туч, разбрызгивая дождь, который растекался по склонам, низвергался каскадами к подножию, заполнял высохший ров крепости.

В старой части города туристы с трудом карабкались по узеньким тропкам вверх, к Цитадели, оскальзываясь на мокрых камнях, шурша купленными на память красными плащами-пончо — они были изготовлены из полиэтилена и покроем походили на монашеские сутаны. Были здесь обычные туристы, которые уже поставили галочки напротив названия «Цитадель» в своих списках мировых достопримечательностей, но были и те, кого привела сюда старинная традиция, — паломники, принесшие к этим стенам свои молитвы и скромные дары в обмен на очищение души и умиротворение мыслей. На прошлой неделе приток туристов значительно возрос по сравнению с обычным. Людей привлекли недавние события в Цитадели и последовавший за ними целый ряд необычных природных явлений: земля содрогалась в тех странах, где никогда не бывало землетрясений, приливные волны обрушивались на берега, не имевшие никаких защитных сооружений, погода в разных краях менялась вопреки всем прогнозам метеорологов и вопреки времени года — вот как этот сильный ледяной дождь, который пошел в конце теплой турецкой весны.

Люди карабкались и карабкались по скользким камням, поднимаясь к самым тучам, но там их взгляд встречал не внушающие благоговейный трепет бастионы Цитадели, а всего лишь неясные силуэты других растерянных туристов, которые, разинув рты, всматривались сквозь туман туда, где должна была возвышаться гора.

Блуждая в пелене тумана, они пробирались мимо усыпанного увянувшими цветами места, где разбился монах, и замирали у низкой стены с широкой насыпью за ней — здесь начинались укрепления Цитадели, здесь завершался путь паломников.

За оградой колыхалась под ветром и дождем высокая трава — там, где когда-то текла вода, — а еще дальше неясно виднелась чуть выступающая из тумана, подобная черному как ночь бастиону нижняя часть горы. Ее громада вселяла страх и вызывала ассоциации с огромным кораблем у туманного берега, нависающего над утлой лодчонкой. Большинство туристов, спотыкаясь в светящемся изнутри тумане, поспешило прочь отсюда, чтобы укрыться от дождя и сырости в сувенирных лавках и выстроившихся вдоль дальнего края набережной кафе. Но самые терпеливые остались стоять у низкой стены, вознося принесенные с собой из дальних краев молитвы. Они молились за католическую церковь, за эту покрытую тьмой гору и за обитавших в ее недрах от начала времен молчальников.


А внутри Цитадели царила полная тишина.

Никто не ходил по туннелям, не вел никаких работ. Не было никого ни в кухне, ни в саду, который цвел в кратере, в самом сердце горы. Горки камней и штабеля деревянных подпорок были брошены там, где еще недавно кипела работа по ремонту туннелей, — нигде ни следа тех, кто этим всем занимался. Массивные герметичные двери огромной библиотеки оставались на запоре: взрыв прервал электроснабжение и остановил машины, обеспечивающие кондиционирование воздуха и работу охранных систем. Ходили слухи, что скоро библиотека опять заработает, но никто не знал, когда именно.

В других местах появились признаки того, что горный монастырь постепенно возвращается к нормальной жизни. В большинстве помещений снова подключили электричество, во всех дормиториях[19] возобновились поочередные бдения для молитв и изучения священных текстов. И что самое важное — была назначена заупокойная месса, дабы предать наконец земле тела прелата и аббата, гибель которых ввергла монастырь в хаос безначалия, чего прежде никогда не случалось. Все обитатели горы направляли теперь свои стопы на мессу, дабы в благочестивом молчании принести дань уважения почившим.

Почти все обитатели.


В недрах горы, на верхнем этаже монастыря, вход на который был строго воспрещен всем, кроме немногочисленных Посвященных, которые носили зеленые сутаны хранителей Великой Тайны, поднимались по запретной лестнице четыре монаха.

Они тоже шли молча, медленно одолевая ступени погруженной во тьму лестницы, и на каждого тяжким грузом давило сознание того, что он вторгается в область недозволенного. Древний закон, которому все они повиновались, ясно гласил: всякий вошедший сюда без позволения должен быть предан смерти — как предостережение тем, кто стремится незваным проникнуть в великую тайну Цитадели. Однако времена настали необычные, да и монахи эти не были рядовыми.

Первым шел брат Аксель, с колючей щетиной рыжих волос и такой же колючей бородой — в тон своей красной сутане, какие носили здесь стражи. Ему на пятки наступал одетый в черную сутану отец Малахия, главный библиотекарь. Его согбенная фигура и очки с толстыми стеклами говорили о многих десятилетиях, проведенных над книгами в обширных гротах библиотеки. Вслед за ним поднимался отец Томас, внедривший в деятельность библиотеки множество технических усовершенствований. На нем был черный стихарь священника. Замыкал шествие Афанасиус, одетый в простую коричневую сутану хозяйственного служителя. Лысая голова и бритое лицо выделяли его среди братьев Цитадели с их однотипными бородами. Каждый из этой четверки был старшим в своем разряде братства, кроме Афанасиуса, который обычно исполнял обязанности старшего в отсутствие аббата. Они совместно руководили монастырем с той минуты, когда взрыв вырвал из их рядов элиту Цитадели. Совместно же они пришли и к решению раскрыть ту великую тайну, хранителями которой отныне стали.



Они дошли до верхней площадки и остановились в сводчатом гроте; факелы выхватывали из тьмы грубо отесанные стены и несколько узких туннелей, которые вели из грота в разных направлениях.

— Куда теперь? — громом раздался в тесном помещении голос брата Акселя. Большую часть пути он вел остальных за собой, взбираясь по ступеням так, словно это было его правом по рождению, но вот теперь неуверенность овладела им, как и его спутниками.

Увидеть своими глазами то, что хранилось в часовне Таинства, — вершина жизни для любого монаха. Такое могло произойти лишь в том случае, если он был избран, чтобы войти в число Посвященных — верхушки братства. Но эти четверо пришли сюда сейчас без всякого приглашения, и каждому из них одновременно кружило голову и леденило страхом сердце глубоко въевшееся сознание невозможности проникнуть в запретное знание.

Аксель шагнул вперед, далеко вытянув руку с факелом. В каменных стенах были вырублены ниши, и там, где некогда горели свечи, скопились большие натеки воска. Монах по очереди ткнул факелом в каждый ход, потом указал братьям на центральный.

— Здесь больше всего воска. Значит, им пользовались чаще, чем другими. Он должен вести к часовне.

Наклонившись, чтобы не задеть головой низкий свод туннеля, Аксель двинулся вперед, не ожидая, пока остальные подтвердят его вывод или выразят согласие следовать за ним. И вся группа пошла за Акселем, лишь Афанасиус неохотно плелся позади всех. Он-то знал, что Аксель сделал правильный вывод. Афанасиус сам, в одиночку, прошел этим запретным путем всего несколько дней назад и уже видел те ужасы, что были заключены в часовне. Теперь он укрепил свой дух, дабы вынести это зрелище снова.

Четверка шла по туннелю, и свет факелов выхватывал грубо выбитые на стенах символы; стилизованные изображения женщин, подвергаемых разнообразным пыткам. Чем дальше они шли, тем бледнее становились изображения, пока не исчезли совсем. Вскоре перед группой монахов открылся вход в чуть более широкую, чем туннель, переднюю комнату.

Все четверо столпились у входа, инстинктивно прижавшись друг к другу, и при свете факелов стали осматриваться. В одной стене был вырублен небольшой закрытый очаг, похожий на кузнечный горн. Он почернел от сажи, пепел с него хлопьями летел на пол, хотя огонь сейчас и не горел. Перед очагом на мощных деревянных рамах стояли три кольцевых точильных камня. Педали на рамах позволяли вращать эти колеса. У дальней стены находился еще один круглый камень, в центре которого был изображен знак «тау». Этот камень кто-то откатил немного в сторону, и за ним виднелась арка входа.

— Часовня Таинства, — проговорил Аксель, пытаясь вглядеться в царившую за аркой тьму.

С минуту монахи стояли не шевелясь, напряженные, испуганные, словно ожидали, что вот-вот из темноты выпрыгнет на них какое-нибудь кровожадное чудовище. Словно рассеяв сковавшие их чары, первым вперед шагнул Аксель. Факел он держал в вытянутой руке, как оберег от всего недоброго, что могло ожидать их во тьме. Свет прорезал тьму, и в дверном проеме стали видны погасшие свечи; они утопали в застывших лужицах воска. Затем показалась стена, изгибавшаяся влево, — здесь и начиналась собственно часовня. Теперь они увидели, для чего предназначались точильные камни.

Все стены были покрыты боевыми клинками.

Секиры, топоры, мечи, кинжалы занимали все пространство от пола до потолка. Отражая свет факелов, они мерцали, как звезды в ночи, и отбрасывали отблески в глубь часовни — туда, где из темноты показалось нечто в рост человека и столь же знакомое каждому из четверки, как черты собственного лица. «Тау», символ Великой Тайны, на их глазах превратившийся в саму Великую Тайну.

Поначалу он представился им сгустком тьмы, но вот Аксель прошел вперед, факел осветил тусклую поверхность, и оказалось, что изготовлен символ из какого-то металла, листы которого соединялись заклепками. Основание железными скобами было прикреплено к полу, в котором они увидели глубокие вырубленные канавки, расходившиеся лучами к краям помещения и там вливавшиеся в еще более глубокий сток, терявшийся в темных углах часовни. Нижнюю часть Т-образного креста обвивало увянувшее растение, которое вцепилось в его края своими высохшими усиками.

Влекомые притяжением такого знакомого и странного предмета, монахи придвинулись ближе и увидели, что вся передняя часть креста открыта: дверца соединялась петлями с его опорной балкой и удерживалась цепью, закрепленной на потолке пещеры.

Внутри «Тау» был полым, а из стенок выступали сотни длинных игл.

— Неужели в этом и заключается Таинство? — Отец Малахия вслух высказал то, о чем думал каждый из четверых.

Все они были воспитаны на легендах о том, чем может оказаться Великая Тайна: Древом жизни из сада Эдемского, чашей, из которой Иисус пил, принимая смерть на кресте, а может быть, и самим крестом с Голгофы. И вот сейчас они увидели Тайну воочию — зловещий предмет в комнате, стены которой сплошь покрыты остро отточенными орудиями убийства. Афанасиус почти физически ощутил, как их глубокая несомненная вера начинает давать трещины перед лицом этого зловещего предмета. На это он и надеялся, когда шел сюда во второй раз. Именно такое прозрение требовалось, чтобы повернуть Цитадель от ее мрачного прошлого к светлому и незамутненному будущему.

— Не может быть, — произнес Аксель. — Должно быть, в каком-то из туннелей сокрыто нечто иное.

— Но ведь это — главное помещение, — возразил Афанасиус. — И здесь знак «тау». — Он поднял глаза, отводя их от полости креста: его угнетали тяжкие воспоминания о предыдущем посещении, ибо все мысли были сосредоточены на острых шипах внутри креста.

— Похоже, что здесь было сокрыто нечто, — заявил Малахия, подходя ближе и вглядываясь через толстые стекла своих очков. — Только нет уже Посвященных, которые могли бы объяснить, что это было и в чем его священный смысл. А без них мы можем так никогда и не узнать.

— Твоя правда. Очень жаль, что их больше нет с нами на горе. — Аксель выразительно посмотрел на Афанасиуса. — Не сомневаюсь, мы все горячо молимся, чтобы они поскорее возвратились.

Афанасиус пропустил насмешку мимо ушей. Посвященных вывели из монастыря по его указанию, он принял это решение из лучших побуждений и нисколько не раскаивался.

— Вместе мы до сих пор справлялись, — твердо сказал он. — Справимся и впредь, если будем вместе. Что бы здесь ни хранилось, оно уже исчезло — тому мы все свидетели. Нам же надо двигаться вперед.

Они постояли еще немного, глядя на опустевший крест, и каждый погрузился в свои мысли. Молчание прервал Малахия:

— Самые первые хроники гласят: если Таинство выйдет за пределы Цитадели, то и всю Церковь ожидает погибель. — Он повернулся лицом к братьям, и все увидели глубокую озабоченность, сквозившую в его глазах за стеклами очков. — Боюсь, что наше открытие не предвещает ничего, кроме больших бедствий.

— Необязательно, — покачав головой, произнес отец Томас. — Наши прежние представления о Цитадели, возможно, и погибли — в метафорическом смысле. Но из этого отнюдь не следует, что и все остальное должно погибнуть в смысле буквальном.

— Совершенно верно, — подхватил Афанасиус. — Первоначально Цитадель создавалась, чтобы защитить и сохранить Священную Тайну, но ведь с тех пор она стала очень важна и во многих других отношениях. И даже если Священной Тайны здесь больше нет, это не значит, что Цитадель заглохнет или утратит свое предназначение. Можно убрать желудь из-под корней могучего дуба, а дерево все же будет расти и зеленеть. Не забывайте: прежде всего мы служим Господу Богу, а не этой горе.

Аксель отступил на шаг назад и ткнул пальцем сначала в отца Томаса, потом в Афанасиуса.

— То, что вы говорите, ересь!

— Уже сам наш приход сюда есть ересь. — Афанасиус взмахнул рукой, указывая на опустевший Т-образный крест. — Тем не менее Таинства здесь больше нет, как нет и Посвященных. Старые традиции отныне не связывают нам рук. Зато у нас есть возможность выработать новые правила и жить в согласии с ними.

— Сначала нужно избрать нового руководителя.

— Что ж, хоть в этом мы согласны, — кивнул Афанасиус.

В эту самую минуту в недрах горы возникли звуки, которые постепенно нарастали, отдаваясь в часовне громким эхом. Начиналась заупокойная месса.

— Нужно присоединиться к братьям, — сказал отец Томас. — И пока не будет избрано новое руководство, я считаю, что нам не следует говорить о том, что мы здесь видели. Иначе мы посеем панику. — Он повернулся к Малахии: — Не ты один читал старые хроники.

Малахия кивнул в знак согласия, но глаза его все еще были расширены от страха. Уходя, он повернулся и в последний раз окинул долгим взглядом пустой крест «тау». Остальные выстроились в цепочку, собираясь снова вступить в туннель.

— Если Таинство покинет стены Цитадели, то погибнет не гора, а наша Церковь, — пробормотал он так тихо, что никто его не расслышал.

После этого он быстрым шагом покинул часовню, боясь остаться в ней в одиночестве.

4

Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси

Лив Адамсен проснулась мгновенно, задыхаясь, как пловец, вынырнувший из глубины. Она жадно хватала ртом воздух, светлые волосы липли к мокрой от пота бледной коже, а широко распахнутые зеленые глаза шарили по комнате, стараясь зацепиться за что-нибудь совершенно реальное, за что-то такое, что поможет ей вырваться из только что увиденного кошмарного сна. Ей послышался шепот, как будто рядом кто-то был, и она повернула голову на звук.

Никого.

Палата была небольшая. Напротив массивной двери стояла ее койка, в углу, на прикрепленной к потолку стальной раме, висел старенький телевизор; стены комнаты некогда были белыми, но уже успели пожелтеть, а кое-где и облупиться. Единственное окно закрыто жалюзи, но за окном ярко сияло солнце, и полоски жалюзи четко выделялись на старой штукатурке. Лив попыталась успокоиться, сделала глубокий вдох и ощутила характерные больничные запахи.

Тогда она вспомнила.

Она действительно в больнице — хотя как и почему сюда попала, Лив не могла сказать.

Она сделала еще несколько глубоких вдохов, слегка задерживая дыхание и понемногу успокаиваясь. Сердце все еще стучало молотом в груди, а в ушах не смолкал грубоватый шепоток, казавшийся таким реальным и близким, что ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова не осматриваться по сторонам в поисках говорящего.

«Не паникуй, — велела она себе. — Это просто кровь шумит в ушах. Никого больше здесь нет».

Всякий раз, стоило девушке уснуть, ее, казалось, поджидал один и тот же кошмарный сон: наполненная шепотом непроглядная тьма, в которой алыми цветами распускались вспышки боли и неясной зловещей тенью маячил крест в форме буквы «Т». В этой тьме Лив была не одна — там было еще нечто, огромное и пугающее. Она слышала, как оно приближается, как дрожит под его шагами земля, — но всякий раз, едва оно готовилось вынырнуть из тьмы и показаться ей, Лив просыпалась, содрогаясь от ужаса.

Она расслабилась, стараясь дышать ровно и унять свои страхи, а в мыслях стала перебирать те сведения, которые была в силах вспомнить.

«Меня зовут Лив Адамсен».

«Я работаю в газете „Нью-Джерси инкуайрер“».

«Я пыталась выяснить, что произошло с Сэмюелем».

В мозгу вспыхнул образ монаха, стоящего на вершине темной горы. Он раскинул руки крестом, качнулся вперед и упал с горы.

«Я приехала сюда выяснить, почему погиб мой брат».

От шока, который она испытала при этом воспоминании, Лив сумела вспомнить и то, где она находится. Она в Турции, почти на самом краю Европы, в древнем городе Рун. А знак, который изобразил Сэмюель, — это буква «тау», символ Священного Таинства, преследовавший ее в кошмарных снах. Но символ не приснился ей, он существовал на самом деле. Память постепенно возвращалась, и Лив уже твердо знала, что этот символ она видела наяву — где-то в темных глубинах Цитадели. Своими глазами узрела Священное Таинство. Она напряглась, пытаясь вспомнить все в деталях, однако они ускользали, как слово, которое вертится на языке, или фигура, которую видишь только краешком глаза. Все, что ей удалось припомнить, — это ощущение невыносимой боли и… то, что она где-то заперта.

Она посмотрела на тяжелую дверь, заметила в ней замочную скважину и стала вспоминать, что находится в коридоре за дверью. Ей мельком удавалось видеть его, когда врачи и сестры входили к ней все эти дни.

«А сколько этих дней? Должно быть, пять».

Она смогла разглядеть два стула, придвинутых к стене, и сидевших на этих стульях мужчин. Один был полицейским — в синем мундире с незнакомыми эмблемами. Второй тоже носил нечто вроде формы: черные туфли, черный костюм, черная рубашка, тонкая белая полоска воротника. При мысли, что этот человек сидит всего в нескольких шагах от нее, на Лив снова накатила волна страха. Она уже достаточно знала кровавую историю Руна, чтобы не понимать, в какой опасности находится. Если она стала очевидицей Священного Таинства и они об этом догадываются, то обязательно попытаются заткнуть ей рот — как поступили с ее братом. Вот почему им удается хранить свой секрет такое долгое время. Избитая фраза, однако абсолютно верная: мертвый ничего не разболтает.

И тот священник, что бдит сейчас у двери палаты, пришел сюда не для того, чтобы успокоить ее мятущуюся душу или помолиться о ее скорейшем выздоровлении.

Он сидит здесь, чтобы не выпустить ее.

Чтобы она никогда не смогла заговорить.


Палата 410

В четвертой палате дальше по коридору лежала в накрахмаленных оковах персональной койки Катрина Манн; локоны ее густых черных волос разметались по всей подушке, напоминая грозовую тучу. Несмотря на то что в больничной палате было жарко, ее начала бить дрожь. Врачи говорили, что она все еще в шоке, что это запоздалая и длительная реакция на мощный взрыв, который ей довелось пережить в глубине туннеля под Цитаделью. Она оглохла на правое ухо, а левое было сильно повреждено. Врачи уверяли, что со временем все может восстановиться, но упорно уклонялись от ответа, когда она спрашивала: в какой степени?

Катрина не припоминала, чтобы когда-нибудь раньше чувствовала себя такой несчастной и беспомощной. Увидев появившегося на верхушке Цитадели монаха, который изобразил собой символ «тау», она поверила, что сбывается древнее пророчество:

Сей крест падет,

Сей крест восстанет,

И обретет свободу Таинство,

Нам возвещая новый век.

Так оно и случилось. Лив проникла в Цитадель, Посвященные ушли оттуда. Теперь они умирают один за другим — извечные враги, хранители Священной Тайны. Даже полуоглохшая, Катрина слышала, как бригады медиков, позвякивая инструментами, бегут по коридору в ответ на тревожные звонки то из одной, то из другой палаты. После каждого такого экстренного вызова она спрашивала у сестры, кто умер, и опасалась, что умершей окажется девушка. Но всякий раз оказывалось, что это еще один монах покинул наш мир, дабы на том свете дать ответ за дела свои. Их смерть предвещала лишь перемены к лучшему. Катрину держали отдельно от Лив, поэтому она не знала наверняка, что же произошло тогда в Цитадели, удалось ли проникнуть в суть Таинства, хотя смерть монахов одного за другим позволяла надеяться, что Лив сумела раскрыть тайну.

Но если это и победа, то в ней пока мало смысла.

Стоило Катрине закрыть глаза, и она видела израненное и окровавленное тело своего отца, Оскара де ла Круза, лежащее на полу склада при аэропорте. Большую часть своей долгой жизни он провел, скрываясь от посланцев Цитадели, — после того как сумел вырваться за пределы ее стен и инсценировать свою гибель в окопах Первой мировой войны. И все же в конце концов они его настигли. Отец спас ей жизнь, накрыв своим телом гранату, брошенную темным посланцем Цитадели и предназначавшуюся Катрине и Габриелю.

От Оскара она впервые услышала о Цитадели, ее зловещей истории и тех тайнах, что хранил монастырь. Он же научил ее еще в детстве распознавать смысл пророческих символов, вырезанных в камне. Мрачные истории рассказывал любящий отец своей голубоглазой дочурке, а позднее она сама рассказывала их Габриелю — мать передавала знания по наследству сыну.

«А когда все это минет, — неизменно повторял ей Оскар, — когда будет исправлено зло, совершенное в давние времена, тогда я покажу тебе дорогу дальше».

Катрина часто задумывалась, на какое сокровенное знание он намекал. Теперь она уж никогда этого не узнает.

Власть Посвященных свергнута, но в борьбе с ними погибла вся ее семья — сначала муж, потом отец. Кто следующий? Габриель томится в тюрьме, находясь во власти таких инстанций, которым она привыкла не доверять. И сама она видела священника, который бдит у дверей палаты, — очередного посланца той самой Церкви, что отняла у нее уже почти все.

«Я покажу тебе дорогу дальше», — говорил ей отец. Но теперь его нет в живых, он погиб прямо перед тем, как победило дело всей его жизни, а сама Катрина не видела той дороги, которая, возможно, дала бы ей надежду, помогла бы спасти ее саму, Лив и Габриеля от опасности, в которой они оказались.

5

Рим. Ватикан

Клементи выскочил из кабинета со всем проворством, на какое было способно его грузное тело.

— Когда они приехали? — спросил он на ходу. Черный саккос развевался за спиной, словно крылья.

— Минут пять назад, — ответил Шнайдер, старавшийся не отставать от начальника.

— И где они сейчас?

— Их проводили в крипту, в зал заседаний. А я, как только узнал, бросился к вам.

Клементи торопливо прошел мимо двух швейцарских гвардейцев, надеясь, что его святейшество не выйдет сию минуту из своих апартаментов и не станет интересоваться, куда это так спешит его кардинал. Государственному секретарю приходилось много работать непосредственно с Папой — и в прямом, и в переносном смысле, — обсуждая вопросы политики Ватикана и принося на подпись наиболее важные бумаги. Но в той папке, которую он сейчас нес в руке, не было ничего, что требовало бы папской подписи или печати. Его святейшество вообще не имел понятия ни о ее содержимом, ни о том, ради чего столь старательно работал над этими бумагами кардинал Клементи.

Дойдя до конца коридора, он стремительно шагнул в дверь — на лестницу, которой пользовались только в случаях чрезвычайных, не терпящих ни малейшего отлагательства.

— Известно, кто именно из «группы» приехал сюда?

— Нет, — ответил Шнайдер. — Гвардеец не мог сказать мне точно, а я не стал настаивать. Мне показалось, что лучше не прояснять некоторых деталей.

Клементи молча кивнул и стал спускаться по темной лестнице, гадая, что может ожидать его под конец этого неурочного вызова.

«Группой» Клементи называл эту троицу, пытаясь представить их как нечто единое, чтобы с помощью такого мысленного трюка как бы уравнять силы: он один против кого-то одного. Но трюк не помогал: слишком могущественные и заметные это были люди, чтобы пытаться слить их в единое целое. Как ни старайся, они оставались все такими же обособленными и могучими, как и в то время, когда он впервые установил с ними связь и изложил свой замысел. Он встречался с «группой» очень редко, всегда в глубокой тайне — настолько щекотливым был характер их совместного предприятия. Учитывая масштаб тех персон, о которых шла речь, провести любую встречу, состыковавшись во времени и пространстве, вообще значило сотворить небольшое чудо. Очередная встреча намечалась не раньше чем через месяц, и все же один из них (или даже не один) был сейчас здесь, без всякого предварительного уведомления. И объяснить это можно было только единственной причиной.

— Речь пойдет не иначе как о ситуации в Руне, — заключил Клементи, дойдя до неприметной стальной двери в стене лестничной площадки первого этажа.

Он приложил пухлую руку к стеклянной панели рядом с дверью, кардинальский золотой перстень звякнул о стекло. Узкая полоска света пробежала по ладони, отбросила слабые колеблющиеся тени на лицо Клементи, отражавшееся в отполированной стали. Кардинал отвернулся, ибо терпеть не мог свою внешность: пухлое круглое лицо, обрамленное кудрями (некогда пшеничными, теперь уже седыми), из-за чего он походил на херувима-переростка. В двери что-то глухо щелкнуло, и Клементи толчком плеча распахнул ее, спеша скрыться в темноте, подальше от своего отражения.

Бетонные стены узкого туннеля, в котором по мере продвижения кардинала вспыхивали и гасли неоновые лампы, сменились каменными — из Папского дворца он перешел в нижний этаж приземистой башни, возведенной рядом с дворцом в пятнадцатом веке. Примерно через десять шагов кардинал уперся во вторую дверь, за которой открылась небольшая комната без окон, где почти все пространство занимали полки и ящики с документами.

— Ступай вперед, — приказал он. — Принеси извинения от моего имени, скажи, что я поспешно завершаю другую встречу и тороплюсь сюда. Встретишь меня в передней, проинформируешь, кто из них приехал. Мне не хочется начинать такую важную встречу, даже не зная, кто именно будет на ней присутствовать.

Шнайдер с поклоном удалился, оставив Клементи напряженно размышлять в одиночестве. Тот слушал, как удаляются шаги его ближайшего помощника, и не сводил глаз с перекрещенных ключей Папской печати и латинских букв IOR, красовавшихся на каждой папке в этой комнате. Клементи был сейчас в подвале укрепленной башни Николая V, пристроенной к восточной стене Папского дворца и служившей теперь штаб-квартирой и единственным отделением одного из самых замечательных финансовых учреждений мира. Буквы IOR сокращенно обозначали Istituto per le Opere di Religione, то есть «Институт религиозных дел», — чаще же это учреждение называли Банком Ватикана. Этот «институт», самое закрытое в мире финансовое учреждение, был главным предметом тревог кардинала Клементи.

Банк был основан в 1942 году, чтобы управлять накопленными католической церковью несметными богатствами и сделанными ею капиталовложениями. Сейчас он насчитывал чуть больше сорока тысяч вкладчиков, имевших здесь текущие счета, не платил никаких налогов и окружил свою деятельность такой непроницаемой завесой тайны, какая не снилась ни одному из знаменитых швейцарских банков.[20] В силу этого он привлекал самых богатых и влиятельных инвесторов со всего мира, но одновременно вызывал слишком много споров и подозрений.

На протяжении 1970-х и 1980-х годов финансист Микеле Синдона, о котором теперь стараются не вспоминать, использовал «институт» для отмывания денег мафии, торгующей наркотиками. После этого скандала банк возглавил Роберто Кальви, которого многие называли «Божьим банкиром». Ему было поручено навести строгий порядок в управлении огромными ресурсами католической церкви. Вместо этого он использовал Банк Ватикана для того, чтобы перекачать несколько миллиардов долларов из других финансовых учреждений. В конце концов афера раскрылась и тяжкий груз ответственности лег на Ватикан, подорвав его моральный авторитет (да и денег Папскому престолу пришлось потратить немало). Несколько недель спустя Кальви нашли мертвым: с карманами, набитыми кирпичами и банкнотами, он висел под мостом Блэкфрайарз[21] в Лондоне. Тогда много писали и говорили о связи этих мест с Церковью и ее историей, особенно если принять во внимание, что Кальви состоял членом масонской ложи под названием «Черные монахи». Его убийц, впрочем, так и не нашли. Тень, отброшенная этими скандалами, дотянулась до наших дней, поэтому для Клементи восстановление доброго имени Банка Ватикана стало чем-то вроде навязчивой идеи.[22] Более того, у него были отличные шансы добиться желаемого.

Будучи студентом Оксфордского университета, он изучал не только богословие, но также историю и экономику, и во всех трех областях отыскивал наглядные свидетельства чудес Божьих. В понимании Клементи великая сила экономики была направлена к добру, ибо создавала богатства, а тем самым позволяла людям вырваться из нищеты, которая есть зло, и облегчить бремя их земных страданий. История тоже показала ему все опасности экономических просчетов. Он знакомился с великими цивилизациями прошлого и размышлял не только над тем, как они сумели накопить огромные богатства, но и над тем, каким образом утратили эти богатства. Снова и снова перед его глазами вставали эпохи развития империй, которые создавались веками, а то и тысячелетиями, и все они, достигнув расцвета, быстро приходили в упадок, не оставляя после себя ничего, кроме легенд и величественных развалин. Будучи пытливым экономистом, Клементи задавался вопросом: что же стало с несметными богатствами этих империй? Какая-то часть, несомненно, перепадала победителям, удобряла почву для новых империй, но что-то же оставалось! История изобилует упоминаниями о неисчислимых сокровищах, которые бесследно исчезли.

Окончив университет, Клементи постепенно поднимался по ступенькам церковной иерархии и служил Господу Богу, применяя свои познания и таланты на практике, совершенствуя те методы, с помощью которых Ватикан получал прибыли. Деньги должны были поступать в Папскую казну по тем каналам, через которые раньше они только утекали из нее. Он понимал, что современным миром правит уже не вера, как в былые времена, а экономические интересы, и католическая церковь должна снова стать экономическим гигантом, если она хочет восстановить в этом мире свою прежнюю власть и влияние.

Чем выше поднимался Клементи, тем весомее становился его голос. Свое растущее влияние он употреблял на то, чтобы капитально перестроить устаревшую финансовую систему католицизма. В конце концов долгая служба и проявленные на ней качества умелого руководителя были вознаграждены — кардинала назначили государственным секретарем, а вместе с этой должностью он получил и доступ к своей главной цели, Банку Ватикана.

Заняв этот высокий пост, Клементи первым делом собрал воедино все сведения о многочисленных секретных счетах банка и лично подверг их тщательной проверке: он хотел точно знать реальное состояние финансов Церкви. Такую задачу нельзя было доверить никому другому, и Клементи потратил без малого год на то, чтобы старательно отделить ложные записи от подлинных, разобраться во всех уловках и хитросплетениях двойной бухгалтерии и докопаться до истинной картины. От того, что ему открылось после кропотливых изысканий — он занимался ими в комнате, похожей на эту как две капли воды, — кардинал едва не лишился чувств. Как-то так вышло, что в результате систематических хищений и целых веков неумелого управления финансами гигантские денежные средства, накопленные за предшествующие две тысячи лет, просто испарились.

Исчезли без следа триллионы долларов.

Папскому престолу все еще принадлежали обширнейшие земельные владения и акции промышленных предприятий, бесценные произведения искусства, но вот ликвидности, наличных денег фактически не оставалось. По сути, католическая церковь стала банкротом, и лишь благодаря столетиям умелого обмана и двойной бухгалтерии никто, кроме Клементи, об этом не догадывался.

Сейчас кардиналу вспомнилось то безысходное отчаяние, которое овладело им, как только он увидел эту бездонную финансовую пропасть и представил, что произойдет с Церковью, когда истина тайная станет явной. Если бы Ватикан был официально зарегистрированной частной корпорацией, то его объявили бы неплатежеспособным и в судебном порядке принудили к уплате кредиторам того, что еще возможно выплатить. Но Церковь — не компания, а представительство Бога на земле, и кардинал Клементи не может стоять в стороне и молча наблюдать, как она рушится под напором земных грехов — алчности и бесхозяйственности. Государственный секретарь решил положиться на те средства, которые всегда выручали Церковь в годину бедствий: ее независимость от земных властей и строгую тайну деятельности, — и до сих пор ему удавалось хранить свое открытие в секрете.

У Клементи не осталось иного выбора, кроме как продолжать мошенническую практику, доставшуюся в наследство от предшественников: он скрывал истинные цифры и создавал иллюзию платежеспособности, без конца жонглируя теми немногими наличными средствами, которые еще имелись в его распоряжении. Одновременно он экономил на чем только мог и молился Богу о ниспослании чуда. Несмотря ни на что, кардинал не отчаивался: даже в том ужасном положении, когда он, в полном одиночестве, ни с кем не делясь, был вынужден нести на своих плечах бремя огромной ответственности, Клементи усматривал руку Провидения, которая направляла события. Разве Господь не одарил кардинала Клементи способностью разбираться во всех премудростях финансов, разве не благословил его на должности государственного секретаря Ватикана?

И все же размеры финансовых потерь оказались слишком громадными, чтобы их можно было возместить простой экономией средств или частичными усовершенствованиями банковской системы. Требовалось не просто навести глянец на бухгалтерские книги, но и отыскать пути пополнения церковной казны. В конечном счете кардинал нашел решение вопроса там, где его меньше всего можно было ожидать. Выяснилось, что ключ к обеспечению процветания Церкви в будущем — это пристальный взгляд на ее прошлое. Ответ на свои вопросы он отыскал в Руне.

С того момента, когда на него снизошло это откровение, прошло уже три года. В течение всего этого времени щедро давались аудиенции и отпущения грехов президентам и премьер-министрам, а католическая церковь получала возможность исподволь влиять на мировые дела в обмен на те блага, предоставить которые одна только Церковь и властна. Подобно какому-нибудь папскому легату далекого прошлого, Клементи подталкивал современных королей и императоров христианского мира к войне, дабы можно было снова получить доступ к землям язычников — к тем землям, которые истинная Церковь некогда называла своими собственными. И вдруг, когда его дерзновенный замысел должен был вот-вот увенчаться успехом, возникла серьезная угроза! И кем она была спровоцирована? Тем самым монастырем, древним и полным тайн, где замысел впервые зародился.

Мысли Клементи вернулись к разложенным на столе газетам, заголовки которых предсказывали падение Цитадели и смаковали перспективу раскрытия хранимых ею тайн.

А среди них была и его тайна.

Если она откроется, рухнет все, чего он сумел достичь, и дело католицизма будет проиграно.

Внезапно кардинал почувствовал прилив гнева и осудил себя за то, что проявил человеческую слабость. Он слишком долго медлил, и непростая ситуация с Цитаделью заметно усложнилась. Толкнув дверь, он вышел в пустой коридор, лишенный окон и ничем не примечательный, разве что изгибом стен, повторявших форму круглой башни. Он сумеет убедить «группу» в своей непоколебимой решимости, когда в их присутствии подпишет смертные приговоры четырем выжившим. «Группа» увидит, как твердо он стоит за их общее дело. К тому же они все теперь будут повязаны кровью.

Он стремительно прошел через другую дверь в выложенный мраморными плитами центральный вестибюль, прошел мимо банкоматов, выдававших свои запросы на латыни, и направился к окованным сталью дверям лифта, который позволял спуститься в крипты, высеченные в скальном основании башни.

Не успел Клементи дойти до лифта, как двери открылись и из них буквально выпрыгнул Шнайдер, не ожидавший, что начальник будет нестись прямо на него с неистово пылающим взглядом.

— Ну, — требовательно произнес Клементи, входя в лифт и нажимая кнопку «Вниз», — с кем же из достопочтенных коллег мне предстоит встретиться?

— Со всеми, — ответил Шнайдер, едва успели закрыться двери и лифт поехал вниз. — «Группа» собралась в полном составе.

6

Багдад, столица Ирака

Запах сухой пыли, смешанный с запахами сырого мяса, спелых фруктов и гнили, пропитал вечерний воздух базара в Мадинат-ас-Садр.[23] Хайд сидел в кафе, которое находилось поодаль от главной части базара, спрятавшись в тени навеса. На столике перед ним лежала американская газета, рядом стояла маленькая стеклянная чашка с остатками кофе. Вокруг блюдечка гонялись друг за дружкой две мухи. Хайд мысленно загадал, которая из них взлетит первой. Не угадал. Вечно ему не везет.

Он взял чашку и отхлебнул еще немного жидкости, тонким слоем покрывавшей гущу. При этом он продолжал пристально наблюдать за базаром из-за поцарапанных стекол стареньких темных очков, какие американцы выдают своим морским пехотинцам. Иракский кофе раздражал его. Из-за грязной воды его приходилось кипятить, остужать и снова кипятить — девять раз, после чего кофе терял весь свой вкус и превращался в невероятно противное пойло. Ладно, хоть микробов в нем нет, если уж столько раз кипятили. Большинство иракцев пьет кофе со сливками и доброй тонной сахара, чтобы не чувствовался противный вкус. Хайд же пил черный кофе, напоминавший ему о родине, без сахара, и горечь напитка лишь подогревала его ненависть к этой стране, вырваться из которой ему никак не удавалось. Черный цвет вообще был его любимым. Когда жизнь становилась слишком тяжелой, когда напасти одолевали сверх меры, он шел в казино, к рулетке, и ставил все, что было в карманах, на черное. И тогда тревоги сразу сводились к одной — как повернется колесо. Если Хайд выигрывал, он сразу уходил: денег должно было хватить, чтобы ненадолго успокоиться. Ему никогда не хотелось рискнуть и еще раз поставить «на все». Если же проигрывал, то терять ему больше было нечего — в буквальном смысле слова. В любом случае он покидал казино, осознавая, что хоть как-то изменил обстоятельства. Простота такого выхода очень нравилась ему.

Хайд взглянул на часы. Человек, которого он ожидал, запаздывал, поэтому Хайд подозвал официанта и заказал еще чашку кофе, с ненавистью наблюдая, как льется отвратительная жидкость. Нельзя было позволить себе сидеть без заказа — и без того он привлекает слишком много внимания. Шестифутовый рост и белая кожа сами по себе выделяли его среди окружающих, не говоря уж о рыжей бороде, а потому он всегда помнил, что за ним могут следить, хотя сейчас никого подозрительного так и не заметил. Взяв в руки газету, Хайд сделал вид, будто читает, а сам не переставал поглядывать из-под очков на снующих вокруг людей.

Мадинат-ас-Садр — один из восточных пригородов Багдада. До вторжения его называли «городом Саддама», а еще раньше — Революционным районом. Но названия не меняли сути: Садр оставался районом трущоб, на скорую руку возведенных в конце 1950-х годов, чтобы дать какой-то кров беднякам. Теперь здесь проживало гораздо больше людей, чем поначалу, и жилые дома оказывались перенаселенными раньше, чем успевал застыть бетон на их стенах. А за покупками все приходили сюда, на базар. Как раз сейчас было самое горячее время: люди возвращались домой с работы и спешили купить свежие продукты, хранившиеся в течение всего жаркого дня в холодильниках, за что покупателям не надо было платить. Такое количество мирных жителей, скучившихся на небольшом пространстве, — сущий кошмар, с оперативной точки зрения.

Несколько лет тому назад один человек приехал на мотоцикле, начиненном взрывчаткой, — прямо через контрольно-пропускной пункт, растерявший к вечеру бдительность, — и взорвался вместе с мотоциклом у главного входа, прихватив с собой на тот свет еще семьдесят восемь человек. На виду у жителей развалюх трупы унесли, кровь смыли водой из шлангов, и торговля продолжилась. На стенах домов и поныне видны щербины от врезавшихся в них осколков. Но этот рай для террористов-смертников был по той же причине лучшим местом встреч с доверенными людьми: где еще можно спрятаться надежнее, чем в самой толчее?

Хайд был человеком осмотрительным. Он приехал сюда пораньше и занял в кафе самое удобное для наблюдения место. Отсюда вся улица просматривалась на сто восемьдесят градусов, а крепкая стена за спиной никому не позволяла подобраться незаметно. Он готов был спорить на что угодно, что заметит своего человека прежде, чем тот к нему подойдет. Играть в эту игру он особенно любил, когда его посылали на подобные задания. Человек, которого он ждал, славился своим умением появляться и исчезать незаметно. Потому-то его и не могли поймать, несмотря на все старания разведок противоборствующих сторон. Но Хайд тоже был не промах в своем деле. Еще служа в 8-м разведбатальоне, он считался лучшим разведчиком в своем взводе. Хайд заслуженно гордился тем, что пока никому не удалось застать его врасплох, хотя друзья-приятели то и дело пытались его подловить. Они даже название придумали для этой игры: «Поймай Хайда».[24] Демобилизовавшись, он изо всех сил старался не утратить привычных навыков. Навидался того, что делает с человеком работа на частные компании: парни, уволившиеся из армии всего два-три года назад, обрастали жирком вместо мускулов и жили прежней славой, хотя давно растеряли свои таланты. С ним такого случиться не должно. В местечке, подобном этому, нельзя забывать о бдительности, иначе живо расстанешься с жизнью. И Хайд заводил себя, относясь к любому поручению так, словно это было опаснейшее задание, — на всякий случай. Могло ведь оказаться именно так.

Он обвел взглядом базар, слева направо, как ему было удобно. Когда он дошел до самой дальней точки, где вырастала стена, за которой ничего не было видно, рядом заскрипел стул. Хайд мгновенно развернулся.

— Деньги принес? — спросил Призрак, развалившись на стуле слева, где Хайду было его хуже видно. Голос был едва слышен за уличным шумом.

«Вот черт! Опять у него получилось!» — мелькнуло в голове Хайда. Он не спеша свернул газету и положил ее на стол, стараясь скрыть смущение.

— Как, а потрепаться? Ну там, «Привет, как поживаешь? Как жена и детишки?»

Призрак посмотрел на него с удивлением. Бледно-серые глаза оставались холодными, несмотря на жару и духоту.

— У тебя же нет жены.

— Откуда ты это знаешь?

— На такой работенке, как у тебя, никто не обзаводится женой, во всяком случае не так быстро.

Хайд почувствовал злость, даже кулаки сжались сами собой. Документы о разводе он получил от Ванды по почте всего полтора месяца назад — после того как она взломала его страничку в Фейсбуке и прочитала некоторые сообщения, вовсе для нее не предназначенные. Однако этот парень не может знать такие подробности. Он просто говорит наугад, но надо признать, угадывать он умеет. В эту минуту Хайду больше всего хотелось врезать кулаком промеж этих ненормально серых глаз.

Призрак улыбался, читая мысли Хайда и ощущая его ярость. Тот отвернулся, взял чашку, выпил кофе до самой гущи и лишь тогда осознал, что делает. В свое время ему приходилось встречать очень крутых парней, но этот выделялся среди всех прочих. Он был выше ростом, чем большинство иракцев, к тому же отличался немалой силой и гибкостью. От него так и веяло угрозой, словно от гранаты с выдернутой чекой. Местные не желали иметь с ним дела. Они говорили, что он — дух пустыни. Поэтому работать с ним всегда выпадало Хайду. Хайд в духов не верил, просто делал то, что было приказано: армейские привычки накрепко въелись в него.

— Деньги в портфеле, портфель под столом, — проговорил Хайд, вглядываясь в толпу на базаре и избегая встречаться взглядом с серыми глазами собеседника. — Я держу ручку ногой. Передашь пакет — уберу ногу.

Что-то глухо стукнулось о столешницу, и перед Хайдом оказался предмет, замотанный в грубую мешковину.

— Кот в мешке? Так не пойдет. — Хайд покачал головой и сердито нахмурился.

Чуть помедлив, он развернул мешковину и внимательно изучил завернутый в нее предмет. Камень выглядел совершенно заурядным. По всему городу громоздились кучи битых камней, почти таких же, как этот. Хайд перевернул его и увидел бледные отметины — какие-то черточки и завитушки.

— До черта денег платят тебе за старый булыжник, — буркнул он, завернул камень и убрал ногу с портфеля, в котором лежало пятьдесят миллионов иракских динаров — эквивалент примерно сорока тысяч американских долларов.

Призрак встал из-за столика, уже сжимая портфель в руке.

— Постарайся потратить их с толком, — бросил ему Хайд, немного успокоенный тем, что за деньги он больше не отвечает. — Похоже, твою дойную корову вот-вот прирежут.

Призрак, поколебавшись, снова опустился на стул.

— О чем это ты?

Хайд наслаждался растерянностью, написанной на лице собеседника. Что ж, теперь он возьмет реванш у этого чокнутого.

— Надо следить за тем, что в мире делается, — назидательно произнес он и подтолкнул через стол газету. На первой полосе вверху красовалась большая фотография рунской Цитадели, а пониже — крупно набранный заголовок:

СТАРЕЙШАЯ В МИРЕ ТВЕРДЫНЯ

ВОТ-ВОТ ПАДЕТ?

— Если только эти святоши, парни с горы, не блефуют, чтобы взвинтить цены, то скоро этим старым булыжникам, как я понимаю, будет грош цена. — Хайд засунул под чашку замусоленную купюру, зажал сверток под мышкой и встал. — Очень может быть, дружище, что сегодня ты в последний раз получил кругленькую сумму.

— Цитадель ни разу не выдавала своих секретов, — пробормотал Призрак, развернул газету и всмотрелся в помещенные внизу страницы фото троих спасенных мирян.

— Вечного ничего не бывает, — откликнулся Хайд. — Спроси хоть у моей жены, которая скоро станет бывшей. — Он повернулся и быстро зашагал прочь, пока псих с серыми глазами не начал приставать к нему снова.


Хайд почувствовал облегчение, когда оставил позади неспокойный шумный базар и приблизился к своему внедорожнику. Впервые ему удалось обставить этого Призрака. Значит, не так уж он, Хайд, и плох. Ведь Призрака чуть было не стошнило, корда он прочитал газету. Да просто очередной жулик, норовящий срубить баксы везде, где только можно.

Хайд прищурился, взглянув на слегка потемневшее небо. Через час закат, а с ним начинается комендантский час. Ему надо проехать через весь город и присоединиться в отеле к своим. На рассвете они уедут из Багдада и вернутся в нефтеносные районы, расположенные к западу от города. Там ему больше нравилось: меньше людей, меньше шума.

Он свернул за угол и увидел автофургон, припаркованный в тени ряда домов. Красный логотип компании, красующийся на дверях, был единственным ярким пятном на этой унылой и тусклой улочке. За рулем сидел Тарик, следивший за тем, чтобы никто не засунул камень в выхлопную трубу или не прикрепил к машине мину: автомобили западных компаний вечно становились объектом диверсий.

Хайд помахал рукой, привлекая внимание водителя. Тарик взглянул на него и замер. Хайд круто развернулся, уловив движение слева, и рефлекторно выхватил из кармана куртки пистолет. Повернул голову и натолкнулся на взгляд бледно-серых глаз.

— Ты забыл, — сказал ему Призрак и набросил газету на вытянутую руку с пистолетом. Потом придвинулся ближе, не обращая внимания на упершееся в грудь дуло. — Вот эти люди, — он постучал пальцем по фотографиям внизу первой полосы, — могут появиться здесь. Они будут искать… кое-что. Если приедут, дай мне знать.

Хайд опустил взгляд и увидел нацарапанный под тремя снимками номер спутникового телефона. Скривив губы в презрительной усмешке, он хотел было послать Призрака по известному адресу, но опоздал. Того уже и след простыл.

7

Цитадель в Руне

Горестные песнопения волной ударили в уши Афанасиусу и остальным руководителям подразделений ордена, едва они переступили порог большой пещеры, служившей здесь кафедральным собором, и стали пробираться вперед. Только в соборе могли поместиться все обитатели Цитадели, и сейчас они были здесь, объединенные общим горем.

В задних рядах теснились многочисленные серые сутаны — новички-послушники, еще не распределенные по разрядам. От более высоких по положению братьев их отгораживал ряд стражей в ярко-красном. Дальше шли коричневые сутаны — каменщики, плотники и иные квалифицированные ремесленники, которым надлежало поддерживать жизнь в Цитадели. За последнюю неделю они так выдохлись на работе, что сейчас (Афанасиусу это было хорошо заметно) еле держались на ногах. Впереди в своих белых сутанах с капюшонами стояли «аптекари» — монахи-медики, умения которых ставили их выше всех прочих, за исключением только черных сутан, то есть священников и библиотекарей. Те проводили всю жизнь в темноте большой библиотеки и впитывали знания, накопленные во мраке горы с тех самых пор, как люди впервые научились читать и хранить память.

Могучие звуки заупокойной службы не стихали. Между тем Афанасиус занял свое место у алтаря и повернулся лицом к братии. По обычаю, когда прелата — главу ордена горы — призывал к себе Господь Бог, прощальное слово провозглашал аббат. Он же исполнял обязанности прелата до тех пор, пока выборы не утвердят его в этой должности или не отдадут ее кому-либо другому. Однако у Т-образного креста в передней части пещеры покоились сейчас два тела: прелата — слева, аббата — справа. Впервые за всю свою безмерно долгую историю Цитадель осталась без главы.

Когда возгласы заупокойной молитвы стихли, Афанасиус поднялся на кафедру, высеченную из сталагмита, и взглянул поверх голов собравшихся на верхнюю галерею — туда, где обычно стояли Посвященные в своих зеленых сутанах. Они всегда были отделены от остальной братии, дабы хранимая ими тайна не подверглась случайному разглашению. Вместе с аббатом их должно было насчитываться тринадцать, но сегодня на галерее не было ни одного. В отсутствие же аббата либо его законного преемника из числа Посвященных произносить прощальное слово надлежало управляющему делами монастыря — Афанасиусу.

— Братья, — начал он, и голос его был едва слышен после мощных раскатов реквиема, — сегодня настал день скорби для всех нас. Мы лишились наставника. Однако смею заверить вас, что так не продлится долго. Я посовещался с главами всех разрядов братства, и мы пришли к единому мнению: выборы и прелата, и аббата должны состояться безотлагательно. — При этом известии по рядам собравшихся пробежал ропот. — Все претенденты на эти посты должны заявить о своем выдвижении до завтрашней вечерни, сами же выборы пройдут двумя днями позже. Мы единогласно решили, что подобная поспешность необходима, ибо орден нужно возрождать, а законного преемника усопших нет.

— А почему же мы оказались в таком положении? — раздался голос откуда-то из середины толпы. — Кто распорядился вывести с горы Посвященных?

Афанасиус повернулся на голос, стараясь высмотреть того монаха, который осмелился противоречить ему.

— Это я распорядился, — ответил он.

— По какому праву? — спросил уже другой голос, донесшийся из плотных рядов серых сутан, стоявших подальше.

— По праву своей совести и сострадания к своим братьям по ордену. Посвященных поразила какая-то кровавая лихорадка, им требовалась неотложная медицинская помощь, а от взрыва треснули стены, что позволило быстро вывести их наружу. Там их ожидали современные машины «скорой помощи». Я и не помыслил противиться воле Провидения. Я возблагодарил Господа Бога и поспешил распорядиться, дабы успеть спасти жизнь братьев моих. Если бы Посвященные остались здесь, их уже не было бы в живых — в этом я не сомневаюсь нисколько.

— А что же сталось с ними теперь? — прозвучал еще один голос. Афанасиус помолчал, испытывая опасение, что собравшиеся начинают сплачиваться против него. Возложив на себя обязанности временного распорядителя, он получил доступ к сообщениям, которые поступали для аббата из внешнего мира. Благодаря этому он и узнал о судьбе, постигшей тех монахов, которых он намеревался спасти.

— Все они умерли, кроме двоих.

По рядам снова пробежал недовольный ропот.

— Тогда нужно дождаться их возвращения! — выкрикнул брат Аксель. Послышались одобрительные возгласы, все дружно закивали в знак согласия.

— Боюсь, это маловероятно, — возразил Афанасиус, обращаясь не к своему оппоненту, а ко всему собранию. — Последние оставшиеся в живых Посвященные страдают той же болезнью, они в тяжелом состоянии. Мы не можем надеяться на то, что они вернутся, а если и вернутся — достанет ли им сил возглавить нас? Мы должны поискать себе новых руководителей. Вопрос о выборах решен.

В рядах возникло новое движение, и все головы обратились в ту сторону. Неясная фигура вошла в пещеру с дальнего конца и решительно двинулась к алтарю. Ее сопровождали глухой ропот и странное сухое шуршание. Это шел брат Садовник, заслуживший свое имя многолетней службой на лугах и в садах, что цвели в глубине горы.

Шуршание становилось все громче, как и гул голосов, пока брат Садовник не подошел к алтарю и не сдвинулся вбок, открывая источник странного звука: он тащил за собой ветку дерева, отломившуюся от ствола в самой толстой части. Листья и цветки на ней завяли, стали коричневыми.

— Это я нашел в саду, под одним из старых деревьев, — взволнованно произнес брат Садовник своим тихим голосом. — Она вся прогнила внутри. — Он поднял глаза на Афанасиуса. — Там много других таких же, очень много… Больше всего под старыми деревьями, но и под некоторыми молодыми тоже. Я ничего подобного никогда не видел. Что-то происходит, что-то ужасное. Мне кажется, сад умирает.

8

Рим. Ватикан

Клементи вышел из лифта в освещенную мягким светом крипту и направился в тот самый зал, где «группа» заседала в прошлый раз. Тогда они все были лучшими друзьями. Самые хитрые и сложные моменты их замысла были воплощены в жизнь, а на место отправлен поисковый отряд, готовый к тому, чтобы найти и доставить в Рим те величайшие сокровища, которые сулил Клементи. Но это все было еще до взрыва в Руне.

— Проследи, — повернулся он к Шнайдеру, — чтобы никто сюда не спускался, пока не закончится совещание. — Отдав это распоряжение, он толкнул тяжелую дверь и вошел в зал заседаний.

Там, как и предупреждал Шнайдер, собрались все — святая троица заговорщиков: американец, англичанин и китаец.

В мире, помешанном на деньгах и власти, их лица были знакомы каждому. Время от времени портрет кого-нибудь из них появлялся на обложке журнала «Форчун»[25], ибо каждый был достопочтенным владельцем одной из крупнейших компаний мира — этакой современной империи, владения и влияние которой распространялись далеко за пределы какого-либо одного государства. Каждый определял политику и своей страны, и многих других. В былые времена они стали бы императорами или королями, их почитали бы как живых богов — столь велика была их власть. Все вместе они предоставили католической церкви займы на сумму в шесть миллиардов долларов — через личные секретные счета, которыми управлял сам Клементи, — чтобы скрепить свою сделку и не позволить Церкви рухнуть под тяжестью непомерных долгов. На это, однако, их подвигла не любовь к Богу, не чувство долга — они поступили так исключительно в расчете на те колоссальные прибыли, которые обещал им Клементи в случае удачи своего замысла. Как и во всех подобных совместных предприятиях, должно было наступить время получения ожидаемых дивидендов, и вот сейчас этот момент как раз настал.

— Господа! — воскликнул Клементи, устраиваясь в кресле напротив троицы. — Какая неожиданная честь!

Его реплика осталась без ответа. Клементи почувствовал, как натянулась кожа у него на голове, будто он пришел на собеседование, чтобы получить работу, и вовсе не уверен в успехе. Кардинал напомнил себе, что это он пригласил их участвовать в предприятии, а не они его, и, пытаясь успокоиться, закурил новую сигарету. Сян, предприниматель из Китая, тоже курил, и из-за дыма его сигареты казалось, что все трое дымятся от негодования. Несмотря на возрастные и национальные различия, их серьезные лица выражали общую уверенность в своей абсолютной власти. Сян был старшим по возрасту: ему исполнилось восемьдесят три. И волосы, и кожа, и костюм его были такими же серыми, как пепел, падавший с сигареты. Лорд Мейбери, английский газетный магнат, был десятью годами моложе Сяна. Его неестественно темные волосы говорили о некотором тщеславии, как и о боязни старости, а вот костюм, казавшийся чуть поношенным, мог так безукоризненно сидеть только на человеке, имевшем в роду не менее десяти поколений благородных предков. Пентанджели в свои шестьдесят два был самым молодым из них. От этого итало-американца в третьем поколении, несмотря на сделанный по спецзаказу костюм от Армани и весь внешний лоск, до сих пор исходило ощущение угрозы — нечто такое, что он унаследовал от деда, приехавшего в Америку из Калабрии без гроша в кармане и пробившего себе дорогу к богатству в свободной стране. Пентанджели, единственный из всей «группы», был верующим католиком, поэтому именно он и открывал их совещания.

— У нас возникла проблема, святой отец? — спросил он, протягивая через стол номер газеты «Ю-Эс-Эй тудэй».[26] На первой полосе были знакомые фото Цитадели и трех мирян, а также вопрос, который теперь задавали повсеместно:

ИЗВЕСТНЫ ЛИ ИМ

ТАЙНЫ ЦИТАДЕЛИ?

— Нет, — ответил Клементи, — никакой проблемы нет. Достойно сожаления, что это случилось именно сейчас, но…

— Достойно сожаления! — Мейбери так и подскочил в кресле. Благодаря отработанному в престижной частной школе безукоризненному произношению, каждое его слово звучало так, будто он делал собеседнику величайшее одолжение. — Цитадель хранит свои тайны с незапамятных времен! И лишь теперь, когда важнейшая из них напрямую связана с нашими капиталовложениями, появилась угроза их утечки. Я назвал бы это более чем достойным сожаления.

— Ни одна тайна до сих пор не разглашена, — сказал Клементи, прилагая усилия к тому, чтобы голос его звучал ровно и спокойно. — Просто несколько террористов сочли, что таким путем они нанесут символический удар по Церкви. Заверяю вас, что все уцелевшие — с той минуты, когда они спустились с горы, — изолированы и находятся под постоянным наблюдением. Город Рун самим своим существованием обязан католической церкви. Мы располагаем там очень серьезным влиянием. Они помещены в центральную городскую больницу, в старое надежное психиатрическое отделение. Священник и охранник-полицейский наблюдают за ними круглосуточно, чтобы в палаты не проникли журналисты, да и вообще никто из посторонних. Все их допросы полицией, все консультации с адвокатами, все медицинские беседы записывают на пленку и передают мне. Поверьте, ни один из спасшихся ничем пока не обнаружил, что сумел, находясь в Цитадели, узнать хоть что-нибудь, компрометирующее нас.

— Пока не обнаружил, — подчеркнул Пентанджели, открыл свой «дипломат» и достал оттуда документ с эмблемой ЦРУ в верхней части страницы. — Не у вас одного имеются высокопоставленные друзья. — Он протянул документ кардиналу Клементи.

Это была запись конфиденциальной беседы пациентки по имени Лив Адамсен с неким доктором Юсефом Кайя, заведующим психиатрическим отделением больницы Давлата Хастенеси в Руне. Последний абзац был выделен желтым маркером.

«…У пациентки наблюдаются классические симптомы посттравматической амнезии, вызванной, вероятно, комбинацией серьезной физической и не менее серьезной психической травмы. Несмотря на это, пациентка обладает крепким организмом, а сознание у нее ясное, сохраняющее полную критичность. По прошествии некоторого времени и при соответствующей терапии она должна совершенно выздороветь: утраченная память вернется в полном объеме и пациентка сможет полностью ее контролировать».

— Это бомба с часовым механизмом, — вставил Сян. Его голос звучал четко, со свойственным ему мягким акцентом. — Лично мне совершенно все равно, откроется миру это Таинство или нет. Откровенно говоря, я считаю его мифом — вы же знаете, что я атеист. Меня беспокоит совсем другое: если Цитадель не сумеет сохранить самую большую свою тайну, как она сможет справиться с сохранением нашей тайны?

— Беспокойство вызывает не только эта женщина, — добавил Пентанджели, вынимая из «дипломата» еще один документ с грифом «СЕКРЕТНО».

— «Объект № 1: Катрина Манн, сорока восьми лет, наполовину бразильского, наполовину турецкого происхождения. Возглавляет международный благотворительный фонд гуманитарной помощи с отделениями по всему миру, включая Рун. Вдова доктора Джона Манна, американского ученого-археолога, который был убит двенадцать лет назад на раскопках в Ираке вместе со всей своей бригадой». По сообщениям, им удалось сделать какое-то открытие в районе города Хиллы. — Пентанджели взглянул на кардинала. — И все это вас не тревожит?

Клементи промолчал.

— «Объект № 2: Габриель Манн, тридцати двух лет, сын Катрины Манн и Джона Манна. Изучал иностранные языки и экономику в Гарвардском университете вплоть до гибели своего отца. После этого пошел служить в армию, в спецподразделение воздушно-десантных войск. Дорос до звания сержанта, участвовал в боевых действиях в Афганистане, получил две награды. Затем уволился из армии, поступил в семейную фирму на должность советника по вопросам безопасности. В этом качестве участвовал в деятельности фонда в Ираке, где провел собственное расследование гибели своего отца. Трижды обращался за разрешением на поездку в город Хилла в мухафазе Бабиль и трижды получал отказ: активная деятельность там повстанческих элементов представляла собой угрозу для жизни гражданских лиц». — Пентанджели отвлекся от документа и снова посмотрел на Клементи. — Мне он видится человеком, который намерен довести свое дело до конца. К сожалению, оно касается района, где у нас также имеются собственные деловые интересы. И этот факт весьма и весьма беспокоит.

— Мы достигли полного единодушия, — сказал Сян. — Эти люди подвергают нас неприемлемому риску. Наше влияние в Руне невелико, но, как вы сами сказали, там очень сильны позиции Церкви. Мы хотим, чтобы вы использовали свои возможности, причем как можно быстрее, — ради защиты как своих, так и наших интересов.

Клементи невозмутимо выдержал пристальные взгляды всей троицы. Час назад он еще, возможно, и колебался бы, но ожидание в архиве Банка Ватикана напомнило ему о том, что поставлено на карту. Спасение католической веры было делом наиважнейшим, куда более важным, чем спасение его души. И если за то, что он собирается сделать сейчас, ему предстоит гореть в адском пламени — что ж, есть смысл пойти на такую жертву. Он наклонился и нажал кнопку телефона, установленного в центре стола. Телефонная линия, как и все остальное в этой комнате, была защищена не хуже, чем разведцентры в большинстве стран мира. Разговор нельзя ни перехватить, ни подслушать.

Он быстро, по памяти набрал номер подрагивающими от нахлынувшего возбуждения пальцами. Телефон был включен на громкую связь, чтобы все присутствующие смогли услышать этот разговор. Кардинал хотел, чтобы они слышали каждое слово, чтобы каждый из них оказался причастным к принимаемому им решению. Он всмотрелся в их лица, и тут быстрые гудки в трубке перешли в сплошной тональный сигнал, который через несколько секунд был прерван щелчком.

— Да? — послышался голос.

— Я — свет для мира, — произнес Клементи, — кто последует за Мною…

— …тот не будет блуждать во тьме[27], — ответил голос в трубке, завершая обмен паролями.

Клементи облизнул пересохшие губы совсем уже сухим языком.

— Я хочу, чтобы ты, во имя нашей Церкви, заставил свидетелей умолкнуть.

— Всех? — после непродолжительного молчания уточнили на другом конце.

— Всех. Когда ты сумеешь это сделать?

В трубке Клементи слышал, как скрипят резиновые подошвы ботинок по линолеуму.

— К утру будет сделано, — ответил ему голос. И телефон умолк.

9

Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси

Лив взяла с прикроватного столика громоздкий пульт и направила его на старомодный телевизор. Перед этим она долго лежала неподвижно, делала медленные вдохи и выдохи, надеясь, что к ней вернется память. Потом всплыл один существенный факт: когда она прилетела в Рун (дату ей не удалось вспомнить), в центре внимания была гибель ее брата. Возможно, об этом не забыли и сейчас. А что, если выпуск новостей поможет ей заполнить провалы в памяти, раз уж она сама не в силах что-то вспомнить?

Аппарат захрипел, заговорил. Лив уменьшила громкость, чтобы не насторожить тех, кто караулил за дверью. Телевизор был старенький, картинка расплывалась, однако поступавший на него сигнал оказался вполне современным, так что она могла перебрать сотни каналов. Лив стала методично переключать их один за другим, отыскивая канал новостей. Девушка не сомневалась, что стоит ей услышать несколько существенных фактов — и она встряхнется, сможет прийти в себя. На экране мелькали бесконечные ток-шоу, идущие в дневное время «мыльные оперы», потом появилась «Аль-Джазира», арабский канал новостей, но Лив искала не это.

Поначалу ей показалось, что она нашла не ту станцию и смотрит передачу о капризах природы. Жуткие картины цунами, обрушившегося на Чили, которое устремилось по главной улице города, унося с собой людей, автомашины, целые дома, сменились рассказом о фермере из штата Канзас[28]: со слезами на глазах он смотрел на огромное пшеничное поле, побитое градинами величиной чуть не с апельсины.

— Если вы читаете Библию, — говорил фермер дрожащим от глубокого потрясения голосом, — то вам может показаться, будто не за горами Судный день.

При этих словах в ушах Лив стал раздаваться какой-то неясный шепот, ее сознание слегка помутилось. Она закрыла глаза, стала дышать носом и выдыхать ртом, пока не почувствовала облегчение. Чем бы ее здесь ни лечили, у этих лекарств были явные побочные действия, которые настораживали девушку.

Открыв глаза, она испытала новый шок: изображение на экране поменялось, и теперь на нем было то же самое, что и на первых полосах всех газет, когда Лив только прибыла в Рун. Она видела, как ее брат Сэмюель стоит на вершине Цитадели с раскинутыми руками, как натянулась его сутана, а тело изображает Т-образный крест.

— Прошло уже двенадцать дней после трагического явления монаха на вершине рунской Цитадели и десять — после того, как взрыв разрушил часть основания крепости…

Двенадцать дней!

— Многие полагают, что эти события в Руне каким-то образом связаны с природными феноменами, происходящими по всему миру, — сейчас мы с вами их видели. Различные группы верующих считают, что это — свидетельство гнева Господа Бога или знамение приближающегося конца света, предсказанного в «Откровении» Иоанна Богослова. По мнению этих людей, смерти спасенных с горы монахов означают, что Бог забирает причитающееся ему. Всего несколько минут назад общая цифра смертей снова возросла.

Картинка сменилась, на экране появилось дергающееся изображение высокого лысого человека с черными усами и грустным выражением на лице. Субтитры подсказали, что это доктор Джемья, заведующий регистратурой рунской больницы Давлата Хастенеси. Он стал читать заранее заготовленное сообщение, его речь приглушили, давая за кадром английский перевод.

— С сожалением вынужден сообщить, что сегодня в час двадцать пять минут по местному времени скончался еще один из тех, кого удалось вывезти из Цитадели. Общее число умерших, таким образом, достигло девяти человек.

Журналисты оживились и стали забрасывать доктора вопросами:

— Что послужило причиной смерти — такое же кровотечение, как и у остальных?

— Да.

— Известно ли, чем вызвано это кровотечение?

— Мы изучаем данный вопрос.

— Это вирус?

— Нет.

— Эта болезнь заразна?

На последний вопрос доктор не ответил. Он повернулся спиной к журналистам, взбежал по ступеньками и скрылся внутри больничного здания.

— С горы спустились тринадцать человек, — продолжал комментатор телевидения. — Теперь в живых остались лишь четверо из них.

Картинка снова сменилась, и Лив уставилась на свою фотографию, помещенную между снимком смутно знакомой черноволосой женщины и лежащего на носилках монаха в зеленой сутане; из многочисленных разрезов на его теле струилась кровь.

— Трое из них все еще находятся в больнице, их состояние, по словам медиков, неодинаково: от вполне удовлетворительного до критического.

Появились кадры нечеткой съемки: темноволосого мужчину заталкивают в полицейскую машину.

— Четвертый находится в полиции, где его подвергают допросам.

Картинка застыла, и у Лив екнуло сердце — она узнала это лицо, а в памяти всплыло имя.

Габриель.

Стоило увидеть его, и на нее волной нахлынули чувства и воспоминания.

Она вспомнила, как он улыбался ей во тьме Цитадели, как вывел ее наружу и поддерживал в отделении неотложной помощи, пока полицейские не забрали его с собой. Он смотрел ей в глаза, гладил ее лицо.

«Если появится возможность, беги, — сказал он ей тогда, — беги подальше от Цитадели. Береги себя, пока я тебя не найду».

Потом крепко поцеловал ее в губы, но полицейские оттащили его, и она осталась одна среди царившего в больнице хаоса.

Она прикоснулась к губам, вспоминая его поцелуй и жалея, что помнит так мало. Отсюда надо бежать — об этом говорил Габриель, об этом же кричал ее собственный инстинкт самосохранения. Ей нужно укрыться в каком-нибудь безопасном месте и постараться вспомнить по кусочкам все, что произошло в мрачных глубинах горы. Ей необходимо найти место, где эта гора не будет нависать над ней своей грозной тенью, а от медикаментов не будет плыть сознание. Ей нужно попасть домой — это она понимала благодаря обострившимся инстинктам дичи, на которую охотятся.

Внезапно она услышала легкий скрип подошв по линолеуму за дверью палаты — как будто кто-то уловил ее страх и потянулся к нему. Лив схватила пульт, выключила телевизор и снова откинулась на подушку. Дверь медленно начала открываться.

10

Цитадель в Руне

По горе хлестали струи дождя, когда брат Садовник вывел маленькую делегацию наружу, в огражденный высокими стенами сад, находившийся в центре Цитадели. Было решено, что, пока не будет должным образом оценено состояние сада, входить туда имеют право лишь главы основных подразделений монастыря или исполняющие обязанности таковых.

— Вот, — проговорил брат Садовник и показал пальцем на верхние ветки яблони. — Видите, как поблекли листья?

Даже Афанасиус, не особо разбиравшийся в природе, видел, что дерево не выглядит здоровым. Казалось, оно готовится к осени, а не собирается расцветать, как положено в разгар весны.

— Когда ты это заметил? — в нос прогудел Аксель, выдавая манеру бывшего полицейского.

— Только вчера. Но я перед этим не так много времени проводил в саду — надо было работать на расчистке завалов внутри горы.

— А раньше не было никаких признаков этой… хвори?

— Нет.

— Значит, все началось после взрыва?

— Да, наверное, так и есть.

— Видишь? — Отец Малахия повернулся к Афанасиусу. — Нельзя было допустить, чтобы Посвященные хоть одной ногой ступили с горы. Своими действиями ты нарушил влияние каких-то священных сил. Здесь это явно видно.

Афанасиус прошел мимо него и вгляделся в увядающие ветви дерева.

— А случалось тебе сталкиваться с чем-то подобным прежде?

— Время от времени, — пожав плечами, ответил брат Садовник.

— И отчего это случалось прежде?

— Да от всяких причин, по которым погибают деревья: засуха, нашествие насекомых, болезни.

— А может это быть от землетрясения?

— Может. Если почва достаточно сильно сдвинется, тогда ломаются корни и дерево не получает больше питания.

— Разве кто-нибудь не согласен с тем, что сила взрыва, потрясшего гору, способна вызвать такие же последствия, что и землетрясение? — Теперь он повернулся к Малахии: — Я понимаю, мы все страшно переволновались из-за случившегося, но сейчас не время сеять заблуждения и впадать в панику. Нам необходимы трезвая голова и взвешенное руководство. — Афанасиус снова обратился к брату Садовнику: — Что бы ты посоветовал сделать, учитывая сложившуюся обстановку?

Грузный Садовник пощипал бороду и внимательно посмотрел на деревья.

— Ну, если дело обстоит так, как ты сказал, то хуже деревьям уже не станет. Засохшие и засыхающие ветки можно отсечь, тогда деревья поправятся быстрее. Но если причина в чем-то другом, — он искоса посмотрел на Малахию, — то болезнь будет распространяться.

— И как нам ее остановить?

Садовник тяжело вздохнул, словно готовясь огласить суровый приговор.

— Нужно будет копать как можно глубже, все вырвать, а потом сжечь выкопанное. Только так можно избавиться от болезни, какой бы она ни была.

— Вот и хорошо. Я предлагаю следующее: с первыми лучами солнца собери людей, сколько понадобится, и сделай то, что считаешь нужным. Мы же должны заверить других братьев в том, что осмотрели сад и выяснили, что он понес некоторый ущерб от последствий взрыва, однако брат Садовник в силах с этим справиться.

— А если окажется, что дело серьезнее? — опять прогудел в нос тоном следователя брат Аксель.

— Вот тогда мы займемся и более серьезными проблемами. У нас сейчас просто сил не хватит на все. Мое мнение таково: нам следует заниматься реально существующими проблемами и не думать о том, что может случиться.

Аксель выдержал взгляд Афанасиуса, ничем не показывая своего согласия или несогласия с его рассуждениями.

— Ты прав, — сказал свое слово отец Томас. — Мы все переутомились и готовы сражаться с тенями. Нельзя забывать, что, пока не будет избрано новое руководство, братья ожидают, что именно мы направим их на верный путь. Поэтому нам следует не раскачивать лодку, не сеять панику, а успокоить братьев и вселить в них уверенность.

Афанасиусу всегда очень нравился отец Томас. Они провели вместе не один вечер, обсуждая все на свете — от философии до археологии и много еще всякого. Отца Томаса он считал человеком интеллигентным, спокойным и здравомыслящим.

— Лучший способ вселить в братию чувство уверенности — это восстановить разряд Посвященных, — заявил брат Аксель, и на него устремились все взоры. — Это наглядно показало бы возврат к обычному порядку, и в душах братьев сразу воцарился бы мир.

— Да, но кто будет их выбирать? — спросил отец Томас.

— Вопрос о Посвященных нельзя поднимать до тех пор, пока у нас нет аббата, который предлагает кандидатуры, и прелата, который утверждает их в сане, — развил мысль Афанасиус. — Таким образом, любые дискуссии о Посвященных должны быть отложены, пока не состоятся выборы.

Аксель переводил взгляд с Афанасиуса на отца Томаса, словно чувствовал связывающую их тончайшую, почти незримую нить. Чуть помедлив, он обратился к брату Садовнику:

— Я поставлю у всех входов в сад нескольких своих людей — на тот случай, если какому-нибудь любопытному брату вздумается подышать ночью воздухом. Если от меня нужно будет еще что-нибудь, ты только скажи. — С этими словами он повернулся и ушел.

Афанасиус смотрел ему вслед и острее ощущал холод и сырость дождя. После взрыва в Цитадели стали формироваться две фракции — те, кто полагался на разум, и те, кто полагался на страх. А страх — это средство, которое пьянит решивших прибегнуть к нему. Именно так Посвященные тысячелетиями поддерживали свою власть в горной обители. Решение удалить их из Цитадели Афанасиус принял не из политических расчетов, а из чувства сострадания к ближнему. Между тем он не мог не признаться самому себе, что радуется их исчезновению и надеется, что они никогда больше не вернутся. После их ухода — он это сразу увидел — в Цитадели все стало по-другому. Теперь здесь свободнее дышалось, словно усилился приток свежего воздуха. Но, наблюдая за Акселем, уже дошедшим до границы сада и скрывшимся в недрах горы, Афанасиус понял, что Посвященные могут вернуться гораздо раньше, чем ему представлялось. Понял он и то, что нажил себе опасного противника.

11

Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси

Лив увидела, как дверь медленно приоткрылась и в полутьме слабо освещенного коридора ярко выделилась узкая полоска белого воротника. Она подняла глаза на священника. На его лице застыла привычная маска серьезности и сострадания, словно падре пришел навестить заблудшего прихожанина или выслушивал в конце скучного воскресного дня исповедь во всяких мелких прегрешениях. Он казался вполне обыденным, однако Лив до смерти испугалась — и рассердилась. Гнев нарастал в ней вместе с неясным шумом в ушах. Вытянутые руки сжались в кулаки, комкая накрахмаленную простыню. Она так сосредоточилась на этой фигуре, что даже не заметила, как в палату вошел другой человек. Лишь стук закрывшейся за ним двери заставил Лив обратить на него внимание.

Этот человек был плотнее священника и на несколько дюймов выше ростом, хотя это не слишком бросалось в глаза: мужчина сутулился, как вставший на задние лапы медведь. Правая рука была перевязана и крепко примотана к груди, в левой он держал два пластиковых мешка для вещественных доказательств. Из-под очков, изогнутых в форме полумесяца и водруженных на изрядных размеров нос, на Лив смотрели умные глаза. Она улыбнулась, и под его дружелюбным взглядом вся ее злость сразу прошла. Лив узнала полицейского инспектора, который в свое время позвонил ей и первым сообщил о смерти брата.

— Аркадиан! — В последний раз она видела его в аэропорту, во время побоища, когда посланцы Цитадели пытались заставить их всех умолкнуть навеки. Видела, как пули отшвырнули инспектора, повалили на спину. — А я думала, что вы…

— Что я погиб? Да не совсем. Конечно, мне приходилось бывать и в лучшей форме, но с учетом всех обстоятельств дела жаловаться не приходится. — Он присел на краешек кровати, продавив своим весом матрац, наклонился ближе к Лив. Его присутствие успокоило ее — точно так же, как рассердило и встревожило присутствие священника. — Как вы себя чувствуете?

Ей хотелось выложить сразу все, что вертелось в голове, но взгляд непроизвольно метнулся к фигуре святого отца, застывшего в углу, и Лив прикусила язык. Она придвинулась к инспектору.

— Что он делает здесь?

— Уместный вопрос. — Аркадиан повернулся, не вставая с кровати. — Как тебя зовут, сынок?

— Ульви, — ответил священник с видом школьника, которого директор только что застукал с сигаретой. Он откашлялся и выпрямился. — Отец Ульви Шимшек.

— Рад познакомиться, отче. Дама желает знать, что вы здесь делаете.

Священник взглянул на Лив, потом снова на Аркадиана.

— Было условлено, что на каждом допросе должен присутствовать представитель Церкви.

— Но ведь сейчас не допрос. Все показания она уже дала, и я не сомневаюсь, что вы их либо слышали собственными ушами, либо читали в записи.

— Я должен присутствовать при вашей беседе как представитель Церкви, — настойчиво повторил священник.

— И для чего это нужно?

Подвергаемый назойливым расспросам, отец Ульви покраснел. От его заметного смущения Лив почувствовала себя увереннее, однако ей хотелось, чтобы он поскорее вышел из палаты.

— Эту больницу основала Церковь, и ей доныне принадлежит земля, на которой расположена больница, — пустился в объяснения падре. — Поэтому было достигнуто соглашение, что все, кого привезли из Цитадели, будут находиться под нашей опекой до тех пор, пока они остаются нашими гостями.

— Ну а если мы с вами сумеем достичь своего соглашения? Вы нам дадите пять минут для дружеской беседы? А мы, в свою очередь, обещаем не рассказывать об этом вашему начальству. Никто ничего не узнает.

— Бог все видит и знает, — произнес священник, пристально посмотрев на Аркадиана. Своими словами он как бы закрывал дискуссию. — Мне даны указания присутствовать при каждом допросе.

— Конечно, но ведь это не… Ладно, не важно. — Он повернулся к Лив: — Мы с ним просто ходим кругами. Может, не будем обращать внимания на него… вроде как на слугу, а? — Он поднял мешки для вещественных доказательств. — Я тут вам кое-что принес. Вот это обнаружили в помещении склада аэропорта. Наши криминалисты с этими вещами уже поработали, и я подумал, что вы захотите получить их назад.

Он положил один мешок на кровать. Сминая пластик, Лив распустила завязки: внутри лежал ее измятый и потертый рюкзачок — весь багаж, с которым она прилетела в Рун.

— Спасибо, — сказала она инспектору и снова завязала мешок. В рюкзачке она пороется тогда, когда останется в палате одна. Ей не хотелось, чтобы глаза священника шарили по ее личным вещам. Потом ей пришло в голову, что содержимое мешков тот мог видеть еще в коридоре, прежде чем позволил пронести их в палату. При этой мысли Лив почувствовала себя беспомощной, загнанной в угол. Она подняла глаза на Аркадиана.

— Там в коридоре сидит полицейский, — сказала она.

Аркадиан кивнул.

— Для чего?

— Приглядывать за вами и остальными. Чтобы не допускать сюда журналистов.

— Я сама журналистка, — улыбнулась Лив.

— Значит, он не очень хорошо справляется со своей задачей, — улыбнулся в ответ Аркадиан. — К счастью для всех, вы ничего не можете вспомнить.

— Ага, повезло мне.

— Вам довелось слишком многое пережить. Такие вещи проходят только со временем.

Лив снова посмотрела на священника, прикидывая, что тому может быть уже известно, а что есть смысл утаить от него.

— Что конкретно мне довелось пережить? — спросила Лив и заметила, что Аркадиан воспринял ее вопрос с немалым удивлением. — Нет, я серьезно. У меня в памяти сохранились только обрывки, я не могу понять, что было на самом деле, а что мне только пригрезилось. Думаю, было бы полезно, если бы вы рассказали мне сами.

— Что вам хочется знать?

— Все-все.

Инспектор положил на кровать второй мешок, взял Лив за руку и стал рассказывать. Начал он с появления ее брата на вершине Цитадели, осторожно поведал о его гибели и о том, что обнаружилось при вскрытии тела, а закончил событиями в аэропорту. Там Оскар накрыл своим телом гранату, предназначавшуюся им всем, Аркадиан получил несколько пуль, а Лив потеряла сознание от удара по голове и лишь через несколько часов пришла в себя снова. Габриель вынес ее на руках из Цитадели. Когда инспектор закончил свой рассказ, Лив посмотрела на священника. Тот намеренно отводил взгляд. Умело рассказанная Аркадианом история, отличавшаяся характерной для опытного детектива точностью и логикой изложения, рассеяла почти весь туман, застилавший память девушки. Теперь она припомнила все — за исключением того, что больше всего хотела выяснить: что же произошло с ней внутри Цитадели?

— Спасибо вам, — произнесла она и пожала Аркадиану руку.

— Не за что. — Он опустил руку в карман и протянул Лив визитную карточку. — Вас отсюда скоро выпустят. Когда это произойдет, позвоните мне, пожалуйста. Самое малое, что я могу для вас сделать, — это отвезти в аэропорт. — Инспектор бросил взгляд на свою перевязанную руку. — Или договорюсь с кем-нибудь, чтобы нас обоих отвезли туда. — Он наклонился и поцеловал девушку в лоб — почти как отец, когда желал ей спокойной ночи. Тогда Лив была намного моложе, а окружающий мир не таил в себе таких опасностей.

— Будьте осторожнее, — напутствовал ее инспектор, встал и пошел к двери.

— А что во втором мешке?

— Подарок от миссис Манн, — ответил он. — Она в палате чуть дальше по коридору.

— Передайте ей от меня привет, — попросила Лив.

— Обязательно!

— И Габриелю тоже, когда увидитесь с ним.

— О, ему вы и сами все скажете. Его же не станут держать вечно, а я никаких обвинений против него не выдвигаю, хоть он и вколол мне снотворное. Не сомневаюсь, что он выйдет на свободу раньше, чем вы думаете.

12

Полицейское управление в центре Руна

Тот же крепыш, который несколько минут назад сковал Габриелю Манну руки за спиной, теперь толкнул его вперед, через прочную железную дверь. Габриель оказался в блоке камер предварительного заключения, расположенном в подвале под главным зданием полицейского управления. Это был настоящий лабиринт с низенькими потолками, шероховатыми стенами и тесными переходами, вырубленный несколько столетий назад в скалах, на которых стоял Рун. Длинные неоновые трубки отбрасывали на серые стены мерцающий зеленоватый свет, и создавалось впечатление, что человек попал в брюхо великана, страдающего расстройством.

Правда, Габриель тоже не мог похвастать хорошим самочувствием.

Он только что беседовал со своим адвокатом, который познакомил его с выдвинутыми обвинениями. Полиции не составит труда доказать, что Габриель был в ангаре аэропорта, где обнаружили три трупа. Двое погибших были застрелены из пистолета калибра девять миллиметров — а на руках Габриеля зафиксированы микроскопические следы от патронов этого же калибра. Он был также замечен камерой слежения в городском морге в то самое время, когда оттуда похитили тело. К тому же он совершил нападение на инспектора полиции, применив шприц с кетамином.[29] Несомненно, именно по этой причине неразговорчивый младший инспектор обошелся с Габриелем грубо. Остальные обвинения в итоге отпадут, но на это нужно время, а его-то у Габриеля и не было.

Он снова и снова прокручивал в голове сцены, увиденные им в Цитадели, и пытался разгадать их смысл. Совершенно непонятно, почему ему позволили беспрепятственно уйти оттуда и вынести с собой девушку, но ясно, что их оставили в покое лишь на время. И не важно, что произошло с Лив в верхнем этаже монастырских подземелий до того, как он отыскал ее, как не важно и то, удалось ли ей раскрыть секрет Таинства. Посвященные монахи, поклявшиеся оберегать величайшую тайну горной обители, придут в себя, соберутся с силами и сделают все, чтобы заставить Лив умолкнуть навеки. Ей угрожает смертельная опасность — как и его матери, и ему самому. Сейчас он заперт здесь и не в силах никого защитить. Единственным выходом был побег, но вот как его осуществить, Габриель совершенно не представлял.

Проходя по коридорам, он ко всему присматривался — не удастся ли чем-нибудь воспользоваться для побега. Но все двери, мимо которых они проходили, открывались только в камеры — в одних кто-то сидел, другие пустовали. Комната для допросов находилась этажом выше, туда надо было подниматься по лестнице — следовательно, камеры располагались в подвале. Единственный вход — и он же выход — вел через автоматические двери, которые он миновал по пути вниз.

Габриель замедлил шаг, приблизившись к своей камере, но очередной тычок конвоира заставил его пошатнуться и пролететь мимо ее двери. Он выпрямился и зашагал дальше, лихорадочно пытаясь вычислить, что бы это значило. До сих пор Габриеля держали в одиночке, и это вполне его устраивало. А раз переводят в новую камеру, значит, будут сокамерники. Это плохо.

Они все шли и шли, углубляясь в лабиринт. Краска на стенах местами вздулась пузырями — здесь из скал просачивалась соль, а ремонт помещений никого не заботил. В этой секции камер было меньше, и все, мимо которых они уже прошли, стояли пустыми. Сильнее ощущался и запах плесени. Заброшенное крыло. Они дошли до самого конца коридора. От очередного резкого тычка Габриель вылетел через металлические двери в короткий туннель, аккуратно разделенный решетчатой стенкой пополам. По ту сторону решетки была камера с металлическим унитазом без сиденья и встроенными в стену узенькими нарами. А еще там был заключенный — такой огромный, что по сравнению с ним все вокруг казалось сделанным для детского садика.

— Просунь руки через решетку, — приказал ему младший инспектор.

Великан одним шагом преодолел всю камеру и просунул через решетку кулаки толщиной с ноги бегуна-спринтера. Он не сводил глаз с Габриеля. Младший инспектор схватил Габриеля сзади и с размаху прижал к стене.

— Только шевельнись, и я свалю тебя из «тазера»[30], понятно? — От конвоира пахло кофе и табаком.

Габриель молча кивнул и почувствовал, как давление на него ослабло: конвоир переключил внимание на великана. Поначалу Габриель удивился: отчего это годный в штангисты младший инспектор сам повел его в камеру? Теперь он понял: один полицейский — значит, меньше свидетелей.

Габриель поднял глаза на детектор дыма и объектив видеокамеры внутреннего наблюдения, которая была подвешена к нижней части трубы, протянувшейся вдоль всего коридора. Старый аппарат дает только размытую черно-белую картинку без звука. Монитор должен находиться в комнате наблюдения, которую он видел у входа в управление. Наверное, дежурный, который сейчас смотрит на них, готов в любую минуту выслать подкрепление, если что-нибудь случится. Да вот только объектив направлен не на камеру с великаном. Что там произойдет, никто не увидит. Едва младший инспектор запрет дверь и поднимется наверх, до них никому уже не будет дела.

Взгляд Габриеля снова устремился на массивную фигуру по ту сторону решетки. Великан не сводил с него холодных, глубоко посаженных глаз, в которых сквозила откровенная угроза. В его взгляде чувствовался настрой на одну лишь агрессию. Габриель выдержал этот взгляд, оценивая противника и понимая: если отведет глаза, ничего хорошего ждать не придется.

Лицо великана было плоским, а волосы на удивление старательно причесаны. Казалось, что эти светлые волосы он содрал с какого-нибудь страхового агента и носил вместо шляпы.

Еще секунду Габриель смотрел в бездонные глаза, потом оглядел всю фигуру. Человек этот был огромен — просто карикатура на спортсмена, вылепленного из одних мышц, накачанных стероидами, которые он принимал в течение долгих лет. Простая хлопчатобумажная рубашка трещала по швам на могучем торсе, рукава были закатаны и не скрывали мощных бицепсов; наручники на запястьях казались нелепыми игрушками. Взгляд Габриеля скользнул выше, и он заметил нечто, еще больше усилившее его тревогу. Нечеткий синий рисунок, тюремная наколка. Вообще-то, чем больше по размеру наколка, тем дольше просидел за решеткой ее обладатель, а эта была огромного размера. Но более всего встревожило Габриеля не это явное свидетельство уголовного прошлого великана и даже не его устрашающая внешность, а то, что именно изображала наколка. Громадный рисунок был нанесен простым способом: тушь наливают на руку и втыкают булавку раз за разом, пока жидкость не впитается так, что уже не вытравишь. Рисунок изображал крест. Где-то в своем темном прошлом этот накачанный стероидами монстр узрел свет веры. И вот теперь Церковь нашла его и поручила сделать черное дело.

Побег становился теперь не просто возможным выходом, а жизненной необходимостью. Как только охранник уйдет из коридора, Габриель останется без всякой защиты, запертый глубоко в подземелье, с этим чудовищем, преданным Богу. И если не сделать ничего прямо сейчас, живым он отсюда уже не выйдет.

13

Палата 410 в больнице Давлата Хастенеси

Катрина Манн смотрела на предмет, только что выпавший на ее койку из мешка для хранения вещественных доказательств.

Аркадиан пробыл у нее недолго. Память о последней встрече угнетала их обоих, поэтому он предложил ей мир и почти сразу ушел.

— Это мы обнаружили в вещах вашего отца, — сказал инспектор. — Там письмо для вас. Я подумал, что вы захотите его прочитать.

В мешке она нашла книгу в кожаном переплете, перевязанную тонким ремешком, чтобы случайно не раскрылась. Едва Катрина увидела книгу, глаза у нее затуманились. Это был старомодный дневник — из тех, какими обычно пользовался отец. Она протянула руку, взяла с прикроватного столика очки и осторожно размотала ремешок. Внутри книжки, на двух страницах в середине, аккуратным почерком отца было написано:

Милая Катрина, любовь моя, свет очей моих!

Я уверен в том, что работа моя подошла к концу, и я вернулся в Рун навсегда. Хотелось бы надеяться, что я ошибаюсь, но разум подсказывает, что ошибки нет. Ладно, это не важно. Я прожил долгую жизнь, а ты наполнила ее теплом и радостью. Если останусь в живых, то сдержу свое слово и укажу тебе дорогу дальше, как и обещал. Если же нет, то тебе нужно будет самой отыскать эту дорогу и решить, сможешь ли ты простить меня. Знай только: я скрывал от тебя кое-что ради твоего же блага и ради безопасности моего внука.

Поцелуй Габриеля за меня и зажги свечу у имени моего, чтобы я мог и дальше говорить с тобой.

Неизменно любящий тебя, ныне и навеки,

Оскар де ла Круз.

Все остальные страницы дневника были чистыми. Катрина перечитала короткое письмо, стараясь ничего не пропустить, но его содержание осталось для нее таким же туманным, как и в первый раз. Что это он от нее скрывал? Ей всегда казалось, что они ничего друг от друга не утаивают, что между ними нет ничего недосказанного. И лишь теперь, когда отца нет в живых, выяснилось, что какие-то тайны все же были.

Катрина припомнила, как доверительно он разговаривал с ней, даже когда она была еще маленькой, как объяснял, что они не похожи на всех остальных, потому что являются потомками племени мала, древнейшего земле, что их место незаконно захватили другие, те, кто стремился уничтожить бережно хранимые ими знания. Он показывал Катрине тайные знаки, учил ее маланскому языку и объяснял, в чем состоит их предназначение и как они должны восстановить в мире законный порядок. Но что-то он от нее скрыл — что-то очень важное, ибо счел необходимым поведать об этом уже с того света. Возможно, она знала отца не так хорошо, как ей раньше казалось.

Даже в этом письме было нечто такое, что противоречило сложившемуся у нее образу отца. Он всегда бережно относился к словам и настаивал на точности, поскольку они несут в себе самое важное — смысл. А здесь он допустил ошибку: попросил ее зажечь свечу не «во имя» него, а «у имени».

И тут до нее дошло.

Это вовсе не ошибка.

Еще в детстве она узнала от отца, как хранили тайны их предки. Был и такой способ: сведения записывали на бумаге не чернилами, а лимонным соком. Высыхая, сок становился невидимым, но кислота оставляла следы на бумаге — если поднести ее к пламени, эти следы потемнеют, образуя скрытые слова. И Оскар написал, чтобы она зажгла свечу «у» его имени, тогда он будет снова говорить с ней. Он написал все совершенно точно.

За подписью идет еще одно письмо, и, чтобы прочитать его, ей нужен лишь огонь.

14

Рун, полицейское управление

Адреналин так и бурлил в жилах Габриеля, когда он лихорадочно просчитывал в уме возможные варианты развития событий. Если он останется наедине с этим великаном, то наверняка погибнет. Надо быстро что-то делать, пока конвоир не запер его в камере. Бросив взгляд на низкий потолок, сантиметрах в тридцати над головой, не больше, он подумал, что здесь не больно-то развернешься. К счастью, конвоир был низкого роста, сантиметров на восемь-десять ниже Габриеля, зато мышцы у него как у штангиста-олимпийца, к тому же он вооружен — тазером, дубинкой и баллончиком с перечным аэрозолем у пояса. Хорошо, что хоть пистолета у него нет.

В тесном туннеле раздался громкий щелчок — конвоир отпер дверь камеры. Габриель чуть отодвинулся от стены и, стоя спиной к конвоиру и слегка согнув ноги в коленях, перенес вес на переднюю часть стопы — так он сохранял равновесие и мог в любой момент перейти к действию.

— Даю тысячу лир, если посадишь меня в другую камеру, — предложил он.

Сзади хмыкнули.

— Ты что, чек мне выпишешь?

— Нет, — покачал головой Габриель. — Плачу наличными на месте.

Он сделал ставку на то, что имеет дело с тюремщиком старой школы, который ни за что не откажется от возможности немного подзаработать. Для такого полицейского наличные все равно что наркотик, а наркоману разве не все равно, кто даст дозу?

— Откуда тебе взять тысячу лир?

— Мне только что передал деньги адвокат. Они в правом кармане. Отведи меня в другую камеру, и они твои.

Наступило молчание. Габриелю казалось, что он слышит, как ворочаются мозги в черепе полицейского. Потом он почувствовал, как что-то уперлось ему в поясницу.

— Только шевельнись, и я выпалю из тазера прямо тебе в хребет. А если в кармане окажется пусто, не стану снимать палец со спусковой кнопки, пока ты не обделаешься, понятно?

Габриель кивнул.

— А другая камера?

— Об этом поговорим потом.

Габриель еще немного присел, не сводя глаз с того места на стене, где на ее неровной поверхности был небольшой выступ. Он почувствовал, как конвоир ощупал его карман, потом запустил туда руку. Он вытащит оттуда визитную карточку, которую на самом деле дал Габриелю адвокат.

В армии Габриелю пришлось проходить курс «подготовки к пыткам», включая поражение из тазера, — так проверялась реакция десантников на это оружие. Ни рост, ни физподготовка, кажется, никак не влияли на реакцию. Некоторые очень крепкие парни сразу валились, словно мешки с картошкой, но были и такие, кто приходил в себя почти сразу. Габриель занимал место где-то посерединке — заряд не выводил его из строя до конца, но почти лишал сил. Поэтому он хорошо понимал: если у него не получится задуманное, второго шанса уже не будет. Ударивший в позвоночник заряд парализует нервную систему, а когда он придет в себя, будет уже заперт в камере с этим гориллоподобным блондином. Габриель сосредоточился на электродах, упиравшихся ему в спину. Все решат точный выбор времени и быстрота. Конвоир наклонился ниже, кончиками пальцев нащупал в кармане визитную карточку. Габриель прыгнул.

Скованными руками он махнул вправо, отводя тазер от позвоночника. В тот же миг он поднял ногу, не давая конвоиру вынуть руку из кармана, и что было сил оттолкнулся от стены, упираясь в намеченный выступ. Выпрямившись, он четко провел правой рукой захват головы полицейского, очень удобно расположенной, и сжал ее как можно крепче. В этот момент затрещал тазер.

Получив заряд в пятьдесят тысяч вольт, правая рука, обхватившая полицейского за шею, бессильно повисла. Габриель почувствовал, как слабеет его хватка, и напряг здоровую левую руку: прикованная наручниками к правой, она тянула поврежденную руку за собой. В это движение он вложил все, что мог. Они оба качнулись назад, врезались в стену, электроды от удара плотнее вжались в тело Габриеля. Здоровая рука уже начинала сдавать, но тут конвоир откинул голову, и Габриель почувствовал, как слабеет противник. Похоже, ему удалось справиться с полицейским.

Ноги Габриеля подломились. Оба противника рухнули на пол, причем оказавшемуся внизу конвоиру досталось сильнее. Тазер уже не попадал в Габриеля. Как только исчез этот высасывающий силы заряд, Габриель крепко сжал толстую шею младшего инспектора обеими руками и перекатился на правый бок, навалившись на противника всем телом. И тут снова сухо затрещал тазер, однако теперь это уже не имело значения: рука была придавлена весом тела, и с каждым выстрелом тазера она мертвым грузом все сильнее давила на шею конвоира.

На шее человека имеется три уязвимые области, на которые можно воздействовать удушением: сонная артерия, яремная вена и дыхательное горло. По всем трем организм снабжается кислородом. Если пережать одну из них, то через непродолжительное время наступают кислородное голодание и постепенная потеря сознания. Если пережать все три сразу, результат наступает через считанные секунды.

Конвоир продержался почти десять, потом обмяк.

Он сам ускорил дело тем, что беспорядочно и яростно тыкал тазером, куда только мог дотянуться. Чего он этим достиг? Только сжигал те небольшие запасы кислорода, что еще оставались в нем, тогда как Габриель прижимался к нему теснее, чтобы выдержать электрическую бурю, переключая усилия на ту руку, которая в данный момент оказывалась сильнее. Наконец конвоир замер, тазер выпал из его руки, звякнув об пол. Габриель посмотрел на великана, желая убедиться, что оружие упало там, где тот не сможет до него дотянуться. На лице великана застыло выражение зловещего спокойствия, огромные ручищи он сложил перед собой, будто молился.

— И что ты собираешься делать теперь? — спросил он у Габриеля на удивление мягким голосом. — Каковы твои на-ме-ре-ни-я? Может, надеешься собрать деньги на залог, пока он очухается?

Габриель не стал обращать на него внимания. Он чувствовал, как кровь снова приливает к пальцам — с той же скоростью она сейчас приливает и к изголодавшемуся по кислороду мозгу младшего инспектора. Времени мало. Он сорвал с пояса конвоира ключи, отыскал среди них ключик от наручников и завозился с замком. Когда его руки разошлись в стороны, он испытал смешанное чувство облегчения и боли. Немного растер расцарапанные запястья и начал быстро раздевать конвоира.

— Мальчиков любишь? — издевательски осведомился великан из камеры за спиной.

Габриель стащил с конвоира рубашку и напялил поверх своей.

— Я свободу люблю, — сказал он, застегивая рубашку.

Затем он надел форменные брюки. Они хорошо налезли на тюремные джинсы, только были широковаты в поясе и немного коротки. Он спустил их пониже на бедра, заправил рубашку и потуже затянул поясной ремень. Когда конвоир слабо пошевелился, Габриель подхватил его под мышки и перетащил ближе к камере, стараясь в то же время держаться подальше от великана. Поднял с пола наручники, один защелкнул на запястье полицейского, другой — на решетке открытой двери камеры. Как раз в эту минуту конвоир очнулся. Взгляд его заметался, остановился на Габриеле, тело рванулось вперед. Габриель проворно отскочил, а наручник громко звякнул о решетку, не пуская младшего инспектора дальше. Тот опустил глаза, отыскивая, что это ему мешает, потом поднял их на Габриеля — как раз вовремя, чтобы получить порцию перечного аэрозоля прямо в лицо. Из судорожно сжавшегося горла вырвался полузадушенный вопль, и полицейский повалился на бок, задыхаясь и пытаясь свободной рукой протереть горящие глаза.

Габриель отодвинулся подальше от облачка аэрозоля и пошарил в карманах форменной рубашки в поисках пачки сигарет.

— Эти штуки тебя прикончат, — проговорил из-за решетки великан. — Они кан-це-ро-ген-ны-е.

Из пачки сигарет Габриель достал зажигалку, сжал сигарету в губах.

— Да, но то, что нас не убивает, — ответил он, щелкая зажигалкой, — делает нас сильнее.

Он закурил, глубоко затянулся, поднял голову и пустил струйку дыма прямо в пожарный детектор.

15

Сидевший на своем стуле дежурный полицейский Лунз резко подался вперед. Перед этим он грезил о рыбалке, представляя, как ловит рыбку в излюбленном пруду у подножия Таврских гор. И вдруг раздался звонок тревоги, заставивший его вернуться к действительности, на пост наблюдения. С гулко бьющимся сердцем он шарил взглядом по множеству мониторов, высматривая, что могло вызвать тревогу.

Изображения всегда казались немного размытыми, но сейчас, когда включились огнетушители, закрывая пеленой мельчайших капелек все коридоры, видимость упала практически до нуля. Дежурному было слышно, как стучат по дверям и возмущенно орут человек двадцать заключенных, которых сейчас в камерах поливал мелкий дождик. Дежурный надеялся, что весь шум только из-за этого. «Интересно, — подумал он, — сколько времени потребуется караулу, чтобы добежать туда?» Система то и дело срабатывала по ошибке, поэтому и добраться до камер караульные торопились все меньше и меньше. Видеонаблюдение тоже часто выходило из строя. Нужно было менять всю систему, однако городские власти не желали выделять на это деньги. Ну, может, их расшевелит хоть то, что на этот раз автоматически включились огнетушители-распылители.

Он уже протянул руку к кнопке, чтобы выключить сигнал тревоги, но увидел на одном из экранов темную фигуру. Мужчина, закрывая лицо руками, ощупью пробирался вперед через пелену огнетушительной смеси. Находился он в секции «Д», в дальнем конце всего блока следственного изолятора. Лунз поправил на носу очки и всмотрелся в экран. Фигура исчезла с одного экрана и возникла на следующем — человек методично пробирался к посту наблюдения.

Дежурный бросил взгляд на запертую дверь, ведущую на пост наблюдения. За ней находилась стальная решетка, отгораживающая дежурного от того, кто сейчас спешил сюда. Лунз отпер ящик стола, порылся и вытащил кобуру с пистолетом. С удовольствием ощущая на руке его вес, дежурный продолжил наблюдать за тем, как темная фигура переходит с одного экрана на другой, постепенно приближаясь к посту. Сейчас должны подоспеть караульные. На других экранах никого не было видно. Это явно не побег. К тому же неизвестный был в темной одежде — значит, кто-то из конвоиров. Всем заключенным выдавали светло-оливковые рубашки-безрукавки из списанных армейскими частями запасов. А этот, наверное, попал под струи смеси из огнетушителей. Лунз в последний раз пробежался взглядом по всем экранам, потом встал из-за стола и вышел в коридор, на всякий случай прихватив пистолет.

За дверью шипение огнетушителей было заметно громче. Прищурившись, дежурный вглядывался в пелену тумана за решеткой, пока в конце коридора не показалась фигура в полицейской форме. Спотыкаясь, человек спешил к дежурному, пробиваясь сквозь туман водяных брызг. Он что-то кричал, но шипение воды заглушало слова, да и лицо человека было закрыто рукой.

Лунз почувствовал, что здесь что-то не так. Он расстегнул кобуру и вытащил пистолет.

— Ты не ранен? — прокричал он.

Неизвестный продолжал двигаться на ощупь вдоль мокрых стен, одной рукой держась за них, другой вытирая лицо.

— Перечный аэрозоль! — крикнул он. — Кто-то на меня напал… ключи… у меня с пояса сорвали ключи.

Лунз попытался разглядеть закрытую дверь в конце коридора за спиной бегущего.

«Они завладели ключами. Напали на конвоира и пустили в ход баллончик с аэрозолем. Значит, тревога не ложная, а самая настоящая».

Лунз глубоко вдохнул влажный воздух, стараясь прочистить мозги. Ему мерещились руки, которые тянутся через решетки камер в дальнем конце изолятора, перебирают связку ключей, отыскивают те, что подходят к внешним замкам. Долго ли им отыскать нужные?

Спотыкающийся конвоир прошел последние метры коридора и громко забарабанил в дверь, согнувшись пополам от приступа кашля. Даже если заключенные выбрались из камер и уже бегут по коридору, у дежурного хватит времени открыть дверь, впустить коллегу и снова запереть ее. Он успеет, только надо спешить. Лунз нырнул в свою комнату, ударил по кнопке на столе и тут же вернулся в коридор. Дверь отворилась. Конвоир все еще стоял, согнувшись, кашлял, не в силах отдышаться, а руками яростно тер горящее лицо. Лунз схватил его за руку и потянул на себя. Тут в коридоре загремели шаги, и он чуть не подпрыгнул от раздавшегося за спиной голоса:

— Что случилось?

Это подоспел караул.

— В секции «Д» попытка побега, — ответил Лунз, испытывая уже настоящий азарт.

Двое полицейских протиснулись мимо него и сразу же остановились, увидев льющуюся отовсюду воду.

— Будь добр, выключи огнетушители!

Лунз опять нырнул в комнату поста наблюдения и нажал кнопку, отключающую огнетушители. Схватил телефонную трубку, надавил кнопку вызова.

— У нас тут один человек пострадал, выбрался из блока камер, — доложил он, наблюдая на мониторах, как два полицейских пробираются по коридору, с потолка которого еще капала вода. — Конвоиру брызнули перечным аэрозолем прямо в лицо. Я сейчас помогаю ему подняться наверх. — Он положил трубку. Караульные уже добрались до главного коридора. Кто бы ни напал на конвоира, из камер им пока что выбраться не удалось — ни на одном из остальных мониторов ни малейшего движения. Лунз начал понемногу успокаиваться. Он не заметил, как за его спиной выросла фигура, не почувствовал слабого запаха перца — пока струя крепкого раствора не ударила ему в рот, забивая дыхание.

16

Палата 406 в больнице Давлата Хастенеси

На ручке и боковом кармашке рюкзачка Лив виднелись серые пятна — следы графитового порошка, которым обрабатывали вещи криминалисты.

Содержимое же, словно машина времени, перенесло Лив в прошлую жизнь: одежда, туалетные принадлежности, авторучки, блокноты. Она вытряхнула все россыпью на кровать и вытащила лежавший на самом дне ноутбук. На нем тоже были остатки графитового порошка и чувствовался запах состава, который применяется для выявления и фиксации отпечатков пальцев. Нажала клавишу включения, однако компьютер не среагировал. В полиции криминалисты, несомненно, долго рылись на жестком диске, пока батарея не села окончательно. У нее имелся соединительный шнур, но вот штепсель был рассчитан на американские электророзетки, в Южной Турции толку от него никакого. Лив перевернула рюкзак и расстегнула боковой кармашек. К ее удивлению, паспорт лежал на месте. Она вынула его, посмотрела на потертую синюю обложку с изображением государственного герба в центре и словами «Соединенные Штаты Америки» под ним. Раньше она никогда не была такой уж горячей патриоткой, не страдала и сентиментальностью, но при виде паспорта у нее навернулись слезы на глаза. Ах, как ей хотелось оказаться снова дома!

Два предмета, которые она взяла в руки после этого, ничуть не помогли ей отвлечься и успокоиться. В первую очередь она потянулась к связке ключей. Лив хорошо помнила, как заперла квартиру и бросила ключи в сумку, прежде чем побежать к такси, ожидавшему ее у дома, и отправиться в аэропорт. Затем она взяла бумажный конверт с надписью «Моментальное фото». Внутри лежали глянцевые фотографии, снятые во время однодневной поездки в Нью-Йорк. На фотографиях была она сама, только моложе, и похожий на нее как две капли воды высокий блондин. Тогда она в последний раз видела своего брата Сэмюеля живым. Лив поспешила спрятать фото обратно в конверт, пока не расплакалась, и обвела взглядом разложенные на постели воспоминания о прежней жизни. Она старалась отвлечься от сентиментальных раздумий и прикинуть, какие из этих вещей могут пригодиться ей для побега.

Одежды у нее хватало, но совсем не было наличных, а кредитные карточки она полностью исчерпала, купив авиабилеты до Руна. Была еще небольшая загвоздка: караулившие ее священник и полицейский, которые сейчас находились в коридоре. Если она сумеет их чем-нибудь отвлечь, то, возможно, ей удастся выскользнуть из палаты незаметно. Лив подумала о медсестрах, которые время от времени заходили в палату. Может быть, кто-то из них ей поможет? Однако вместе с ними в палату неизменно входил и священник — как в этих условиях хотя бы слегка намекнуть на то, что ей нужно, не говоря уж о том, чтобы изложить практический план действий? Да нет, персонал наверняка проверен на благонадежность, всем даны указания докладывать о том, что кажется подозрительным.

Девушка осторожно выскользнула из постели, стараясь не уронить на пол ничего из своих вещей, и пробралась к окну. Яркий свет, сиявший за старенькими жалюзи, заставил ее сощуриться, но ничего утешительного за окном она не увидела. Палата находилась на четвертом этаже, под окнами шла мощенная булыжником улица, а на противоположном здании манила взгляд пожарная лестница. Над крышами вздымалась похожая на бдительного стража зловещая и мрачная громада Цитадели, заслонявшая горизонт. Лив снова обвела взглядом свою палату, всматриваясь в каждый предмет и прикидывая, насколько та или иная вещь может послужить ее цели — побегу.

Кроме койки и телевизора, здесь почти ничего не было: прикроватный столик, на нем — пластиковый стаканчик и графин с водой; над койкой — несколько выключателей, прикрепленный к стене пластиковый кармашек с ее медицинской карточкой и назначениями врачей. С потолка свешивалась на шнуре красная ручка срочного вызова — большая, можно схватиться, едва взмахнув рукой. Лив прикинула, что произойдет, если она потянет за эту ручку. Ей уже не раз приходилось наблюдать, как реагируют медики на срочные вызовы; она слышала громкие голоса, торопливые шаги и сопутствующие шумы. Конечно, шум и суматоха могут отвлечь на минутку священника, но ведь и все внимание в этом случае сосредоточится на Лив. Не будет никакой возможности с кем-то переговорить или незаметно передать записку. Нет, нужно придумать что-нибудь другое.

17

Полицейское управление

По лестнице, ведущей в следственный изолятор, грохотали сапогами поднятые по тревоге полицейские. Габриель встретил их, поднимаясь наверх. Присматриваться к нему никто не стал: им сообщили, что одному конвоиру плеснули в лицо перечной смесью, они и столкнулись с ним — рот отчаянно ловит воздух, распухшие веки не открываются, даже ноги передвигает еле-еле. Ему помогал подниматься по лестнице другой полицейский. И караул, поднятый по тревоге, не задерживаясь, помчался ловить негодяев, которые осмелились поднять руку на их коллегу.

Габриель вел дежурного, обняв его за талию так, чтобы пальцев руки посторонние не могли видеть: они сжимали пистолет, направленный мужчине в пах. В другой руке Габриель держал портативную рацию, делая вид, что кому-то докладывает. Это мешало другим заговорить с ним, а заодно позволяло закрывать добрую половину лица.

Они уже достигли верхней площадки, когда еще одна пара полицейских пробежала через железные двери и устремилась вниз по лестнице. Габриель проскользнул в дверь, как только они исчезли, и оказался в коротком коридоре. Впереди он увидел сквозь квадратное окошко приемную для посетителей и вестибюль. Дежурного он заставлял идти дальше, вжимая ствол пистолета ему в область почек, — чтобы тот не забывал про угрозу.

Не доходя нескольких метров до дверей, он прижал рацию подбородком, сорвал с пояса баллончик и брызнул в лицо дежурному новую порцию перечной смеси. Пистолет сунул под рубашку, за пояс брюк, распахнул дверь и ворвался в помещение, забитое блюстителями порядка.

Когда они вдвоем появились в вестибюле, все присутствующие повернули к ним головы, привлеченные неистовым кашлем. Два ближайших полицейских бросились к вошедшим и поддержали согнувшегося пополам дежурного. Габриель передал им своего подопечного, а сам метнулся к выходу.

— Я доставил его в вестибюль! — рявкнул он в рацию. — Где же «скорая», черт возьми? — С этими словами он шагнул за порог и оказался на свободе.

Он не представлял себе, сколько будет длиться приступ кашля у дежурного, но понимал, что времени у него мало. А полицейские, спустившиеся в подвал, сейчас уже должны были разобраться, что к чему. На улице, куда он выскочил, прохожих было немного, но чуть дальше ее пересекала другая, более оживленная. Если удастся добраться до угла и смешаться с толпой, у него появится шанс скрыться. До угла было метров шесть. Прижимая рацию к лицу, Габриель шагал, сосредоточенно глядя перед собой и борясь с желанием броситься бегом.

Он петлял между немногочисленными прохожими, стараясь, чтобы как можно больше людей оказалось между ним и теми, кто очень скоро бросится в погоню. На улице было мокро от недавнего ливня, хотя сам дождь уже прекратился. Не слишком хорошее подспорье, но придется пользоваться тем, что есть. Благодаря дождю его промокшая под струями огнетушителей форма привлекала чуть меньше внимания.

Он как раз свернул за угол, когда за спиной взвыла сирена. Прищурившись от яркого солнечного света, Габриель приноровился к темпу движения вечерней толпы. Рацию он выбросил в ближайшую урну. А с улицы надо сворачивать как можно скорее: мокрая полицейская форма — не самый удачный камуфляж для беглеца.

18

Больница Давлата Хастенеси

Уже много дней Катрина не испытывала такого прилива надежды и ощущения целеустремленности, как теперь, когда искала пути к тому, чтобы прочитать тайное письмо Оскара при тех ограниченных средствах, какие имелись в ее распоряжении.

Благодаря приобретенному в полевых исследованиях опыту, она давно знала: чтобы развести огонь, нужны три основных компонента — топливо, что-нибудь легко воспламеняющееся и искра. В качестве топлива сойдет пара страничек из медицинской карточки — вырывать страницы из дневника она не рискнула. Эти странички она смяла и сложила маленькой кучкой на подоконнике.

А вот катализатор процесса ей надо еще отыскать. Грубо говоря, годилось все, что способствует возгоранию. То, что нужно, она нашла у двери: флакон с дезинфицирующим гелем для рук — такие есть в любой современной больнице. На этикетке было написано, что этот тип геля содержит сорокаградусный спирт. Спирт быстро испаряется, и руки остаются сухими, а действует антисептик исправно. Спирт как раз и есть эффективный катализатор горения.

Она выдавила на ладонь порцию геля, стряхнула на подоконник, потом аккуратно сложила смятые странички поверх него: пусть сразу впитывают легковоспламеняющиеся пары. Она подождет, пока бумага сильнее пропитается этими парами, потому что тогда поджечь ее будет легче. Но оставалась еще искра, а для этого нужно, чтобы появилось солнце.

Катрина легла на койку и уставилась в окно: яркие лучи солнца пробивались из-за дождевых туч, цеплявшихся за вершины гор. Последний раз она разводила костер таким способом, когда отправилась в путешествие с Джоном. Они тогда собрались быстро — Габриелю вот-вот надо было возвращаться в колледж, а Джон уезжал в Ирак на раскопки, с которых ему так и не суждено было возвратиться.

Для путешествий был не сезон, но они провели день в Президентских горах[31] в Нью-Гемшире, и там их застиг совершенно неожиданный ливень с сильным ветром. Пока добрались до стоянки, где был припаркован взятый напрокат автомобиль, они вымокли до нитки, а там выяснилось, что у него полностью разрядилась батарея. Пришлось вернуться в избушку, мимо которой они прошли по пути вниз, — в ней кто-то из туристов, приезжающих сюда на выходные, сжег все дрова и не дал себе труда пополнить запас. Габриель и Катрина насобирали, сколько смогли, валежника, но он весь вымок — не разожжешь. Они и не заметили отсутствия Джона, пока он не вошел в хижину, неся на конце длинной палки свой носок, пропитанный дизельным топливом из бака автомобиля. Они засунули этот носок под кучу валежника и подождали, пока она пропитается парами горючей смеси. Сейчас Катрина поступала подобным образом. Дизельное топливо горит не очень-то хорошо, но пропитавшиеся парами эфира веточки разгорелись на славу. Семья провела там всю ночь — прижавшись друг к другу, они грелись у огня. В последний раз они были все вместе. Катрина порадовалась этим воспоминаниям: как они тогда ощущали близость друг к другу, как улыбались! Блики огня освещали их лица, а снаружи ревела буря. Вдруг она сообразила, что ее согревает не тепло из воспоминаний, — просто в палате стало жарко. Солнце вышло из-за туч.

Она вскочила с кровати и подбежала к окну. Предвечернее солнце заливало своим светом улицы. Оно опустилось ниже туч, но скоро скроется за вершинами далеких гор. Надо торопиться.

Катрина сняла очки и поднесла их к кучке бумаги так, чтобы линзы сфокусировали солнечный луч на бумагу.

Там возникло маленькое отражение солнца. Она пыталась держать очки ровно, насколько позволяла дрожь в руках. Светлое пятнышко потемнело, задымилось. Бумага вокруг него стала превращаться в пепел, но не загоралась. Катрина передвинула очки, ловя ярким пятнышком край обугливающейся бумаги, продолжая фокусировать его на том жалком топливе, какое сумела раздобыть. На краешке странички сверкнул красный язычок, но бумага упорно не загоралась. Катрина прикрыла ее сложенной лодочкой ладонью и осторожно подула, стараясь не развалить всю кучку и не сдуть скопившиеся под ней пары спирта. Она все дула и дула, осторожно, размеренно, сосредоточив все внимание на красных язычках, пока не выдохлась. Когда у нее уже не осталось сил дуть, бумага наконец загорелась и пламя принялось пожирать клочки.

Схватив с койки дневник, Катрина открыла его в середине, на страницах, заложенных несколькими полосками порванной бумаги. Она не знала, длинным ли окажется написанное тайнописью послание, однако топлива у нее было очень мало, а горела бумага быстро. Она свернула бумажный квадратик в трубочку, подожгла и поднесла к первой чистой странице.

Результат не заставил себя ждать. Страница потемнела от жара там, где в нее въелась кислота. Одна за другой возникали целые строчки символов. Весь текст, написанный в форме перевернутого знака «тау», был как бы зеркальным отражением того пророчества, на котором Катрина выросла. Этот текст был на том же древнем языке. Она пробегала глазами по строчкам маланских символов, языка своих предков, и мысленно переводила их:

Ключ отмыкает Таинство,

И Таинство само становится Ключом,

И содрогнется вся Земля.

Ключ да последует за Картой звезд домой,

Дабы за одну луну погасить пламя, изрыгаемое драконом,

Не то погибнет Ключ, Земля разверзнется, и поразит растения свирепая болезнь, и дней конец наступит.

Она перечитала текст, вдумываясь в смысл слов. Они звучали как предостережение, но для полного понимания этого было слишком мало.

Здесь должно быть что-то еще.

Она схватила другой клочок бумаги, подложила его в угасающий костерок. Бумага сгорала быстрее, чем рассчитывала Катрина, а комната уже наполнилась дымом. Женщина перевернула страницу дневника и поднесла к пламени.

Проявились новые темнеющие строки текста, но огонь пожирал бумагу почти мгновенно, и Катрина даже не пыталась разобрать строки. Она понимала, что топливо на исходе, а дыма стало уже чересчур много, поэтому просто проводила над огнем страницу за страницей, подбрасывая еще и еще бумагу в свой костер, пока не исчерпала запас. Огонь съежился и погас, испустив на прощание струйку дыма.

Из-за двери послышались приближающиеся шаги. Сейчас в палату кто-то войдет, а затем неизбежно появится священник. Она широко распахнула окно и выбросила в налетающий ветер остатки пепла. Закрывать окно не стала — в слабой надежде, что выветрится запах дыма. Протерла руки дезинфицирующим гелем, осмотрелась вокруг: куда бы спрятать дневник? В палате пусто, ничего тут не спрячешь. Катрина бросилась к койке и засунула дневник туда, где его только и можно было спрятать — в такое место, несомненно, первым делом заглянет и всякий посторонний: под матрасом.

19

Отец Ульви Шимшек сидел в больничном коридоре, перебирая четки, которые он всегда носил с собой, и не переставал размышлять о недавнем визите инспектора полиции. Как заносчиво тот держался, как сомневался в праве отца Ульви присутствовать при беседе, будто священник — это пустое место!

Знал бы этот инспектор…

Он пересчитал четки — гладкие на ощупь, согретые теплом его руки. На черном шнурке их было девятнадцать, и сделаны все из янтаря особого сорта, который понравился Ульви своим темным оттенком с красноватым отливом. Девятнадцать зернышек — девятнадцать жизней, и лица всех девятнадцати всплывали по очереди перед его глазами. Он мысленно пересчитал их, чуть шевеля губами, вспоминая имена и то, как умирал каждый из них.

Одетый сейчас в сутану священника, Ульви служил Господу Богу иным, весьма своеобразным способом. Сам он называл себя Божьим воином. Родная страна научила его быть солдатом, но теперь он служил самой высокой власти — царю царей. Четки помогали пробудить воспоминания о молодости, которая прошла на западе Турции, недалеко от древних границ Греции. Его единоверцы перебирали четки, читая молитвы и надеясь таким способом очиститься от грехов. Ему же четки служили для того, чтобы напоминать о прошлой жизни и о том, что удалось сделать. Черные дела оставили слишком глубокие следы в его душе, чтобы ее можно было очистить на этом свете. Да и мир несовершенен, один только Бог без греха. Поэтому Ульви решил не притворяться, будто здесь ему удастся достичь совершенства или же искупить содеянное. Он таков, каков есть — темное средство для воплощения в жизнь ослепительных замыслов Господа Бога. Именно таким сотворил его Господь, Ему одному и судить Ульви, когда пробьет последний час.

Ульви дошел до конца памятного списка и спрятал четки в карман. Они звякнули, скользнув по мобильному телефону и лежащему под ним керамическому кинжалу — острому как стекло, но невидимому для металлоискателя, которым священника проверяли, когда он заступал на свое дежурство. В его одеянии были также спрятаны шприц с нейлоновой иглой, пакетик с порошком флунитразепама и ампула с алкалоидом аконита.[32] Когда полицейские привыкли к нему и стали обыскивать скорее для порядка, Ульви каждый день брал их с собой.

Священник посмотрел на полицейского, развалившегося на стуле и глубоко задумавшегося о чем-то своем. Он все еще не дочитал газету, которую начал просматривать со спортивных страниц и постепенно возвращался к первой полосе. Так он и читал каждый день, откинувшись на спинку стула до упора и едва не касаясь подбородком пуговиц форменной рубашки. Он явно был слеплен из того же теста, что и его начальничек — такой же высокомерный, заносчивый и глупый.

Ладно.

Со скучающим охранником он справится без особого труда. Когда заступит на дежурство ночная смена медиков, священник предложит ему выпить по чашечке кофе, чтобы не уснуть. В маленькой кухоньке для персонала он добавит ему в кофе порошок флунитразепама. Ульви представил, какое глупое лицо будет у полицейского, когда утром тот проснется с тяжелой от снотворного головой и узнает, что все три его подопечных лежат на своих койках мертвыми. Как хотелось бы на это полюбоваться! Еще хорошо бы посмотреть, какое выражение появится на лице зазнайки-инспектора, да только Ульви к тому времени давно уйдет из больницы и отправится выполнять новое задание, служа Богу своими черными делами. Немного успокоенный, он тоже откинулся на спинку стула: ждать оставалось недолго.

По телефону было сказано: «К завтрашнему утру».

Вот интересно, дали такое же указание еще кому-то из агентов? Деликатный характер заданий всегда подразумевал, что Ульви действует в одиночку — так, чтобы в случае неудачи не протянулась ниточка к его начальству. Да нет, никакой неудачи не будет, слишком опытным стал Ульви, чтобы терпеть поражения.

Ульви полез в другой карман и достал три янтарных зернышка. Каждое из них напоминало большую каплю свежей крови и каждое ожидало, когда его нанижут на четки. Он покатал их пальцами на ладони, произнося про себя имена: Катрина Манн, Лив Адамсен, брат Драган Руя. Ульви удивился, когда последнего оставшегося в живых монаха включили в список «для исполнения». Однако его дело — выполнять приказы, а не задавать вопросы. Монах все равно уже поручил свою жизнь Богу, а Ульви лишь приказано отправить его на небеса.

Он поудобнее устроился на стуле и потянулся к роману, который прихватил, чтобы скоротать время. Роман был о рыцарях-тамплиерах — воинах-монахах, как и он сам. Ульви уже собрался погрузиться в чтение, как вдруг отчетливо услышал приближающиеся шаги. Услышал их и полицейский — он оторвался от своей газеты. Из-за угла появилась медсестра, которая направлялась в их сторону. Ульви взглянул на часы: для вечернего обхода больных еще слишком рано, а сестра шла быстро и целеустремленно. Не иначе как по вызову кого-то из больных.

Сестра подошла к столу и взяла регистрационный журнал. На мужчин, следивших за каждым ее движением, она не обратила ровно никакого внимания. Атмосфера здесь была напряженной с тех самых пор, как медиков попросили перевести отсюда тех немногих пациентов, которые находились на лечении в старом психиатрическом отделении, а новых пока не принимать.

«Капельку терпения, — мысленно сказал ей Ульви. — Завтра уже никто не будет вам мешать, обещаю».

Он смотрел, как девушка записывает в журнал время прихода, потом в колонке «палата» проставляет номер 406. Палата Лив Адамсен. Ульви взял со своего столика ключи и улыбнулся медсестре, но она не ответила на его улыбку.

«Какие они здесь все грубые, — подумал он, идя по коридору впереди девушки. — Чем раньше я со всем этим разделаюсь, тем лучше».

20

Лив сидела на постели, напряженно прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам.

Шаги приближались справа — значит, когда она выйдет из палаты, нужно будет идти туда. В следующее мгновение раздался громкий стук, и Лив, по шею накрывшись простыней, уставилась на открывающуюся дверь.

В палату вошел священник, Лив сразу почувствовала нарастающий в груди страх. За ним появилась медсестра, подошла к койке, выключила огонек вызова.

— Как мы себя чувствуем, хорошо? — спросила она, слегка коверкая английские слова. Рука тем временем автоматически достала из кармана халата термометр с цифровой индикацией и приложила его ко лбу Лив.

— Да, кажется, вполне нормально… Мне просто нужно вас кое о чем спросить. — Сестра нажала кнопочку, термометр пискнул, показывая результат. — Когда меня сюда положили, что стало с моими вещами?

— Личные вещи больных находятся в камере хранения, под регистратурой. — Сестра посмотрела показания термометра, потом взяла Лив за руку и сосчитала пульс.

— И как же мне вернуть их?

— Будете уходить отсюда, распишетесь в получении. — Сестра отпустила руку Лив и впервые посмотрела ей в глаза. — Вас интересует что-нибудь еще?

— Да-а… — протянула Лив, глядя на священника, словно стеснялась задать новый вопрос. — Вы можете мне сказать, как подвигаются мои дела… с медицинской точки зрения?

Из кармашка на стене сестра вытащила ее карточку и внимательно прочитала записи.

— Небольшие гормональные нарушения — повышен уровень эстрогена[33], — сказала она и добавила: — Но это не опасно. Тошнота и высокая температура — возможно, вы заразились каким-то вирусом. Главная проблема у вас с памятью.

Она пробежала карточку глазами до конца и остановилась на заключении психиатра. Лив и сама пыталась ознакомиться с этими записями, но они были на турецком языке. Как ни хотелось ей уйти отсюда поскорее, какой смысл совершать побег, если пройдешь сотню метров и свалишься замертво?

— Заключение психиатра хорошее, — успокаивающе произнесла медсестра. — Вас держат здесь только для того, чтобы понаблюдать.

— А какие лекарства мне дают?

— Никаких, — ответила сестра, еще раз пробежав карточку глазами, и покачала головой. — Только отдых и наблюдение врача.

Это удивило Лив, она даже не совсем поверила сестре. Что-то слишком странное творилось с ее головой — не может быть, чтобы ее не одурманили какими-то препаратами.

— Значит, теоретически я могу вести себя как обычно, — подытожила Лив, пристально отыскивая на лице медсестры малейшие признаки профессиональной привычки ко лжи. — Я хочу сказать: мне ничего не нужно избегать? Можно, например, летать самолетом или нырять с аквалангом?

— Можете делать все, что вам захочется, — подтвердила сестра, бросив взгляд на священника и пожав плечами.

— Спасибо вам, — сказала ей Лив и вздохнула с облегчением.

— Не за что. Что-нибудь еще?

— Да, осталась одна мелочь. — Лив отбросила простыню: она была полностью одета. — Я хочу уйти отсюда, прямо сейчас.

Она подобрала с пола рюкзак и была уже на полдороге к двери, когда до отца Ульви дошел смысл происходящего. Повинуясь инстинкту, он попытался загородить ей дорогу, но Лив сманеврировала и проскользнула через дверь.

Полицейский в коридоре встал со своего места и шагнул к ней.

— Вернитесь в палату.

— Да отчего же? — спросила Лив, спокойно глядя ему в глаза.

— Ну-у… потому, что вы нездоровы.

— А медсестра говорит другое. — Лив оглянулась через плечо на сестру. — Я ведь не под арестом, правда?

Полицейский открыл рот, собираясь что-то сказать, потом передумал.

— Не под арестом, — согласился он.

Лив улыбнулась и кокетливо склонила голову набок.

— Тогда посторонитесь, пожалуйста.

Полицейский посмотрел на нее. В его душе происходила борьба. Наконец он решился и отступил в сторону.

— Вы должны остаться, — приказным тоном заявил священник.

— Нет, — возразила ему Лив. — Уж этого я делать точно не должна.

Она забросила рюкзак на плечо и быстро зашагала в том направлении, откуда, как она слышала, пришла медсестра.


Ульви смотрел ей вслед и прикидывал возможные варианты. Если пойти за ней сейчас и «повиснуть на хвосте», он дождется, когда они окажутся в безлюдном месте, скорее всего в номере отеля. Там никто ничего не увидит. Такая перспектива прельщала его. Здесь, однако, оставались два других объекта, то есть основная часть его задания.

Он увидел, как Лив дошла до пересечения коридоров и скрылась, свернув за угол.

В уме Ульви еще раз проиграл всю предыдущую сцену в палате, задержался на деталях, взвесил все и хмыкнул, вспомнив одну фразу, оброненную Лив в разговоре с сестрой.

Она спросила, можно ли ей лететь самолетом.

Вот и нет необходимости идти за ней следом, он и так знает, куда она направляется. Ульви надеялся, что по этому делу работают и другие агенты, не только он. Потеря для него — находка для них. Он достал из кармана мобильник и старательно набрал текст сообщения своему куратору.

21

Катрина Манн слышала голоса в коридоре, но поврежденный слух не позволял определить, кто именно говорит и о чем идет речь. Ну, кто бы ни говорил, теперь этот человек ушел. Она убедилась, что наступила тишина, потом решила, что пора извлечь книгу из ненадежного убежища.

Страницы зашуршали в тишине палаты, словно тихонько намекая на хранимые ими тайны. Катрина надела очки и сосредоточилась на первой странице.

«Прости мне, пожалуйста, эти хитрости с письмом, однако ты и сама поймешь, почему я хотел, чтобы только ты отыскала его, и никто другой. Текст, который я приведу дальше, скопирован мною с документа, полученного несколько лет тому назад. Происхождение документа и путь, каким он ко мне попал, послужили причиной, по которой я скрывал его от тебя все эти годы. Я знаю, что у нас никогда не было секретов друг от друга. Позволь же объяснить, почему я утаил от тебя этот единственный секрет, — тогда, надеюсь, ты поймешь мое нежелание делиться им с тобой.

Подлинная табличка, на которой был написан текст, утрачена. Я и знаю-то о ней лишь потому, что мне прислали ее фотографию, — прислал некто, не назвавший себя. К тому времени прошло несколько месяцев после гибели Джона. На обратной стороне фотографии от руки было написано:

„Вот то, что мы обнаружили. За это нас убили“.

Я часто и безуспешно гадал, как отправитель фото вообще смог узнать о моем существовании. Вероятно, ему доверился Джон, а может, Джон сам оставил фото кому-то с просьбой переслать мне в случае его смерти — как и я сейчас веду беседу с тобой. Но кто бы ни послал мне фото, я думаю, выбрал он меня не случайно, а с учетом моего необычного прошлого. В Цитадели меня считали погибшим, поэтому, переслав столь опасную информацию, мою особу не подвергали никакому риску. Даже мстительные монахи Цитадели не будут стараться убить человека, которого они не числят среди живых.

Знай, что я нередко размышлял, надо ли поделиться этой информацией с тобой. Мне страшно не нравилось скрывать от тебя что бы то ни было, но в конце концов я проявил слишком большую осторожность. Если Джона убили потому, что он обнаружил эту табличку, то и простое подозрение, что тебе хоть что-то об этом тоже известно, сразу поставило бы тебя под угрозу. Понимал я и то, что ты неизбежно передашь эти сведения Габриелю. Теперь ты сама видишь, какой выбор стоял передо мной. С одной стороны — стремление поделиться тем, что известно мне, с другой — риск, которому я подверг бы двух самых дорогих для меня людей. Каково мне было бы подвергать вас такому риску? Я не мог пойти на это и не пошел.

Но теперь я предчувствую близкую развязку. Возвращаюсь в Рун с надеждой на то, что слова этого второго пророчества помогут нам найти правильный путь, когда исполнится первое. И если по какой-нибудь причине я не смогу лично передать тебе эту информацию, то вот тебе письмо, написанное так, чтобы ты смогла отыскать все сама.

И если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых…»

Катрина прервала чтение: беспощадная ясность последней фразы подорвала ее решимость, на глаза навернулись горячие слезы, которые ей так долго удавалось сдерживать. Она сняла очки и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Невыносимо было представлять, как отец, подобно осужденному, который ждет своего часа в камере смертников, пишет это тайное послание. Она еще раз вытерла глаза, снова надела очки и продолжила читать письмо.

«…Я надеюсь на то, что исполнение первого пророчества прольет яркий свет на смысл второго. Тебе оно поможет на пути к восстановлению законного порядка вещей. Много вечеров провел я, пытаясь вникнуть в его смысл, но это представляется задачей неразрешимой, поскольку я не знаю, в чем состоит Таинство. Могу немного помочь только в одном.

За немногие годы, проведенные в Цитадели, я случайно натолкнулся на нечто такое, что может оказаться, как мне кажется, той самой картой расположения небесных светил, о которой упоминается во втором пророчестве. Она попала в библиотеку вместе с реликвиями, среди которых был и фрагмент первого пророчества. На карте тоже имелся символ „тау“, а также то, что показалось мне похожим на созвездия. Там были и указания, написанные на неизвестном мне языке. Я намеревался продолжить ее изучение и разобраться в языке, на котором она была написана, однако времени на это я так и не сумел выкроить. Вскоре мне стало известно, что в Цитадели подозревают о присутствии чужака, поэтому я похитил сланцевые фрагменты и бежал. Я захватил бы с собой и карту светил, но она была слишком тяжелой по весу. Понятно было, что ров мне с такой тяжестью не переплыть, — я просто пошел бы ко дну. Поэтому я поступил сообразно сложившимся обстоятельствам: я ее спрятал.

Мне не хотелось, чтобы Посвященные и подобные им воспользовались заключенными в ней знаниями, и я положил карту туда, где ее вряд ли сумеют обнаружить. Надеюсь, она до сих пор покоится там, а после исполнения первого пророчества вы можете сами получить свободный доступ в Цитадель и, следуя нарисованной мною схеме, в конце концов отыскать ее».

На этом письмо обрывалось.

Катрина посмотрела на следующую незаполненную страницу. Там должно быть что-то еще, чего она не успела проявить.

Она вернулась к символам, проявленным в самом начале, и перечитала несколько первых строчек.

Ключ отмыкает Таинство,

И Таинство само становится Ключом,

И содрогнется вся Земля.

Ключ да последует расположенью звезд на небе,

Дабы за одну луну погасить пламя, изрыгаемое драконом…

Один лунный цикл длится чуть больше двадцати восьми суток. Если считать, что момент освобождения Таинства — это эвакуация Посвященных с горы, то прошло уже десять дней. С нарастающим ужасом Катрина перечитала заключительную часть пророчества.

Не то погибнет Ключ, Земля разверзнется, и поразит растения свирепая болезнь, и дней конец наступит.

Она задумалась о той болезни, которая поразила Посвященных. Не об этой ли болезни говорится здесь? В сумятице, царившей в отделении неотложной помощи, когда она сама впервые сюда попала, Катрина подметила характерные признаки загадочного заболевания, поразившего монахов: кожа у них почернела, глаза налились кровью, многочисленные раны кровоточили. Если такая болезнь распространится в мире, то сбудутся самые мрачные предсказания из «Откровений» Иоанна Богослова — люди превратятся в демонов. Она посмотрела на чистую страницу, обуреваемая непреодолимым желанием узнать, что еще написал отец. Однако теперь надо ждать целый день, пока солнце снова засияет в ее окошке, — день, который она не имеет права терять. То, что она сейчас узнала, давило на нее подобно тяжелому бремени. И совсем невыносимо было сознавать, что это знание заперто здесь вместе с ней, а часы между тем неумолимо тикают.

Прошло десять дней.

Осталось восемнадцать.

22

Открылись двери лифта, на Лив вдруг нахлынула волна острого страха. После долгих дней почти полной изоляции в палате шум и столпотворение в регистратуре были невыносимы. Она отыскала в рюкзачке бейсболку, натянула на лоб, чтобы хоть немного скрыть лицо, и лишь после этого заставила себя выйти из лифта. По истертым мозаичным плитам пола она прошагала к столу регистратора. Обшарив глазами стены, увешанные табличками, Лив поискала подсказку, но все таблички были только на турецком языке.

— Где хранятся вещи больных? — спросила она у регистраторши.

Палец с длинным острым ногтем указал ей на дверь у входа в больницу. Лив направилась туда, по пути выглянув из главных дверей на улицу. Недавно прошел дождь, и теперь клонящееся к закату солнце отражалось в лужах на асфальте. У бровки тротуара на противоположной стороне стоял микроавтобус телевидения, в кабине курили и разговаривали оператор и репортер, ожидая, когда произойдет что-нибудь новенькое. Лив не хотелось попасть в их засаду при выходе из больницы и снова фигурировать в вечернем выпуске новостей. Ей нужно — по крайней мере на время — затаиться. Из больницы должен быть еще один выход.

Камера хранения была упрятана в темный чулан, разделенный надвое узким прилавком. На нем были навалены канцелярские документы, их груды угрожающе покачивались. За прилавком сидел молодой человек со скучающим лицом. С энтузиазмом обреченного он методично перебирал папку за папкой. Лив показала ему привязанный к ее запястью пластиковый номерок с фамилией. Молодой человек зажал стопку папок под мышкой и нырнул в темный лабиринт простиравшихся за его рабочим местом стеллажей. Лив поглядывала на дверь и прислушивалась к приглушенному шуму в регистратуре, в любой момент готовая броситься в бегство. Ей удалось уйти из палаты намного легче, чем она себе представляла. Девушке казалось, что священник или полицейский постараются задержать ее, но совершенный ею поступок, очевидно, застиг врасплох их обоих. Это, однако, не означало, что она окончательно вырвалась на свободу. Несомненно, и полицейский, и священник в эту минуту связываются по телефону со своим начальством и даже теперь могут попытаться задержать ее. Надо быть предельно осторожной.

Служащий вынырнул из сумрака архива, держа в руках картонную коробку. Лив расписалась в получении, открыла крышку и отшатнулась при виде пластикового мешка, в который была вложена ее одежда, залитая кровью.

— Мусорный бак за углом. — Служащий указал на большой держатель, к которому снизу был прикреплен раздувшийся мешок из желтого пластика. Лив отнесла туда коробку, свободной рукой открыла бак. Внутри лежали еще пять или шесть коробок с одеждой, столь же безнадежно залитой кровью. Лив удивилась, отчего сотрудники больницы сами не выбрасывают пришедшую в негодность одежду. Потом увидела написанное на внутренней стороне крышки предупреждение и поняла: своего рода страховка. Надпись гласила, что администрация не несет ответственности за случайно выброшенные больными ценные вещи. Лив присоединила мешок со своей одеждой, покрытой коркой запекшейся крови, к остальным и отпустила крышку бака; та с грохотом упала на место.

Единственным, что осталось у нее в картонной коробке, был помятый белый конверт с несколькими сотнями турецких лир. Лив понятия не имела, большие это деньги или же их хватит только на чашку кофе, но лучше уж сколько есть, чем совсем ничего. Она сунула конверт в рюкзак, а пустую коробку вернула на прилавок.

— Благодарю вас, — сказала она служащему, застегнула рюкзак на молнию и приготовилась выйти в большой мир. Молодой человек ничего не ответил: он, будто Сизиф, продолжал катить в гору свой камень, сортируя бесконечные бумаги.

Лив приоткрыла дверь и окинула взглядом людей, толпившихся у регистратуры. Центральный вход отпадал: там караулят телевизионщики, а ей пока нужно вести себя тихо и не привлекать излишнего внимания. Должен быть еще один выход. Она присмотрелась к двум удаляющимся санитарам в зеленых форменных халатах. Что-то в их поведении привлекло Лив. Они шли неторопливо, с ленцой. Один из них потянулся к нагрудному карману, зеленая материя натянулась, и под ней обозначился характерный прямоугольник. Обострившийся инстинкт недавней курильщицы подсказал Лив, что санитары решили перекурить. А это значит (если в больнице нет курительной комнаты), что они выйдут из здания.

Она пристроилась за ними и прошла через двойные двери в обшарпанный коридор, стараясь попадать в такт их шагов, чтобы ее не услышали, однако санитары были слишком поглощены разговором и не заметили, что за ними идет какая-то блондинка невысокого роста. В конце коридора оказался пожарный выход. Санитары налегли на запиравшую его щеколду, одновременно доставая сигареты. Лив прибавила шагу, чтобы не отстать, и проскользнула в дверь сразу за ними.

— Привет! — бросила она парням, глядя на дорожку, за которой уже виднелась улица.

— Главный вход — там, — пробурчал один санитар, показывая пальцем вглубь коридора за спиной.

— Но я ведь и здесь могу выйти, правда? — сказала Лив, быстро шагая по направлению к улице. Дожидаться ответа она не стала.

Дорожка вывела ее на широкую улицу, по тротуарам которой катились два потока пешеходов, стремившихся в одну и ту же сторону. Лив пошла против течения, щурясь от яркого света и высматривая машину. Хорошо хоть дождь кончился: во время ливня такси поймать труднее. Она увидела свободную машину, помахала рукой и с удовольствием нырнула на заднее сиденье.

— Nereye?[34] — спросил водитель.

— В аэропорт, — ответила Лив, пристегиваясь ремнем.

— В который из них? — уточнил водитель, переходя на английский с легкостью человека, который зарабатывает себе на жизнь обслуживанием туристов.

— В самый оживленный, — сказала она и села так, чтобы с улицы ее было трудно заметить. — В тот, откуда можно быстрее улететь из этого города.

23

Рун, Садовый район, офис фонда «Ортус»

Ажда Демир, заслоняясь рукой от солнца, сверкавшего в лужах, выглянула из окна на четвертом этаже здания. Ее движение отразилось в стекле, и она взглянула на собственное отражение, похожее на призрак. На лице ясно читались переживания последней недели: под глазами темные круги, лоб избороздили морщины, седые волосы, обычно туго стянутые в аккуратный узел на затылке, кое-где выбились. Женщина подняла руку и пригладила их, словно пытаясь этим жестом вернуть привычный порядок вещей.

Отвернувшись от собственного призрачного отражения, она бросила взгляд на тот хаос, который воцарился теперь в ее мире, где всегда все было расставлено по своим местам. Комната, в которой она находилась, напоминала небольшой школьный класс: на потолке — лампы дневного света, все помещение занимают рядами расставленные рабочие столы, за которыми обычно сидят сотрудники, занимающиеся сбором пожертвований, и помощники-добровольцы, обеспечивающие наиболее важный проект фонда по организации гуманитарной помощи центральным районам Судана. После взрыва в Цитадели вся эта работа приостановилась. Банковские счета «Ортуса» по всему миру были заморожены: проводилось тщательное расследование, как могло случиться, что глава фонда угнала целый грузовик удобрений (которые от чистого сердца пожертвовал крупный и весьма уважаемый концерн) и пыталась с их помощью взорвать старейший и самый почитаемый в мире монастырь. За прошедшую неделю в офисе обосновалась бригада следователей, внимательно изучавших все записи и бухгалтерские книги. Они искали доказательства того, что благотворительная деятельность фонда служила лишь прикрытием для террористической организации ненавистников Церкви. Ничего, разумеется, они не нашли, но это уже не играло большой роли: пропагандистский резонанс был огромным. Ажда все это время не только отбивалась от звонков журналистов и выдворяла их из кабинета, но и составляла постоянно растущий список разнообразных компаний и жертвователей, которые разрывали всякие связи с их благотворительной организацией. У ее стола все росла и росла гора ящиков, которые необходимо было рассортировать и унести на склады, — эта гора служила наглядным символом того хаоса, в который погрузился «Ортус».

Но на душе у Ажды Демир было тяжело не потому, что навалилось много дополнительной работы. Ее беспокоили не видимые глазу издержки, порожденные нынешним беспорядком и напоминающие бесчисленные круги на воде, которые расходятся от брошенного камня. В просвете между ящиками она видела прикрепленные к голым стенам фотографии и карты, связанные с теми проектами, которые повисли в воздухе из-за расследования: фильтрация и очистка воды в Судане, недостроенная школа в Сьерра-Леоне, свежевспаханные поля в Сомали, на которых прежде не сеяли ничего, кроме разве что противопехотных мин. В первую очередь пострадают жители этих стран — они не смогут понять, почему им вдруг прекратили помогать налаживать жизнь после многолетних бедствий.

Дневная духота давила на Ажду, и она прислушалась: не гремит ли гром? Гроза, собравшаяся над горами, могла докатиться сюда и принести свежесть. Вместо грома она услышала нечто такое, от чего глаза ее расшились, а по коже побежали мурашки. Доски пола заскрипели под чьими-то шагами — кроме нее самой, в здании был кто-то еще.

Она снова прислушалась, надеясь услышать оклик знакомого голоса или чей-то разговор. Никого и ничего. Все уже ушли. Она ведь сама заперла входную дверь за последним сотрудником.

А звук послышался снова: заскрипела половица, потом раздался тихий щелчок.

Звук шел сверху, с того этажа, где никого не могло быть. Офисы занимали четыре нижних этажа здания, а на пятом находились апартаменты Катрины Манн, семья которой когда-то владела этим домом. Теперь Катрина руководила «Ортусом» и жила, по ее собственному выражению, «над лавкой». Но она же сейчас не дома, а в больнице.

Снова послышался звук.

Совсем тихий, будто открывают ящик письменного стола.

Ажда на цыпочках прокралась по комнате, пользуясь шумами наверху, чтобы никто не услышал ее шагов. Добралась до лестницы и подняла глаза на площадку пятого этажа.

Одно слуховое окошко, ведущее на крышу, было открыто.

Слабые звуки продолжали доноситься с верхнего этажа — слишком приглушенные для честного человека, но и слишком громкие, чтобы можно было просто не обратить на них внимания. Ажда тихонько поднялась по лестнице, старясь держаться ближе к стене, где ступеньки были покрепче и не так скрипели. Дверь была открыта, в квартире горел свет. Женщина задержалась на минутку, раздумывая, как поступить дальше. Преодолеть страх ей помог звук вскрываемого шкафа, где хранились документы. Кто бы это ни был, он рылся в частных бумагах, а такого она стерпеть не могла. Ажда преодолела последние ступеньки и подошла к двери.

У шкафа с документами стоял на коленях полицейский в форме.

— Чем могу быть полезна? — спросила Ажда таким тоном, который подразумевал, что меньше всего она стремится быть полезной незнакомцу.

Полицейский вытащил что-то из-под ящика, потом встал на ноги и повернулся к ней.

— Здравствуйте, Ажда, — сказал Габриель и прошел к огромному книжному шкафу, занимавшему все пространство от пола до потолка. Ажда не без усилий подавила внезапный порыв броситься к нему и сжать в объятиях.

— Я… я думала, вы в тюрьме, — выговорила она.

— Я там был. — Он присел на корточки и потянулся к переплетенному в телячью кожу томику «Джен Эйр», который стоял на нижней полке. — А теперь меня там уже нет.

Габриель надавил на корешок книги, и вся нижняя четверть книжного шкафа с легким щелчком отъехала в сторону. Ажде казалось, что в этом кабинете ей знаком каждый закоулок, но она и не подозревала о ложных полках и скрытом за ними шкафчике.

Громкий стук во входную дверь на первом этаже заставил их обоих резко повернуться.

— Это за мной, — сказал Габриель, выдернул факсимильный аппарат из розетки и достал его из потайного шкафчика. — Пожалуйста, не открывайте им.

В дверь по-прежнему стучали так громко и требовательно, что никаких сомнений не оставалось — это либо полицейские, либо пришедшие за невыплаченными долгами судебные исполнители. Ажда сообразила, что, вероятно, произошло, и сразу похолодела от страха. Габриель и его мать — люди хорошие. Проработав с ними много лет, она готова была отстаивать свое мнение относительно этой семьи. Если бы полиция пришла неделю назад, Ажда посчитала бы себя обязанной спуститься и открыть дверь представителям закона. Но теперь, понаблюдав, как сотрудники полиции бесцеремонно роются в офисе и втаптывают в грязь доброе имя всех тех, кто работает здесь, она приняла иное решение. Пусть себе стучат, пока кулаки не разобьют, — она их не впустит.

Габриель поставил факс на пол и перевернул его. На задней панели были гнезда для телефона, провод, а также отверстие для ключа. Ключик он достал из конверта, добытого из-под ящика в столе, вставил его в скважину, повернул и снял крышку аппарата. Как оказалось, внутри лишь треть пространства была занята электроникой и прочими деталями настоящего факса — остальное занимали паспорта с обложками разных цветов и пластиковые пакеты с пачками банкнот в различной валюте. Ажда увидела доллары и евро, турецкие лиры, суданские фунты, иракские динары. Там же лежала толстая пачка кредитных карточек.

— Что все это значит? — спросила она. Упорядоченный мир окончательно разваливался у нее на глазах.

Габриель засунул в карман три паспорта и все наличные деньги.

— На местах, — объяснил он, быстро просматривая кредитные карточки, — мне зачастую приходится вести работу наполовину нелегально. Большинство самых бедных в мире людей живет под властью продажных правительств. Если мы будем играть по их правилам, то ничего не добьемся, а наиболее слабым ни за что не удастся выжить. Вот и приходится время от времени обходить некоторые правила, чтобы можно было делать дело.

Внизу снова забарабанили в дверь, к тому же зазвонил телефон в приемной.

— Я не хочу, чтобы вас угнетали какие-то сомнения, — сказал Габриель, ласково обняв Ажду за плечи. — Если хотите спуститься и открыть дверь, я не стану возражать. Эта война — не ваша. Но моей матери угрожает серьезная опасность, и я должен ей помочь, а вы в силах помочь мне.

Стук в дверь смолк так же внезапно, как и начался, перестал звонить и телефон. Ажда заглянула в честные глаза Габриеля и улыбнулась.

— Чем я могу вам помочь?

24

Больница Давлата Хастенеси

С наступлением сумерек в больнице начался вечерний обход.

Он прошел быстрее, чем обычно, — одна палата теперь пустовала, но отец Ульви едва дождался, когда медики уберутся восвояси, чтобы у него была возможность сосредоточиться на том, что предстояло выполнить этой ночью. Он поигрывал в кармане свободными зернышками янтаря, пока сестра обследовала Катрину Манн. Потом медики заперли дверь и перешли в последнюю палату в конце коридора.

Медбрат медленно, с явным усилием, чего эта легкая работа не требовала, подтолкнул к ней тележку с медикаментами. Ульви понимал, что дело не в тележке, просто санитару не очень хотелось посещать эту палату и видеть находившегося в ней человека. Священник невольно признавал, что было во внешности лежавшего там монаха нечто такое, что и его самого выбивало из колеи. В своей работе Ульви приходилось сталкиваться с самыми отвратительными картинами; священник видел людей с множественными ножевыми ранениями, жертв пожаров, жутко выглядевшие человеческие тела, изуродованные до неузнаваемости жестокими пытками, — но даже он до сих пор не переживал ничего похожего на то, что вызывал в нем вид больного из палаты 400.

Ульви первым шагнул в палату, придерживая дверь и пропуская недовольного медбрата, который старался не смотреть на койку, пока долг не заставит. Он слышал хриплое дыхание, частое, неглубокое, словно существо на койке воровало каждый вдох. Священник закрыл дверь, повернулся и взглянул на койку. Это зрелище неизменно потрясало его. Самым примечательным в монахе был цвет кожи. Там, где удавалось ее рассмотреть под слоем желтых, испятнанных кровью бинтов, покрывавших почти все тело, она была совершенно черной, хотя из своих установочных записей Ульви знал, что лежащий перед ним человек — белый, монах-серб по имени Драган Руя. Вид у него был такой, словно его жгли огнем или погружали в кипящее масло, — таким черным был цвет кожи, свисавшей складками с исхудавшего тела. Чем бы он ни был болен, эта болезнь пожирала его, разлагая живую плоть и приближая ее к трупному состоянию. Брат Драган был похож на те мумии, что иногда выносили с гор, — тела заблудившихся альпинистов, которые высыхали там месяцами, а то и годами под влиянием ветра и льда. В итоге от них оставались почти скелеты, мало похожие на живых людей. Разве только мертвецов с гор доставляют не в больницу, а прямо в морг, а потому они не смотрят на тебя, когда входишь к ним в палату, и не вздрагивают, когда ватка прикасается к кровоточащей гниющей плоти.

Ульви всматривался в лицо, в упавшие на высохшую, как пергамент, кожу длинные спутанные волосы, в бороду, которая окаймляла растрескавшиеся губы, запавшие и приоткрывающие оскал крошащихся зубов, — десны кровоточили, и от крови зубы приобрели коричневый цвет. Вид у монаха был такой, словно он выл или рыдал, но больной, к счастью, не издавал ни единого звука, только слабое дыхание хрипело в горле. Глаза — слава Богу! — оставались закрытыми, а они-то и выбивали Ульви из колеи сильнее всего. Ну, если поторопиться, то удастся, может быть, убраться отсюда, не разбудив монаха.

Медбрат, судя по всему, думал точно так же и работал проворно. Взял из ящика чистую пару нитриловых перчаток, надел их, заменил в капельнице израсходованный пакет плазмы новым, полным. Затем разложил шприцы с витамином К и тромбином — препаратами, которые способствуют свертыванию крови, — а также скальпели, чтобы срезать пропитанные гноем бинты, покрывавшие необычные раны больного. А потом медбрат допустил ошибку: слишком поспешно вскрыл упаковку перевязочного материала, — и в напряженной тишине этот треск прозвучал подобно грому. Тонкие почерневшие веки тотчас же шевельнулись. Ульви с медбратом молча смотрели на больного, надеясь, что монах не проснется и его глаза не откроются. Не вышло. Голова дернулась в их сторону, веки поднялись, открывая взгляд дьявольских глаз. Они имели ярко-красный цвет — результат кровоизлияния из лопнувших сосудов. Ульви смотрел прямо в эти глаза, завороженный зрелищем собрата-монаха, превратившегося в сущего демона.


Свет причинял боль.

Ему все причиняло боль.

Когда Драган впервые очнулся здесь, ему на мгновение показалось, что он попал в рай. Он был уже не в темных кельях и туннелях Цитадели — а это значит, что его постигла смерть. Но тут на него нахлынула боль, и он понял свою ошибку — в раю не бывает таких мучений.

В первые дни, осознав, где он находится, Драган ждал смерти, даже был рад принять ее. По мучившей его страшной боли он понимал, что она не за горами: либо не выдержит измученное тело, либо явится посланец Цитадели.

Закон говорил ясно: тайны Цитадели необходимо защищать любой ценой.

А он был Посвященным — хранителем Священной Тайны. Ему ни за что не позволят оставаться в миру со всем тем, что хранит его память. Поэтому его либо вернут назад, либо пришлют кого-нибудь, чтобы обеспечить его молчание, равно как и молчание всех тех, с кем он мог говорить.

Только он никому ничего не сказал.

Ни врачам, ни полицейским следователям, ни даже священнику, который неотступно наблюдал за ним, заглядывая время от времени в палату, чтобы шепотом передать свежие новости о том, что происходит в клинике и в большом мире. Драгану хотелось, чтобы священник оставил его в покое. Ему все было безразлично. Он хотел одного: сохранить свою душу незапятнанной, дабы предстать перед своим Богом с сознанием того, что сдержал принесенные обеты и унес тайну с собой в могилу.

Он чуял Смерть в коридоре, слышал, как она переминается с ноги на ногу, искушает его своей близостью, а потом заходит в другие палаты по души его братьев. Он хотел умереть, он жаждал умереть, но Смерть обходила его стороной.

И Драган терпел, ожидая своей очереди, которая — хвала Господу Богу! — должна была прийти уже скоро. Несмотря на переливания чужой крови и на лекарства, которые не давали ей сразу вылиться из его жил, он все равно чувствовал, как жизнь постепенно покидает его тело. Она вытекала в темные влажные щели между бинтами и воспаленной кожей, только что протертой обеззараживающим средством.

А вот теперь его настроение изменилось.

Теперь его пугал шепот притаившейся за дверью Смерти. Немного раньше, выплыв из глубин мучительного сна, в котором его тело было здоровым и передвигалось по прохладным туннелям внутри горы, он увидел рядом с собой темную фигуру. Сперва он решил, что это — тень Смерти, которая наконец-то пришла за ним. Но когда затуманенный взгляд прояснился, а фигура шагнула ближе, Драган понял, что это всего лишь священник, который явился к нему, чтобы поделиться новостями.

Кажется, Смерть все-таки пришла, но не за ним.

«Ты остался один, — шепнул ему священник. — Последний из всех»…

Брат Драган застыл, услышав эту новость, и в следующий миг почувствовал, как силы возвращаются к нему. Смерть больше не была неизбежной. Теперь он просто обязан жить. Он не знал, кто теперь управляет в Цитадели, но, скорее всего, никто. Иначе с чего бы его бросили умирать в больнице, не сказав ни слова? Отчего раньше не заставили его умолкнуть навеки? Только по той причине, что некому было отдать приказ. Но если ушли все другие Посвященные, значит, остался только он, Драган. И только он способен возродить Цитадель.

Взгляд его скользнул вниз — медбрат отделил последний прилипший бинт и обнажил почерневшее и исхудавшее донельзя тело. Смотреть на него было мучительно: отмирающая плоть, сплошь покрытая ритуальными шрамами — символами его священного ордена, — теперь покраснела, воспалилась и сочилась кровью и лимфой.

Подобно Иову, он стерпел все муки и тем доказал, что достоин выпавшего ему жребия. Бог пощадил Драгана, чтобы он смог восстановить орден в прежнем виде. Но вождю необходимы силы, а его исстрадавшееся тело может полностью выздороветь лишь в одном-единственном месте. Если ему вообще суждено выжить.

Он должен во что бы то ни стало вернуться в Цитадель.

II

Никто из нас никогда не совершит ничего великого или прекрасного, если не прислушается к тихому голосу, который слышен ему одному.

Ральф Уолдо Эмерсон [35]

Ключ

25

Мухафаза Бабиль на западе Ирака

Машина подпрыгивала на ухабах, проваливалась в промоины, появившиеся на дороге после недавних проливных дождей, и Хайд покрепче уперся рукой в крышу кабины. Съехав с нормального шоссе за двадцать километров отсюда, они забрались в самую глушь. Здесь не было ни деревьев, ни травы, ни ветра — вообще ничего. Даже колючих зарослей аистника, который ухитрялся пускать корни в любой почве по всему Ираку, здесь не было. Их выжгла медленно наступающая своим восточным краем Сирийская пустыня. Время и нестерпимая жара перемололи все, что когда-то тут росло, оставив только небо, голую землю да размытую, скрытую дымкой полоску там, где первое встречалось со второй. Похоже, перст Божий прошелся по ней, стирая линию между небом и землей.

Впереди замаячило то, что Хайд называл теперь своим «домом», — хаотично разбросанные палатки под цвет земли и разборные домики, огороженные по периметру забором из колючей проволоки. Внутри лагеря в тучах пыли двигались два огромных экскаватора. Они выкапывали в земле второе большое нефтехранилище, хотя и первое пока еще пустовало. В самом центре вздымалась темная решетчатая буровая вышка, заостренная, изящная, как шпиль храма, выстроенного ради поклонения мамоне.[36] Хайду она напоминала ось колеса рулетки — как всегда в трудные моменты жизни, он оказался здесь и мог лишь гадать, как повернется колесо, уповая, что выигрыш выпадет на черное.

Машина доехала до центральных ворот, миновала двойной ряд заграждений и остановилась в тени предназначенного для транспорта навеса. Оборудование здесь было лучше, чем в армии. Когда Хайд завербовался в эту компанию, его попросили составить список транспортных средств и оборудования, которое потребуется ему в работе. Привыкнув иметь дело с интендантами, которые урезали любые заявки вдвое, он раздул список, добавив много такого, в чем на самом деле не нуждался. Но ему выдали все сполна. Казалось, его новых хозяев не смущали никакие расходы, однако же вышка пока не давала ни капли нефти, и Хайд недоумевал, откуда берутся деньги. Уж не из-под земли, в этом он был уверен.

Грузовик замер, Хайд открыл дверь и спрыгнул в душную жару, царившую под навесом. Разгладил на спине помявшуюся одежду и прошел через двойные двери, которые не впускали жару в главное здание, где на всю мощь работали кондиционеры.

Столовая была заполнена наполовину, мужчины в легкой одежде обедали после трудового дня на буровой. Хайд понял, что они недавно сменились, поскольку все были одеты в бежевое, а не в рабочие ослепительно-белые спецовки, предназначенные для того, чтобы отражать как можно больше палящих солнечных лучей. Проходя мимо столиков, он даже ощутил исходящий от всех жар, словно это были не люди, а кирпичи, весь день пролежавшие на солнцепеке.

Когда Хайд вышел из столовой и, набрав персональный код, вступил в свои владения, в центр службы безопасности компании, стало еще на несколько градусов прохладнее. У сотрудников повыше рангом кабинеты находились дальше по коридору: кондиционеры там работали беспрерывно, а шум из столовой не долетал, — но Хайду и здесь очень нравилось. Место, которое он занимал в компании, предполагало, что в случае неприятностей его выгонят одним из первых, — но пока, правда, никаких неприятностей не ожидалось. Отсюда до сирийской границы было семьдесят километров, столько же — до ближайшего города. Повсюду были базы фидаинов[37] — патриотов, борцов за свободу, сражавшихся за то, чтобы изгнать из своей страны захватчиков с Запада. Хватало и ловцов удачи, уголовников, которые старались выкрасть важнейших специалистов богатых западных компаний, процветающих в условиях непрочного мира. Честно говоря, Хайд сомневался, что те или другие осмелились бы напасть на этот лагерь.

Свою основную работу в качестве главы службы безопасности он проделал еще до того, как в землю был вбит первый колышек. Вся могучая строительная техника и бронетранспортеры прошли, по его настоянию, через самые густонаселенные пункты по пути следования — пусть все видят, какую огневую мощь и какое количество людей перебрасывают в пустыню. Теперь же, зная, какими возможностями располагает лагерь, ни один человек в здравом уме даже не попытается вступить с ними в схватку — вокруг хватало объектов, защищенных гораздо слабее, нападение на которые сулило легкую добычу.

В помещении пункта управления целая батарея мониторов передавала изображения с камер видеонаблюдения, размещенных в важнейших точках по всему лагерю. По ночам те из них, что шли по периметру, переключались на инфракрасные частоты, превращая пыльно-коричневый цвет пустыни в призрачно-зеленоватый. У мониторов сидел Тарик, один из нанятых Хайдом местных жителей. Он даже не поднял головы, завороженный однообразием изображений на экранах.

Хайд повалился в кресло за своим столом и бросил свернутый в трубочку номер «Ю-Эс-Эй тудэй» рядом с замотанным в мешковину камнем. Газету он сначала хотел отправить прямиком в мусорную корзину, но потом сунул ее в ящик стола — так, на всякий случай. Подвигал мышкой, выводя компьютер из спящего режима, и вошел в свою электронную почту. Здесь стояли хорошие брандмауэры: спама он вообще никогда не получал, а единственный способ прислать на его ящик сообщение — адресовать письмо непосредственно Хайду и отправить с IP-адреса, зарегистрированного системой. Такие данные мало у кого были, а потому сообщений Хайд почти никогда не получал. Он понял, что ищет письма от Ванды, но после бумаг о разводе она ему больше ничего не присылала. Правда, одно письмо в ящике было — внутреннее, от доктора Харзана, главного начальника всей экспедиции. «Только что вернулись из пустыни. Принесите находку в центр управления сразу, как только появитесь», — написал он.

Хайд со вздохом встал из-за стола. Не то чтобы ему не нравилось получать приказы — за шестнадцать лет в армии он к этому вполне привык, — но его все еще раздражало, что командует им штатский. Прихватив сверток в мешковине, он вышел в коридор.

Когда Хайда принимали на работу, его сразу предупредили о том, что придется иметь дело с ценными артефактами. Тогда он не придал этому никакого значения. Он всегда считал, что если уж копаешься в земле, то всегда можешь наткнуться на какие-то древности, за которые даже есть вероятность что-то выручить. Но Хайд совершенно не представлял себе, что может быть общего между бурением нефти и покупкой на «черном рынке» за бешеные деньги археологических находок. Однажды он задал этот вопрос доктору Харзану. Тот ответил: ему платят не за то, чтобы он думал, а за то, чтобы выполнял приказы и помалкивал. Хайд так и поступил — он помалкивал обо всем, что касалось этих археологических находок, помалкивал о лагере и о том, что испытывает сильнейшее желание сунуть в задницу доктору Харзану боевую гранату и столкнуть его с обрыва.

Он добрался до центра управления (в самой прохладной части коридора), постучал в дверь и подождал, пока ему ответят. Даже занимая пост начальника службы безопасности, Хайд не имел ключа от этого помещения. Внутрь могли входить только сам Харзан и два его помощника — Блайт и Ротштейн, проводившие почти все дни где-то в бескрайней пустыне. Там они, подобно заросшим волосами проказливым детишкам-переросткам, копались в песке, причиняя вечные хлопоты службе безопасности. Почему они не могут сидеть в удобном и безопасном лагере, как все остальные, Хайд не понимал — это было выше его понимания. Все в лагере называли эту руководящую троицу не иначе как «волхвами» — за глаза, конечно, потому что ни один из троих не обладал чувством юмора. Они здесь распоряжались всем — это Хайду предельно ясно дали понять при приеме на работу. Похоже, что три «волхва» и их погоня за журавлем в небе были важнее, чем нефть, которую они искали. Как-то раз Хайд заглянул одним глазком в их личные дела — попытался понять, почему они такие важные шишки. Он надеялся, что сможет пролить немного света на неясные вопросы, однако полученная информация еще сильнее сбила его с толку. Ему казалось, что они должны быть какими-то крутыми геологами с длинным послужным списком, отыскавшими целое море нефти там, где никто другой этого не смог сделать. Но все трое оказались университетскими учеными с докторскими степенями по древней истории, богословию и археологии. Хайд так и не понял, каким образом это может помочь найти «черное золото». Но опять выходило так, что он поставил все, что у него было, на черное, а шарик, наверное, вот-вот остановится на красном.

Защелкал отпираемый замок, в щель просунулась бородатая физиономия доктора Харзана. Темные круги под глазами делали его похожим на панду.

— Заносите, — сказал он и открыл дверь пошире, чтобы Хайд мог пройти.

Хайд вошел и остановился у стола в центре комнаты. Двух помощников доктора здесь не было, но Хайд уловил оставленный ими запах. Оба курили трубки, и запах крепкого табака все еще висел в воздухе. Хайд всего лишь второй раз заходил в помещение центра с тех пор, как тот стал функционировать, и беспорядка с прошлого раза здесь значительно прибавилось. Повсюду были свалены напечатанные на принтере бумаги, сейсмические карты — местами они расползлись по полу. Одну стену закрывала большая топографическая карта, вся утыканная булавками, словно дикобраз, и усеянная цветными наклейками и фотографиями ночного неба, на которых специальным карандашом были обведены разные созвездия. На главном столе суперсовременные ноутбуки соседствовали со старыми чашками для кофе и каменными табличками, похожими на ту, что принес Хайд. Сюда не впускали даже уборщиков, поэтому воняло в комнате сильнее, чем в студенческой раздевалке.

— Покажите, — распорядился доктор Харзан.

Хайд передал ему сверток и стал смотреть, как Харзан разворачивает ткань. Глаза у босса при этом блестели, как у наркомана, который спешит добраться до порции крэка. Но когда он рассмотрел содержимое, лицо его вытянулось.

— Это не то, что нам обещали, — констатировал Харзан. — Слишком недавняя вещь, она не может представлять интерес. — Он показал табличку Хайду, словно непонятливому студенту, только что провалившемуся на зачете. — Написано по-аккадски, это не древнейшая клинопись, да и расположение символов не образует «тау».

— Меня послали купить находку, — ответил Хайд, стараясь, чтобы голос не звучал сердито. — Я ее купил.

— Не ту купили. Толку от нее никакого. — Босс швырнул табличку на стол так, словно это была дешевая книжка в бумажной обложке, и отвернулся. — Займитесь своим делом. Одного шофера поймали, когда он воровал бензин и продавал кочевникам. Сейчас он сидит в карцере. Ступайте и разберитесь с ним, это как раз по вашей линии. Выходя, не забудьте захлопнуть дверь.

По растрескавшейся от жары земле Хайд прошагал к самой высокой наблюдательной вышке, одновременно служившей здесь и тюрьмой. С раскрасневшегося лица лил пот, словно вся кровь вскипела от злости. Призрак подменил камни и выставил его круглым идиотом! Хайд ударом ноги распахнул дверь.

— Открой, — приказал он, кивнув охраннику на запертую дверь выложенной кирпичом камеры, устроенной в фундаменте вышки.

Охранник повиновался.

В камере на деревянных нарах лежали больше двух десятков иракцев.

— Вот этого возьми за руку и крепко держи ее на нарах, — приказал Хайд. Ему не хотелось попусту терять время с мелким воришкой, нужно было свести более важные счеты. Охранник сделал, что было велено. Хайд вытащил из-за пояса нож, воткнул в доску между пальцами арестованного. Тот заскулил, глядя на нож расширившимися от страха глазами.

— Так ты крал бензин у компании, да?

— Не крал, — ответил перепуганный пленник. Его слова звучали сразу и как ответ на вопрос, и как мольба.

— Ты обворовывал компанию, — настаивал Хайд, — а воровству потакать нельзя. — Быстрым движением он резко опустил нож и будто гильотиной отрезал узнику мизинец.

Арестованный завопил. Из раны потекла кровь, окружая отрезанный палец алым озерцом.

— Еще раз украдешь — потеряешь руку, — сказал Хайд. — А попытаешься удрать — распрощаешься с жизнью. — Он обернулся к охраннику, которого происшедшее потрясло, кажется, не меньше, чем узника. — Завяжи ему руку и отправляй на работу. — С этими словами Хайд вышел из камеры.

Снова окунувшись в яркий свет и палящий зной лагеря, он направился к центру службы безопасности и на ходу вытер нож о штанину.

Вернувшись в свой кабинет, он рывком открыл ящик стола и вытащил оттуда номер «Ю-Эс-Эй тудэй». Схватил спутниковый телефон, стоявший на зарядке, набрал номер, записанный под фото трех людей, спасенных из Цитадели. Ему хотелось набросить на шею Призрака петлю и долго мучить его, как учили делать спецназовцев, чтобы внушить врагам страх.

Зазвучала мелодия, но трубку никто не взял.

Призрак опять обставил его.

26

Мухафаза Анбар на западе Ирака[38]

Близился вечер, но на краю Сирийской пустыни не спадал дневной зной. Беспощадные лучи солнца так прокалили каменистую почву, что она и сейчас дышала жаром, будто под ней бурлила кипящая лава. Трудно было поверить, что на этом лунном ландшафте, где жарко, как в печи, может выжить хоть что-то, но редкие пучки травы каким-то образом боролись за выживание, угнездившись в трещинах на почве, а кроме них там и сям — везде, где можно было найти хоть узенькую полоску тени, — виднелись кустики крушины, разбросанные среди камней причудливыми зигзагами. Всю эту растительность поедали козы.

В распоряжении Призрака была обширная агентура — тоже фидаины, которых сплотило желание защитить свою страну и ее народ от жестокого произвола диктаторов и иноземных захватчиков. Призрак дал знать всем, кто находился вдоль пастушьих троп, змеившихся в пустыне к западу от Рамади, что он ищет человека, который носит красную кепку английской футбольной команды. Найти оказалось нетрудно. Звали человека Ахмар — от арабского слова «красный».

Призрак увидел его на краю мутного илистого пруда в одном из оазисов, куда часто заходят пастухи. Окруженный своими козами, этот человек набирал воду в большую флягу. Выгоревшая на солнце красная кепка ярким пятном выделялась на скудном фоне черной пыли и коричневой шерсти. За спиной у него висел автомат АК-47, а из-за кожаного пояса, перетягивающего длинную белую дишдашу, торчала рукоятка «беретты».[39]

На стук копыт Ахмар поднял голову и прищурился, глядя против солнца. Лицо было покрыто густой сетью морщин. На вид ему можно было дать и тридцать лет, и все сто.

— Хороший пистолет, — проговорил Призрак, показывая пальцем на «беретту».

Этот равнодушный, лишенный выражения голос пробудил в Ахмаре смутные воспоминания, и на лице его отразилось смешанное чувство подозрительности и страха.

— Я его не украл, — сказал он и потянулся рукой к пистолету, скорее, чтобы спрятать, чем выхватить. — Честно выменял.

— Знаю, — бросил Призрак, соскакивая с седла и не спеша запуская руку в переметную суму. Он достал сверток красной материи, развернул — там был камень, покрытый символами в форме буквы «тау». — Это я хочу тоже обменять.

Ахмар его почти не слышал, завороженный красной материей, в которую был завернут камень.

Он протянул было руку, чтобы потрогать футболку с эмблемой «Манчестер юнайтед», но вдруг остановился, испугавшись той цены, которую у него могли запросить за такую вещь, обладающую волшебной силой.

— А что взамен?

— Только ответ на один вопрос. Вот этот камень — где ты его нашел?

Ахмар подумал над вопросом, потом заулыбался во весь рот, в котором оставалось уже совсем немного зубов.

— Я тебе покажу, — сказал он, отпихивая с дороги козу.

Он рукой разровнял участок ила на берегу пруда и сорвал камышинку. Ее концом выдавил четырнадцать точек — получилось что-то вроде очертаний змеи. Как и все бедуины, пастух находил путь в пустыне по звездам. Пустыня непрестанно меняется, в ней нет постоянных ориентиров, а звезды всегда одни и те же. Призрак тоже пользовался ими, он сразу узнал нарисованное Ахмаром созвездие — Дракон, никогда не засыпающий и грозный. Его назвали так потому, что в Северном полушарии это созвездие никогда не заходит, но бедуинам оно известно под названием Змея. Ахмар указал на четыре точки, изображающие голову змеи, и провел пальцем вдоль спины, пока палец не уперся в линию горизонта.

— Иди за Змеей, — объяснил он. — Держись левее Козла. Если со стадом, то три дня, а верхом — один день. Там я и нашел этот камень.

Козлом бедуины называют Полярную звезду. Если держаться левее от нее, надо будет двигаться на северо-запад, а Змея заведет его глубже в Сирийскую пустыню. В переметной суме Призрака было достаточно припасов, по крайней мере на одни сутки хватит, а если урезать рацион, то и на трое. И коня надо поберечь в самое жаркое время дня.

Ахмар наклонился к воде, вымыл руку, вытер о дишдашу и протянул ее за обещанным вознаграждением. Призрак вручил ему футболку «Манчестер юнайтед» и полюбовался, как бедуин надел ее, а затем поспешил в лагерь, выкрикивая имена своих товарищей-пастухов и победно воздев руки, как будто только что забил решающий гол.

Призрак снова вскочил в седло и всмотрелся в линию горизонта. Небо на востоке темнело, там уже заблестели самые яркие звезды. Скоро стемнеет и на западе, в обиталище Дракона, который укажет ему дорогу вглубь пустыни, как было с начала времен.

Ахмар сказал, что верхом можно добраться за один день.

Призрак ударил пятками коня и тронулся вперед, подальше от запаха коз и тени оазиса.

Если появится луна, он может добраться до цели еще До рассвета.

27

Из двух аэропортов, обслуживающих город, Газиантеп был крупнее. Он располагался к северу от Руна и был ближе к нему, вследствие чего туристы, направляющиеся в Рун, по большей части предпочитали пользоваться именно этим аэропортом. Во всяком случае, этот вывод Лив сделала из того, что рассказал ей таксист по дороге сюда. И она рассудила так: чем больше туристов, тем больше авиарейсов, а ее только это и интересовало.

Девушке удалось буквально в последнюю минуту купить билет до Ньюарка, и на это ушли почти все деньги, найденные ею в конверте. Лив заплатила наличными, решив, что если она внесена в какой-нибудь список подозрительных лиц, то по кредитной карточке отследить ее будет легче. Но кассир принял заказ и взял деньги, не проявив к ней никакого интереса. Что ж, это к лучшему. Теперь ей предстояло пройти паспортный контроль.

Зал вылета был переполнен туристами, которые, очистив душу в Руне, торопились вернуться домой. Лив сравнила несколько очередей и выбрала самую длинную — просто потому, что эта очередь стояла к очень толстому таможеннику, едва не засыпавшему на влажной жаре. Лив наблюдала за тем, как он проверяет паспорт каждого очередного пассажира, причем серьезность на его расплывшемся лице постепенно сменялась выражением непреодолимой скуки. Он ни на ком не задерживал свой взгляд дольше, чем на секунду, и Лив, дойдя до таможенника, почувствовала себя гораздо спокойнее.

Он раскрыл ее паспорт, мельком взглянул на фамилию, сравнил с тем, что написано в билете. Потом посмотрел на Лив, перевел суровый взгляд с лица на фото и обратно. Лив смахнула с головы бейсболку и посмотрела на таможенника, изо всех сил стараясь изобразить безразличие. Она почти физически ощущала, как глаза толстяка шарят по ее лицу, словно усики какого-то гигантского насекомого. Он изучал ее не торопясь. Ни на кого другого в очереди таможенник не потратил столько времени. В ушах Лив молоточками стучала кровь, глаза заливал пот — и от волнения, и оттого что в зале плохо работали кондиционеры. А глаза таможенника все ползали по ее лицу, потом стали ощупывать фигуру. Вообще-то, это должно было до крайности рассердить Лив, но сейчас она испытала только легкое раздражение. Этот чиновник вовсе не был крутым пограничником с секретными списками подозреваемых и наметанным на всевозможных беглецов глазом. Просто безобразному жирному типу нравится глазеть на девушек. Так пусть себе глазеет — Лив успокаивала себя тем, что, если позднее его спросят, как она выглядит, он и лица ее толком припомнить не сумеет.

Ей показалось, что прошло несколько долгих часов, прежде чем таможенник захлопнул паспорт и положил на стойку. Лив схватила его и поспешно удалилась, даже не замечая, что нервно теребит верхнюю пуговицу своей блузки. Она заняла место в другой очереди, медленно продвигавшейся к заключительному этапу контроля, и вздохнула с некоторым облегчением. Еще немного, и она окажется в полной безопасности. Очередь двигалась, вокруг шумели и галдели — и напряжение стало покидать Лив. Но вот в голове очереди послышались громкий треск и стук, и сердце девушки снова забилось учащенно.

Лив подняла голову, опасаясь, что увидит сейчас таможенника с целым отрядом охранников, и все будут показывать пальцами на нее. Вместо этого она увидела беременную женщину в парандже; материя туго натянулась на большом животе. Она уронила свой пластмассовый поднос и, опустившись на пол, отчаянно пыталась собрать рассыпавшиеся вещи, а над ней навис мужчина, сердито кричавший что-то по-арабски.

Потом он ударил женщину тыльной стороной ладони, будто отгонял от себя надоедливую муху, но ударил прицельно, сильно. От этого удара голова женщины мотнулась в сторону, потом она продолжила собирать рассыпанное — похоже, к подобному ей было не привыкать.

Лив так и не поняла: то ли от переключения внимания, то ли от возмущения, вызванного этой сценой, но в голове у нее что-то как бы щелкнуло. Что-то вырвалось из темных глубин подсознания на поверхность. Она даже чувствовала, как это «что-то» пробирается внутри, едва не приподнимая и ее вместе с собой. В голове раздался шепот, постепенно заполнивший весь мозг. Он становился все громче, нарастая, как шум воды, пробивающей себе путь сквозь скалы. А потом она расслышала кое-что еще — нечто очень конкретное.

Слово.

Ку-ши-каам.

Оно так поразило Лив, что все остальное поплыло перед глазами, будто в замедленной съемке. Она отстраненно наблюдала, как охранник шагнул вперед, взял за руку мужчину, ударившего свою жену, — взял решительно, но без гнева. Женщина, ползая по полу, продолжала собирать то, что уронила, и складывать на поднос. Все это было так странно, что гнев Лив куда-то улетучился, шепот в ушах стал не таким громким, а слово начало ускользать от нее. Она резко выпрямилась, шаря рукой в своем рюкзаке, быстро перерывая содержимое в поисках авторучки. Она испугалась, что слово забудется, погрузится в те пучины мозга, куда сознание не в силах за ним последовать. Ручку она нашла и, за отсутствием бумаги, лихорадочно записала слово на руке. Но в этот самый момент ручка вышла из-под контроля, задвигалась сама по себе, выводя вместо букв, похожих на услышанные Лив звуки, несколько угловатых символов, каких она раньше не встречала ни в одном языке.

Ключ

Она перечитала написанное, и в ее сознании оно преобразовалось сначала в услышанные ею звуки: Ку-ши-каам.

А в следующее мгновение прорезался таившийся в этих звуках смысл:

КЛЮЧ.

Лив подняла голову. Женщина уже успела собрать вещи, прошла через металлоискатель и теперь присоединилась к своему мужу. Охранники пропустили их и стали как можно быстрее наводить привычный порядок. По всей вероятности, им каждый день приходится наблюдать нечто подобное — бурные семейные сцены, подогреваемые усталостью и напряжением. Но если даже и так — почему они стояли, смотрели, как мужчина бьет беременную жену, и ничего не сделали? Лив было противно об этом думать, вот только сделать она ничего не могла. Затеять драку с несколькими женоненавистниками — не лучший способ держаться в тени. Однако же шепот в ее ушах не смолкал, и она ощутила на удивление сильный приступ агрессии по отношению к мужчине, ударившему жену. Ей хотелось ударить его и унизить при всех. Даже убить его хотелось — выхватить у кого-то из ротозеев-охранников пистолет и прострелить этому типу голову. Ее поразила сила собственной ненависти. Казалось, эту ненависть питал шум в голове, пока там не засвистело, как в закипающем чайнике. У Лив покалывало кожу, словно в нее вонзались булавки и иглы. Ощущения, которые она испытывала, напугали девушку. Как будто бы в ней поселилось что-то угрожающее, чего она не понимала и чем не могла управлять. Она огляделась и обнаружила, что все стоящие в очереди смотрят на нее. Женщина перед ней что-то сказала, но из-за шума в ушах Лив ее не расслышала. Она просто швырнула на поднос свои вещи и устремила взгляд вперед, избегая встречаться с кем-нибудь глазами. Да что с ней происходит, черт побери? Похоже, она теряет голову.

Прошла через металлоискатель и побрела в главный вестибюль. Плохо, что она ничего не помнит, так теперь еще и голоса стала слышать! Ее, Лив Адамсен, закаленную журналистку, привыкшую полагаться исключительно на логику, цинично отвергающую все, что выходит за рамки мышления передового человека, ужасно раздражало, что с ней творится что-то «потустороннее». Ей это страшно не нравилось, и от этого она хотела побыстрее избавиться. Лив по-прежнему была убеждена, что в больнице ее накачали психотропными препаратами и все, что она сейчас испытывает, — это отвратительный побочный эффект их действия. Это пройдет, стоит ей выспаться как следует и влить в себя четыре-пять литров кофе.

Она взглянула на расписание вылетов. На ее рейс уже шла посадка, но Лив не стала спешить туда. У нее давно выработалась привычка: если что-то «не стыкуется», надо рассмотреть проблему со всех сторон, пока не отыщется разумное объяснение. В данную минуту разум подсказывал ей, что нацарапанное на руке слово должно быть чем-то таким, что не случайно зацепилось в ее сознании. Оно взято из языка, который можно установить, тогда будет понятно и само слово. Она обежала глазами ряд беспошлинных магазинов, выстроившихся вдоль стен терминала, и отыскала то, что требовалось. Лив забросила рюкзак на плечо и устремилась вперед, в противоположную от выхода на посадку сторону. Придется поторопиться.

28

Габриель задумчиво посмотрел на дисплей смартфона, ярко светившийся в полутьме бара. Сидел он в бельэтаже «Сахнеси»[40], бывшего оперно-драматического театра, построенного для европейских аристократов, когда в конце восемнадцатого века те повалили в Рун, — в то время город сделался непременным пунктом в традиционной поездке по Европе, без которой образование молодого человека из благородной фамилии не могло считаться завершенным. В наши дни театр превратился в популярный киноцентр со множеством баров. Здесь бесплатно предоставляли беспроводной доступ в Интернет, ради чего Габриель и заглянул в один из баров.

Он нажал на экране картинку браузера и набрал в окошке поисковика: «Больница Рун». Ажда купила когда-то этот смартфон в секонд-хенде бытовой техники, в квартале Пропащих Душ, где торговали в основном вещами, украденными у туристов. Стоил смартфон дорого, зато к нему прилагалась сим-карта, которую невозможно было отследить, а процессор был не хуже, чем в ноутбуке. Поиск выдал номер телефона регистратуры, который Габриель тут же и набрал.

— Больница Давлата Хастенеси.

— Здравствуйте. Я хочу послать двум больным цветы, нужны номера их палат.

— Фамилии известны?

— Одна — Катрина Манн, другая — Лив Адамсен.

Было слышно, как застучали по клавиатуре пальцы.

— Миссис Манн находится в палате 410, в корпусе психиатрического отделения. Мисс Адамсен — в палате 406 того же корпуса… нет, погодите минутку. Выходит, мисс Адамсен сегодня выписали.

— В котором часу?

— Здесь не указано. Просто отмечено, что ее палата свободна.

— У нее сегодня были посетители?

— А какое отношение это имеет к цветам? — чуть помедлив, спросила регистраторша.

— Так я уже послал их. Хочу проверить, успела ли она получить до ухода.

Снова стук по клавиатуре.

— Здесь отмечен только визит полицейского инспектора сегодня днем.

— Спасибо.

Габриель нажал «Отбой», быстро переваривая в уме полученную информацию. Потом открыл браузер и набрал в поисковике: «Рун, полицейское управление». Первым в списке результатов шел номер «горячей линии». Габриель набрал этот номер и снова прижал телефон к уху.

— Управление полиции Руна.

— Здравствуйте. Не могли бы вы соединить меня с инспектором Аркадианом из отдела по расследованию убийств?

— Инспектор Аркадиан сейчас в отпуске.

— А можно соединить меня с ним по мобильному телефону?

— Боюсь, что нельзя, сэр. Может быть, вас устроит другой сотрудник того же отдела?

— Нет, мне нужно поговорить лично с инспектором Аркадианом. Это важно и очень срочно. — Он лихорадочно перебрал в уме возможные аргументы. — Передайте, что с ним хочет говорить Габриель Манн. Сегодня я бежал из-под ареста, из вашего управления. Готов сдаться, но только ему самому и только в том случае, если он перезвонит мне не позднее чем через пять минут.

29

Книжный магазин в аэропорту был забит обычной продукцией, рассчитанной на скучающего в полете пассажира. Лив прошла к полке с разговорниками, находящимися возле самой кассы, и пробежала глазами названия, отбирая те, где начертания букв были ей незнакомы. Ей хотелось доказать самой себе, что слово, возникшее в мозгу, было услышано в гомоне пассажиров. Если бы только найти, на каком языке оно было сказано, — и тогда можно садиться в самолет, не тревожась о том, что она сходит с ума и слышит потусторонние голоса. Когда Лив дошла до самой нижней полки, у нее набралось уже восемь книг. Начала она с арабского разговорника, сразу раскрыв его на букве «К», — искала слово «ключ». Нашла и сравнила арабское написание с символами на своей руке. Даже похожего ничего. Тогда Лив просмотрела остальные семь книжек, где слова были написаны кириллицей, по-гречески, по-китайски… Ни одна не подошла.

Ах ты, черт!

Она поставила книги на место и собралась уже уходить, как вдруг что-то на соседней полке привлекло ее внимание. На суперобложке была нарисована табличка с какими-то слабо различимыми значками. Это были не те самые символы, что записала Лив у себя на руке, но весьма на них похожие. Она открыла книгу и обнаружила, что это не разговорник, а труд по истории. Пояснение на внутренней стороне суперобложки потрясло ее еще больше: на фотографии была запечатлена табличка, которой насчитывалось пять тысяч лет. Написана она была на шумерском, давно мертвом языке. Значит, услышать это слово в гуле аэропорта Лив не могла. Она быстро пролистала книгу в поисках фотографий других древних текстов. Нашла в последний момент, когда уже собралась бросить все и поспешить на свой рейс. На фото был резной каменный цилиндр с отверстием внутри. Ниже шла широкая полоса мокрой глины, в которую цилиндр был завернут. На виду оставался квадратик текста, состоявшего из линий и треугольников.

Выглядели они точно так же, как и символы на руке Лив.

В подписи к фото говорилось, что это цилиндрическая печать, древний способ передачи сообщений. В отверстие вставляли стерженек, чтобы можно было катать цилиндр по влажной земле или глине, — тогда на ней отпечатывалось то, что было нанесено на поверхность цилиндра. Нередко это были заклинания, которые помещали на границе полей в надежде, что они сделают их плодородными. Однако смысл надписи на этой конкретной печати оставался нерасшифрованным. Надпись была выполнена знаками письменности, которую археологи называют «древнейшей формой клинописи» или, что поэтичнее, «забытым языком богов», поскольку надписи очень-очень древние, а значение символов затерялось в глубине веков.

«Вот славно, — подумала Лив. — Я слышу теперь голоса на языке, который не звучит уже без малого шесть тысяч лет. Действительно, из-за чего переживать?»

Сквозь негромко звучащую из репродукторов фоновую музыку прогремело сообщение о том, что заканчивается посадка на рейс ТК 7121 компании «Кипрско-турецкие авиалинии» до Ньюарка.

Она уже опаздывает. Лив бросилась к кассе, доставая из кармана свои последние турецкие лиры, — заплатить за книгу. Прочитает в самолете. Она не сомневалась, что еще успеет на рейс.

30

Брат Садовник бросил в костер еще одну сломанную ветку и подобрал с земли последнюю, надеясь на то, что хоть эта подскажет ему что-то такое, чего он не увидел на остальных.

После встречи со старшими братьями он собрал бригаду садовников, чтобы расчистить сад, подобрать с земли все отломившиеся ветви и опавшие листья, пока солнце не село и было еще видно. На собственном горьком опыте он убедился в том, что остановить болезнь можно только одним путем: побыстрее все собрать и сжечь.

Ему приносили каждую больную ветку, а уж он старательно разламывал ее на части, чтобы выяснить причину заболевания, словно патологоанатом, производящий вскрытие. Но ничего обнаружить не удалось. Не было ни грибков, ни въевшихся под кору долгоносиков, ни каких иных паразитов, которые могли завестись в саду и вызвать распространение подобной болезни. Прежде Садовник ничего такого не видел. Больше всего это походило на сухую гниль, да только он никогда не слыхивал, что она способна настолько быстро пожирать живые деревья. Все выглядело так, словно жизнь вдруг ушла из них: сок стал ядом, древесина превратилась в труху.

Он наступил ногой на последнюю ветку, перебрал пальцами сухие щепочки и отправил ветку на погребальный костер. Если бы его спросили, он объяснил бы, что слезы на его глазах выступили от дыма, но, по правде говоря, сад ему был милее любого человека. Он ухаживал за деревьями, нянчил их и вскармливал уже больше сорока лет, пока его собственное имя не забылось, и он не стал просто братом Садовником.

А теперь сад умирал, и Садовник даже не представлял себе, как его можно спасти.

Когда рассветет, вернутся его помощники и начнется хирургическая операция. Им придется выкорчевывать деревья с корнями, чтобы болезнь не смогла больше распространяться. Понимая неизбежность этой операции, Садовник все равно испытывал боль от одной этой мысли. Он представлял себя отцом ребенка, которому придется ампутировать руку или ногу, чтобы спасти жизнь. Только у него было много детей, а гарантий, что хоть кто-то выживет, — никаких.

Он стоял в наступающей тьме, дым ел ему глаза, а ноздри время от времени улавливали слабый аромат апельсинов, словно искушая воспоминаниями о том времени, когда сад цвел и дышал здоровьем. Садовник смотрел на огонь, пока внутри горы не зазвонил колокол, созывая всех братьев на вечерню. После этого вся Цитадель отходила ко сну, и ему хотелось, чтобы эта ночь продлилась вечно, потому что страшно было думать о том, что принесет с собой рассвет.

31

Мобильный телефон в кармане зазвенел в ту минуту, когда Аркадиан переступил порог своего дома.

— Не отвечай! — крикнула из кухни жена.

— Пахнет божественно! — прокричал он ей в ответ. — Что это ты приготовила, Тоджана?

— Приготовила что-то особенное, специально для своего несчастного больного мужа, чтобы к нему вернулись силы. Если хочешь съесть хоть немного, отключи свой телефон и болей, как положено больному.

Он достал телефон из кармана и посмотрел на дисплей.

— Это с работы.

— Тебе вечно звонят с работы.

— Аркадиан, — произнес он в трубку, прижав телефон подбородком и сбрасывая с себя пиджак, чтобы терять как можно меньше времени.

— У меня на связи Габриель Манн, — сказал оператор. — Настаивает на том, что должен поговорить с вами. Заявил, что хочет сдаться.

Аркадиан стал в стойку, схватил телефон рукой. Пиджак свалился на пол.

— Хорошо. Отследите, откуда он звонит. Пусть патрульная машина будет наготове — может, нам удастся его засечь.

— Машина уже готова. Так прикажете соединить его с вами?

— Давайте. — Послышался щелчок, потом трубку заполнил шум оживленного заведения. Очень похоже на какой-нибудь бар. — Аркадиан у телефона. Чем могу быть полезен?

— Извините, что тревожу вас вечером.

Аркадиан бросил взгляд на дверь кухни — никого, только за дверью слышится недовольное ворчание.

— Ничего страшного. Вы где?

— В более уютном месте, чем тюрьма. Послушайте, мне нужно кое-что у вас узнать. Вы навещали Лив или мою мать?

— Навещал.

— Когда?

— Сегодня во второй половине дня.

— Во временя посещения вы беседовали с Лив?

— Да.

— Она говорила что-нибудь о своем отъезде?

— Нет. — Аркадиан нахмурился. — Девушка никуда не собиралась. Она нуждается в наблюдении врача.

В трубке послышался тяжелый вздох.

— Она пропала, — сказал Габриель. — Ушла вскоре после вашего визита.

— Быть не может. Я бы узнал.

— Как? Она не арестованная, а вы в отпуске.

Аркадиан быстро припомнил все детали своего посещения Лив. Вспомнил, какой маленькой и беззащитной она показалась, когда он собрался уже уходить. Потом кое-что сообразил.

— Я вернул ей рюкзак. Криминалисты с ним разобрались, вот я и воспользовался им как предлогом ее проведать. А там был и ее паспорт.

— Вы можете быстро проверить списки пассажиров, вылетающих из Руна?

— На это нужна санкция прокурора.

— Да бросьте, нам требуется определенная информация, а не железные улики для суда. Неужели у вас там нет добрых знакомых?

— Но если она хочет уехать из страны, то это дело…

— Она уезжает из страны, потому что здесь ей угрожает опасность. Я по той же причине бежал из тюрьмы. Для меня уже была готова западня. В камере меня поджидал один тип. Могу описать его вам, только спорю на что угодно, его там уже нет, да и на перекличке он вряд ли объявится. Конвоир привел меня прямо к нему. Они задействовали своих людей в полиции. Цитадель проснулась. И теперь она попытается заткнуть нам рот — значит, по-прежнему в опасности и Лив, и моя мать.

Аркадиан припомнил, что в последний раз Габриель говорил то же самое, и тут же разболелась раненая рука. Тогда Габриель оказался прав, а доказательством стала пуля, выпущенная в Аркадиана.

— Вам решать, — заключил Габриель. — Поступайте, как сочтете нужным. Я перезвоню через десять минут.

Шум в баре пропал из трубки, и несколько мгновений Аркадиан вслушивался в тишину. С кухни донеслось шипение чего-то сочного, положенного на раскаленную сковороду, потом в трубке щелкнуло, инспектора автоматически соединили с ребятами из технического отдела.

— Удалось? — спросил Аркадиан.

— Нет. Он звонил через Интернет, а это трудно отследить, быстро же вообще невозможно.

— Он перезвонит через десять минут. Это как-то облегчит задачу?

— Не очень. Он может позвонить с другого телефона, через другой сервер, с другого IP-адреса. Даже если все останется тем же самым, вам надо будет продержать его на линии часа два, тогда у нас появится реальный шанс. Звонки в Интернете могут идти откуда угодно, со всего земного шара.

— Ладно, все равно попробуйте. — Инспектор нажал «отбой» и уставился на забытый смятый пиджак, упавший на пол, — символ того чудесного вечера, о котором он мечтал. Подумал о Лив, о том, как во время их встречи священник не спускал с нее глаз. Аркадиан тогда почувствовал ее страх, а сейчас понял, чего она боялась.

Открыл в телефоне список контактов, просмотрел, отыскивая Юна[41] Халдина. Когда-то они служили вместе, потом Юн уволился из полиции и открыл свою фирму. У него работали многие бывшие полицейские. Фирма, в частности, имела контракты на внешнюю охрану обоих местных аэропортов.

— Ты освободился или так и останешься голодным? — окликнула инспектора жена. Через дверь кухни плыл сладковато-кислый аромат жаркого с чесночным соусом. В ответ на вопрос жены в желудке Аркадиана громко забурчало.

Он нашел номер Юна и нажал кнопку вызова.

32

Габриель вышел из приложения «Скайп» и отыскал через Гугл сайт информации для туристов. Его интересовали подробности о вылетах из аэропорта Рун-Газиантеп (все рейсы) в Нью-Йорк (все рейсы). Пока загружались запрошенные данные, он окинул взглядом многоликую толпу вечерних посетителей. Сам Габриель сидел за большим столом рядом с группой туристов и при этом повернулся так, чтобы со стороны казалось, будто он тоже с ними.

Глазами он обежал весь зал, приглядываясь, нет ли здесь кого-то или чего-то подозрительного. Очень многие нажимали кнопки на своих смартфонах — неудивительно, что здесь Интернет работает так медленно. Габриель взглянул на экран телевизора в углу бара: там передавали новости канала Си-Эн-Эн, звук был выключен. На экране появился репортер, он стоял перед зданием полицейского управления Руна. Потом картинка сменилась, и Габриель увидел собственное фото, сделанное в полиции.

Он быстро встал из-за стола, не отрываясь от дисплея смартфона (тогда понятно, почему голова низко опущена), и двинулся к выходу. Вряд ли кто-нибудь в баре смотрел телевизор, но те же новости и его фото можно без труда получить и на смартфоне. В утренние газеты он наверняка попадет, а местные, возможно, успеют написать о нем и в вечерних выпусках. А ведь он надеялся, что у него будет чуть больше времени в запасе.

Пока загрузилась страничка с информацией о вылетах, Габриель успел шагнуть из дверей «Сахнеси» на блестящую от недавнего дождя улицу, вынуть из кармана бейсболку и натянуть ее пониже, на самые глаза.

Множество самолетов вылетало из обоих аэропортов. Даже слишком много. Бесполезно и пытаться перехватить Лив в призрачной надежде, что он угадает ее рейс. Габриелю был необходим Аркадиан с его связями, но перезванивать было еще рано.

Он двинулся дальше по улице и открыл еще одно приложение, которое помогало обнаружить точки с беспроводным Интернетом. Теперь, когда он удалился от зоны покрытия в «Сахнеси», соединение стало совсем медленным и карта появилась на экране нескоро. В ее центре запульсировала голубая точечка — это он сам, — потом вокруг стали выскакивать иконки. Подходящее место находилось недалеко, по ходу его движения, в районе больницы. Габриель положил смартфон в карман и ускорил шаг — он должен успеть оказаться в нужном месте к тому времени, когда можно будет снова позвонить Аркадиану. Кроме того, ему хотелось быть поближе к матери. Габриель понимал, что власти станут искать его там в первую очередь, поэтому и держался в стороне от больницы, однако лучше все-таки быть где-то рядом, пока он не придумает, как защитить ее от опасности. Мало ли что может случиться?

33

Из отпущенных десяти минут семь ушло у Аркадиана на то, чтобы связаться со старым приятелем и объяснить ему, что требуется сделать. Остальное оказалось просто, даже слишком просто.

— Она летит в Ньюарк рейсом ТК 7121 компании «Кипрско-турецкие авиалинии», — ответил Юн.

— Когда вылет?

— Пять минут назад.

Аркадиан почувствовал странное облегчение. Может, так оно и лучше. В конце концов, Лив летит к себе домой.

— Спасибо тебе, — сказал он Юну.

— Не за что. Мне стоило только войти в базу данных — информация была на экране.

— Это почему же? — нахмурился Аркадиан.

— Может, просто совпадение. Но, скорее всего, кто-то уже запрашивал ее раньше меня.

Аркадиан моментально понял, что это может означать.

— А можешь ты как-нибудь узнать, кто первым ее запрашивал?

— Конечно. Подожди минутку. — Он услышал, как Юн стучит по клавиатуре на фоне шума взлетающих и садящихся самолетов. Не в одном ли из них летит сейчас Лив? — Здесь только указано, что на сайт заходил гость, — раздался голос Юна. — Впрочем, заходил он по синему каналу.

— Как это понимать?

— Учетная запись, официально зарезервированная для полицейского управления Руна. Он заходил с одного из специально выделенных терминалов в вашем информационном отделе. Ребята оттуда смогут сказать тебе, кто именно запрашивал эту информацию.

«Они задействовали своих людей в полиции», — мелькнуло в голове Аркадиана.

В трубке стали раздаваться гудки.

— Послушай, Юн, мне тут звонят. Я у тебя в долгу.

— А ты просто приходи на работу ко мне, когда надоест пахать круглые сутки.

— Так я и сделаю. — Он завершил разговор и снова поднес телефон к уху.

— Это вы, Габриель?

— Удачно?

— И да, и нет.

— То есть?

— Вы были правы, теперь у нас серьезные проблемы.

34

Рейс ТК 7121

Взревели двигатели, лайнер пошел на взлет. Сила ускорения вдавила Лив в спинку сиденья, с окна иллюминатора сдуло дождевые капли. За ярко освещенным огнями аэропортом она видела ломаную линию вершин Тавра, вздымавшихся на фоне чернильно-синего неба. Она смотрела на горы, пока кабина не наклонилась назад, а колеса шасси толчком не оторвались от бетона взлетной полосы. В ту же минуту Лив почувствовала, как сжался желудок, будто что-то внутри нее было крепко связано с землей, и теперь, когда самолет стремительно удалялся, поднимаясь все выше и выше, оно превратилось в комок боли. От неприятного ощущения Лив судорожно вздохнула, согнулась пополам, ловя ртом воздух. Она заметила, что ее сосед тоже наклонился, а лицо его затуманилось от напряжения. Давление нарастало, пока Лив не стало казаться, что она вот-вот провалится сквозь пол самолета. Потом что-то дернулось, и она сделала глубокий вдох. Тут к горлу подкатила тошнота, а кожу стало покалывать — ощущение, похожее на то, что она уже испытала в зале отлета. Небольшие перегрузки во взлетающем самолете не снимали этого ощущения. Лив повернулась к соседу и улыбнулась, пробормотала что-то о расшалившихся нервах, потом закрыла глаза и стала медленно и глубоко дышать. Все это стало уже надоедать. Такое впечатление, что какой-то шаман вуду[42] держит в руках изображающую Лив куклу и наугад втыкает в нее иголки.

Самолет накренился, и внутри у Лив от этого виража снова все пришло в движение. Она дышала и дышала, пока не улеглась тошнота. Только тогда она решилась открыть глаза.

За окном виднелись высыпавшие на темнеющем небе звезды, а под ними — яркое пятно, залитый электрическим светом Рун, уютно устроившийся в гнездышке у склонов горы. Каждый огонек казался ей живым человеком, и среди них был Габриель.


«Если появится возможность, беги, — сказал он ей, — беги подальше от Цитадели. Береги себя, пока я тебя не найду».

Как только она вернется в Ньюарк, как только наладится с головой и возвратится память, Лив обязательно позвонит ему. Потом можно встретиться и поговорить. У нее к нему так много вопросов — о том, что произошло в Цитадели, но особенно о самом Габриеле. Она знала его совсем мало, но тем не менее среди мрачных и неожиданных событий последних недель ее мысли постоянно возвращались к нему. В этих мыслях он сиял точно так же, как то море огней, которое расстилалось сейчас под крыльями самолета.

Лайнер слегка задрожал под напором встречного ветра, огни внизу стали понемногу исчезать, мигая на прощание, словно в городе тушили свет — квартал за кварталом.

Она включила свет над креслом, чтобы почитать. На бледной коже четко проступили темные символы, снова дразня девушку своей загадочностью. Лив вытянула из кармашка на спинке переднего сиденья книжку и всмотрелась в суперобложку. Книга называлась «Загадка давно забытых языков». Быть может, в ней она отыщет ответы на кое-какие вопросы?


В восьми рядах сзади от Лив широкоплечий мужчина громадного роста в деловом костюме вжался в сиденье, рассчитанное на пассажира вдвое меньше его. Взгляд мужчины не отрывался от светлых волос Лив, отливавших золотом в свете ламп. Она смотрела куда-то вниз, читала. Ему стало интересно, что она читает. Книги он любил. В них было много слов, а слова он воспринимал как своего рода чудо. Когда он отбывал в тюрьме свой первый срок, из-за них и получил кличку: Дик, сокращенное от английского dictionary — «словарь». Кое-кто пытался уязвить его этой кличкой, словно в ней было что-то неприличное, но удавалось это редко. Он хорошо помнил тех, кто произносил его кличку правильно, а кто придавал ей другие значения: «хрен», «болт», «член».[43] В этом была вся загвоздка: язык — штука могучая, но скользкая. Надо сосредоточиться на словах и правильно их употреблять, чтобы выразить свою мысль. Поэтому ему так нравились сильные слова — чистые, имеющие только одно значение. Сейчас он смаковал одно из таких слов: про-зор-ли-вость.

Когда разделаться с тем типом в блоке предварительного заключения не удалось, его освободили от этого задания. Его не винили ни в чем — всякое может случиться. Слишком уж он бросается в глаза, вот свидетель и удрал. А Дику дали другое задание.

Он вернулся к себе в отель, забрал вещички и облачился в мешковатый деловой костюм, скрывающий все его наколки и специально сшитый так, чтобы не подчеркивать могучее телосложение. Потом старательно причесался и поехал в аэропорт с видом заурядного бизнесмена, который не следит за фигурой. Таких много — поди догадайся, куда он держит путь. Но Бог заранее знал все. Он устроил так, чтобы Дик вовремя оказался как раз там, где нужно. Наилучшее решение явилось само собой, будто бы совершенно случайно.

Про-зор-ли-вость…

Если бы в блоке все пошло по плану, Дик не попал бы в аэропорт и девушке удалось бы ускользнуть. А она — самая важная из всех троих. Для Церкви эта журналистка опаснее всего, ее необходимо заставить замолчать. Заставить замолчать, лишить кого-либо дара произносить слова — это самая большая власть, которую может иметь один человек над другим. Дик понял это, сидя в тюрьме. Когда Дика подвергали наказанию, у него отбирали книги. Но вот забрать слова, что были в его голове, не мог никто — для этого Дика нужно было бы убить. И такие слова — самые лучшие — всегда были при нем. Им научил его Исайя. Это имя пророка, но так же звали и старого тюремного служителя, который ходил по коридорам крыла строгого режима, толкая перед собой тележку с библиотечными книгами.

— Ты любишь слова, — сказал он однажды, проходя мимо камеры Дика. — Так вот, почитай это. Здесь все слова, которые только могут тебе понадобиться.

Прежде Дик никогда не читал Библию — такое просто не приходило ему в голову. Теперь же он ее прочитал — раз сто, снова и снова, пока слова не стали течь в нем самом. Как кровь в жилах. Некоторые, самые могучие, он даже выцарапал на своей коже, чтобы и самому стать похожим на книгу, пропитанную заклинаниями, которые отгоняют всякое зло, даже когда он спит и язык его неподвижен.

Вто-ро-за-ко-ни-е

От-кро-ве-ни-е

Не-фи-ли-мы[44]

Вот сам Дик и был таким — нефилимом — исполином из легенд, о них упоминает книга Бытие. Создание Божье. Страж.

Он и сейчас, сидя в полутьме салона самолета, был бдительным стражем. Подлокотники сдавливали ему ноги, колени упирались в переднее сиденье, но он не обращал внимания на эти неудобства. Как только девушка окажется дома, она почувствует себя в безопасности — вот тут-то он и нанесет ей удар.

Именно тогда он отнимет у нее все слова и заставит замолчать навеки.

35

Габриель бросился бегом к больнице. Как только Аркадиан сообщил ему, что кто-то уже интересовался списком пассажиров, он все понял. Темные силы католической церкви действовали слаженно, чтобы обрезать все ниточки: сначала его, потом Лив, а затем и его мать.

Он сосредоточил внимание на ритме ног, раз за разом отталкивавшихся от асфальта, и каждый шаг приближал его к цели. Добежав до угла, он свернул на улицу Асклепия.[45] Бежать по улице — не самое безопасное дело, раз уж его фото появилось в выпусках новостей, однако Габриелю приходилось сочетать осторожность с быстротой. Новый поворот — уже пройдена треть пути. Он старался держаться у самых домов. Впереди — перекресток, над которым вздымается новый корпус больницы, от его мокрых стен отражается свет. Габриель скользнул взглядом по окнам верхнего этажа и, приблизившись к перекрестку, замедлил шаг — сейчас нужно быть особенно острожным, потому что он выйдет на центральную улицу, где могут дежурить полицейские патрули. За несколько метров до перекрестка он и вовсе остановился, спрятавшись в тени.

Главный корпус больницы растянулся на целый квартал. С одной стороны к нему вплотную примыкало старое здание, самое первое, с другой же крытая дорожка вела к сравнительно небольшому каменному корпусу, который по виду напоминал средневековый замок. Это и есть старый корпус психиатрического отделения, где находится, по словам регистраторши, его мать.

Мимо, шелестя шинами, пролетел автомобиль, и Габриель воспользовался шумом, чтобы заглушить свои шаги по лужам. Он стремительно перешел на другую сторону улицы. Окна первого этажа были забраны решетками, как и большие двери, когда-то служившие главным входом. Высоко в торце здания ясно виднелась платформа лесов, с которой строители поднимали свои материалы, но свисающих с нее веревок, по которым можно было бы взобраться наверх, Габриель не увидел — их свернули и закрепили на стойках. Сбоку от лесов окна были темными — но не все. В двух горел свет: одно находилось в середине этажа, другое — в самом конце. Оба на четвертом этаже. В регистратуре сказали, что Катрина лежит в палате 410. Габриель сделал ставку на окно в средней части. Он все еще тяжело дышал, но понемногу успокаивался, потому что хотя бы установил, где искать маму.

А потом он почувствовал, как задрожала земля.

Сначала он принял это за гром, грянувший из-за туч, но под ногами послышался гул, будто там проходил поезд метро. Тогда Габриель понял, что происходит.

Пошатываясь, он отступил подальше от ближайшего здания; земля под ногами ходила ходуном — по городу катилась волна землетрясения. Габриель, широко расставив ноги, остановился на середине дороги и, уклоняясь от летевших сверху кирпичей, посмотрел на окно четвертого этажа. Дрожь земли нарастала, шум усиливался — приведенные в действие землетрясением, заревели сотни сирен охранной сигнализации на машинах и в домах. Когда шум и дрожь достигли максимума, в городе погасло электричество.


Как только наступила внезапная тьма, больница наполнилась перепуганными воплями, долетавшими из главного корпуса.

Ульви сумел упереться в стену, которая дрожала, норовя оттолкнуть его от себя. Послышался громкий треск: что-то тяжелое упало на пол в одном из недавно отремонтированных отделений. На улице, словно вырвавшийся из клетки дикий зверь, завывали на разные голоса сигнализационные сирены. Для Ульви этот звук означал одно: пришло время действовать.

Когда землетрясение закончится, на всех обрушится куча дел, к тому же люди будут растеряны. И если вдруг прозвучит сигнал срочного вызова, никто сюда не прибежит. При землетрясении происходит много несчастных случаев: рушатся дома, вылетают из окон стекла, искрят порванные провода. Лучше не придумаешь. Надо только избавиться от полицейского. Ульви не отходил от стены, пока все здание не перестало содрогаться. В наступившей тишине далекие крики стали более громкими, к ним присоединились тревожные звонки всевозможного медицинского оборудования, доносившиеся из всех отделений больницы.

Осмотревшись, Ульви заметил впереди фигуру полицейского: тот отпустил дверь, за которую держался, и вышел в наполнившийся пылью коридор. Он присматривался к неяркому свету ламп в дальнем конце коридора, откуда доносилось больше всего шума. В главном корпусе, несомненно, работала автономная система электроснабжения, но в коридоре по-прежнему было темно.

— Думаете, нам нужно заняться освещением? — спросил у него Ульви, двинувшись по коридору к свету. — Должен же кто-нибудь включить свет и здесь.

— Не нужно. — Полицейский преградил ему путь. — Оставайтесь в отделении, зайдите в палаты. Проверьте, не пострадал ли кто.

Ульви замер на месте, устремив взгляд на полицейского, который бодро зашагал вперед и вскоре исчез за углом. Священник улыбнулся. Он ни разу не видел, чтобы полицейский входил в палату монаха, и теперь, чтобы остаться здесь в одиночестве, сделал ставку на мелькнувшую у него догадку. Если уж полицейский не заходил в ту палату днем, то ни при каких обстоятельствах не станет делать этого в кромешной тьме. Ульви потому и предложил пойти посмотреть, что там с освещением, чтобы полицейский вызвался сделать это сам. Так оно и вышло, и в результате Ульви остался один. Монах достал из кармана ключи от палат и при свете мобильного телефона отыскал тот, на котором значился номер 410.

«Женщины — прежде всего», — подумал он и двинулся в темноте к дверям палаты Катрины Манн.

36

Габриель поднял голову и посмотрел на здание больницы. Оттуда доносились крики испуганных пациентов, вплетавшиеся в тысячи шумов потрясенного и растерянного города.

Главный корпус был освещен неярким оранжевым светом аварийных ламп, остальные корпуса тонули во тьме. Взгляд Габриеля задержался на черном квадрате, который, как он предположил, был окном палаты Катрины. Если бы мать подошла к окну, тогда бы он знал, что у нее все в порядке. Позади него на улицу свернул автомобиль с включенными на полную мощность фарами. Не сводя глаз с окна на четвертом этаже, Габриель отступил дальше в тень. Машина подъехала ближе и свернула на следующем углу, осветив на мгновение затемненное здание. В эту секунду Габриель успел заметить, что у окна на четвертом этаже кто-то стоит. В такой темноте много не увидишь, но Габриель разглядел белую полоску воротника сутаны, и этого было достаточно, чтобы почувствовать опасность. Конечно, священник мог пройти по палатам, чтобы успокоить больных. Даже неизвестно, кто именно лежит в этой палате. Но Габриель не хотел рисковать. Цитадель уже пыталась заткнуть ему рот, а на Лив сейчас идет охота, это он знал наверняка.

Он рванулся и побежал через заваленную каменными обломками улицу к подземному гаражу, не заботясь больше о своей безопасности: нужно было очень быстро попасть в палату матери.

Проскочив въезд, он стремглав понесся вниз по пандусу. Путь ему освещали лампочки сигнализации, горевшие на всех стоявших в гараже машинах. Габриель толчком распахнул дверь, выскочил на лестницу и помчался наверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На поворотах он хватался за перила, пользуясь ими для того, чтобы не терять темпа. Ноги уже устали. Много сил забрал у него рывок к больнице, и теперь его подталкивали только ярость и страх. Мысленно Габриель представлял себе сцену, которая могла сейчас разыгрываться в палате Катрины: священник отворачивается от окна и движется к койке. В больнице — полная неразбериха. Расправиться с Катриной будет несложно, никто ничего не услышит. Если священнику захочется, он может и не торопиться — все зависит от того, что привело его в палату.

Габриель добрался до первого этажа и поднялся на площадку, цепляясь руками за перила. Мышцы ног горели, дыхание срывалось. Да первого этажа он домчался за десять секунд, но теперь дело пойдет медленнее. А впереди еще четыре этажа и бросок через переход, ведущий в старый корпус психиатрического отделения. От матери его отделяла по меньшей мере минута бега.

Еще целая минута, а может быть, даже больше.

Слишком много.

37

Из ненадежного убежища в своей постели Катрина Манн смотрела на священника так, будто к ней приближался медведь. Он что-то говорил, но слышала Катрина очень плохо, а от страха у нее звенело в ушах, поэтому разобрать его слов женщина не могла. На лице вошедшего застыло дружелюбное выражение, а вот глаза у него были совсем другими. Возможно, он пытается успокоить ее после землетрясения, хочет убедиться, что ей не стало плохо, — и все же Катрина была сильно напугана.

Она сомневалась в том, что ей хватит сил сопротивляться или выскочить из палаты, если потребуется. Священник выглядел крепким и мускулистым человеком, а она еще не пришла в себя: землетрясение выбило ее, еще толком не выздоровевшую, из колеи. Катрина чувствовала слабость и тошноту. Комната плыла у нее перед глазами, приближающийся священник то попадал в поле зрения, то вдруг исчезал из него. При землетрясении кровать отъехала от стены, и теперь Катрина ощутила резкий толчок — священник снова придвинул кровать к стене. Продолжая говорить, он подошел к изголовью, наклонился и потянулся к чему-то, находившемуся за головой Катрины. Она уловила обрывки его слов: «…Не тревожьтесь. Скоро все закончится…»

Комната перед глазами дрогнула — это священник вытащил из-под головы пациентки подушку.

Голова ее дернулась, и Катрина уставилась на дверь. Она была очень слаба, чтобы бороться, бежать, даже просто позвать на помощь. Она лишь подумала о Габриеле — как горько, если они больше не увидятся! Ей хотелось надеяться, что он придет и найдет дневник, даже если не успеет спасти саму Катрину. Ах, ее прекрасный мальчик, вылитый отец!

И вдруг, словно в ответ на ее желание еще раз увидеть сына, дверь начала тихо открываться.


Ульви поначалу ничего не заметил. Он сосредоточился на шее женщины, раздумывая, задушить ее или просто сломать позвонки? Что будет быстрее?

— Ну, здесь порядок?

Он поднял голову и увидел полицейского.

Ульви охватила ярость. Он рассчитывал, что этот идиот не появится хотя бы до тех пор, пока не включат свет, но жалкий дуралей даже с такой простой задачкой не смог справиться.

— Все прекрасно, — ответил Ульви, возвращая на место подушку, едва не ставшую орудием убийства.

Полицейский смотрел на них, стоя в дверях, и переводил взгляд с женщины на священника.

— Вы проверили, как там у монаха?

— Нет, пока еще не проверял, — сказал Ульви, закипая все сильнее.

Полицейский медленно кивнул, словно ждал именно такого ответа.

— Ну так, может, заглянете к нему?

Ульви испытывал горячее желание перерезать ему глотку и едва сдерживал себя, но в этой палате полицейский, надо признать, имел право распоряжаться. Женщина находилась под арестом, а потому юридически за нее отвечал именно полицейский. Поэтому Ульви подавил вскипевшую злость и, не говоря ни слова, вышел из палаты.

В коридоре, как и прежде, было совсем темно, и пробираться в палату монаха пришлось на ощупь. Дойдя до двери, священник оглянулся. Полицейский стоял у палаты 410, наблюдая за отцом Ульви: его силуэт вырисовывался вдали на фоне слабого света, горевшего в главном корпусе. Что это ему вздумалось именно сейчас превратиться в образцового служаку? Ладно, не важно.

С монахом все равно нужно разобраться. Ульви быстренько покончит с ним, потом вернется и завершит начатое. И если полицейский до тех пор не уйдет из палаты, ему тоже придется умереть. Девушка ушла, и в кармане Ульви оставалось теперь одно лишнее зернышко для четок.

38

Если страх волной окатил Катрину, когда вошел священник, то теперь этот страх ледышкой застрял в сердце.

— У вас все нормально? — спросил ее полицейский, входя в палату и плотно закрывая за собой дверь.

Она кивнула и выдавила слабую улыбку, которую в темноте все равно было не разглядеть.

Без того скудного света, который падал из коридора, в палате стало совсем темно, но Катрина заметила: несмотря на то что при взрыве пострадал ее слух, другие чувства обострились, словно восполняя этот недостаток. Она чувствовала запахи подходившего к ней полицейского — кофе, стиральный порошок, какое-то дезинфицирующее средство. Наверное, оно впиталось в одежду от слишком долгого сидения в коридоре больницы.

Он подошел к окну, и теперь на фоне ночного неба вырисовался его силуэт. Над крышами домов поднялся узкий серпик луны, напомнивший Катрине о тайне, которую она хранила. Она буквально ощущала, как давит на нее эта тайна, — так же, как давила, наверное, и на отца, который столько лет нес это бремя в одиночку. Она почувствовала, как снова колыхнулся воздух: полицейский отошел от окна и оказался у постели, принеся с собой запах дезинфицирующего средства.

— Не внушает мне этот поп доверия, — произнес полицейский, разговаривая как бы сам с собой. — Потому-то я и вернулся — для надежности.

Из темноты вылетела его рука, зажала Катрине нос и рот, не давая дышать и не позволяя издать ни звука. Он был в резиновых хирургических перчатках — от них и шел запах дезинфекции.

Она попыталась вывернуться, но полицейский уже навалился на нее всем телом, пригвоздил коленями к матрасу. Катрина дергала головой, пытаясь освободиться и закричать, позвать на помощь, но рука в резиновой перчатке держала ее крепко.

Он наклонился ближе к Катрине:

— Ш-ш-ш-ш. Тихо!

Повернул ей голову набок, открывая шею, и она ощутила на коже что-то острое и холодное. В ужасе Катрина из последних сил выгнула спину, упираясь в жесткий больничный матрас. Этим движением она оттолкнула от себя нападавшего, его рука соскользнула с ее рта. Ей удалось закричать, выиграть полсекунды, а потом рука снова, еще крепче, зажала ей рот. Полицейский немного сместился, перенеся свой вес на ее руки, чтобы лишить женщину возможности даже пошевелиться.

Он опять повернул ее голову набок, на этот раз грубее, и что-то врезалось в кожу Катрины. Ей вдруг представился вампир, сосущий в темноте ее кровь, и тут она отчетливо поняла, что сейчас умрет.

Катрина в который раз подумала о той тайне, что хранилась в ее мозгу, и о том, что же станет с этой тайной. Полицейский (если он вообще полицейский) понимает, что палата стала местом преступления, значит, в ней изучат каждый сантиметр, чтобы найти улики. Резиновые перчатки говорили о том, что он старается действовать осмотрительно. И если он найдет спрятанную под матрасом книгу, то сомнительно, что кто-нибудь сумеет в будущем прочитать написанное там. Все, что им удалось сделать, все долгие тысячелетия ожидания, когда сбудется пророчество, — все пойдет насмарку.

При мысли о такой несправедливости по щекам ее покатились слезы. Катрина проклинала свою беспомощность, неспособность сопротивляться, однако удача всегда от них отворачивалась. Ей жалко было расставаться с Габриелем, но по ту сторону жизни ее ждали и отец, и Джон. Она снова увидит мужа. Катрина стала уступать неизбежному, и тут почувствовала, как по шее распространяется холод, как будто в ее тело уже стала просачиваться смерть.

Потом дверь палаты резко распахнулась и из темноты к матери бросился Габриель.

39

Габриель кинулся к человеку, фигуру которого увидел на кровати, ударил его в полную силу и отбросил к стене. У противника, плотного и сильного, несомненно, было оружие, но Габриель навалился сверху, получив тем самым крошечное преимущество.

Схватил того за правую руку, в которой, скорее всего, могло быть оружие, врезал локтем в запястье, заставляя противника разжать пальцы. Тот застонал от боли, в темноте что-то звякнуло — слишком легкая вещь, не пистолет. Габриель отпустил его руку, глянул на противника, который оказался не священником, а полицейским. Потянулся к его кобуре, но полицейский успел раньше. Он до половины вытащил пистолет, когда Габриель ухватился за пистолет и одновременно нанес удар головой. Раздался всхлип — крепкие кости лба врезались в хрящи носа. От боли полицейский невольно сжал рукоять пистолета еще сильнее, но выстрела не последовало: пистолет стоял на предохранителе.

Поняв, что пистолет не выстрелит, Габриель удвоил натиск, дергая и выкручивая оружие из руки противника. Снова ударил его головой, услышал очередной стон боли, а кожей лба ощутил льющуюся из носа кровь. Еще один рывок — и пальцы полицейского сорвались с рукояти, пистолет оказался у Габриеля.

Полицейский завопил от боли, растерялся и упал с постели на пол, увлекая Габриеля за собой. Молодой человек врезался головой в стену, был слегка оглушен, а полицейский тем временем брыкался и дергался под ним, пытаясь высвободиться. Пистолет теперь был у Габриеля, но держал он его за ствол. Стрелять было опасно — действие разворачивалось очень быстро, положение борющихся менялось ежесекундно, поэтому он действовал пистолетом как молотком. Первый удар — по касательной — пришелся полицейскому по голове. Потом в бок ему врезался кулак, задев почки и сбив дыхание. Габриель размахнулся еще раз, но полицейский лягнул его и достиг своей цели, попав парню по руке. Пистолет со стуком улетел куда-то в темноту.

Теперь оба оказались безоружными.

Полицейский воспользовался открывшейся возможностью, сумел встать на ноги, перепрыгнул через койку и выскочил из палаты. Габриель устремился вслед за ним, но у двери остановился и, осторожно выглянув в коридор, присел пониже — на тот случай, если у полицейского имеется второй пистолет. Но беспокоиться было не о чем: единственное, о чем тот думал, — это унести отсюда ноги. Габриель увидел, как противник исчез за углом коридора, ведущего в главный корпус. Прикинул, стоит ли преследовать полицейского, и решил этого не делать: Габриель очень устал после бега вверх по лестнице, да и беспокоили его более серьезные вопросы.

Он достал из кармана мобильник, при его свете отыскал на полу пистолет. «Беретта РХ-4» — у полицейских табельное оружие немного другого типа. Взял в руку, проверил предохранитель, сунул себе за пояс. Потом повернулся к неподвижно лежавшей на постели матери. Его больше всего тревожило то, что она молчит. С того момента, когда Габриель ворвался в палату и набросился на душившего ее полицейского, она не произнесла ни слова, даже не пошевелилась.

— Эгей! — окликнул он. — Как дела?

Осветил ее лицо, включив телефон. По лицу Катрины разлилась смертельная бледность, но глаза были открыты.

— Я знала, что ты придешь.

Габриель взял ее за руку. Мать смотрела словно сквозь него.

Он заметил что-то у нее на шее, посветил и присмотрелся. Из маленькой ранки, слишком маленькой для ножа, текла кровь. Неровные края говорили о том, что причинившее ранку орудие выскочило оттуда, когда он свалил полицейского на пол. Габриель посветил вниз и увидел выглядывающий из-под койки шприц. Он поднял шприц, принюхался. Ничем не пахнет. Жидкость внутри была бесцветной, прозрачной. Это может быть что угодно — любое вещество, способное обездвижить взрослого человека. Подняв шприц, он взглянул матери в глаза.

— Он тебе что-то уколол. Надо найти врача и выяснить, что это такое и как можно его нейтрализовать. А ты пока держись изо всех сил, ладно? — Габриель хотел идти, но Катрина схватила его за руку.

— Не уходи, — попросила она. — Слишком поздно. Ты не успеешь никого найти. Я уже чувствую, как оно действует.

В груди Габриеля поднялась холодная ярость. Он понимал, что мать права. Даже если удастся найти врача, очень мало шансов уговорить того сделать срочный анализ на яд, чтобы успеть ввести противоядие. Но и сдаваться он не собирался. Выход должен быть! Он сейчас в больнице, и где-то поблизости есть кто-то или что-то, способное спасти жизнь его матери. Потом он сообразил, что именно. Вложил в руку Катрины пистолет.

— Если снова придет полицейский, или священник, или кто-нибудь еще, чтобы причинить тебе вред, стреляй. А я скоро вернусь. Обещаю.

Он поцеловал мать в лоб и пулей вылетел из палаты.

40

Габриелю было известно, что в основе любого задания лежат два фактора — цель и средство ее достижения.

Первое было ему уже ясно. Надо установить, какой именно яд струится сейчас по жилам матери, а единственный, кто мог ему это сказать, — полицейский. Вторая часть задачи: найти этого полицейского.

Теперь Габриель спешил упредить возможные действия своего противника и успеть куда нужно раньше, чем он. Самые людные места он обойдет, чтобы никто его не увидел, но надо еще покинуть здание прежде, чем снова включат полное освещение. Лифты стояли — значит, спуститься можно только по лестнице, по той самой, по которой поднялся Габриель. Ведет она в поземный гараж — великолепное место для засады. Если только он успеет попасть туда раньше полицейского.

Он прошел по коридору и нырнул в пустую палату. После землетрясения по всему полу были разбросаны инструменты строителей. Габриель углядел в этом беспорядочном нагромождении вещей пару рабочих рукавиц, подобрал их и направился к окну. Оно было забито единственной доской, которая разлетелась от первого же сильного удара ногой.

Его обдало холодом, когда он ступил через подоконник на платформу лесов, замеченных раньше, еще с улицы. Леса дрожали так, будто землетрясение отделило их от здания, но не время было слишком осторожничать.

Габриель отцепил от стойки одну смотанную веревку, перебросил ее через край платформы. В темноте не было видно, но он услышал, как свободный конец шлепнулся на мостовую, пролетев четыре этажа. Другой конец был переброшен через блок и закреплен на платформе. Всем телом Габриель откинулся назад, натягивая веревку и проверяя ее прочность, потом переступил через нее и обмотал под правой ногой, вокруг пояса и под левой рукой.

В спецназе они часами отрабатывали спуск по веревке — со зданий, с вертолета, с моста. Конечно, обычно при этом использовалась страховка и всевозможные приспособления, но Габриелю приходилось спускаться по простой веревке, используя вместо тормоза собственный вес. Не очень удобно, зато эффективно, а сейчас ничего другого у него и не было. Он быстро просунул руки в рукавицы, откинулся, создавая натяжение, и шагнул с платформы.

Как только он стал спускаться, веревка натянулась и заскрипела. Это был грубый нейлоновый шнур, на котором хорошо поднимать ведра с цементом, но не так уж хорошо, когда он врезается тебе в кожу. С нормальным снаряжением он мог бы спуститься на четыре этажа за считанные секунды, но сейчас, при таком темпе, он просто обдерет кожу с обеих ладоней — что в рукавицах, что без них.

Габриель переключился на мысли о полицейском, пытаясь прикинуть, где тот может быть. Наверное, уже на первом этаже. Он продолжал осторожно спускаться, разматывая веревку с пояса с такой скоростью, на какую только отваживался. Наконец почувствовал, что мостовая близко, отпустил веревку и прыгнул с высоты, составляющей метра два, не более. Расчетливо приземлившись на корточки, он затем выпрямился, встряхнулся и дернул за конец веревки — посмотреть, что осталось у него в запасе для дела.

Быстро подойдя к пандусу, который вел в подземный гараж, Габриель обмотал один конец веревки вокруг колонны, поддерживающей механизм, который поднимает и опускает барьер на въезде, а второй взял в руку. Туго натянул веревку от барьера до стены, а сам присел у стены, чтобы из гаража его не было заметно. Все это заняло несколько секунд.

Теперь оставалось только ждать.

Отовсюду долетали звуки города, только что пережившего стихийное бедствие: отдаленные крики, завывание всевозможных сирен. Габриель постарался отключиться от этих шумов и настроиться на один-единственный — топот бегущего человека.

Оба конца веревки он туго обмотал вокруг запястий, чтобы легче было удержать добычу.

Время текло невероятно медленно. Он думал о матери, которая лежит одна в темноте, а яд с каждой секундой распространяется все дальше по ее телу. Единственный шанс на спасение был в том, что делал Габриель, и он лишь молил Бога, чтобы не ошибиться в своих расчетах.

В темноте гаража раздался звук резко распахнувшейся двери, а вслед за тем — буханье ботинок по цементному полу. Топот приближался.

Габриель напрягся, вспоминая в подробностях свой путь, чтобы правильно оценить самый выгодный момент для нападения. Он живо представлял себе полицейского: вот бегущий немного замедляет темп на подъеме пандуса. Прикинул ширину его шага. Подсчитал число шагов до верхней части пандуса.

Три.

Два.

Один.

В поле зрения возникла фигура, и Габриель дернул веревку вверх. Полицейский зацепился за нее ногами, споткнулся и упал — тяжело, ударившись всем телом, и только вовремя протянутые вперед руки спасли его лицо.

Габриель мигом очутился на нем.

Его колени врезались полицейскому в спину, сбив тому дыхание. Схватив противника за волосы, Габриель с силой ткнул его лицом в цементные плиты — быть может, даже чересчур сильно — и с трудом удержался от искушения повторить эту процедуру. В нем бурлил гнев, он ненавидел человека, причинившего вред его матери. Но убить полицейского не значило отомстить ему: сначала нужно получить от него ответы, так необходимые Габриелю.

Он поменял положение и уперся коленом в поясницу противника, нажимая на позвоночник, пока полицейский не потянулся руками назад, чтобы столкнуть его. Тогда Габриель туго связал ему руки веревкой, достал что-то из своего кармана, а губы приблизил к самому уху полицейского.

— Ты там забыл кое-что, — прошептал он и показал своей добыче шприц. — Жить хочешь? — Он воткнул иглу в шею полицейского, намеренно причиняя тому боль, и вдавил стержень до упора. — Скажи мне, что это за яд, и я принесу тебе противоядие.

Полицейский обмяк, утратив всякую волю к борьбе. Габриель перевернул его на спину.

— Скажи, что это такое.

На лице врага изобразились растерянность и страх.

— Алкалоид аконита, — выговорил он. — Билет в один конец. Надеюсь, ты успел попрощаться со своей матушкой.

Габриелю захотелось размозжить этому типу голову о цементный пол гаража, но нельзя было терять ни одной драгоценной секунды. Его глаза скользнули по темному окну на четвертом этаже. Ему хотелось вернуться и посидеть с матерью, взять ее за руку, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Он понимал, что нужно уходить из больницы, пока не включили полное освещение и не обнаружили этого полицейского. Поступить так требовал разум. Но вместо этого Габриель встал на ноги и бросился бегом по пандусу в глубину гаража, к лестнице.

Он потом так и не мог вспомнить, как одолел пять этажей до палаты Катрины. Все его силы ушли на схватку с полицейским, ноги занемели еще после первого броска наверх. Он чувствовал, что адреналин перестает поступать в кровь, что наваливается усталость, заставляя все мышцы дрожать. Но Габриель подгонял себя воспоминанием о том, что сказал напоследок матери: «Я скоро вернусь. Обещаю».

Когда он переступил порог палаты, Катрина подняла пистолет, упирая рукоятку в одеяло — ее рука не могла удержать оружие на весу.

— Это я, — проговорил Габриель, подходя к постели.

Он забрал пистолет и взял мать за руку. Надо было подыскать слова, чтобы объяснить: он потерпел неудачу, помочь ей ничем нельзя. Но Габриель так ничего и не сказал: по ее глазам он понял, что она и так все уже знает.

— Там, под матрасом, — прошептала Катрина, — книга. — Габриель пошарил рукой и нашел книгу. — Она укажет тебе, что делать. Дедушка перед смертью послал ее мне. Теперь я перед смертью передаю ее тебе. Ты поймешь, в чем там дело. Теперь все в твоих руках. Все зависит только от тебя. — Она глубоко вздохнула и захрипела, словно на горле затягивалась петля. — Не дай себя поймать. Прочитай, что здесь написано, и беги. Пусть это знание обратится против них. Так ты им отомстишь.

Она еще раз глубоко вдохнула пересохшим ртом, потом медленно выдохнула. Глаза ее смотрели прямо на Габриеля.

— Джон, — прошептала Катрина, и лицо ее осветилось радостью. — Ты вернулся. Вернулся ко мне.

Габриель подавил волнение, нахлынувшее на него при упоминании имени погибшего отца.

— Я вернулся, — подтвердил он, не споря с тем, что ей привиделось. — Я вернулся к тебе.

— Я скучала по тебе, Джон, — сказала Катрина. Взгляд ее стал блуждающим, голос совсем ослабел. — Меня всегда удивляло, что ты даже не попрощался.

Габриель задумался над тем, что на это ответить, но тут же понял, что ответ больше не требуется. Глаза Катрины по-прежнему были открыты, но уже ничего не видели. Он протянул дрогнувшую руку и пощупал жилку на еще теплой шее.

Сердце не билось. Она была мертва.

Габриель снова почувствовал нарастающую в душе бурю гнева. Вокруг замерцал слабый свет, как будто накал его ярости стал рассеивать ночную тьму. В корпусе включилось аварийное освещение. В бледно-золотистом свете слабеньких ламп мать казалась ему безмятежной и прекрасной; бледное лицо, обрамленное темными волосами, было спокойным, кожа гладкая, без единой морщинки. Ушла та душевная боль, которую она испытывала со дня гибели его отца. Габриель наклонился и поцеловал мать, по его щекам покатились слезы. Он вытер их тыльной стороной ладони.

В коридоре послышался слабый отдаленный шум. Габриель в последний раз посмотрел на мать, повернулся и вышел из палаты, не забыв прихватить книжку.

«Пусть это знание обратится против них», — сказала Катрина.

Время горевать еще будет — когда все закончится. Сейчас наступило время мстить.

Он прошел к стоявшему у стены столику с двумя стульями по бокам — для полицейского и священника. Первый лежал внизу и умирал, если еще не умер. Куда пропал второй, непонятно.

Габриель просмотрел лист с записями и запомнил номера палат, в которые на протяжении дня приходили посетители. Имя Аркадиана было вписано против номера 410 — палаты матери — и 406, где лежала, вероятно, Лив. В списке оставался еще один номер, 400 — палата, где должен лежать последний из Посвященных.

Вытащив из-за пояса пистолет, Габриель двинулся по коридору, на ходу считая палаты. Дверь в палату 400 была приоткрыта. Он подошел к ней и стволом пистолета открыл шире. В палате было темно, но слабый свет из коридора позволил рассмотреть фигуру человека, неподвижно застывшего на койке. По смятым простыням и положению тела можно было предположить, что монах умер не без борьбы, но все же умер, судя по тому количеству крови, которая залила всю верхнюю часть койки и забрызгала пол вокруг.

Габриель услышал в коридоре громкий оживленный разговор — кто-то шел сюда.

«Не дай себя поймать», — сказала ему мать.

Габриель развернулся и бросился навстречу приближающимся голосам, потом нырнул в пустующую палату, и как раз в этот момент из-за угла показалась группа санитаров, направлявшихся в те палаты, где лежали мертвецы.

Габриель снова вылез на площадку лесов и обвязал себя веревкой — ногу, пояс, руку. Город понемногу возвращался к жизни: на улицах зажигались огни — в некоторых районах возобновилась подача электроэнергии. Скоро свет загорится по всему городу, и внизу, на улице, найдут тело полицейского. Габриелю необходимо улизнуть, пока здесь еще темно, пока не улеглась суматоха и пока его самого не одолела горечь невосполнимой потери.

Луна поднялась выше, и вдали на фоне темного неба проступили очертания Цитадели. Сегодня ночью она протянула свои щупальца, но сумела достать ими лишь двоих из той четверки, которую хотела обречь на вечное молчание. Ему удалось избежать такой участи, удалось это и Лив. И Габриель, глядя на вздымавшуюся впереди гору, поклялся, что второй такой возможности Цитадель не получит. Он чувствовал, как давит своими жесткими краями засунутая за пояс книга.

Он отыщет Лив, а потом возьмется за дело и отомстит. Но сейчас ему нужно улизнуть, надо остаться на свободе.

Донесшийся из коридора вопль сообщил ему о том, что санитары обнаружили окровавленные останки монаха. Габриель шагнул с платформы и устремился вниз, в темноту.

41

Рейс ТК 7121

Мягкий свет и чуть заметно усилившееся отопление в салоне лайнера будто сговорились с монотонным шумом двигателей убаюкать пассажиров рейса ТК 7121. Все авиакомпании использовали один и тот же прием: быстренько накормить пассажиров, потом притушить огни и слегка повысить температуру в салоне. Но Лив опасалась впасть в дремоту. Девушку до ужаса пугало, что ей приснится тот же самый кошмар, а затем она с воплем проснется на высоте девяти тысяч метров над землей. Поэтому она выпила кофе и взяла книгу.

Лив внимательно просматривала ее в поисках любых иллюстраций, где были бы такие же символы, как те, что она записала на руке. Знаки на шумерской цилиндрической печати, из-за которых она и купила эту книгу, были очень похожими, но не совсем такими. Однако Лив надеялась, что в книге отыщутся и другие примеры, еще больше похожие на то слово, которое прозвучало в ее ушах. Пока она не очень ясно представляла, что станет делать, если найдет их и узнает, какому языку они принадлежат, но привычка иметь дело с фактами заставляла девушку искать необходимые факты.

Искомое она обнаружила в середине главы, называвшейся «Утраченные языки».

На этой странице были показаны фрагменты надписей на камнях, найденных в развалинах древних библиотек. Немного ниже, в рамочке, была помещена фотография разбитой таблички. Видна была только ее верхняя часть, всего три наклонных строчки символов. Лив бросились в глаза самые первые. Она вытянула руку рядом со страницей, сравнивая написанное ею с тем, что было на табличке.

Абсолютно то же самое.

Она достала авторучку, аккуратно подчеркнула символы на фото и написала рядом на полях: «Ключ?»

В комментарии под фото говорилось: письмена на табличке представляют древнейшую форму клинописи, что и привлекло внимание Лив к книге. Нашли табличку при раскопках разрушенной библиотеки Ашшурбанипала[46] в современном Ираке, близ города Хилла. Это Лив тоже подчеркнула, потом вернулась к началу главы и стала быстро пробегать глазами текст — не встретится ли еще упоминание об этом языке.

«Древнейшая клинопись — первая известная нам форма письма, предшественница всех современных видов письменности. Иногда называется маланской — по имени народа, который изобрел ее, либо „забытым языком богов“, поскольку древние полагали, что эта письменность была дарована человечеству непосредственно богами. Пользовались ею исключительно верховные жрецы шумеров — для записи наиболее важных событий, считавшихся священными. Это воспрепятствовало распространению данного вида письма и в итоге привело к его исчезновению.

В ходе вторжения эламитов[47] около 2000 г. до н. э. шумерские храмы подверглись разрушению, а жрецы были казнены. Вместе с ними исчез и священный язык, а немногие уцелевшие тексты не поддаются расшифровке: их незначительное количество не позволяет применить метод сравнительного анализа с привлечением уже известных древних языков. Прогрессу в расшифровке препятствует также существующая много веков система скупки и последующего помещения в свои архивы многих образцов древнейшей клинописи Институтом древних рукописей, который находится в Цитадели, в старинном городе Руне».

Несмотря на усиленный подогрев салона, Лив ощутила пробежавший по спине холодок. Даже сейчас, удаляясь от этого города со скоростью тысяча километров в час, она не могла, кажется, спастись от его влияния. Нашла в конце книги указатель и посмотрела «Институт древних рукописей». Ему была посвящена в книге целая глава. Лив открыла эту главу и с жадностью проглотила содержавшуюся там информацию.

«Институт древних рукописей основан монахами Руна в четвертом веке до н. э. Его возникновение совпало по времени с распространением первых систем письма, пришедших из Месопотамии — „Страны, лежащей между двух рек“».

На соседней странице помещалась иллюстрация — современная карта с нанесенными на нее контурами древней Месопотамии. Границы тянулись между реками Тигр и Евфрат через весь Ирак и северную Сирию до юго-восточной Турции и предгорий Тавра, среди которых и поныне стоит Цитадель.

«Первоначально перед Институтом ставилась задача собирать и классифицировать все письменные источники знаний, чтобы их можно было изучать и хранить. Распространено мнение, что эти знания, передаваемые издавна сказителями из уст в уста, были созданы теми, кто жил ближе к временам Творения, — следовательно, был ближе к Богу, — а потому их сохранение рассматривалось как священный религиозный долг.

Однако по мере того как время шло и возникали другие древние цивилизации, последние также пожелали хранить накопленные знания, равно как изучать и переписывать ранее созданные труды. Но известная своей глубокой секретностью, не выдающая никаких тайн Цитадель отказалась предоставить доступ к своим хранилищам.

В ответ возникающие великие цивилизации построили собственные библиотеки; в первую очередь имеются в виду библиотека Ашшурбанипала, царская библиотека в Александрии и Пергамская библиотека[48] (см. отд. главы). Длительное время эти библиотеки разрастались и процветали, но с падением создавших их цивилизаций были либо разграблены и разрушены вражескими войсками, либо — по иронии судьбы — их фонды перекочевали в единственную библиотеку, оставшуюся неприкосновенной: великую библиотеку Руна».

Лив перевернула страницу и увидела гравюру восемнадцатого века, изображающую великую библиотеку Цитадели. На рисунке были запечатлены мрачные пещеры и темные подземные туннели, сплошь уставленные полками с книгами и табличками, а между сталагмитами расхаживали монахи с горящими свечами. Они изучали то, что никому другому не было позволено изучать. Под гравюрой приводилась цитата из сочинений некоего доктора Парнезиуса, оксфордского историка восемнадцатого века: «Если все дороги ведут в Рим, то все книги читаются в Руне».

«В наше время, когда музеи разбогатели и вступили в борьбу за обладание всевозможными раритетами, некоторые из них (например, музеи Гуггенхайма и Гетти[49]) создали свои собственные отделы древних рукописей. Это способствовало расцвету подпольной торговли древними текстами, и такие сокровища, как свитки Мертвого моря[50], смогли появиться и остаться в научном обращении, вместо того чтобы исчезнуть в подземельях горной крепости Руна. Такого рода открытия обогатили наши представления о далеком прошлом, однако многие древнейшие языки — в частности древнейшая форма клинописи — остаются нерасшифрованными, а написанные на них тексты по-прежнему хранят свои тайны. Единственный способ прочитать их состоит в том, чтобы отыскать ключ».

Лив пристально вгляделась в последнее слово. Случайное совпадение или же предзнаменование? Обычно она не очень верила ни в одно, ни в другое, но сейчас в ее положении не было ничего, что можно назвать «обычным». Она отвлеклась от этого и занялась привычным делом — стала исследовать собранный материал.

Вернувшись к указателю, Лив просмотрела слова на букву «К». Ссылок на слово «ключ» было несколько, и она открыла книгу там, где находилась основная из них.

«Самым известным в истории расшифровки древних языков „ключом“ стал Розеттский камень.[51] К тому времени, как в 1799 году его обнаружила сопровождавшая Наполеона научная экспедиция, умение читать египетские иероглифы было давно утрачено. Камень находился в храме, и высеченная на нем надпись явно предназначалась для того, чтобы ее мог прочитать всякий вошедший туда. Этот текст, выбитый около 196 г. до н. э., то есть в период широкого распространения письменности, был написан на трех наиболее развитых в то время языках: на древнегреческом языке, а также демотическим письмом и египетскими иероглифами. Сопоставление последних с хорошо известным греческим языком позволило проникнуть в смысл двух забытых форм египетской письменности.

С тех пор подобные „ключевые“ камни считаются у изучающих древние языки археологов чем-то вроде святого Грааля. Наиболее упорно они ищут так называемый Звездный камень, или „имаго аструм“ на латыни, упомянутый в истории царских династий Древнего Вавилона как ключ к пониманию всех знаний Древнего мира. Предполагается, что миф о Вавилонской башне отражает реальное событие утраты данного артефакта. С утратой же этого камня мы потеряли возможность понять древнейшие языки. Многие придерживаются мнения, что Звездный камень попал в обширное собрание Института древних рукописей в Руне, а по некоторым предположениям, именно он и является легендарной Священной тайной».

В подстрочном примечании имелась ссылка на иллюстрацию.

Лив перелистала страницы и увидела фото той самой разбитой таблички, на которой были начертаны те же символы, что и у нее на руке. Она снова всмотрелась в них, и после всего прочитанного их скрытый смысл показался ей более зловещим. Ей вдруг захотелось стереть с руки эти знаки, как будто благодаря этому она могла избавиться от заразившего ее безумия.

Лив отстегнула ремень безопасности, положила книгу на сиденье, а сама быстро прошла в туалет в передней части салона, на ходу потирая руку, словно начертанные на ней символы были заразными.


Дик с трудом вытянул ноги, крепко сдавленные жесткими подлокотниками. У него все кости заскрипели, когда он высвободился из мучительного заточения в дешевом кресле второго класса и медленно потянулся, чувствуя, как конечности не без труда занимают привычное положение. Он выпрямился во весь рост, задев макушкой потолок. Девушка, сидевшая далеко впереди, дошла до начала прохода и скрылась в маленьком туалете. Дик двинулся вперед, не дожидаясь, когда вспыхнет красный огонек «Занято».

В полете он размышлял о двух вещах. Во-первых, его интересовало, какую книгу читает девушка, во-вторых, он пытался прикинуть, нельзя ли безнаказанно убить ее прямо в самолете.

В аэропорту он получил сообщение, где говорилось: девушка представляет явную и непосредственную опасность, она подлежит решительной ликвидации. Дик обожал терминологию, похожую на военную: слова имели четкий и ясный смысл, в них не было и намека на уклончивость. Но — вот ирония! — они означали и то, что ему придется выжидать, чтобы выполнить поставленную задачу быстро и результативно. Поэтому пока Дику приходилось ограничиться тем, чтобы найти ответ на первый вопрос, не дававший ему покоя.

Он дошел до пустующего кресла и взглянул на книгу, раскрытую на странице с фотографиями. На одном фото девушка что-то подчеркнула, а на полях сделала запись. Дик задержался, приглядываясь к ее почерку. Изящный, мелкий — под стать ей самой. Он вытащил из кармана телефон и, убедившись, что сосед девушки спит, сфотографировал эту страницу. Запомнил он и название книги, приятно его удивившее. Снова потянулся всем телом: пусть полюбуются, если кто смотрит, — и, вернувшись к своему месту, снова сел, выгнув спину. Со стороны казалось, что он просто разминал ноги. Может быть, когда пробьет час, он сумеет схватить ее в тихом месте, и они успеют поговорить напоследок. Где-нибудь в и-зо-ли-ро-ван-ном уголке.

Такая редкость — встретить красивую девушку, которой слова нравятся не меньше, чем ему самому.

42

Аркадиан пешком шел в больницу Давлата Хастенеси, не переставая вспоминать отрывки своего разговора с Габриелем: «Для меня там уже была готова западня. Лив грозит опасность. Моей матери — тоже».

По радио он слышал о новых смертях в больнице и вспоминал теперь, как смотрела на него Катрина всего несколько часов назад, когда он положил ей на постель книгу. Она считала инспектора виновником ареста Габриеля — это читалось в ее взгляде, слышалось в ее молчании. Ему казалось, что женщина смягчится, когда узнает, что ее сын освобожден, хотя она не верила, что полиция сумеет защитить его. А ведь она была права. Поэтому инспектор и шел сейчас по улицам, заваленным обломками и полным растерянных людей, шел подобно кающемуся грешнику. Он хотел попасть в больницу — ему это было просто необходимо. Только так он сможет убедиться, что ни одна улика не осталась незамеченной, не была испорчена или по случайности утрачена. Следствие должно располагать всеми уликами.

Когда он оказался у цели, полиция уже успела отгородить своими рогатками участок улицы, прилегающий к больнице. Единственный оставленный на посту полицейский с трудом сдерживал на удивление большую толпу газетчиков и телевизионных операторов, успевших собраться здесь. Стало ясно, что даже землетрясение не смогло умерить их интерес к тому событию, которое все последние недели прочно занимало главное место в новостях. Аркадиан предъявил и снова спрятал в карман служебное удостоверение, кивком поздоровался с постовым. Тот узнал инспектора и посторонился, пропуская его.

В середине огороженного участка на тротуаре поставили большую квадратную палатку. Внутри она была ярко освещена, лампы работали от переносного генератора. Когда Аркадиан приблизился, откинулась боковая стенка палатки, и наружу вышел один из криминалистов, одетый в одноразовый комбинезон. Это оказался Булут Гюль, старший эксперт криминалистической бригады — один из немногих сотрудников управления, которым Аркадиан безоговорочно доверял.

— А я думал, ты в отпуске, — протянул Булут, кивая на перевязь, поддерживавшую руку инспектора.

— Я тоже так думал. Но мне показалось, что вам здесь может потребоваться рука помощи, а у меня одна еще работает. — Он показал глазами на палатку. — Кто это там?

— Судя по расписанию нарядов, его зовут Назым Сентюрк. — Булут отступил чуть в сторону и приподнял край палатки, чтобы Аркадиан мог заглянуть внутрь. — Прикомандированный. Служебного удостоверения при нем не оказалось, поэтому мы не знаем, из какого он района. Из-за землетрясения все базы данных в управлении либо зависли, либо вообще не отвечают ни на какие запросы. Их, конечно, пытаются наладить, но эта задача не первостепенной важности. Все, кто только может, вышли на улицы, чтобы навести порядок.

Аркадиан, склонив голову набок, старался внимательно рассмотреть потерпевшего. Тот самый дежурный, который записывал в журнал его фамилию, когда инспектор пришел навестить Лив и Катрину. После взрыва в Цитадели на улицах Руна заметно прибавилось полицейских: нужно было успокоить жителей, а бесчисленным туристам придать уверенности в том, что их надежно охраняют. Чтобы справиться с этой задачей, пришлось просить подкрепления из соседних городов и районов, и в рунском управлении замелькало множество незнакомых физиономий. Из их числа и был погибший.

— Где его пистолет?

— Пока не нашли.

— А причина смерти?

— Не могу сказать точно. Думаю, не от падения. Там, наверху, Петерсен — он как раз проверяет. А мне думается, что его здесь связали и что-то ему вкололи. Вот, посмотри на шею — имеется след от укола. Едва тела перевезут в управление, мы проведем анализ на наличие ядов. Только когда это еще будет? Одному Богу известно. В городе царит хаос, все аварийные службы стоят на ушах. Там и газовые трубы кое-где прорвало, и много чего еще. Нам хоть повезло — если надо будет сохранить тела в холоде, больница рядом!

— А где тела других погибших?

— На четвертом этаже еще двое — выжившие после взрыва в Цитадели, хотя теперь вряд ли можно называть их «выжившими».

— С ними та же история? — спросил Аркадиан, внутренне холодея.

— Один труп похож на этот, а другой весь в крови.

— Чей именно?

— Ты же был знаком с женщиной, правда? — сказал Булут, переводя взгляд на инспектора. — Я видел твою фамилию в журнале посетителей. Так вот, вся в крови не она, если тебе так легче.

— Есть конкретные подозреваемые?

— Только один, Габриель Манн.

— Габриель? С чего это вдруг? — не смог скрыть своего удивления Аркадиан.

— Он в бегах.

— Но это не значит, что он убийца.

— Конечно, однако он связан с одной из жертв, а в ее палате мы нашли его отпечатки — в палате, куда он, по идее, не должен был попасть.

Аркадиан припомнил: Габриель прервал разговор сразу после того, как он сказал, что кто-то уже поинтересовался рейсом, которым вылетала Лив. Легко было представить, как Габриель мчится в больницу, чтобы спасти мать, — и не успевает.

— Откуда известно, что это отпечатки Габриеля, если базы данных не работают?

— Их опознал Петерсен. Если уж он говорит, что это отпечатки Габриеля Манна, то сомневаться не приходится, — я ему верю. По крайней мере, на данный момент.

Хенрик Петерсен был в рунском управлении ведущим специалистом по дактилоскопии. С помощью своих кисточек и графитового порошка он творил чудеса, которые не многим были под силу. Он мог обнаружить отпечатки на чем угодно, а память у него была просто фотографическая. Еще не прошло двух недель с того дня, когда он применил свои таланты в городском морге, откуда было похищено тело брата Лив Адамсен. Тогда он и нашел отпечатки пальцев Габриеля. И если сейчас он утверждает, что они имеют дело с такими же отпечатками, то можно быть уверенным, что Габриель действительно побывал здесь.

— Ты не против, если я поднимусь и взгляну?

— Будь моим гостем. — Булут повернулся к ярко освещенной палатке. — А у меня здесь хлопот полон рот.

На пути к входу в подземный гараж Аркадиан оглянулся через плечо и увидел, как за ограждением оживились репортеры. На него нацелилась телекамера, и инспектор поспешно отвернулся, опустил голову и шел так, пока не оказался в тиши подземного гаража.

Спустившись по пандусу, он вынул из кармана телефон. Мобильная связь пока не работала, а ему надо было связаться с Габриелем. Чужие агенты проникли в самое сердце управления полиции — так глубоко, что убийцы чувствуют себя совершенно свободно и в камерах предварительного заключения, и в больничных палатах. Аркадиану было невыносимо думать об этом. Он хотел предупредить Габриеля о том, что над ним теперь тяготеет подозрение в убийстве, да только связаться было невозможно. Оставалось надеяться, что Габриель сам ему позвонит, как только заработает мобильная связь. А пока он, Аркадиан, займется тем, ради чего и пришел: убедится, что место преступления обследовано надлежащим образом, что ничего при этом не упущено из виду. Он сунул телефон в карман и пошел по лестнице на четвертый этаж, чтобы отдать дань уважения женщине, защитить которую он не сумел.

43

Прижимая к груди книгу, переданную матерью, Габриель брел без всякой цели по улицам полуразрушенного города, и слезы оставляли дорожки на его лице, покрытом толстым слоем пыли.

Боль потери остро мучила его, глубоко вгрызаясь в незажившую рану, которую причинила ему гибель отца. Когда погиб Джон Манн, Габриель буквально сгорал от гнева и ярости. Эти чувства бурлили в нем, разжигая злость сначала на убийц, а потом — на самого себя. Габриель чувствовал свою вину, потому что не был рядом с отцом, и в мечтах представлял себе, как все могло пойти по-другому, окажись он именно там. Его душа покрылась глубокими ранами, из которых невидимо выплескивались боль и ярость, окрашивая по-новому всю его последующую жизнь. Все, чему его учили в колледже, вдруг показалось ему пустяковым и ненужным, и он бросил колледж, завербовался в армию. Габриель убеждал себя, что там его научат тому, что нужно, и он получит возможность дать выход своей злости. Ему хотелось вооружиться практическими навыками, которые в дальнейшем помогут расправиться с теми, кто убил отца. Эти навыки оденут его в непроницаемую броню, и, если снова настанет минута опасности, он сможет защитить своих близких.

Минута опасности настала.

На этот раз он был в центре событий.

И оказался не в силах противостоять врагам.

Вся полученная им боевая подготовка не помогла сделать простое дело — защитить и уберечь своих близких. Врагов было много, сильных и неуловимых. Они не выходили на открытый бой с оружием в руках, нет, они скрывались повсюду, использовали как прикрытие веру миллионов, проникали в саму атмосферу города, по которому он сейчас шел, спотыкаясь. Весь город был врагом.

Слепой от горя, Габриель брел наугад, едва переставляя ноги и стараясь только уйти подальше от больницы, не столкнувшись при этом с пожарными бригадами и с любым человеком, одетым в форму.

В конце концов инстинкт самосохранения вывел его на проспект Мелек — широкую, обсаженную деревьями улицу на границе Садового района. Здесь он еще ни разу не был — значит, и его преследователи вряд ли сюда сунутся. Тут жил единственный человек, который знал о Цитадели и ее тайнах больше любого другого, не считая, конечно, обитателей монастыря. И если переданную матерью книгу, которую он сжимал сейчас в руках, можно как-то использовать против Цитадели, эта женщина подскажет ему, как именно.

Габриель считал дома, пока не дошел до нужного. По ступенькам поднялся к входной двери, окинул взглядом улицу, убедился, что посторонних нет, и громко постучал.

Где-то в дальнем конце улицы завывала сирена охранной сигнализации, одна из многих, запущенных землетрясением, однако на эти вызовы никто не спешил. Габриель расслышал шаги за дверью; в прихожей кто-то выдвинул ящик стола. Потом шаги приблизились, в замке повернулся ключ, дверь резко распахнулась, и в лицо Габриеля, освещенное фонариком, глянуло дуло пистолета. Он отвернулся от слепящего света и хотел прикрыть глаза рукой, но тут раздался гулкий голос:

— Габриель! — Пистолет исчез, луч фонарика отвели от его лица, зато стала видна обладательница громкого голоса.

Даже в сумятице землетрясения доктор Мириам Аната была одета безупречно: на ней был обычный деловой костюм в тонкую полоску, а под ним — простая футболка. Аккуратно зачесанные седые волосы, разделенные косым пробором, придавали ей строгий вид, но женщина была явно встревожена. Глядя Мириам в глаза, Габриель почувствовал, как слабеет его воля, и отвернулся, чтобы скрыть свое лицо, исказившееся в гримасе острой душевной боли.

— Что случилось? — спросила хозяйка дома, взяла гостя под руку и провела в комнату.

— Несчастье с Катриной, — с трудом выдавил он. — С моей матерью…

Мириам обняла Габриеля, ласково потрепала по спине, зашептала что-то успокаивающее на ухо, как будто он снова стал ребенком. Это сочувствие растрогало его, тем более что строгая и сдержанная доктор Аната не была склонна к сантиментам. Габриель хотел поблагодарить ее и объяснить, что произошло в больнице, но слова застряли в перехваченном от слез горле.

44

После землетрясения Цитадель гудела, как потревоженный улей, отовсюду доносились встревоженные голоса. Когда земля стала содрогаться, монахи в большинстве своем уже спали. Толчки сбросили их с постелей, погнали в коридоры, где они и переждали самое худшее. Был среди них и Афанасиус, который принялся успокаивать братьев, уверяя их, что это просто подземные толчки, а не взрывы новых бомб. Едкий запах дыма из сада мешал ему убедить их в своей правоте.

Хорошо хоть не все электрогенераторы вышли из строя: горело достаточно ламп, чтобы можно было оценить нанесенный ущерб. Как выяснилось, он был на удивление незначителен. По-видимому, случившийся за десять дней до этого взрыв уже вызвал обрушение самых слабых участков горы, и землетрясение лишь всколыхнуло твердыню, словно испытывая ее на прочность. Кое-где наблюдались камнепады, и пришлось проверить библиотеку, чтобы выяснить, не пострадали ли книги. Но в остальном Цитадель стояла крепко, и заведенный порядок быстро возвращался в привычную колею. Упавшие скальные обломки убрали с дороги, и многие монахи вернулись в свои дормитории и часовни — спать дальше или молиться.

Афанасиус возвращался в свою келью, когда навстречу ему из туннеля вышел брат Аксель, кипящий от злости.

— Это все из-за тебя! — воскликнул он, ткнув в Афанасиуса пальцем. — Сначала сад, теперь вот это. Ничего такого не случилось бы, если бы Посвященные оставались в Цитадели и надежно хранили Таинство.

Афанасиус оглянулся и, убедившись, что сзади никого нет, заговорил, понизив голос, чтобы он не отдавался эхом по переходам:

— То, что ты сказал сейчас, — предрассудки. И это не делает чести тебе, одному из наших вожаков. Уж кто-кто, но ты в столь трудное для нас время должен вселять в людей спокойствие, а не сеять панику. Нам нужен порядок, а не сумятица.

— У нас был порядок. Был на протяжении тысячелетий. Но за какую-то пару недель его не стало.

— Порядок восстановится, — заверил его Афанасиус. — Он уже восстанавливается.

— Вот как? Ты воображаешь, будто все смотрят на происходящее твоими глазами. Тогда я тебя удивлю. В смутные времена люди цепляются за традиции. И я хочу предложить им как раз это. Скоро выборы, и они покажут, на чьей стороне братия.

Афанасиус собрался было возразить, но тут послышался звук, заставивший умолкнуть обоих.

Из глубин горы эхом донесся звон колокола «Ангел», который висел в пещере для добровольных приношений паломников.

Кто-то стоял у входа в Цитадель и требовал спустить площадку Вознесения, чтобы попасть внутрь крепости.

45

С трудом выдавливая слово за словом, Габриель рассказал, что произошло. Он боролся с горем и душевной болью, пока слова не полились потоком, а охватившее его отчаяние снова не сменилось суровым гневом. Поведав доктору Анате все до конца, он вручил ей дневник, а сам откинулся на спинку кожаного дивана, чувствуя себя совершенно опустошенным.

Комната, в которой они сидели, некогда была парадной гостиной, а ныне превратилась в набитую книгами библиотеку с выстроившимися вдоль всех стен полками; книги стояли везде, где только можно. Электричества до сих пор не было, комната освещалась свечами, и создавалось впечатление, будто они находились где-то в далеком прошлом, а не в современном городе, жалобные стоны которого доносились сквозь высокие окна, задернутые тяжелыми шторами.

Побледневшая от потрясения доктор Аната внимательно смотрела на дневник. С Катриной Манн она была знакома долгие годы, работала ее неофициальным советником, узнавая все больше о Цитадели, открывая для себя тайну за тайной. Она, как и родные Габриеля, происходила из племени мала — одного из древнейших человеческих племен. Другим племенем были яхве, поселившиеся в Цитадели, похитившие ее Таинство и использовавшие его силу в своих корыстных целях.

Мириам вертела в руках маленький томик, гладила его кожаный переплет и часто моргала, едва сдерживая себя. Но Габриель заметил выступившие из ее глаз слезы, когда серебряные кольца на пальцах женщины блеснули отраженным светом свечей. Губы ее беззвучно шевелились — она хотела что-то спросить, но слова, казалось, комом застряли у нее в горле. Наконец ей удалось взять себя в руки.

— Как ты думаешь, ее убили? — спросила Мириам дрожащим от сильного волнения голосом. — Думаешь, они гонятся за этой книгой?

— Если бы им нужна была книга, тот полицейский просто забрал бы ее, — ответил Габриель, покачав головой. — Мне же это показалось больше похожим на операцию по зачистке. Это четкие действия, направленные на то, чтобы заставить замолчать всех, кто побывал в Цитадели. Что бы ни было в этой книге, думаю, они даже не подозревают о ней.

— А ты прочитал?

— Не успел. Я сразу же пошел к вам. — Габриель снова покачал головой. — Куда мне было еще идти? Прошу прощения, если я поступил… опрометчиво. У меня нет желания втягивать вас в неприятности. Если хотите, чтобы я ушел, только скажите.

Доктор Аната гордо вскинула голову и сердито посмотрела на Габриеля, причем очки в форме полумесяца усиливали сквозившее в ее взгляде возмущение. Впрочем, Габриелю уже раза два или три доводилось видеть, как она умеет возмущаться. Встретив этот знакомый открытый взгляд, он почувствовал себя увереннее. Мириам развязала кожаный шнурок на переплете и раскрыла книгу, так наклонив ее, чтобы им обоим при свете свечей было видно, что там написано.

Всю свою жизнь доктор Аната разбирала мифы, окутывающие Цитадель. Она опубликовала на эту тему больше работ, чем кто бы то ни было, знала все связанные с монастырем легенды и предания. Потому-то она и испытала сильнейшее потрясение, когда дошла до страниц в самой середине и увидела символы, образующие перевернутую букву «тау». Габриелю эти опаленные пламенем письмена были знакомы еще с детских игр, когда мать писала ему тайные письма и прятала, а он должен был отыскать и расшифровать их. Он стряхнул с себя воспоминания и сосредоточился на тексте, переводя в уме слова с маланского языка, которому научила его Катрина.

— И в чем кроется смысл этого? — спросил он у Мириам.

— Это миф. По крайней мере, я считала, что это миф. Называется он «Зеркальное пророчество», это часть утраченных старинных знаний мала — слово Бога, записанное и тайно передаваемое из поколения в поколение теми, кто стремился сберечь истину. — Она провела пальцем по письменам, повторяя контуры перевернутой «тау». — Оно дополняет то пророчество, которое привело тебя и Лив в Цитадель. Но если первое — это маланский эквивалент книги «Бытие», где записано, как на самом деле все происходило в начале времен, то «Зеркальное пророчество» похоже на «Откровение» Иоанна. В нем говорится о конце света. Древние верили, что эти строки продиктованы самими богами и записаны первыми в мире письменами как предостережение грядущим поколениям. Этот символ, перевернутый вверх ногами, указывает путь, который нам предстоит пройти, и тот выбор, который придется сделать в конце пути. — Она провела пальцем посередине буквы «Т». — Обрати внимание, как эти слова описывают последовательность событий, которые мы уже наблюдаем:

Ключ отмыкает Таинство,

И Таинство само становится Ключом,

И содрогнется вся Земля.

Мириам повернулась к Габриелю и пристально посмотрела на него через стекла очков.

— Землетрясение — тому доказательство. По всей вероятности, Лив все-таки освободила Таинство.

Габриель припомнил то, что успел увидеть на верхнем этаже горных подземелий, и покачал головой.

— Не уверен. В часовне ничего такого не было.

Услышав это, доктор Аната смутилась. Всю жизнь она охотилась за легендами о Таинстве, знала назубок все гипотезы о том, чем оно может быть, а несколько версий выдвинула сама. Ей никогда и не снилось, что в один прекрасный день она будет беседовать с человеком, который сам побывал внутри Цитадели, и теперь лишь горе Габриеля удерживало ее от того, чтобы забросать его вопросами, вертевшимися у нее на языке.

— Расскажи, что ты там видел, — попросила она, уступая в конце концов сжигавшему ее любопытству.

Наморщив лоб, Габриель стал вспоминать.

— Цитадель меньше размерами, чем я себе представлял. Там множество тесных переходов — вроде как в шахте. Часовня Таинства находится на самом верхнем уровне, в конце длинной лестницы, высеченной в скале. Стены часовни сплошь покрыты острыми лезвиями, а Тау высится в алтарной части.

— И как это выглядит? — Аната от волнения подалась вперед.

— Как… как гроб в форме креста, наверное, метров полутора в высоту. Когда я туда попал, с Лив уже что-то стряслось. Мне показалось, что она мертва. Передняя стенка Тау была распахнута, а внутри пусто, только острые штыри торчат отовсюду, как в «Железной деве».[52]

— И внутри не было ничего?

— Не было.

— Значит, — кивнула доктор Аната, — ей удалось освободить Великую Тайну. Ты же, очевидно, попал туда, когда это уже произошло. Следовательно, Зеркальное пророчество уже начало сбываться. Когда здесь в последний раз происходило землетрясение?

— Не помню. Лет двадцать назад или чуть больше. Но это, возможно, простое совпадение.

— Не верю я в совпадения, особенно после всего, что уже случилось. Я верю в судьбу и в предначертание. Подумай хорошенько о первом пророчестве, ведь оно целиком сбылось, до последнего слова. — Она снова провела пальцем по строкам нового пророчества, до перекладины «Т». — Сбудется и это. Мы уже ступили на путь, который ведет вот сюда, к моменту выбора, — а отсюда один путь ведет к свету, другой же уходит во тьму.

Габриель перечитал последние строки, пораженный их апокалипсическим звучанием:

…Разверзнется земля…

…свирепая болезнь…

…и дней конец наступит…

— И как же нам этого не допустить?

— Никак. Все, что нам доступно, это убедиться — когда придет срок, — что мы избираем верный путь. — Она показала на точку выбора. — Вот, здесь показано.

Габриель читал, пропуская слова, смысл которых был темен, и сосредоточиваясь на тех, которые он мог понять.

Ключ да последует за Картой звезд домой,

Дабы за одну луну погасить пламя, изрыгаемое драконом…

— А что это за Карта звезд?

— Еще один миф. В седой древности, когда мир был совсем юным и постоянно менялся, первые праведники, как считается, были наделены особым даром и могли записывать некоторые священные истины. Среди прочего они записали и местонахождение самого священного и запретного места, но Земля все еще меняла свое положение, приноравливаясь к ходу вещей, и праведники опирались в своих записях на неподвижные звезды. Так возникла Звездная карта — «имаго аструм».

Зафиксированное на ней место — прародина всего человечества, где впервые вспыхнула искра жизни, это Сад Эдемский. И Звездная карта, на которой было запечатлено его местоположение, превратилась в самый желанный талисман Древнего мира. Для любого царя обладание ею значило подтвердить свое божественное право повелевать остальными людьми. Кроме того, считалось, что своему владельцу карта сулит несметные сокровища. Среди правителей, у которых имелась эта карта, были царь Соломон, лидийский царь Крез, Александр Македонский — легендарные владыки, прославившиеся огромной властью и непомерным богатством.

В качестве жертвы той божественной силе, которой наделяла их Карта, каждый из великих правителей закапывал в священном месте часть своих несметных богатств. Они не только полагали, что это умилостивит ту силу, которая ниспослала им богатство и власть, но и верили, что святость и заклятия, окружающие такое место, охранят сокровища от любых похитителей. Неудивительно, что после смерти этих царей значительная часть их несметных богатств бесследно исчезла. Если такое место существует на самом деле — и если все еще есть возможность отыскать его, — то тот, кто обнаружит его, откроет величайший в истории человечества древний клад. Золото, драгоценные камни… Бесценные сокровища.

— Что же случилось с картой?

— Последние две с половиной тысячи лет этот вопрос задавали себе все императоры, все ученые и все кладоискатели на свете. По правде говоря, никто не знает ответа. В последний раз о карте упоминалось в источниках в четвертом веке до нашей эры, когда умер Александр Македонский. Созданное им царство разделили на части, а Звездная карта пропала. Кое-кто считает, что ее похитили и переправили в Персию, другие полагают, что она была спрятана и в итоге оказалась где-то в хранилищах великой Александрийской библиотеки, построенной в Египте в память о покойном царе. Римляне думали именно так. Юлий Цезарь в поисках Звездной карты сжег библиотеку до основания, но так ничего и не нашел. Существует распространенная гипотеза, что карта и есть Таинство, но в этом тексте ясно говорится, что они суть две разные вещи. Две разделенные между собой вещи, которые однажды должны, согласно этому пророчеству, соединиться. Интересно, как оно попало к Оскару?..

Она перевернула страницу и нашла ответ на свой вопрос. Габриель тоже прочитал, и давний гнев вновь ярко запылал в его душе, когда он увидел слова, написанные на обороте фотографии:

Вот что мы нашли. Вот из-за чего нас убили.

Они прочитали письмо до конца и поняли, что это еще не все. Габриель придвинул свечу и держал следующую чистую страницу над огнем до тех пор, пока не проступил заполнивший собой весь лист дневника рисунок, изображающий густую паутину туннелей и пещер.

— Вы хотели узнать, как выглядит Цитадель изнутри, — сказал он доктору Анате. — Вот вам и ответ.

Даже на такой примитивной схеме масштабы и сложность лабиринтов Цитадели внушали невольное почтение, даже страх. Карта изображала монастырь в разрезе, причем чем выше, тем меньше места занимал каждый новый этаж.

На самом маленьком Габриель разглядел контур двери, а рядом — подпись: «Зпртн хд вдщ в часовню Тнств». Вот по этой лестнице он поднимался, через эту дверь проходил. Сделав ее отправной точкой, он стал отыскивать другие туннели, по которым пробирался от двери потайного сада по незнакомым лестницам и переходам, до самого нижнего уровня на карте, где у отдаленной пещеры, помеченной крестиком, был нарисован череп. Было похоже на карту с зарытым кладом, какие рисуют дети, когда играют в пиратов.

— Вот, — проговорил Габриель. — Звездная карта спрятана здесь.

— А что означает вот это? — спросила Аната, указывая на символ, начертанный рядом — XIV — число «четырнадцать» римскими цифрами.

Габриель присмотрелся к крестику и римским цифрам и как-то отстраненно, испытывая ужасную усталость, подумал о том, что ему придется делать. Не прошло еще и двух недель с той минуты, как ему чудом удалось вырваться из монастыря, откуда никто и никогда не сбегал, кроме его деда, а теперь надо снова проникнуть в Цитадель, чтобы забрать спрятанные Оскаром реликвии.

46

К тому времени, когда Афанасиус с братом Акселем добрались до пещеры приношений, там собралась уже немалая толпа. Монахи стояли кучками, взволнованно переговариваясь, либо разбирали попадавшие с полок во время землетрясений мешки с рисом и ящики с консервами. Их оттаскивали подальше от большого деревянного колеса в самом центре помещения, приводившего в движение подъемник.

— Немедленно поднимите платформу! — скомандовал Аксель, пробираясь сквозь толпу к отвечавшим за Вознесение монахам в коричневых сутанах. Те налегали изо всех сил на рукояти колеса. — Вы о чем думали, когда в ответ на звон колокола сразу опустили платформу? Сейчас что, время принимать пожертвования? — Он обернулся к Афанасиусу: — Видишь, к чему ведет отступление от традиций? Все начинает рушиться.

Один из монахов ударил ногой по рычагу тормоза и обратился к Акселю:

— Понимаете, мы думали, что после землетрясения кто-нибудь принес новости или пришел предложить свою помощь.

— А откуда вам известно, что это было землетрясение? Кто-нибудь сказал наверняка? А если это был взрыв еще одной бомбы, чтобы запугать нас и прогнать отсюда? — Аксель протолкался к стене и ткнул пальцем в маленький экран, обычно показывающий, что происходит внизу. Сейчас, когда электричество работало не во всей Цитадели, экран был темным. — Вам же не видно, кто там звонит в колокол, а вы уже спешите опустить платформу! Так вы сюда что угодно притащите.

— Полагаю, — выступил вперед Афанасиус, — мы спокойно можем считать, что это было землетрясение. — Он указал на широкую щель, прорубленную в толще скалы. — Смотрите сами — почти во всем городе нет света. У них, видно, тоже выключилось электричество. Если бы бомба взорвалась у нас, весь город, думаю, от нее бы не пострадал. А толчки, которые мы ощущали, были долгими, не такими резкими и короткими, как при взрыве. Уверен, мы все теперь хорошо знаем, как это бывает при взрыве.

Аксель всмотрелся в непроглядную тьму ночи, которую обычно разгонял залитый яркими огнями город. Сейчас же о его существовании можно было лишь догадаться по немногим пятнам света, разбросанным там и сям. Аксель повернулся лицом к столпившимся за ним монахам, переводя глаза с одного лица на другое, словно хотел запомнить каждого поименно.

— Ладно, — решил он, — опускайте подъемник, но пусть отсюда уйдут все, кто впрямую не занят подъемом. И не поднимайте платформу, пока я не расставлю здесь стражей. Пусть и землетрясение, но рисковать я не желаю.

Монахи Вознесения напряглись, тормоз отпустили. Деревянная платформа подъемника, висевшая на тросах, заскрипела, как мачты парусника под шквалом бури, и скрылась из виду.

За долгие годы Цитадель обзавелась многими новшествами, но принципы работы платформы Вознесения практически не изменились. Точно так же здесь встречали посланцев племен, приходивших десятки тысяч лет назад издалека, чтобы внести посильный вклад в дело святых праведников, живущих на горе. Пищу и разнообразные вещи, приносимые в дар, клали на деревянную платформу, а потом она вручную поднималась в пещеру, получившую название «Пещера доброхотных приношений».

Тем же путем в Цитадель поступал приток свежих сил.

Новичков поднимали наверх по одному, и эта церемония, которая проводилась дважды в год — в дни летнего и зимнего солнцестояния, — получила название «Вознесение». Сам процесс подъема новичков наверх усилиями монахов в чреве горы носил продуманно символический характер — вот почему подъемную систему не стали совершенствовать. Бывали дни, когда вершина горы целиком скрывалась за низко нависшими тучами, и в таких случаях новичок в буквальном смысле поднимался за облака, словно попадая на небеса. Этот театральный прием святых отцов был весьма зрелищным, он и поныне собирал огромные толпы зевак. Весь ритуал приобрел такую популярность, что множество людей собиралось поглазеть даже на еженедельную доставку в Цитадель припасов. Туристы охотно фотографировали на память возносившуюся к вершине горы скрипучую деревянную платформу, на которой стояли мешки с мукой и клетки с живыми курами.

Но сегодня мало кто увидит ритуал Вознесения. Древний город будто вымер, а пещера приношений быстро опустела, как и приказал брат Аксель. В ней остались только главы монашеских разрядов, два монаха Вознесения, вращавшие колесо, да еще пять стражей в красных сутанах. Они один за другим вынырнули из мрака подземелий и заняли позиции у самого края шахты подъемника, погрузив руки в широкие рукава, в которых было спрятано их оружие.

Белая ткань появилась на главном тросе, намоталась на ось колеса — значит, платформа опустилась вниз уже почти до упора.

— Стой! — скомандовал один из монахов Вознесения, взял все на себя и медленно-медленно отпустил трос еще немного, пока маркер на колесе не встал прямо против глубокой зарубки в каменном своде пещеры.

В ста метрах ниже платформа мягко коснулась плоской каменной поверхности, на которой складывали приношения. Один из монахов в коричневой сутане потянул храповой рычаг, заклинив колесо, потом тяжело прислонился к огромной оси и посмотрел, как замирает звонивший до этого колокол.

После торжественного звона в пещере воцарилась глубокая тишина. Никто не произносил ни слова, даже не шевелился. Взгляды всех устремились на тросы, извивающиеся в темноте змеями: они слегка подрагивали, пока внизу чем-то нагружали платформу. Потом в пещере эхом отдался отрывистый лязг, сообщивший о том, что платформа загружена и ее можно поднимать. Коричневые сутаны снова налегли на колесо, отпустили тормоз и стали тянуть платформу вверх по склону горы.

— Больно уж она тяжелая, — вымолвил один из монахов, налегая на колесо в привычном размеренном ритме. — Минуты через две будет здесь.

— Ты только поднимай ровно и без спешки, — сказал ему брат Аксель, не сводя глаз с темного прямоугольника ночи, видневшегося через шахту подъемника. Аксель подвинулся еще ближе к краю, механически сунув руку в рукав сутаны.

Афанасиус внимательно наблюдал за Акселем, пользуясь возможностью оценить человека, с которым они уже не раз сталкивались и, разумеется, снова столкнутся на предстоящих выборах. Вне всякого сомнения, Аксель был человеком властным и умел подчинять других своей воле. За восемь лет на посту главы стражей он усвоил привычку командовать решительно и умел убеждать людей; тех обитателей монастыря, кто привык повиноваться твердым приказам, это обязательно привлечет. Но и в броне Акселя был изъян.

Исторически так сложилось, что выборы в Цитадели сводились к заполнению одной вакансии — аббата. Когда умирал прелат, аббат автоматически становился первым лицом в монастыре до подтверждения своего нового статуса на выборах. Как правило, это была формальность — прежнему аббату редко кто бросал вызов, а чтобы прелатом становился кто-то другой, такого и вовсе не случалось. Сейчас же все изменилось. Автоматического наследования не получалось. Умерли и прелат, и аббат сразу, и никого из их преемников — Посвященных — в Цитадели не осталось. На сей раз обитателям горного монастыря придется голосовать не только за нового аббата, но и за прелата тоже, а от того, кто займет эти должности, зависит все будущее Цитадели. При таком положении Афанасиус понимал, что успех — как и в американской президентской гонке — будет определяться позициями обоих кандидатов, а не только влиянием и положением одного из них. У Акселя явных союзников не было. Свой нынешний пост он занял благодаря огромному честолюбию и исключительной целеустремленности. Его, конечно, уважали, но не любили. И если он будет претендовать на пост аббата, кто же станет прелатом над ним? А если он захочет стать прелатом, кто станет его правой рукой? Он может, конечно, уговорить кого-то из стражей баллотироваться на должность аббата, но тогда всем станет понятно, что это просто марионетка, выдвинутая ради того, чтобы Аксель смог достичь цели, о которой давно мечтал. Если изберут Акселя, тот во имя традиций, как хорошо понимал Афанасиус, возродит разряд Посвященных, захлопнет двери для каких бы то ни было реформ и восстановит порядок, который существовал прежде. Он ведь, в конце концов, солдат: ценит и понимает только заведенный раз и навсегда порядок и приказы, подлежащие безоговорочному исполнению. Ему старый порядок прекрасно подходит.

Разумеется, среди монахов Цитадели были и другие, кто выдвинет свои кандидатуры и попытает счастья на выборах. Например, отец Малахия — человек уважаемый и, несомненно, достойный кандидат. С ним вполне можно заключить союз. В этом Афанасиус был уверен. Будучи ближайшим помощником прежнего аббата, Малахия знал всю внутреннюю механику монастыря и поэтому был ценным единомышленником.

Вот Аксель — совсем другое дело. Лучше всего на выборах оставить его в изоляции и уповать на то, что твердая приверженность к прежней иерархии заставит умеренную фракцию в рядах монахов отвернуться от него. Посвященных больше нет, и многие не скорбят об их отсутствии, тем более еще меньше обрадовались бы их возвращению. К этим людям Афанасиус и собирался апеллировать. В них был ключ к будущему Цитадели.

— Стоп!

Афанасиус поднял глаза и увидел, как из темноты выплывает второй маркер, указывая на приближение подъемной платформы к концу пути. Аксель перестал шагать туда-сюда, подошел ближе к краю и, всматриваясь в приближающуюся платформу, на ходу вытащил из рукава пистолет. Вдруг он чуть не вскрикнул от удивления и шагнул в сторону, направив пистолет в темноту шахты. Остальные стражи последовали его примеру. В этот момент направляющие тросы поднялись до отказа, а платформа поравнялась с полом пещеры.

В ее центре стоял человек в одеянии католического священника. На почерневшей коже выделялись красные белки глаз, устремленные на присутствующих, а губы сложились в подобие насмешливой улыбки. Взгляд был холодным.

— Вот как вы встречаете старого друга! — произнес незваный гость хриплым, но вполне знакомым голосом. — Неужто я и впрямь так сильно изменился?

Этот медоточивый славянский голос вмиг помог Афанасиусу понять, кто стоит перед ним. Брат Драган, самый молодой среди Посвященных, похоже, восстал из мертвых и теперь снова поднялся на гору. Взгляд его налитых кровью глаз переходил с одного лица на другое, словно сама Смерть выискивала себе в жертву слабейших.

— Принесите мне одежды, — распорядился он.

Один из стражей, спотыкаясь от усердия, помчался исполнить приказ.

— И сообщите аббату, что я вернулся, — добавил брат Драган.

— Увы, — откашлявшись, ответил Аксель, — это сделать невозможно: к глубокому прискорбию, брат аббат почил в Бозе.

Драган с трудом шагнул вперед и, сойдя с платформы, ступил на сложенный из скальных пород пол пещеры.

— Тогда сообщите прелату.

— И это тоже невозможно. Глубоко сожалею, но и он покинул сей мир.

— Кто же остался здесь самым старшим?

Аксель обернулся и взглянул на глав монашеских разрядов, сбившихся в кучку у подъемного колеса.

— Мы здесь управляли на демократических началах, пока выборы не дадут нам новых вождей. — Он снова повернулся лицом к Драгану. — Теперь же, когда Господь Бог в милосердии своем ниспослал нам твое возвращение, ты — самый старший из монахов Цитадели.

Драган кивнул, а по губам его снова зазмеилась внушавшая трепет усмешка.

— В таком случае проводи меня в апартаменты прелата и сообщи всем, что милостью Божией в Цитадель возвратился Посвященный.

С этими словами он прошел мимо тех, что собрались во тьме подземных переходов, и каждый его шаг звучал похоронным звоном по надеждам Афанасиуса на благотворные перемены.

III

Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко.

Откровение Иоанна Богослова, гл.1, ст. 3

Ключ

47

Бадият эш-Шам, мухафаза Анбар на западе Ирака

Что на свете может быть лучше ночной пустыни?

Легкий прозрачный воздух, который в дневные часы ничуть не защищает от палящих лучей безжалостного солнца, с наступлением темноты беспрепятственно пропускает безмерный холод мирового пространства, и жара уходит без следа. А еще ведь есть звезды. Целые мириады их пронизывают небеса иголочками света, тончайшие лучики освещают все вокруг. Бедуины смотрят на звезды, чтобы не сбиться с пути ночью, глаза этих сынов пустыни привычны к скудному свету звезд, который горожанину и не различить. Призрак сейчас пускал в ход свои навыки, чтобы следовать по тропе, затерявшейся среди каменных россыпей. Он двигался вдоль спины Дракона в ту землю, которую бедуины прозвали «краем жажды и ужаса».

Сирийская пустыня — это больше полумиллиона квадратных километров безжизненного пространства. Она похожа на покрывшуюся коркой болячку, которая, распространяясь из Сирии, захватила север Ирака, часть Иордании и Саудовской Аравии. В глубине пустыни нет ни человеческого жилья, ни нормальных дорог. Во время войны в Ираке партизаны скрывались здесь, пользуясь первобытной суровостью пустыни как лучшей защитой от технической мощи современной армии. Это помогало: вражеские машины выходили из строя, песчаные бури не давали подниматься в воздух самолетам и вертолетам огневой поддержки. Даже высокотехнологичные приборы тепловидения[53] можно было обмануть простым приемом: лечь на теплый камень и накрыться одеялом. Невозможно сражаться с людьми, которым помогают сама природа и родная земля.

Повстанцы создали в пустыне свои постоянные базы, а люди, припасы и снаряжение попадали к ним через плохо охраняемую границу с Сирией, где не было даже патрулей. И лишь когда захватчики овладели всеми городами, партизаны перебрались в города, чтобы досаждать новым властям более традиционными методами террора: минировали дороги, постоянно совершали похищения своих врагов. Пустыня снова опустела, но Призрак, двигаясь по ней ночью, стал ощущать чье-то присутствие.

Первые признаки чего-то не совсем обычного он заметил за несколько часов до рассвета, когда взошла луна, наполнив сиянием кристально прозрачный, остывший за ночные часы воздух. Впереди, на фоне совершенно чистого горизонта, под равнодушными холодными небесами протянулась какая-то черная тень. Сойдя с коня, Призрак подобрался к ней, пригибаясь к земле, чтобы никакой наблюдатель с прибором тепловидения не смог обнаружить его разгоряченное тело.

Подкравшись ближе, он разглядел, что это действительно была лишь тень, которую в свете луны отбрасывал нагроможденный из камней и земли холм. Рядом с ним была какая-то яма. Призрак упал наземь и подполз к ней, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Вокруг было тихо, только легкий ночной ветерок слегка шелестел, налетая на курган.

Вырытая рядом яма оказалась неглубокой, где-то около метра. Из нее нельзя было взять столько земли, чтобы соорудить курган, отбрасывающий такую длинную тень. В центре ямы высился наполовину выкопанный из земли валун величиной с легковой автомобиль — его забросили, вероятно потеряв всякий интерес. Призрак двинулся к кургану и взобрался повыше, чтобы сверху рассмотреть окружающую местность.

Поблизости было выкопано еще несколько ям, примерно такого же диаметра и глубины, как и первая, и на дне каждой был большой валун, выкопанный только до половины. Похоже, какое-то громадное чудище рыло здесь землю в поисках чего-то, потерянного им. Одна яма была значительно шире и глубже остальных. Призрак соскользнул вниз и подобрался к ней, чтобы рассмотреть повнимательнее.

В этой яме мог бы поместиться одноэтажный дом, а к самому дну вился спиралью наклонный спуск, по которому можно было проехать верхом. На дне зиял неровными краями вход в пещеру. Одна из особенностей Сирийской пустыни в том и состоит, что она вся изрыта и походит на пчелиные соты, представляя собой целую систему подземных пещер, проточенных миллионы лет назад стекавшей по осадочным породам водой. Если знаешь, где отыскать эти пещеры, в них можно укрыть не один батальон бойцов со всем снаряжением. Отчасти благодаря этому Призраку и удавалось так долго избегать ареста. Если же те, кто выкопал ямы, до сих пор еще здесь, то они должны быть в пещере — там удобно спать, там не ощущается леденящий холод ночной пустыни.

48

Штат Нью-Джерси, США

Некоторое время он тихонько наблюдал. Нет ни малейшего движения — только кружатся миры, смещаются тени под лунным светом. В воздухе не ощущалось запаха горящих в костре веток, что могло бы выдать присутствие поблизости людей. Кто бы ни выкопал эти ямы (неведомо, с какой целью), этих людей здесь уже нет. Призрак обошел яму по краю, потом спустился по спиральному пандусу на дно, как бы прощупывая привыкшими к темноте глазами бархатный мрак входа в пещеру. Войдя внутрь, он настороженно прислушался, затем вынул из кармана маленький фонарик-карандаш и включил его.

Во тьме пещеры тоненький луч засиял, как взорвавшаяся атомная бомба, и Призраку пришлось прикрыть глаза рукой. Пещера была пуста — ни единого следа человека, вообще никаких следов. Чтобы докопаться до пещеры, нужно было потратить немало времени и сил, но в ней не было ни древностей для археолога, ни запасов полезных ископаемых — значит, должна быть какая-то другая причина. Если пещеры пусты, то до них докапывались, чтобы что-то здесь спрятать либо унести нечто такое, что лежало здесь раньше, а теперь исчезло. Он в последний раз обвел пещеру внимательным взглядом, потом выключил фонарик и вышел наружу.

Ночь показалась ему еще темнее, чем прежде, и, поднимаясь из ямы, Призрак усиленно заморгал, стараясь восстановить ночное зрение. Он наклонился и стал изучать почву. В пыли он с трудом различил еле заметные отпечатки подошв. Они огибали яму по краю и вели дальше — туда, где глубокие колеи уходили вдаль, через пустыню, к восточному горизонту, и где уже забрезжили первые робкие предвестники зари. Призрак, прищурившись, вглядывался в эти колеи, потом поднял глаза к звездам. На небе что-то было не так. В это время года солнце восходит прямо в созвездии Близнецов, а сейчас яркое пятно света находилось явно правее. Значит, это не солнце, а что-то другое, достаточно мощное, чтобы рассеять чистую тьму ночной пустыни.

А на таком расстоянии лишь одно могло дать подобный эффект — там должен быть какой-то крупный поселок.

48

Штат Нью-Джерси, США

Было уже три часа утра, когда Лив прошла все формальности в Ньюаркском международном аэропорту «Свобода». Ей каким-то образом удалось не уснуть на протяжении всего двенадцатичасового перелета — девушка поддерживала свои силы, сочетая кофе с острыми опасениями, навеянные мыслями о том, что может ждать ее, если она уснет. В итоге она вышла в ярко, до головной боли, освещенный главный вестибюль аэропорта, почти пустой в этот час, полумертвая от усталости, находясь на грани галлюцинаций.

Уборщик, словно танцуя медленный вальс, двигал по плитам пола большую полировальную машину, а вялые пассажиры лениво посматривали по сторонам, примостившись за столиками единственного открытого сейчас кафетерия. Чтобы не уснуть, они прихлебывали крепкий кофе из бумажных стаканчиков. Несколько водителей в униформе образовали нечто вроде комитета по встрече, высоко поднимая таблички с чьими-то именами, написанными всеми мыслимыми видами почерка. Лив испытала приступ дежа-вю. Когда неделю с лишним назад девушка приземлилась в Турции, то увидела среди подобных приветственных надписей и свою фамилию — так она впервые встретилась с Габриелем.

Лив пробежала взглядом весь ряд застывших в ожидании лиц, прекрасно сознавая, что Габриеля здесь быть никак не может, но все равно пытаясь отыскать его. Она очень скучала по нему, хотя они и были едва знакомы.

Не обремененная багажом, девушка зашагала к выходу, легко обгоняя других пассажиров. Из-за темноты на улице стеклянные двери превратились в своего рода зеркала, и Лив, подойдя к ним ближе, с трудом смогла узнать себя. Под глазами залегли темные круги, а одежда висела на исхудавшем теле, как на вешалке. Такое впечатление, что улетала из этого аэропорта одна девушка, а вернулась совсем другая. Еще шаг к этому незнакомому отражению, и двери автоматически отворились, отражение пропало, а вместо него возникла темнота ночи, окружившая Лив.


Дик тоже обогнал толпу пассажиров: у него ручной клади не было, как и у Лив, — он не хотел терять возможность быстрого передвижения. Некоторые из тех, кто летел с ними в самолете, едва успев войти в здание аэровокзала, нагрузили себя целыми тоннами разных вещей. Дику это казалось почти равнозначным тому, чтобы заточить себя в тюрьму, мало отличающуюся от настоящей. Сам он предпочитал сохранять способность мгновенно войти куда угодно и выйти оттуда в ту же минуту, не опасаясь потерять что-то или кого-то, — вот это свобода так свобода. Он никогда особо не задумывался над тем, что чувствуют другие, — в противном случае ему вряд ли удавалось бы успешно справляться со своей работой.

Он прошагал через главный вестибюль, держась на разумном расстоянии от Лив, но при этом не теряя ее из виду. Дик проверял сообщения на телефоне и выглядел как типичный, помятый с дороги бизнесмен, словно прикованный цепью к своему смартфону. Когда девушка дошла до дверей, он ускорил шаг. Благодаря разнице в часовых поясах, они приземлились в Ньюарке в идеальное время. По статистике, три часа утра — самое тихое время суток, а чем меньше вокруг людей, тем больше возможностей будет у Дика.

На улице оказалось холоднее, чем он ожидал, но и это было ему на руку. Холод гонит людей с улицы и заставляет сидеть в помещении.

Про-зор-ли-вость.

Он быстро осмотрелся, выискивая темные уголки и возможных свидетелей. Несколько таксистов сидели в своих машинах, включив в салоне печки. Моторы работали. Ближайший с надеждой посмотрел на Дика, но тот прошел мимо, и таксист снова уткнулся в свою газету. Светлые волосы девушки были отлично видны, а нездоровый свет натриевых ламп[54] заставлял их светиться еще ярче. Она быстро удалялась, направляясь к автобусной остановке. Если сядет на автобус, у Дика могут возникнуть проблемы: чтобы не потерять объект, ему придется сесть на тот же автобус, а в самолете Лив могла запомнить его в лицо. Он же не хотел пугать девушку — до поры до времени.

Прошел мимо выстроившихся в ряд такси, по-прежнему делая вид, что занят только телефоном, хотя на самом деле постоянно изучал окружающую обстановку. После событий 11 сентября все здания аэровокзалов были напичканы камерами наблюдения. Нос нельзя почесать без того, чтобы охранники в своем центре не увидели этого под пятью разными углами. На его счастье, девушка уже отошла от входа, на который было нацелено большинство камер. Она словно бы сама предлагала себя в жертву. Дик надеялся, что ему удастся побыть с ней наедине, побеседовать, однако профессионализм в нем намного перевешивал стремление к развлечениям. А сейчас перед ним открывалась реальная возможность сделать дело. Внимание всех таксистов было приковано ко входу, они ждали пассажиров, Дик с девушкой оказались вне поля зрения камер, и вокруг — ни души. Лив стояла под навесом автобусной остановки и смотрела на пустую дорогу. Автобуса не было. И не было никого больше на остановке.

Дик принял окончательное решение.

Он срезал угол перед двумя стоящими такси и пошел через дорогу прямо к девушке, рассчитывая покончить с работой прежде, чем из здания станут выходить другие пассажиры. Во время полета она читала книгу, а Дик подолгу разглядывал ее затылок, скользил глазами по хрупкой шее, воображая, как на ней сомкнутся его руки, — они непроизвольно смыкались тогда у него на коленях. Он живо представлял себе, как хрустнут позвонки: кр-р-р-рак — будто свежий батон с подрумяненной корочкой или как ножка бокала.

Он дошел до середины пути, и тут девушка подняла глаза. Она была такой маленькой по сравнению с Диком, что он решил встать прямо перед ней и своим телом закрыть от любых посторонних взглядов. Никто не услышит, как он спросит ее, скоро ли подойдет автобус, никто не увидит, как он резко заломит ей шею, едва она откроет рот для ответа. Дику оставалось до нее всего несколько шагов, когда девушка вдруг отвернулась и сделала жест, которого он никак не мог ожидать.

Она помахала рукой.

Дик проследил за ее взглядом. К ним приближался сноп света от фар. Обычно машинам не разрешается заезжать на автобусные остановки, но эта машина подъехала ближе, и Дик сообразил, в чем здесь секрет. Это была полицейская патрульная машина.

Дик поднес к уху телефон и прошел мимо девушки, направляясь к краткосрочной стоянке автомобилей и делая вид, будто ищет в кармане несуществующие ключи от машины. Очередной бизнесмен, который неудачно рассчитал время прилета.

49

Лив скользнула на теплое сиденье полицейской машины и захлопнула дверь.

— Господи Иисусе, Лив! Ну и дерьмовый же у тебя вид!

Девушка посмотрела на пухлого круглолицего сержанта Ски Вильямса и улыбнулась. Впервые за много дней она могла по-настоящему верить словам, которые слышала.

— Извини, что потревожила в такое неподходящее время, — сказала она сержанту и вжалась в спинку сиденья, когда машина тронулась с места. — Я просто не подумала о разнице во времени, когда звонила.

Он отмахнулся от ее извинений и сосредоточился на дороге.

Со Ски Вильямсом они были знакомы уже без малого десять лет. Настоящие имя и фамилия его были Вильям Годлевский, однако он, подобно многим полицейским польского происхождения, сократил и переиначил свою труднопроизносимую фамилию, чтобы не причинять сослуживцам лишних хлопот. Это был один из первых полицейских, кого она повстречала при выполнении настоящего задания. Он тоже был тогда новичком в своем деле — может, поэтому они и подружились: два неоперившихся птенца, пытающихся «стать на крыло» в сложном мире взрослых. Лив не могла понять, почему за все это время Вильямс так и не поднялся выше сержанта. Что ни говори, а он был одним из лучших полицейских, каких она только встречала. Правда, в теории он был слабоват: три раза подряд проваливался на экзаменах на должность офицера уголовной полиции. И подхалим из него был никакой — он просто терпеть не мог лизать задницу начальству. Нет, парень он был умный, понимал, что это очень помогает продвинуться, но если считал капитана полным придурком, то так прямо и говорил. Была в нем какая-то бескомпромиссность, которая одновременно и раздражала, и заставляла уважать его за благородство. Поэтому Лив и позвонила из Турции ему, а не кому-то другому, и попросила встретить ее, если его это не затруднит. Он был полицейским старой закалки, вроде самых крутых агентов ФБР из кинофильмов, и Лив верила ему, как никому другому.

— Так ты собираешься мне что-нибудь рассказать или как? Твое фото уже несколько дней не сходит с первых полос газет и с телеэкранов. Я, когда увидел тебя на обочине, прямо растерялся: то ли предложить подвезти тебя, то ли автограф попросить.

Лив натянула бейсболку пониже на лицо и поникла. Ей как-то не пришло в голову, что все происходившее в Руне попадет в здешние выпуски новостей. О событиях за рубежом по радио и телевидению сообщают редко, разве что о войнах, на которых гибнут американские солдаты.

— И что же ты слышал?

— Похоже, над тобой тяготеет какое-то средневековое проклятие или что-то вроде того. Стоит кому-то с тобой поговорить — и этого человека сразу убирают. У нас тут было два убийства, которые предположительно как-то связаны с тобой и твоими заморскими приключениями. Я вот посадил тебя в машину и думаю: надо бы пойти к психиатру, проверить, все ли у меня в порядке с головой. Так что там с тобой было? Ты хоть выяснила, что они прячут в той горе?

— Не знаю.

— Да ладно, давай!

— Нет, честно, я ничего не помню.

Лив подумала о том кошмаре, который преследовал ее до такой степени, что она даже предпочла не спать в течение всего двенадцатичасового полета, лишь бы не увидеть этот кошмар снова. А ее босс стал одним из тех двух убитых, о ком только что упомянул Ски, — и убили его лишь за то, что он говорил с ней по телефону.

Может, она и в самом деле проклята?

— Знаешь что, Ски? Ты просто отвези меня домой, а я тебе все расскажу. Может, когда я выговорюсь, мне удастся что-то вспомнить. Кроме того, я смогу принять душ и переодеться.

— Домой отвезти… — начал Ски и не закончил фразу.

Лив увидела, как его лицо стало озабоченным. Такое выражение она уже видела у него и раньше. Следствием его непоколебимой честности было то, что по лицу Ски можно было прочесть все его мысли. И лицо его становилось таким лишь тогда, когда предстояло сообщить кому-нибудь что-то по-настоящему плохое.

— Ну же, говори, в чем дело.

Ски покачал головой.

— Наверное, легче будет, если я тебе не скажу, а покажу.

50

Дик метнулся к первому из ожидавших пассажиров такси и с ходу выдал водителю историю о том, как его закадычного дружка только что замели копы. Таксист не очень бойко говорил по-английски, но понимал вполне прилично, и вскоре они покатили за полицейской машиной, держась на безопасном расстоянии. Дик стал составлять для отправки по электронной почте подробный отчет обо всем, что произошло, время от времени отрываясь от этого занятия, чтобы проверить, не потеряли ли они из виду преследуемую машину. Из досье девушки ему было известно, что она работает в отделе уголовной хроники. Значит, подвозить ее может просто знакомый полицейский. На усиленную охрану не похоже — слишком уж все обыденно выглядит. Возможно, этот парень — ее бойфренд, тогда бедняге плохо придется. Дик должен придерживаться жесткого графика, и все, кто окажется на пути, станут «сопутствующими жертвами». Ну, кто бы он ни был, пусть только отвезет девушку в тихое место, лучше всего такое, где есть подвал.

Дик закончил свой отчет и перечитал его, стремясь не упустить ни единой подробности. Добавил фотографию из книги, которую читала девушка, — вероятно, это сыграет свою роль, но судить об этом не Дику. Удовлетворенный написанным, он щелкнул «Отправить» и подождал, пока письмо не ушло.

А едущая впереди полицейская машина свернула на шоссе Маккартера. Ночью движения по нему почти не было, цель из виду не потеряешь. Дик велел шоферу ехать немного медленнее. Еще километра через два мигнули габаритные огни — машина свернула с шоссе. Таксист прибавил было газу, но Дик сказал ему, что это не нужно. Он и так видел, что машина идет на восток, углубляясь в район Айронбаунд, — а данные из досье девушки подсказывали ему совершенно точно, куда она направляется.

— Добро пожаловать домой, — прошептал Дик так тихо, что его невозможно было услышать. — Добро пожаловать домой.

51

Бадият эш-Шам

Заря забрезжила на востоке, когда Призрак достаточно близко подобрался к загадочной россыпи огней и смог разобрать, что это такое. Пользуясь неровностями рельефа и еще не рассеявшейся ночной тьмой, он сумел подкрасться туда незаметно. Теперь он устроился на склоне небольшого уступа и, прячась за ним, рассматривал поселок в бинокль.

С первого взгляда увиденное не произвело на него особого впечатления. Похоже, один из многих поселков буровиков — после окончания войны они тысячами, будто чума, распространились по всей стране. В центре поселка высилась буровая установка, а рядом с ней — большой гараж и склад. В дальнем конце — обширная забетонированная площадка с крупно намалеванной буквой «В» — там могли приземляться вертолеты, хотя пока не было видно ни одного.

Картина казалась абсолютно обыденной, и все-таки что-то настораживало его.

Начать с того, что поселок находился за пределами нефтеносных полей. В радиусе по меньшей мере сотни километров не было ни единой буровой. И каким-то слишком уж чистеньким выглядел этот поселок. Оборудование для разведочного бурения обычно перевозят с места на место. На нем остаются потеки нефти и явные следы многих лет пребывания на жаре, под песчаными бурями и грозами. А здесь все оборудование было новеньким, так и сияло, как будто его только что распаковали. Скорее похоже на тематический парк, посвященный теме «Разведка нефти». И все же оно, несомненно, работало: бур вгрызался в землю, только в резервуарах не появлялось ни капли нефти.

Призрак вспомнил, как лет семь-восемь назад поисковая партия государственной компании пробурила здесь несколько разведочных скважин. Нефть они так и не обнаружили и быстренько перебрались подальше отсюда. Записи должны были сохраниться в архивах, и вряд ли одной компании удастся добиться успеха там, где другая ничего не нашла, — особенно если учесть, что тогда применялась самая передовая техника. Записи сейсмографов отлично показывали, что находится внизу до определенного уровня, а бурить еще глубже невыгодно — слишком дорого обойдется.

Но что заставило задуматься всерьез, так это уровень охраны поселка. Да, находиться в Ираке по-прежнему было опасно. Любая западная компания нуждалась в известной охране — хотя бы для того, чтобы отпугнуть всевозможные партизанские группы, которые похищали сотрудников, запрашивая за них непомерный выкуп. Но здесь безопасность была на слишком уж высоком уровне. По периметру весь поселок был обнесен двумя рядами колючей проволоки, а двойные ворота из стали преграждали единственный вход. По углам квадрата стояли сторожевые вышки с огневыми площадками, а через щели в досках на каждой виднелся пулемет М-60[55] модификации Мк-43 — лучший образец тяжелых американских пулеметов. Имея дальность прицельной стрельбы до тысячи метров и скорострельность шестьсот выстрелов в минуту, они без труда могли поразить любой приближающийся автомобиль, даже бронированный, прежде чем тот успел бы подъехать к воротам. А уж человека могли превратить вообще Бог знает во что. Какой же смысл использовать такое мощное оружие для охраны того, что со стороны кажется всего лишь сухой скважиной? Значит, за этим кроется что-то еще, причем столь ценное, что для его защиты требуется маленькая, но до зубов вооруженная армия.

Призрак ползком подкрался еще ближе. Не забывая, что часовые на вышках поглядывают вниз, сжимая рукояти тяжелых пулеметов, он максимально приблизился к забору, а потом вернулся на свой наблюдательный пункт.

Теперь из поселка стали долетать звуки: позвякивание вращающегося бура, шум кондиционеров, голоса, говорившие на смеси английского и арабского.

Группа людей в белых комбинезонах вышла из главного корпуса и направилась к буровой, где заканчивала работу ночная смена. Сменились и наряды часовых — каждый с интервалом в несколько минут, чтобы поселок не оказался без охраны из-за одновременной смены всех сразу. Все было поставлено толково, профессионально грамотно и вызвало у Призрака еще больше подозрений.

Он продолжал наблюдать, и постепенно ему стал ясен весь механизм жизни в поселке. Скоро взойдет солнце — нужно убираться отсюда, иначе заметят. Призрак уже хотел сменить позицию, как вдруг стук дизельных моторов перекрыл негромкие производственные шумы и из транспортного отсека показались три джипа. Они подъехали к главному корпусу и остановились.

Из корпуса вышли люди, разместились в джипах: в переднем — рабочие в таких же белых комбинезонах, как и буровики, с кирками и лопатами, в заднюю машину сели мужчины в хаки под цвет пустыни — так были одеты часовые на вышках. В их джипе была безбортовая платформа, а на крыше установлен пулемет М-60. Стандартное построение военной колонны: разведчики, которых не жалко, — впереди, охрана — сзади, а в середине — важные особы. На этой-то группе и сосредоточил свое внимание Призрак.

Их было трое: два американца (или англичанина) и один иракец. Одеты вразнобой: частично хаки, частично свободные костюмы песочного цвета, — и под одеждой угадывались тела откормленных людей, которые не утруждали себя физическими нагрузками. У двоих были бороды и длинные волосы, выбивающиеся из-под пропотевших колониальных шлемов. Явно гражданские, причем весьма важные, судя по тому, как они держались и отдавали распоряжения шоферам. Командовал же всеми вроде бы иракец, который показался Призраку знакомым, однако расстояние и борода мешали как следует рассмотреть его лицо. Потом из тени здания выступил еще один человек, и большой кусок головоломки тотчас встал на свое место. Мужчина подошел к руководителю группы, обменялся с ним несколькими словами, посмотрел на часы и махнул часовому на вышке у ворот.

Створки первых стальных ворот разъехались в стороны, и колонна двинулась, но на нейтральной полосе остановилась снова — перед двойным рядом колючей проволоки, — ожидая, пока полностью закроются первые ворота. Лишь после этого отворились вторые ворота, пропуская джипы на грунтовую дорогу, по которой пришел сюда Призрак. Оставшийся в поселке человек наблюдал за тем, как они отъезжают, потом внимательно осмотрел окружающую местность. Взгляд его задержался на том месте, где прятался Призрак, и на мгновение показалось, что два человека смотрят в глаза друг другу, хотя Призрак и знал, что разглядеть его невозможно. Затем Хайд отвернулся и пошел назад. Вскоре он скрылся в блестящем коконе главного корпуса.

52

Город Ньюарк, штат Нью-Джерси

Первое, что увидела Лив, когда они свернули на ее улицу, — это мелькающая впереди лента, какой ограждают места происшествий. Порывы ветра с реки оторвали один ее конец, и теперь она извивалась, будто длинная черно-желтая змея. Ски притормозил у бровки тротуара, наехав на «змею», и выключил мотор. В наступившей тишине было слышно, как лента шуршит по днищу машины.

— Мы предполагаем, что это сделал тот же самый тип, который совершил оба убийства, — сказал он. — Хорошо, что тебя тогда здесь не было, да?

Лив ничего не ответила. У нее не осталось сил говорить. Она так отчаянно стремилась домой, чтобы осмыслить все происшедшее, но вот добралась, а здесь все разрушено, все уничтожено.

У нее больше нет дома.

Обшитые деревом и выбеленные стены обуглились, окна заколочены досками, а стекла рассыпались мелкими осколками по всей земле. Лив толкнула дверь и вышла под ледяной ветер. В воздухе до сих пор висел запах пожарища. Ски тоже вышел из машины и встал рядом с ней.

— А что с семьей Да Коста? — спросила Лив, кивнув на треснувшие окна первого этажа.

— С ними все в порядке. Когда это случилось, они были на работе. Пожар начался примерно в три часа пополудни. Дом был обречен. Все перебрались к родственникам, к друзьям — ждут, когда им выплатят страховку.

Еще одна лента протянулась по куску фанеры, прибитому там, где раньше была дверь в квартиру Лив. Эта лента извивалась змеей по забору маленького садика. В свое время Лив и выбрала этот дом в первую очередь ради садика.

Когда она сюда въехала, двор был закован в бетон и заляпан бензином — прежний владелец ездил на мотоцикле. Лив сама взломала весь этот бетон, очистила от него землю и засадила участок местными саженцами деревьев и кустов. После этого все стало выглядеть так, как в те времена, когда в эти края пришли первые поселенцы. Она часто лежала на травке посреди своего маленького сада и смотрела в небо, причем одну стену закрывал от взора густой плющ, а другую — ветви разросшейся вишни. Иногда Лив воображала, будто она лежит в росшем здесь с незапамятных времен лесу, далеко-далеко от всех сует современности.

В квартире у нее тоже было много зелени — память о тех годах детства, когда она жила с отцом, страстным садоводом. Он и познакомил ее с названиями всевозможных растений, когда она только учила алфавит. Отец всегда удивлялся тому, что дочка стала журналисткой, работает в большом городе, живет в каменных джунглях — в душе-то она по-прежнему была привязана к земле. Может, таким путем Лив выражала свой протест, а может, просто вредничала. Как бы то ни было, эта квартира, полная цветов и разнообразных растений, насыщенная запахами земли и свежестью кислорода, была для нее святым местом — ее домом.

И вот кто-то отобрал у нее все это. Лив шагнула вперед, оторвала кусок ленты и через широкую дыру в заборе вошла в погибший сад.

В самой середине были свалены в кучу обломки мебели и обгоревших вещей: треснувший стол, который она унаследовала от отца, корешки сгоревших книг, матрас с приставшей к нему простыней, несколько фотографий в рамочках — они сильно пострадали в дыму, но разобрать изображения было еще можно. Лив наклонилась и подняла одну фотографию. На ней была она сама — сияющая от счастья, в лодке на озере в Центральном парке Нью-Йорка. Рядом сидел Сэмюель. На мгновение Лив охватила страшная злость на него — ведь это он навлек на нее такие беды и бросил одну на всем белом свете, среди обуглившихся обломков прежней жизни. Но она слишком утомилась, чтобы злиться долго. Она вообще настолько обессилела, что готова была лечь и уснуть прямо здесь, в грязи, если бы Ски не заключил ее в грубоватые, но вполне дружеские объятия. Лив всплакнула на его крепком плече, чувствуя себя несчастной и одинокой, вдыхая исходящий от него успокаивающий запах полицейской машины.

— Будет тебе, — произнес Ски, неуклюже поглаживая ее по спине, — брось. Тебе есть куда пойти, кому позвонить, кроме меня?

Лив отрицательно покачала головой. Ски помолчал, давая Лив время прийти в себя и обдумывая, что бы такое сказать, чтобы ее успокоить. Он и в лучшие времена был не мастер болтать просто так, не по делу, а сейчас и вовсе растерялся.

— Давай тогда… приземляйся у меня, — после паузы предложил он. — Только честно предупреждаю: мама сведет тебя с ума своими расспросами. Она видела тебя по телевизору, в выпусках новостей. Так что ты у нас будешь вроде знаменитости. Мама, наверное, пригласит в гости друзей, обед устроит. Ну, пошли в машину, а то здесь холодновато. А слезами ты все равно ничего не вернешь. Дай мне подумать — может, у меня найдется что-нибудь подходящее для тебя.

53

В городе Ньюарке, штат Нью-Джерси, четыре часа утра.

В Ватикане — десять утра.

Минувшим вечером по каналам новостей сообщили о землетрясении и о том, что, по слухам, в числе его жертв оказались и некоторые из тех, кого спасли во время взрыва в Цитадели. Весь вечер и почти всю ночь Клементи ждал сообщений по своим личным каналам связи, ждал подтверждений того, что всякая угроза его предприятию устранена. В конце концов усталость взяла верх и он лег спать, так и не дождавшись ответа.

Утром, едва покончив с молитвами и прочими делами, кардинал поспешил в свой кабинет и снова вошел в почту.

Его там ожидали два письма.

Первое он прочитал с нарастающим чувством тревоги. Несмотря на заверения, данные им «группе», ночью удалось заставить замолчать лишь одну из четырех намеченных жертв. Из трех оставшихся одна была в США — под наблюдением, но все еще живая, а двое других пропали. Не ночь, а сумасшедший дом. Два его агента, действовавшие независимо друг от друга и поставленные наблюдать за больницей, числились среди погибших. Государственный секретарь открыл прикрепленное к письму изображение и вздрогнул, увидев фото с места преступления: священник, широко открыв глаза от удивления, лежал на больничной койке — с перерезанным горлом, в луже крови. В первых выпусках новостей его по ошибке приняли за монаха, но вскоре ошибку исправили: монах теперь официально числился пропавшим без вести, как и Лив Адамсен, и Габриель Манн, — кажется, последний больше всего тревожил членов «группы».

Кардинал закрыл первое письмо и щелкнул мышкой по второму. Оно было отправлено через несколько часов после первого и позволяло надеяться на добрые вести. Отправил его третий агент, давший детальный отчет о наблюдении за исчезнувшей из больницы девушкой. Клементи пробежал глазами строчки о том, каким рейсом она улетела, и как после приземления ее встретил полицейский. К письму было прикреплено фото с пояснительной припиской: «Наблюдалось, что в полете объект читал книгу…»

Кардинал открыл фото, и у него перехватило дыхание: он увидел табличку с надписью на давно забытом языке, одну из немногих, не попавших в хранилище Цитадели. Одну строку символов девушка подчеркнула и что-то написала рядом. По спине Клементи пробежал холодок.

Ключ?

Она правильно перевела с языка, который во всем мире был понятен только ему да еще нескольким людям. Этот язык играл главную роль в его планах по возрождению могущества католической церкви. Он сосредоточился на вопросительном знаке: означает ли это, что она просто угадывала значение слова, или же знак имеет другой, не ясный кардиналу смысл? Потом он увидел, что еще она подчеркнула на этой странице, и принял окончательное решение. Там говорилось о Хилле — ключе к решению всей задачи. Значит, девушка действительно что-то знает, а это делало ее исключительно опасной.

Теперь не время осторожничать. Еще вчера он сомневался, испытывая боль в сердце, но теперь уже не колебался. Он слишком далеко зашел, чтобы отступать.

Открыв новое «окно», кардинал набрал короткий ответ: «Заставьте ее замолчать немедленно. Ожидаю вестей от вас в течение ближайшего часа».

54

Ньюарк, штат Нью-Джерси

— Вот ты и на месте. — Ски распахнул дверь с торжественностью, которой вовсе не заслуживал находившийся за ней гостиничный номер — скудно обставленный, сугубо функциональный, по размерам чуть больше находившейся в нем двуспальной кровати. Из единственного маленького окошка напротив двери сюда проникали слабые лучики занимающегося рассвета. За окном высилась сплошная кирпичная стена.

— Здесь чудесно, — отозвалась Лив, переступая порог.

Ски остался в коридоре, словно пришедший на свидание взволнованный влюбленный. Он что-то лихорадочно искал в карманах.

— Вот, — сказал он наконец и протянул ей дешевенький мобильный телефон. — Здесь на счету баксов пятьдесят осталось. Надо будет кому-нибудь позвонить — давай, не стесняйся. Считается, что его нельзя отследить. — Лив с благодарностью взяла телефон. — Я ввел сюда мой номер — вдруг тебе понадобится срочно связаться со мной. Ты только ни о чем таком пока не думай, не переживай, ладно? — Он кивнул, будто сам ответил на свое предложение, потом развернулся и исчез из виду. Ски никогда не числился среди любителей демонстрировать свои чувства, но сердце у него было большущее, а это ведь самое главное.

Лив закрыла за ним дверь и провернула ключ в замке до отказа, потом оглядела свое жилище. Во многом оно напоминало палату рунской больницы. Пожалуй, интерьер отделан немного лучше да кровать двуспальная, а не одинарная. Что касается остального, то здесь такая же казенная безликость, как и там.

По пути сюда Ски объяснил ей, что в этой гостинице полиция укрывает ключевых свидетелей и присяжных во время крупных судебных процессов. Лив он записал здесь под вымышленным именем, поэтому ее настоящая фамилия и номер паспорта в базах данных не появятся. Это давало ей возможность ускользнуть от наблюдения — хотя бы на время, — и Лив почувствовала себя в относительной безопасности.

Она достала из рюкзака свой ноутбук и зарядное устройство, включила в сеть. Сбоку на стене висели зеркало и лампа, с другой стороны — телевизор с плоским экраном. По въевшейся привычке Лив включила телевизор и нашла канал новостей. Она уже собралась было распаковать остальные вещи, когда услышала слова диктора и сразу повернулась лицом к экрану:

— Вчера в восемь часов вечера по местному времени в древнем турецком городе Рун произошло землетрясение, — говорил диктор. — Хотя толчки не были сильными, они вызвали нечто вроде цепной реакции, распространившейся по Турции на запад, а также на юг и восток — в Сирию и северный Ирак. Сейсмологи утверждают, что подобный эффект расходящихся волн прежде не наблюдался. Они пока не могут объяснить вызвавшую это явление причину.

Лив вгляделась в карту.

Ее самолет поднялся в воздух ровно в восемь часов.

Ей вспомнилось, что в момент отрыва шасси от земли она ощутила некое покачивание, словно ее дернули за веревку, а потом, когда самолет набрал высоту, огни города внизу замигали. Была ли между всем этим какая-то связь? Не может быть. Такого просто не может быть!

— О жертвах пока не сообщается, — звучал голос с экрана, — кроме людей, которые погибли в больнице Руна. Полиция в своем официальном сообщении подтвердила, что среди погибших находится Катрина Манн, одна из подозреваемых по делу о недавнем взрыве в Цитадели, хотя и неизвестно, является ли ее смерть прямым следствием землетрясения…

Взволнованная услышанным сообщением, Лив не отрывала глаз от экрана.

— …Теперь в живых осталось только трое из тех, кто выжил после взрыва в Цитадели: монах, местонахождение которого неизвестно; Лив Адамсен, которая, насколько известно, покинула больницу за несколько часов до землетрясения; Габриель Манн, бежавший из-под ареста приблизительно в то же время.

Лив почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а к горлу подступила тошнота.

Катрина мертва.

Габриель пропал.

Она не знала, действительно ли ему удалось бежать или же с ним тоже что-нибудь случилось.

Словно в тумане, девушка раскрыла ноутбук и набрала в Гугле название благотворительного фонда, где он работал, — «Ортус». Если кто-нибудь сможет с ним связаться или сказать ей, где он сейчас находится, то это будут только сотрудники «Ортуса», больше никто. Она скользнула глазами по домашней странице, нашла телефон рунского офиса и потянулась к телефону, который оставил ей Ски. Скопировала его номер в электронный блокнот, потом набрала номер «Ортуса», прикидывая, на сколько минут хватит пятидесяти баксов, если звонок международный, по полному тарифу. В трубке раздалась незнакомая мелодия звонка, потом кто-то произнес что-то по-турецки.

— Здравствуйте, — быстро проговорила Лив, прорываясь сквозь языковой барьер. — Вы по-английски говорите?

— Да.

— Я хочу связаться с Габриелем Манном.

— Его здесь нет, — ответили ей после недолгой паузы.

— Это я знаю, но, может быть, кто-нибудь сумеет с ним связаться? Он мой друг, мне нужно переговорить с ним, очень срочно.

— Его здесь нет.

Лив не удивилась, что к ней отнеслись с таким подозрением, но все равно это ее страшно огорчило.

— А можно ему кое-что передать? Пожалуйста. Просто передать.

— Что именно?

— Попросите его позвонить Лив. Он поймет. Заранее спасибо, это очень срочно. — Она продиктовала женщине свой номер, снова поблагодарила ее и завершила разговор. Никак не проверить, передадут ее сообщение или сразу выбросят в корзину.

Лихорадочно перебрав в уме всех тех, с кем она успела познакомиться в Руне, кто мог хоть что-то знать, Лив с внезапным ужасом поняла, что большинства из них уже нет в живых. Может, Ски прав и над ней действительно тяготеет проклятие? История Цитадели изобилует проклятиями и жуткими пророчествами. В одном из таких пророчеств фигурировала и сама Лив. Она вспомнила, как сидела в тени Цитадели и разговаривала об этом с…

Тут же открыла новую вкладку в браузере и набрала в поисковике: «Доктор Мириам Аната». Среди полученных результатов была ссылка на персональный сайт. Лив перешла на него, и весь экран заполнила фотография той серьезной женщины, с которой они встречались в Старом городе Руна. На сайте была контактная страница со всеми издательскими данными о ее книгах, сведения о литагенте, который организовывал ее выступления, и адрес электронной почты самой писательницы. Лив щелкнула по ссылке и начала писать:

Доктор Аната!

К Вам обращается Лив Адамсен. Если Вы знаете, как связаться с Г., то попросите его, пожалуйста, срочно позвонить мне. Я в безопасности, вот мой номер телефона.

Она скопировала в текст номер телефона Ски и отправила письмо.

Наблюдая за его отправкой, Лив испытала разочарование; ей показалось, что все напрасно: она уже исчерпала свои возможности, но так ничего и не добилась.

Вернувшись к результатам поиска в Гугл, она стала просматривать их заново, надеясь найти другой телефонный номер. Через час-другой можно будет связаться с коллегами в газете и попросить их порыться в базах данных, отыскать домашний или мобильный телефон доктора Анаты, но Лив не хотела столько ждать, как не хотела и говорить с коллегой-репортером, который обязательно станет выспрашивать подробности всего, что произошло с ней за эти две недели.

Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, потом застучали удаляющиеся шаги. Ей пришло в голову, что она может весь день так просидеть, пока не приедет Ски, который вежливо сообщит, что номер в гостинице нужен полиции. Есть ли ей к кому перебраться? Не было у нее никого. Из родных никого в живых не осталось. И все, что было связано с прежней жизнью, ушло безвозвратно.

«Интересно, — подумала Лив, — сколько тех, кто побывал в этом номере, испытывали такие же чувства?» То были ключевые свидетели, готовые после дачи показаний на громком процессе сжечь за собой мосты, связывавшие их с прошлым. Наверное, весь номер пропитался их невеселыми раздумьями, перечеркнутым прошлым и неуверенностью в будущем. И легко ли отказываться от всего, стоя в этой комнате с видом на кирпичную стену?

Лив рассердилась на себя за то, что ее мысли приняли такое безнадежное направление, и горячо взялась за дело. Вытряхнула все, что было в рюкзаке, на кровать и стала аккуратно складывать одежду, приводя в порядок те немногие вещи, которые теперь у нее остались. Книгу по истории она положила на ночной столик вместе со своим блокнотом, и тут обнаружила конверт, в котором лежали турецкие деньги. Хотела сразу выбросить его в мусорную корзину, но ей пришло в голову, что оставшиеся в нем квитанции и чеки могут подсказать, где она побывала в Руне. В конверте лежали две квитанции за такси, чек за покупку еды и еще большой сложенный лист бумаги. Лив развернула его, надеясь, что это может быть подробный счет за гостиницу или даже что-нибудь с более ценной информацией. Но она совершенно не ожидала найти то, чем оказался этот листок на самом деле.

Одна его сторона была целиком покрыта угольной пылью — здесь лист прижимали к выбитому на камне рельефу. А там, где пыль была стерта, проступали буквы — те же символы, которые она видела в книге по истории. Лив перевернула лист другой стороной и увидела написанные от руки строки:

Это не объяснит Вам всего — да и ничто не сможет объяснить всего, — но пусть это послужит началом. Облегчая Вам уход из Цитадели, я надеюсь на то, что многое изменится, а в дальнейшем мы сможем поговорить об этом лично. Но если даже Цитадель останется закрытой для посторонних, что вполне может случиться, знайте: у Вас здесь есть верный друг. Чтобы связаться со мной, приходите на исповедь в открытую для всех церковь и спросите брата Павлина. Он передаст мне любое запечатанное письмо, не интересуясь его содержанием.

Искренне Ваш

брат Афанасиус

Эта записка пробудила у Лив целый поток воспоминаний.

Она вспомнила монаха, лысина которого поблескивала в темноте часовни, вспомнила, как он выводил их по заполнившимся дымом туннелям в подземельях горы — все ниже и ниже, пока впереди не забрезжил свет внешнего мира. Это он помог им выбраться наружу, и он же снова предлагал свою помощь. Лив опять перевернула лист и вгляделась в полустертые символы — странные, но все-таки знакомые. Сначала строки шли густо, одна за другой, а внизу они образовывали букву «Т». Это был самый большой текст на забытом древнем языке, какой ей приходилось до сих пор видеть, — намного обширнее любого текста, изображенного в книге.

По мере того как она пробегала глазами по строчкам, шепот в ушах становился все громче, а кожу начало покалывать. Сейчас прошло уже много времени после больницы, и эти симптомы нельзя было приписать побочному эффекту каких-нибудь лекарств. В чем бы ни была причина, с химией она не связана — здесь действует либо психика, либо что-то такое, о чем Лив даже думать пока не готова.

Развернув лист на столе, девушка снова начала вглядываться в символы. Почти сразу же шепот стал еще громче, нарастая по мере того, как она все больше сосредоточивалась на них. Из-за него она уже не слышала шума машин, долетавшего с улицы. Шепот заполнил всю голову, а кожу все сильнее покалывало, как будто в нее втыкали иголки. Лив старалась не думать об этом, заставила себя терпеть, вообразив, что она протянула руку над огнем.

Шепот стал отчетливее, зазвучал в ушах уже как голос, а символы перед глазами задвигались, складываясь в слова, объяснявшие ей все…

55

Дик наблюдал за гостиницей с автобусной остановки через дорогу. Его помятый костюм мелкого бизнесмена отлично вписывался в картину раннего утра, когда другие такие же ранние пташки садились в подходившие один за другим автобусы или выходили из них. Совсем недавно уехала полицейская патрульная машина, причем в ней был только один человек — полицейский. Если он и бойфренд девушки, не больно-то горячие чувства их связывают. Короткий звонок в отель, и Дик выяснил, что никакой Лив Адамсен там нет — во всяком случае, такая не значится в списке постояльцев.

Сам факт, что копу удалось так быстро записать ее под чужим именем, подразумевал, что здесь действовала налаженная система, о которой все те, кому это надо, знали и не задавали лишних вопросов. А учитывая, что за углом размещается главное здание суда, нетрудно было заключить, что гостиницу используют для обеспечения безопасности свидетелей. В обычных условиях это стало бы для Дика серьезным препятствием — такие гостиницы специально рассчитаны на то, чтобы не пропустить внутрь подобных ему личностей. Но на улице не видно было автомобиля с дежурным подразделением, и в коридорах, наверное, нет охранников с наметанным на подозрительных типов глазом. А девушка, скорее всего, успокоилась, погрузилась в иллюзию безопасности — ну, иллюзия она и есть иллюзия.

Дику нравилось такое спокойное наблюдение — неторопливая, трезвая оценка фактов, — перед тем как наступит горячая пора действовать. Подошел очередной автобус, в него погрузилась очередная толпа спешащих на работу зомби, и Дик остался под навесом в одиночестве. Стояла ранняя весна, в такое время суток было еще довольно темно, и Дик видел, как зажигались в окнах огоньки, когда обитатели гостиницы просыпались. Кажется, постояльцев не слишком много.

В кармане запищал телефон, предупреждая, что пришло новое сообщение. Дик открыл его и сразу увидел два слова, которые он обычно смаковал, но которые в данном случае показались ему кислыми на вкус.

За-мол-чать

Не-мед-лен-но

Он удалил сообщение с телефона и пошел ко входу в гостиницу, напустив на себя вид утомленного бизнесмена, который ищет номер подешевле.

Ему и в голову не пришло помедлить — в наше время все вечно куда-то торопятся.

56

Лив поспешно схватила блокнот и стала лихорадочно записывать слова, возникавшие у нее в голове, — ей не верилось, что память, ставшая такой капризной, сумеет удержать их надолго. Уже в следующее мгновение она поняла, что не все так легко изложить на бумаге: смысл слов, которые нашептывал ей на ухо голос, ускользал. Похоже, древние письмена заключали в себе нечто туманное и призрачное, что невозможно выразить на современных языках. Закончив записывать, девушка устало откинулась на спинку стула и сделала глубокий вдох, ожидая, пока утихнет шепчущий голос, а сама она вновь обретет способность руководить собой. Через какое-то время Лив встала со стула и, доковыляв до ванной, плеснула в лицо холодной водой, чтобы вернуться к столу и перечитать записанные строки.

И не давали ей восстановить силы,

И сокрыли во тьме заточения божественный свет.

Не осмеливались освободить ее,

Ибо страшились того, что произойдет вслед.

Но и убить ее были не в силах, ибо не ведали как.

Шло время, и чувство вины стало для людей сих оковами,

Дом же их превратился в крепость,

В коей сокрыто было знание о совершенном ими деянии, —

Не горой освященной, но темницей проклятой стал дом сей.

И пребывала Ева в заточении,

Стала она Священной тайной, Таинством,

И будет так до назначенного часа, когда муки ее прекратятся…

Лив вскочила так резко, будто к ней на стол заползла змея. Подняв опрокинутый стул, она снова и снова перечитала последние три строки, и ключевые слова отдавались эхом в ее голове: Ева… Священная тайна… Таинство.

Она произнесла эти слова вслух — и тут же перед ней как по волшебству встали яркие сцены того, что она увидела тогда в Цитадели. Ей вспомнился знак «тау» и глядящие оттуда прямо на нее глаза, такие же зеленые, как у нее самой. Вспомнилось, как открылась передняя стенка Тау, как увидела она внутри хрупкую девушку, чьи волосы серебрились подобно лунному свету, а по израненному острыми шипами телу струилась кровь. Лив потерла кожу и припомнила свои недавние ощущения. Те же самые. И она — точно такая же… Однако то, что вспоминалось, произошло на самом деле не с ней.

Лив снова заглянула в блокнот и дочитала свой перевод до конца:

И явится истинный крест на земле,

Его тотчас увидят все — и станут ему дивиться.

Сей крест падет,

Сей крест восстанет,

И обретет свободу Таинство,

Нам возвещая новый век

Своей благословенной смертью…

Это было то самое пророчество, смысл которого объяснял ей Габриель. А теперь она своими глазами увидела, как это пророчество полностью сбылось. Ее брат изобразил символ «тау» — единственный истинный крест — и потом пал вниз. А она, плоть от плоти его, восстала на его месте. Она была крестом. И это она освободила Таинство из заточения.

А память продолжала возвращаться. Вот она держит в руке нож, вот льется кровь — ее собственная и… Евы, льется на пол и там смешивается. Льется их кровь, а духом они соединяются, сливаются в одно. Лив подняла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Зеленые глаза — ее глаза, но в то же время и не ее: будто она смотрит, а из зеркала кто-то другой смотрит на нее. Лив протянула руку, хотела коснуться своего отражения, но резкая трель дверного звонка заставила ее вскинуть голову. По жилам пробежал поток адреналина. Кто мог прийти сюда в такой ранний час? Звонок повторился, и Лив поняла, что ошиблась: это звонил оставленный Ски мобильный телефон, который она бросила на кровать. Она быстро схватила телефон, страшась, что он вдруг замолчит, и нажала клавишу ответа.

— Алло?

Последовала очень короткая пауза — связь же через спутник, — потом раздался его голос:

— Лив! Это я, Габриель.

Никогда еще, услышав чей-либо голос, она не испытывала такого огромного облегчения. Лив почувствовала, как в самых глубинах сердца зародилась радостная улыбка и пробилась на лицо, согрев все ее существо. Столько всего произошло, столько нужно сказать друг другу!

— Здравствуй, — выдавила она, но улыбка так ярко осветила это единственное короткое слово, будто оно сияло на неоновой вывеске.

— Здравствуй, — отозвался Габриель. Он тоже улыбался — это она поняла по его голосу. — Ты где сейчас?

— Я… — Она хотела сказать «дома», но это слово не шло с языка. — Я вернулась в Нью-Джерси, сижу сейчас в номере гостиницы — один мой друг заказал. — Тут краем глаза она заметила телевизор и вспомнила о новостях, которые недавно передавали. — А что у тебя? Я смотрела новости.

— У меня все нормально, — отрезал он, и улыбка исчезла из голоса. — Об этом можно поговорить потом. Сейчас нам надо позаботиться о твоей безопасности, пока Цитадель не успела отыскать тебя снова. У тебя ноутбук с собой? В Интернет выйти можешь?

— Да, могу.

— Тебе скайпом пользоваться приходилось?

— Ну конечно!

Скайп — верный друг каждого журналиста. Если есть беспроводная связь, можно пользоваться им вместо телефона, к тому же совершенно бесплатно. Можно использовать его и как видеотелефон — такой вид связи все чаще применяли для того, чтобы передавать новости из отдаленных уголков мира. Лив открыла приложение и скопировала в него номер Габриеля в скайпе, потом щелкнула в меню по надписи «Новый контакт», чтобы соединиться.

57

Гостиничный администратор увидела приближающегося к ней мужчину в помятом костюме и надела на лицо профессиональную улыбку.

— Чем могу быть вам полезна, сэр?

— Ну, можете, например, рассказать моему боссу, что перелеты ранним утром скоро меня добьют. — Он уронил на пол свой рюкзак и устало облокотился на барьер, огораживающий кабинку администратора. Бросил взгляд на экран монитора.

— Вы бронировали номер у нас, сэр?

Дик сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, показывая, до какой степени он устал.

— Увы, не бронировал. Все, что у меня есть, — это повестка в суд на сегодняшнее утро. Я прилетел ночным рейсом из Лондона, в дороге буквально глаз не сомкнул, и теперь мне нужно часик-другой вздремнуть, прийти хоть немного в себя — иначе моему клиенту толку от меня не будет никакого. Думаю, эти ночные рейсы недаром прозвали «красными глазами».[56]

Он протянул администратору свой паспорт и фальшивую кредитную карточку на то же вымышленное имя.

— Давайте посмотрим, сэр, чем можно вам помочь, — сказала женщина, взяла его документы и повернулась к клавиатуре.

— Да мне ничего особенного не нужно, — заверил ее Дик, потирая глаза тыльной стороной ладони. — Просто самый обычный номер, где шум с улицы не помешает мне выспаться.

Пальцы администратора летали по клавиатуре. Налегая своим немалым весом на барьерчик, Дик доверительно наклонился к женщине:

— Дело в том, что один мой приятель-адвокат рассказывал, что в вашем отеле поселяют присяжных и свидетелей, когда идут громкие процессы. Держу пари, эти номера вполне приличные и спрятаны в укромных уголках. Вот мне такой отлично подошел бы.

Пальцы перестали порхать по клавиатуре. Последний щелчок — из аппарата появилась пластиковая карточка, администратор вложила ее в картонный футляр.

— 722-й номер, — сказала она и записала цифры на лицевой стороне карточки. — Поднимайтесь лифтом на седьмой этаж, направо по коридору, в самом конце. Носильщик вам нужен?

Дик взял карточку, служившую электронным ключом к номеру, забрал свой паспорт и кредитную карточку, подмигнул женщине.

— Нет, спасибо. — Он поднял с пола свой рюкзак и пошел через вестибюль к лифту. — Вы мне уже помогли сверх всяких ожиданий.

58

Лив набрала номер, и в стереодинамиках ноутбука послышались знакомые щелчки. Девушка еще не могла отойти от потрясения, испытанного ею, когда после перевода текста на нее нахлынула волна воспоминаний. Вопреки всему скептицизму и привычке к рациональному мышлению ей показалось, что прочитанное исполнено глубокого смысла. Оно объясняло, как она смогла понять древний язык, которого никогда в жизни не учила и даже не слышала. Объяснялось и то, отчего всякий раз, слыша шепот в ушах, она ощущает как бы покалывание иголками. Но в тексте ничего не говорилось о том, что же такое «ключ» и какое отношение к нему имеет Лив. Щелчки в динамиках сменились гудками вызова. Лив откашлялась и выпрямилась на стуле — ее вдруг взволновала мысль о том, что она сейчас снова увидит Габриеля.

На экране появилось изображение, воспринимаемое ее веб-камерой, — изображение самой Лив. Низкое разрешение лишь усиливало впечатление того, что она смертельно устала, помята и не причесана. Она быстро взбила волосы и потерла темные круги под глазами, будто это была пыль, которую можно стереть с лица. Девушка успела подумать о том, чтобы отменить вызов и еще разок ополоснуть лицо под краном: тогда она будет выглядеть поприличнее, — но тут гудки прекратились, раздался щелчок, и в главном окне возникло принимаемое изображение.

Сначала она услышала голос Габриеля — гораздо отчетливее, чем по телефону, глубокий голос, каким он ей запомнился.

— Лив! Ты меня слышишь? — И тут же Габриель появился на экране. Вглядываясь в нее, он озабоченно хмурил брови, а его голубые глаза так и горели огнем.

Лив непроизвольно подняла руку и коснулась своего лица.

— Привет, — сказала она.

Хмурое выражение Габриеля смягчилось, на губах заиграла улыбка, согревая сердце Лив. Они видели друг друга впервые после того, как турецкие полицейские увели Габриеля. Тогда парень успел сказать, чтобы она укрылась в надежном месте, пока он ее не найдет. Теперь он исполнял свое обещание, только вот встреча вышла не совсем такой, какой они ее себе представляли.

— Мне надо что-то тебе показать, — проговорила Лив и потянулась за листом бумаги, обнаруженном в конверте. — Тот монах, который помог нам выбраться из Цитадели, дал мне вот это. Скажи, если не сможешь прочитать. Я, как выяснилось, это почему-то могу! — Она поднесла лист к камере, и надпись стала видна на экране. И в Руне, за четыре тысячи миль отсюда, Габриель смог увидеть ее. Лив держала лист перед камерой достаточно долго, чтобы он смог перевести написанное. А когда опустила лист, рядом с Габриелем в фокусе оказалась и доктор Аната. По лицам обоих было видно, что они прочитали и поняли написанное.

— Ну конечно же! — воскликнула Аната. — Чем еще может оказаться Таинство, как не частью древней божественной силы? Только эта сила могла просуществовать так долго и сохранить свое могущество. Таинство — это богиня земли, которую завистники заточили во тьме, а вы освободили ее. Пророчество исполнилось.

— Должна вам сказать, — проговорила Лив, покачав головой и тяжело вздохнув, — что мне от этого не легче. Пару недель назад я просто рассмеялась бы, если бы вы мне рассказали хоть половину того, к чему сейчас я отношусь вполне серьезно. Но скажите на милость, если все написанное — правда, отчего же я так паршиво себя чувствую? Ведь если в меня вошел дух божества, разве я не должна чувствовать себя прекрасно? И отчего у меня в ушах раздается шепот, из которого я ничего не могу понять? И как так получается, что эти маньяки из Цитадели продолжают сеять повсюду смерть? Такое впечатление, что в отношении меня пророчество не очень-то сбылось.

Габриель и Аната переглянулись.

— В чем дело? — поинтересовалась Лив.

— Есть и второе пророчество, — объяснил ей Габриель, — Зеркальное пророчество. Оно непосредственно связано с первым.

Он поднес к камере дневник Оскара, и теперь уже на экране монитора Лив возникли знакомые символы. В ушах снова зазвучал шепот, и снова она стала торопливо записывать перевод в блокнот, прямо под первым текстом, на лету схватывая его смысл. И если до этого момента ей было непонятно, что такое ключ, то теперь Лив узнала: ключ — это она сама.

Ключ отмыкает Таинство,

И Таинство само становится Ключом,

И содрогнется вся Земля.

Ключ да последует за Картой звезд домой,

Дабы за одну луну погасить пламя, изрыгаемое драконом,

Не то погибнет Ключ, Земля разверзнется, и поразит растения свирепая болезнь, и дней конец наступит…

Лив страстно хотелось попасть домой с тех самых пор, как она пришла в сознание, находясь в больнице Руна. Поначалу она думала, что ею управляет инстинкт человека, избежавшего смертельной опасности, — стремление вернуться в привычную обстановку, назад, в Америку, и оказаться подальше от темных улочек и закоулков Руна, на которых затаилась опасность. Теперь стало ясно, что дело здесь в другом. Ее тянуло все это время не в собственный дом, а туда, где находится родина Таинства.

— «Ключ да последует за Картой звезд домой», — повторила она вслух.

— Верно, — подхватила доктор Аната. — «Дом», о котором идет речь в Зеркальном пророчестве, — это наш общий дом, те края, где некогда ходило по земле Таинство. Это сад Эдемский.

Лив снова почувствовала, что ее рационалистическая натура получила удар в солнечное сплетение.

— Смысл Зеркального пророчества, — продолжала Аната, — совершенно ясен. Дракон есть символ пламени и разрушения. Если вы не поможете Таинству вовремя возвратиться домой, в Эдем, то для нас всех наступит конец света.

— И сколько времени нам отпущено?

— Осталось семнадцать дней. Может, даже меньше.

— А если нас постигнет неудача?

— Конец света подробно описан в «Откровении» святого Иоанна Богослова. Антихрист явится на землю, неся с собой мор и голод, землетрясения и потоп. Прихлынут воды океанов и поглотят высочайшие горы, и горы обрушатся в волны морские. Города будут лежать в руинах. Наступит конец жизни, как мы ее привыкли понимать, а праведники соберутся у престола Господня.

Лив бессильно поникла на стуле.

Габриель подался вперед, и его лицо заполнило почти весь экран.

— Я организую твой приезд сюда, максимально обезопасив его. Все древние библейские земли находятся недалеко от Руна, а искать нам надо именно здесь. Пока ты будешь добираться сюда, я отыщу путь в недра Цитадели.

— Что? — Лив наконец вышла из оцепенения.

— Там Оскар спрятал Звездную карту. Если мы не отыщем ее, то не найдем и Эдем.

И вновь Цитадель, напрягая свою мрачную силу, притягивала к себе Лив. Она бежала от Цитадели так далеко, как только можно себе представить, и все же опять дрожит от холода длинной тени, которую отбрасывает эта гора. Да и судьба Лив по-прежнему прочно связана с теми тайнами, которые хранит монастырь, а теперь несет и она сама. И тут ее поразила внезапная догадка. Лив взяла листок с запиской брата Афанасиуса и улыбнулась Габриелю.

— Кажется, я знаю, как можно проникнуть в Цитадель, — сказала она.

59

Открылись двери лифта, и Дик ступил на серо-голубой ковер, устилавший пол седьмого этажа. С минуту он постоял, окинул внимательным взглядом длинный безлюдный коридор, прислушался к малейшим звукам тихого в этот ранний утренний час отеля. Повернув направо, как ему и было сказано, он двинулся вперед бесшумно, несмотря на свою массивную фигуру. У двери каждого номера он задерживался, прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

Прошел мимо выставленного за дверь подноса с обветрившимися остатками заказанного в номер ужина, мимо двух-трех дверей, на ручках которых висели таблички «Просьба не беспокоить», — если бы не эти штрихи, можно было подумать, что на этаже никто не живет.

Дик толкнул металлическую противопожарную дверь (ее ручка с гидравлическим приводом отозвалась негромким шипением) и оказался в дальнем от лифта закутке коридора. Его номер располагался сразу за противопожарной дверью, но Дик прокрался мимо нее: острый инстинкт хищника влек его в самый конец коридорчика, откуда доносилось негромкое бормотание. Идя на звук, он дошел до двери, за которой находился источник этого еле различимого шума.

Дик прикоснулся к двери, провел по ней кончиками пальцев и уловил слабенькие колебания. Тогда он наклонился и приник к двери ухом. Дверь была жаропрочной, иными словами, массивной и надежной, но отлично проводившей звук. В номере, как догадался Дик, работал телевизор, настроенный на канал новостей, но за этим можно было различить неясный разговор двух человек.

Он бесшумно переступил с ноги на ногу и плотнее прижал ухо к двери. Первоначальный замысел Дика состоял в том, чтобы постучать в номер, назвавшись коридорным слугой или официантом, и свернуть девушке шею, как только она откроет дверь. Но присутствие второго лица неимоверно усложняло ситуацию. Придется подождать еще немного.

Он прикинул: может, просто выбить дверь сильным пинком и положиться на внезапность? В былые времена именно так он и поступил бы, однако Дик уже давно не работал столь грубо. Он научился сдерживать бьющую через край кровожадность и выражать свои чувства словами. Слова давали ему власть, а в данную минуту нужное слово не оставляло никаких сомнений: тер-пе-ни-е.

60

Лив стояла под струями горячего душа и ощущала, как напряжение нескольких последних недель постепенно покидает ее, как оно стекает по трубе вместе с грязной водой. Девушка удивлялась тому, как спокойно чувствует себя после разговора с Габриелем. По сути, ей оставалось жить всего две недели, а если она не хочет такого исхода, то нужно справиться с почти невыполнимой задачей. И все же Лив испытывала прежде всего громадное облегчение. Ей приходилось читать, что похожие чувства бывают у солдат, когда после долгого ожидания они наконец идут в бой. Ее судьба была теперь в ее собственных руках, и осознание этого действовало успокаивающе, пусть даже шансы на успех были ничтожны. Лив закрыла кран, сняла с крючка халат и два тонких полотенца.

После яркого света в ванной, наполненной клубами горячего пара, которые вслед за Лив вырвались оттуда, спальня показалась ей особенно холодной и мрачной. Габриель велел ей сидеть тихо, пока он не разработает до последней мелочи план ее переброски обратно в Рун. Куда они двинутся из Руна, она не имела ни малейшего понятия, однако они будут вместе, а это уже не так плохо.

Лив открыла рюкзак, разложила на стуле свежую одежду, но надевать ее не спешила. Габриелю неизбежно потребуется некоторое время, чтобы организовать ее перелет, а между тем она не спала уже больше суток. Пока Габриель не позвонит снова, она может немного поспать. Вытершись досуха, Лив обернула еще влажные волосы полотенцем и скользнула под одеяло. Жесткие накрахмаленные простыни были холодными, матрац — твердым как камень, но Лив казалось, что она лежит на пуховой перине. С улицы доносился нарастающий шум транспорта: люди спешили на работу. Ей пришло в голову, что это странно: вот она лежит в номере дешевенькой муниципальной гостиницы в Нью-Джерси и готовится отправиться в путь, который должен в конце концов привести ее в сад Эдемский. Сама мысль об этом казалась ни с чем не сообразной — все равно что позвонить в турагентство и попытаться заказать поездку в Мордор.[57] Весьма смутно припоминая полученные в детстве скромные познания в области религии, Лив считала, что вся история, связанная с творением и садом Эдемским, — не более чем миф. Ей просто не приходило в голову, что там есть рациональное зерно.

Она протянула руку к ночному столику и выдвинула ящик — любопытство оказалось сильнее усталости. Само собой разумеется, в ящике лежала Гидеоновская Библия, единственная книга, которую можно найти в любом номере любого отеля в Америке.[58] Лив открыла ее на Книге Бытия, перелистала несколько первых страниц. Тончайшая бумага казалась слишком хрупкой, чтобы выдерживать вес напечатанных на ней слов. В десятом стихе второй главы Лив нашла кое-что интересное:

Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки.

Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото;

и золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс.

Имя второй реки Гихон: она обтекает всю землю Куш.

Имя третьей реки Хиддекель: она протекает пред Ассириею.

Четвертая река Евфрат.[59]

В этом мифе встречались вполне понятные и сегодня названия местностей и географических объектов: Евфрат, Ассирия, Куш.[60] История грехопадения, полагала Лив, скорее всего, литературный прием, метафора, за которой скрываются более широкие богословские идеи. Сейчас она старалась буквально истолковать миф об изгнании из рая — повествование столь жуткое и стремительное, что человек оказывался изгнанным навеки из рая еще до конца следующей главы:

И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят.

И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.[61]

Лив взяла блокнот, записала на чистой странице все упомянутые в Библии названия, сохранившиеся до сих пор. Перечитала написанное и добавила Хиллу — город, вблизи которого нашли табличку с клинописью, — и Эдем. Всмотрелась в свой список, все еще не в силах вообразить, что Эдем может оказаться не менее реальной местностью, чем любая другая. Рядом с этим названием она поставила несколько вопросительных знаков и стала читать дальше, отыскивая малейшие указания на то, в какой стороне может лежать конечный пункт ее путешествия. В конце концов усталость и языковые сложности взяли верх. На середине четвертой главы, вскоре после рассказа об Авеле и Каине, глаза Лив стали слипаться, книга выпала из рук, а в голове все кружили огненные столпы и современные реки, вытекающие из земель, где полным-полно золота и оникса.

61

Бадият эш-Шам

Призрак двигался по пустыне вслед за колонной машин, сохраняя безопасное расстояние и ни на минуту не забывая о пулемете М-60 и вооруженных до зубов охранниках в последней машине. Следить за ними было нетрудно: три автомашины поднимали такую тучу пыли, что ее было видно за несколько миль, а по бездорожью конь Призрака не уступал в скорости автомобилям. После езды, продолжавшейся примерно около часа, колонна остановилась, на что указывало исчезновение пыльной тучи. Призрак поехал по следам колес, пока не почуял, что машины уже близко. Он сошел с коня, оставил его в тени ближайшего валуна, а сам двинулся дальше пешком. Когда до облюбованного им наблюдательного пункта оставалось совсем немного, невдалеке послышался звук ружейного выстрела.

Сдернув с плеча автомат АК-47, Призрак тотчас растянулся на земле и осмотрелся по сторонам. Легкая струйка пыли, похожая на пар, вилась где-то впереди, на довольно значительном расстоянии. А выстрел, судя по звуку, был произведен из охотничьего ружья, оружия ближнего боя, — значит, мишенью, скорее всего, был не он. Но Призрак все равно продолжил свой путь ползком, прячась за камнями.

Машины стояли в тени очередного рукотворного холма, какие неизбежно образуются, если выкапывать яму за ямой. Один из рабочих в белом комбинезоне сидел на корточках и вытаскивал вкопанную в почву широкую трубу. Это была часть устройства для регистрации сейсмических волн: ее вбивают в землю, стреляют холостым патроном и регистрируют отраженные волны. Песок, мелкие камни и массивные твердые предметы отражают волны неодинаково.

Трое руководителей экспедиции склонились над ноутбуком, изучая полученные результаты. Что-то явно привело их в сильное возбуждение. После недолгого обсуждения они указали на участок рядом с тем местом, где залег Призрак, потом пошли в этом направлении. За ними, прихватив с собой кирки и лопаты, двинулись рабочие в белых комбинезонах. Охранники остались скучать у своего джипа.

Начальство остановилось в двадцати метрах от машин и ткнуло пальцами под ноги. Рабочие взялись долбить и копать, начальство стояло и смотрело. Один из бородачей вытянул из переносного холодильника бутылку воды и одним глотком опустошил ее наполовину. Призраку в бинокль хорошо были видны капельки влаги, осевшие на холодном стекле, и он невольно облизнул пересохшие губы. Солнце прошло только одну треть своего пути к зениту, но Призрак уже чувствовал себя иссушенным, словно ящерица на камне. Нужно найти более подходящее укрытие, да и водички попить самому, но землекопы были слишком близко от него. Единственное, что оставалось, — это лежать не шевелясь и ждать, когда те устанут копать яму и перейдут подальше.

Но этого не произошло.

Еще пять минут — и всеобщее внимание привлек ясный, чистый звон, раздавшийся из глубины ямы. Руководители рванули вперед, а самый толстый из них шлепнулся в яму и принялся разгребать землю руками. Когда же он выпрямился, лицо его так и лучилось восторгом.

— Радируйте на базу: пусть срочно присылают экскаваторы! — рявкнул он охранникам. — Еще скажите, что нужно разбить здесь палатки. Мы нашли его! — Он выбрался из ямы и, отряхнув руки, добавил: — Слава Богу, мы его нашли!

62

Цитадель

Войдя в часовню Таинства, Драган пережил мгновение всепоглощающего ужаса: дверца креста Тау распахнута настежь, шипы торчат наружу, но внутри креста никого нет.

Драган опустился на колени, но отнюдь не из религиозного рвения. Он просто смертельно устал после всего пережитого, а также после своего триумфального возвращения в Цитадель. Единственное, что гнало его сюда, — это желание оказаться рядом с Таинством и возобновить тот коллективный ритуал, который наполнял каждого участника священной силой и энергией. Только Таинство было способно вернуть здоровье и силы и самому брату Драгану, и всей горе. Но Таинство исчезло бесследно.

Драган обвел взглядом опустевшую часовню и увидел свое отражение в одном из сияющих лезвий в стене. Неужели Бог так зло посмеялся над ним? Неужто Он позволил Драгану перенести такие муки и дал надежду на спасение, а потом снова безжалостно все отнял? Драган покачал головой и устыдился своих мыслей. Не от Бога дело сие. Он видел плоды деяний дьявольских.

Драган напомнил себе об Иове и ниспосланных тому испытаниях, когда Бог отказал ему в защите своей. Сатана сразу отнял у Иова богатство, всю семью и здоровье, дабы испытать силу веры его и заставить проклинать имя Божие. Иов же не поддался дьяволу, но проклял тот день, когда родился на свет. И разве Господь Бог не вознаградил Иова за веру и не благословил его еще большим, нежели прежде, богатством и крепким здоровьем? Драган понял, что надлежит ему проявить сейчас: он обязан твердо блюсти веру, пусть и слаб он телом, пусть и темен путь впереди. Лишь в этом случае Цитадель сможет восстановить свое прежнее могущество.

Склонив голову, он помолился опустевшему кресту, исповедался в грехах, которые совершил с того дня, когда в последний раз его нога ступала в часовню. Он просил простить ему маловерие и даровать силы, чтобы выполнить веления Божьи. Под конец Драган прочитал поминальную молитву об отлетевшей душе того священника, которого послали отобрать у него жизнь и который в конце концов лишился собственной жизни. Драган верил, что всякое событие имеет свою цель, каждый шаг человека предопределен заранее, а сам человек есть лишь орудие воли Всевышнего. Поразмыслив заново над всем, что позволило ему вернуться в Цитадель, Драган и в этих событиях узрел промысел Божий.

Сначала Бог послал ему слабонервного медбрата, который вечно так спешил покинуть палату, что однажды забыл в ней скальпель. Потом послал священника, который принял смерть от этого острого скальпеля, когда пытался задушить Драгана подушкой. Все это не случайности — события были предопределены и вели к определенной цели.

Завершив молитвы, он распростерся на холодных каменных плитах часовни, разбросал в стороны руки и изобразил знак «тау», свидетельствуя перед алтарем свои смирение и полную покорность воле Божией. Долго он пролежал так, моля Бога ниспослать ему некое знамение, дабы знать, что делать дальше. Наконец изболевшееся тело уже не смогло терпеть дольше, а приступ кашля заставил Драгана выпрямиться во весь рост.

Он напряженно замер, отряхивая сутану от приставшей к ней пыли. В воздухе мелькнул длинный и тонкий золотой лучик, переливающийся в свете свечей. Драган протянул руку и поймал его. На почерневшей коже заиграла тонкая золотая нить. Монах удивился, что нечто подобное могло оказаться в часовне. В отличие от церковных иерархов, живших в мире за стенами Цитадели, святые подвижники монастыря не носили парадных одеяний из расшитого золотом шелка. Даже прелат и аббат ходили в таких же грубых сутанах, как и все остальные монахи, — как же могла попасть сюда золотая нить?

Он поднес ее к свету, растянул, чтобы лучше видеть, и вдруг понял, что это такое. То была не нить из золота, а длинный волосок блондинки — более светлый на конце и темный ближе к корню. Светлый волос, женский. Мысли Драгана вернулись к женщине, которая выбралась из Цитадели. Он видел ее фото в новостях по телевизору, даже бросил на нее взгляд, когда их только доставили в больницу. Она тоже была блондинкой — тот же цвет и та же длина, как у этого волоска, который он сейчас держит в руке. Значит, она побывала здесь, в часовне, — женщина, священный сосуд, способный наполниться другой жизнью.

Драган повернулся и вышел из часовни, вновь почувствовав, что его жизнь наполнилась смыслом. Он быстро прошагал по туннелю на верхнюю площадку лестницы, свернул направо, в один из боковых переходов. Спустившись по узкой лесенке, оказался несколькими этажами ниже, в одном из заброшенных уголков горы. Здесь были отделенные от главного монастырского коридора кельи, которыми уже давно никто не пользовался. Драган вошел в первую и сразу увидел то, что искал — амбразуру, узкую щель, прорубленную в скале. Через нее был прекрасно виден обширный город Рун.

Монах заторопился, пошарил в кармане сутаны и извлек оттуда мобильный телефон, отобранный у мертвого священника. По правилам, всякий, кто приходил в Цитадель и вступал в пещеру Вознесения, раздевался донага. Это символизировало второе рождение, но одновременно служило мерой сугубо практической: ничто из внешнего мира нельзя было пронести в подземелья горы. Когда вернулся брат Драган, этим правилом пренебрегли из-за необычности события, вот он и пронес в кармане телефон.

Он включил телефон, засветился дисплей. Как и надеялся монах, положение на возвышенности, с прямым видом на город, позволяло принимать и передавать сигнал в полную силу. Неловкими почерневшими пальцами он стал нажимать клавиши, пробираясь через пункты меню, пока не дошел до списка вызовов. Зарегистрирован был один-единственный номер — несколько входящих и исходящих звонков. С того же самого номера приходили смс. Драган пробежал их глазами, улыбнувшись, когда попалось сообщение, приговаривающее его самого к смерти. Он выделил номер, с которого оно поступило, и нажал «Вызов».

Глядя на город в ожидании соединения, Драган поразился тому, что стоит в той самой келье, куда привели брата Сэмюеля, не выдержавшего посвящения в Таинство. Как раз из этой кельи он и совершил побег, дав толчок цепной реакции, которая повергла Цитадель в кризис. Какая тонкая ирония будет в том, что круг завершится возвращением его сестры, благодаря чему все в монастыре станет по-прежнему! По всей вероятности, именно она унесла Таинство с горы. Значит, только она и может вернуть его на место.

В телефоне раздались гудки.

Драган напряженно ждал.

Наконец по воле Божией кто-то взял трубку.

63

Ватикан

Клементи мерил шагами свой кабинет, ожидая, когда ему доложат, что приказ выполнен. В кармане зазвонил мобильный телефон. Кардинал затушил сигарету и ответил на вызов.

— Есть новости?

— Есть. — Этот хриплый голос был ему незнаком. — Новости с того света.

Клементи ничего на это не сказал, опасаясь подвоха.

— Не тревожьтесь, — продолжал незнакомец. — Я не сержусь на вас за то, что вы приказали меня убить. Я намного лучше других понимаю, как необходимо хранить все в абсолютной тайне. Меня лишь удивило, что вы не попытались сделать это раньше. К сожалению, тот священник, которому вы дали поручение, не сумел убить меня — все вышло как раз наоборот. И ныне милостью Божией я пребываю там, где мне и положено, — в Цитадели.

Незнакомец говорил с явным славянским акцентом, а в бумагах Клементи значилось, что последний выживший из числа Посвященных — монах-серб. Возможно, это он, но надо перестраховаться. Кардинал подошел к столу и выдвинул верхний ящик, в котором хранились все бумаги, связанные с разразившимся в Руне кризисом.

— Назовите себя, — потребовал он.

— Меня зовут Драган Руя. Родился в городе Баня-Лука двадцать четвертого октября 1964 года. В цитадель поступил в 1995 году, после того как Боснийская война унесла жизнь всех моих родных.

Да, вне всяких сомнений, это он и есть. Все факты совпали.

— Я рад, что вам удалось благополучно возвратиться в свою обитель, — сдерживая себя, произнес Клементи. От сознания, что он говорит с человеком, действительно находящимся внутри Цитадели, по спине пробежали мурашки.

— Спасибо за заботу. Однако я вернулся и обнаружил, что Цитадель ограбили. Скажите, вам известно, где сейчас находится Лив Адамсен?

— Известно.

— Вот и хорошо. Я полагаю, в отношении этой девушки вы отдали тот же приказ — обеспечить молчание.

Клементи промолчал.

— Этот приказ надо сейчас же отменить. Ее нельзя убивать. Ее нужно как можно скорее доставить сюда, в Цитадель. Доставить живой.

— Не уверен, что это получится.

— Я вас не прошу, я приказываю. Вы знакомы с указом Константина от 374 года[62], передающим всю власть над Церковью епископу Рима?

— Разумеется.

— Тогда вам известно, что фактическим руководителем Церкви остается прелат Руна, а Папа является лишь ее номинальным главой — для широкой публики.

У Клементи пересохло в горле. Если у него и оставались еще какие-то сомнения относительно личности собеседника, то теперь они окончательно исчезли. Тайные императорские указы были известны только высшим иерархам Ватикана и прелату, избранному в Цитадели.

— Сделаю все, что в моих силах, — выговорил кардинал. — Но полевой агент уже близок к цели — быть может, я не успею связаться с ним вовремя. Вполне возможно, что сейчас девушка уже мертва.

Последовала пауза, и Клементи ощутил, как нарастает злость его собеседника.

— Надеюсь, ради вашего же блага, что она еще жива, — после довольно продолжительной паузы сказал Посвященный. И отключил свой телефон.

64

Ньюарк, штат Нью-Джерси

Лив проснулась.

С улицы до нее доносился негромкий шум моторов и шелест шин по асфальту. Через шторы на окнах сочился мягкий свет — значит, еще стоит день, хотя Лив не смогла бы сказать, который теперь час. Возможно, она спала всего несколько минут, а возможно, несколько часов и даже суток. Она поморгала и обвела глазами простенький гостиничный номер. Ноутбук лежит там, где она его оставила, — выключенный из сети и закрытый. Куртка висит на спинке стула. Гостиничная Библия, раскрытая, лежит на кровати — Лив ее выронила, когда засыпала. Все как будто бы на месте, и тем не менее что-то не совсем так. Прошли долгие минуты, пока девушка сообразила, в чем же дело. Впервые за несколько недель она не увидела во сне свой кошмар. Проснулась она тихо, без воплей и холодного пота, как любой нормальный человек. В ушах не раздавался шепот, перед глазами не вставали кресты в форме буквы «Т», и не двигались в темноте жуткие невидимые призраки.

Тихо.

Спокойно.

Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, расслабила плечи. Почувствовала себя спокойной и отдохнувшей.

И вдруг, словно выстрел, грянул оглушительный стук в дверь.

Лив резко села на постели и уставилась на дверь, мигом припоминая, кому известно, что она здесь: Габриелю, Ски, доктору Анате. Больше никому.

Вполне вероятно, что это Ски, который пришел проверить, как она себя чувствует, но девушка не хотела подавать голос, пока не узнает, кто там за дверью.

И снова стук — громкий, требовательный, заставивший ее подпрыгнуть, но голоса она так и не услышала. Если бы это была гостиничная обслуга, то за дверью уже давно назвали бы себя.

Лив бесшумно выскользнула из постели, завернулась в банный халат и быстро обдумала возможные варианты своих действий. Спрятаться в крошечном номере было негде, ничего такого, что могло бы сойти за оружие, она здесь не увидела. Номер был своего рода мышеловкой — один вход, он же и выход.

Лив обошла кровать, держась как можно дальше от двери, взяла со стола мобильный телефон Ски и быстренько скопировала в него номер коммутатора из гостиничного справочника. Если тот, за дверью, попробует вломиться, она запрется в ванной комнате и позвонит, требуя прислать охранников: будет вопить, что ее насилуют, — все, что угодно, лишь бы прибежали поскорее. Она уже сделала шаг, но раздался голос, от которого она застыла на месте.

— Лив!

— Габриель? — Она назвала имя прежде, чем успела подумать, и тут же пожалела об этом, потому что наступила тишина.

Тот, кто стоял за дверью, произнес одно-единственное слово, и то приглушенное толстой гостиничной дверью. Может это быть Габриель? Не может — она совсем недавно говорила с ним, и он был в Руне, а оттуда быстрее чем за двенадцать часов не доберешься. Разве что… она проспала гораздо дольше, чем ей показалось вначале. Она ведь и вправду очень утомилась.

— Лив! — опять прозвучал голос, так похожий на голос Габриеля.

— Погоди минутку, — проговорила Лив, отбросив ненужные предосторожности. — Как ты сумел добраться сюда так быстро?

— Я прилетел первым же рейсом. Ты, наверное, целые сутки проспала.

Да, это он. Лив почувствовала, как кровь прилила к лицу, и бросилась к двери, открыла, уже ни о чем не думая.

Ее сразу обдало волной жара — куда более сильного, чем теплый воздух в номере.

Габриель стоял чуть поодаль от двери, как-то неестественно вытянув руки вдоль туловища. Он выглядел таким, каким она его помнила, белую кожу еще сильнее оттеняли черная одежда и черные волосы, а холодная голубизна глаз была единственным цветовым пятнышком в полутемном, без окон коридоре. Лив посмотрела на него и улыбнулась, но он не ответил на ее улыбку. По щеке скатилась одинокая слезинка, будто лед его глаз плавился от загадочного жара.

— Извини, — сказал он.

И весь коридор вмиг охватило ярким пламенем.

Силой этого взрыва Лив отбросило назад. Она упала на постель и закрыла лицо руками. Заглушая рев пламени, в ушах зазвучал предостерегающий шепот. Она хотела посмотреть туда, где до этого стоял Габриель, но жар и слепящий свет заставили ее плотно сомкнуть веки. Лив поднялась и, закрывая лицо рукавом халата, попыталась добраться до двери. Она не теряла надежды на то, что Габриелю удалось как-то избежать этого пекла.

Пламя вдруг исчезло — так же мгновенно, как и возникло, — и вместо гостиничного коридора в раме открытой двери появился пейзаж пустыни. Плоская и однообразная, она простиралась в неярком лунном свете. Привлеченная этим необычным зрелищем, Лив потянулась к нему.

Дошла до двери и увидела его — чудовище, источник этого пекла. Оно приникло к земле: огромная ящерица с выступающими позвонками, покрытыми броней, изрыгающая пламя. Красные глаза не мигая смотрели прямо на Лив, а заостренный, как копье, хвост подрагивал и изгибался к ночному небу, с которого светила полная луна.

Чудовище сделало вдох, втянув внутрь бьющие из пасти пламя и пар, закрыло красные глаза и принюхалось к Лив. Потом что-то мелькнуло в ночном воздухе, ударило Лив в грудь, пронзило и ее тело, и душу. Она хотела крикнуть, но звуки застряли в горле. Девушка ощутила, как кровь потекла по коже, — словно вернулся тот миг в Цитадели. После жара ночной пустыни это «что-то» показалось даже прохладным. Потом чудовище высоко подняло девушку и кончиком хвоста-копья поднесло к своей пасти. На Лив из этой пасти повеяло смертью, а на шее чудовища она увидела отметину — крест в форме перевернутой буквы «Т». Затем зверь издал крик — такой пронзительный, что у Лив чуть не лопнула голова, — и из пасти вырвалось пламя, готовое пожрать ее.

65

Лив рванулась и села на постели, в ушах еще звенел, не смолкая, пронзительный вопль кошмарного чудовища.

В номере царил полный беспорядок: стул перевернут, постельное белье смято и сброшено на пол, повсюду кружатся обрывки бумаги. Лив подумала, не снится ли ей все это, не вернулся ли сложный кошмар, от которого придется избавляться постепенно. Она подтянула колени к подбородку, ожидая, какой следующий кошмар предстанет ее воображению, но больше в дверь никто не стучал, температура в номере была совершенно нормальной, а огненные драконы не появлялись больше на фоне странного пустынного пейзажа. То, что она видела перед собой, было абсолютно реальным, и от этого на душе становилось только беспокойнее.

Лив попыталась найти разумное объяснение случившемуся: либо кто-то проник в номер и устроил весь этот беспорядок, пока она спала, либо она сама сделала это, находясь еще в полусне. Ни то, ни другое объяснение отнюдь не успокоили ее. Ноутбук по-прежнему лежал закрытый там, где она его оставила. Несомненно, взломщик забрал бы его с собой. Единственное приемлемое объяснение заключалось в том, что все это сделала она сама или же тот дух, который в нее вселился, а сознание Лив пребывало в это время во сне.

Девушка собрала с постели пачку бумажных листов. Это были страницы Священного Писания, вырванные из гостиничной Библии. Оторванная обложка валялась на полу у кровати. Лив подобрала корешок с пола, и он раскрылся в ее руке. Там осталась еще одна страница, из «Откровения» святого Иоанна, и явно не потому, что случайно уцелела в происшедшей катастрофе. Большинство строк на этой странице было вычеркнуто чьей-то торопливой сердитой рукой, но один абзац сохранился нетронутым:

И другое знамение явилось на небе: вот большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца.

И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным…[63]

Лив не отрывала глаз от этих слов, и пронзительный крик дракона все звучал и звучал в ее ушах.

От громкого стука в дверь она подпрыгнула на постели.

— Выходите на лестницу, пожалуйста, и не мешкая.

Прокричавший это мужчина пошел дальше по коридору, колотя во все двери подряд и повторяя то же самое распоряжение. Раздавшийся одновременно вой не был воплем дракона из ее кошмара — это завывала сирена пожарной тревоги.

Лив быстренько натянула на себя разложенную заранее одежду и подхватила рюкзак.

В коридоре сирена звучала в полную силу, и Лив, торопясь к лестнице, зажала уши руками. Она все думала о том, как странно, что строки «Откровения» с такой точностью описали ее кошмарное видение. Ну, может, она прочитала их перед тем, как уснуть, и сама посеяла его семена в своем воображении.

Она добежала до пожарной двери и выскочила наружу, прикидывая в уме, успел ли Габриель организовать все необходимое для ее перелета обратно в Рун. Даже не верилось, что она с таким нетерпением ожидает возвращения туда. Когда Лив снова увидела Габриеля, что-то вспыхнуло в ее душе — что-то такое, что связывало их обоих.

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не услышала, как скрипнула дверь позади, не почувствовала острого запаха хлороформа, пока чья-то громадная рука не зажала ей рот полотенцем, пропитанным этим веществом.

Она пыталась кричать, но вой сирены и полотенце свели ее попытку на нет. Лив пыталась отвести в сторону громадную руку, но мышцы уже ослабели под действием хлороформа. Перед тем как провалиться в темноту, она успела запомнить одно: пронзившую ее острую вспышку страха, когда на предплечье схватившего ее мужчины она заметила вытатуированное изображение креста.

66

Дик ногой захлопнул дверь и положил девушку на кровать.

Посмотрел на часы. Еще десять минут, потом придет время докладывать. Самое трудное он уже сделал: выманил ее из номера, убедился, что никакого второго человека здесь нет, и теперь девушка в его руках. Оставалось свернуть ей шею, а после этого улизнуть из гостиницы. Благодаря табличке «Просьба не беспокоить» никто не обнаружит тела по крайней мере до завтрашнего утра, а к тому времени след Дика здесь уже давно простынет.

Он наклонился к лицу девушки и помимо запаха хлороформа уловил еще и слабый аромат гостиничного мыла. Красивая хрупкая фигура, чистая, почти прозрачная кожа, рот слегка приоткрыт, в его влажной глубине поблескивают небольшие белые зубы. Он нагнулся еще ниже, чтобы ощутить теплоту ее дыхания, и заметил залегшую между закрытыми глазами морщинку, свидетельствующую о частых размышлениях. У Дика тоже была такая морщина, образовавшаяся за многие годы напряженного самообразования, — главным образом, в тюремных библиотеках.

Увидев рядом ее рюкзак, он подобрал его с пола и просмотрел вещи, пытаясь найти книгу, которую девушка читала в самолете. Ему всегда нравилось оставить себе что-нибудь на память. Су-ве-нир. Рюкзак был почти пустым, поэтому отыскать книгу удалось быстро. Но Дик увидел и то, что сразу отравило ему хорошее настроение.

Он вынул из рюкзака Гидеоновскую Библию и нежно прикоснулся к ней, словно держал в руках искалеченную птицу. Обложка сама собой раскрылась, и Дика передернуло от возмущения, когда он увидел, как исчеркана последняя сохранившаяся в книге страница. Втуне пропали для нее слова Господа Бога, она их даже уничтожила и тем совершила самый тяжкий — в глазах Дика — грех.

Он опустил глаза и посмотрел на бесчувственное тело. Девушка больше не казалась ему красивой. Ему хотелось одного: поскорее завершить начатое и уйти отсюда.

Завывания пожарной сирены прекратились, в номере снова воцарилась тишина. Надо действовать без промедления, если он хочет скрыться, пользуясь остатками еще не улегшейся в гостинице суматохи. Девушка свернула шею гостиничной Библии — теперь он свернет шею ей самой. В этом проявится справедливость закона, закрепленного в Ветхом Завете: око за око…

Он сжал ее голову своими ручищами и напрягся, готовясь свершить правосудие, как вдруг в тишине комнаты что-то запищало — извещение о полученном смс-сообщении. Дику больше всего хотелось услышать, как хрустнут позвонки жертвы, но профессиональный инстинкт и долгий опыт работы заставили его сдержаться, а привычка к дисциплине потребовала удостовериться в том, что он точно выполняет приказ.

Он вынул телефон, открыл сообщение, и морщина на лбу стала глубже. Дик дважды перечитал смс, потом взглянул на свою жертву.

— Ты любишь слова, — прошептал он, обращаясь к спящей девушке. — Так вот, у меня есть хорошее словечко для тебя. От-сроч-ка.

67

Рун

Все утро, пока шла уборка улиц после землетрясения, в Старый город никого не впускали. Ворота с подъемной решеткой открыли в начале третьего, когда за ними уже собралась толпа в несколько тысяч человек, — люди стремились подняться на вершину холма, в доступную мирянам церковь Цитадели, и вознести благодарственные молитвы за свое спасение. Ждала в этой толпе и доктор Аната.

Двигаясь в плотном людском потоке, она обратила внимание на то, что Старый город выглядит на удивление неповрежденным. Кое-кто из паломников утверждал, что это, несомненно, чудо, но доктор Аната знала настоящую причину — все дело здесь было не в религии, а в геологии. Землетрясение распространяется волнами. Менее плотный грунт усиливает эти волны, а скальные породы, на которых стоит Старый город, гасят их, лишают силы. Поэтому здесь землетрясение не причинило больших разрушений — вот и весь секрет.

Ей потребовалось почти сорок минут, чтобы взойти на вершину холма и оказаться в прохладе церкви, вырубленной в скале. Там было не повернуться от кающихся, а уши закладывало от шума, который производили туристы и местные верующие, спешившие вознести благодарность, покаяться в грехах и испросить за них прощения. Аната пробиралась через это людское море по вымощенному каменными плитами полу к исповедальным кабинкам — они находились в самом дальнем углу. Габриель вызывался идти сам, но положение в городе постепенно нормализовалось, в его поимке было заинтересовано слишком много людей, и поэтому пошла Аната. Ее увлекла мысль о возможности сыграть хотя бы маленькую роль в представлении, от которого зависели судьбы мира. Всю жизнь эта женщина изучала историю, теперь же она могла в какой-то мере сама творить историю.

Дойдя до угла с кабинками, Аната заняла место в конце очереди, устроившись на длинной скамье, заполненной смиренными верующими — те не сводили напряженных взглядов со стены, расписанной яркими картинами: это была средневековая фреска Страшного суда. Анате подумалось: а пропустили бы ее без очереди эти люди, если бы знали, что она как раз пытается предотвратить событие, запечатленное на картине, которую они созерцают? Сомнительно. В очередях люди ведут себя по-особому, даже когда на карте стоит судьба мира, так что Аната приготовилась ждать долго. Еще через двадцать минут она сделала несколько коротких шагов по дороге смирения и опустила за собой завесу.

В исповедальне было тесно, пахло ладаном и человеческими страхами. Женщина присела на маленькую деревянную скамеечку и приникла к решетке.

— Тебе есть в чем исповедаться? — раздался приглушенный голос.

— Я хочу передать кое-что брату Павлину.

Последовало короткое молчание, потом сидевший внутри человек быстро встал и, не говоря ни слова, вышел.

Доктор Аната прислушалась к звуку удаляющихся шагов, которые вскоре растворились среди стоявшего в церкви общего гомона. Она и сама толком не знала, чего ждала, но уж, конечно, не того, что священник так стремительно уйдет, ничего ей не сказав. Такой оборот дела обеспокоил ее. Она была теоретиком и совершенно не привыкла оказываться в рискованных ситуациях. Теперь ее мысли понеслись вскачь, она живо представляя картины появления стражей горы и последующих допросов и пыток. Удрать сразу же, пока еще была такая возможность, ей не позволили только важность принесенного ею известия и сознание того, сколь многое зависит от его благополучной доставки. Еще мгновение, и шелест завесы по ту сторону решетки дал ей знать, что бежать уже поздно. Заговорил новый голос, да так близко, что Аната даже подпрыгнула от неожиданности.

— Я послан братом Павлином, — сообщил ей голос. — Вы хотите что-то ему передать?

— Хочу.

— Поведайте это мне, и я позабочусь, чтобы он все узнал — только он и никто другой.

Доктор Аната достала из кармана запечатанный конверт.

— Я принесла ему письмо.

— Тогда склоните голову перед Господом и молитесь, дабы он получил это послание.

Доктор Аната так и сделала. Часть перегородки, разделяющей исповедника и кающегося грешника, отошла в сторону, образовав неширокую щель. Женщина протянула руку и просунула письмо в щель. Конверт потянули из ее руки, потом щель так же быстро закрылась.

— А когда брат Павлин получит это письмо? — поинтересовалась Аната. Ответа на вопрос не последовало. Тот, кто взял письмо, поспешно ушел.

68

На четвертом этаже управления полиции Руна царила привычная для Аркадиана обстановка: множество людей сновало по коридору, вокруг стоял шум. В большой комнате беспрестанно звонили телефоны, разговаривать приходилось на повышенных тонах, а воздух пропитался запахами кофе и неослабевающего напряжения. Главной задачей сейчас была борьба с мародерством. Вскоре после землетрясения в ночной темноте замелькали фигуры «ловцов удачи». Через образовавшиеся от подземных толчков трещины они проникали внутрь магазинов и всевозможных контор. Лишь когда наступил холодный рассвет, люди перестали ликовать по поводу того, что удалось остаться в живых, и обратились к делам насущным. Тут-то многие и обнаружили, что их ограбили. Как только восстановили подачу электричества, а с ним ожили и телефоны, в отдел по борьбе с ограблениями и в отдел по расследованию убийств хлынул поток звонков.

Аркадиан присел за свой стол в углу комнаты, изо всех сил стараясь не обращать внимания на общий шум. Сегодня он был одним из немногих сотрудников, кто занимался не расследованием взломов, а убийством. Возвратившись из больницы и вновь получив доступ к базам данных, он хотел выяснить, где же служил убитый полицейский. В списках тех, кто прибыл в Рун из близлежащих районов, Назым Сентюрк не значился, поэтому инспектор расширил круг поиска, включив в него подразделения полиции по всей стране. Сейчас его компьютер старательно переваривал уйму информации, отыскивая нужную фамилию среди данных, накопленных за много лет, и это напоминало Аркадиану поиск иголки в стоге сена.

Сам инспектор тем временем делал все возможное, чтобы навести справки о Лив. Звонок Юну подтвердил, что ее самолет приземлился в аэропорту назначения немного раньше срока, в три часа пять минут по местному времени. Тогда Аркадиан позвонил в охрану Ньюаркского международного аэропорта. Назвал себя и долго отвечал на множество вопросов, дав гораздо больше информации о себе, чем обычно сообщал своему банку, после чего его соединили с руководством отдела безопасности. Дежурный подтвердил, что паспорт на имя Лив Адамсен был проверен иммиграционной службой через одиннадцать минут после приземления самолета, а система видеонаблюдения показала, как еще минуту спустя она вышла из здания аэровокзала. Ее подсадил в патрульную машину полицейский — дежурный назвал даже регистрационный номер машины. Еще звонок — в управление полиции штата Нью-Джерси, еще одна проверка, чуть-чуть менее тщательная, — и Аркадиан получил фамилию полицейского. У сержанта Вильяма Годлевского сегодня был выходной, но дежурный по управлению обещал разыскать его и попросить перезвонить Аркадиану.

В первый раз за несколько часов Аркадиан улыбнулся. Лив в безопасности. Очевидно, в Америке за ней присматривает кто-то вроде него самого, и от этой мысли на душе инспектора стало гораздо легче. Он перешел к следующему пункту в списке того, что надлежало сделать, набрал номер и зажал рукой второе ухо, чтобы хоть немного ослабить стоявший вокруг шум.

— Пост охраны камер предварительного заключения.

— Сулейман? Это Аркадиан.

— Э, а я считал, ты лежишь, болеешь. У тебя же отравление свинцом, не так ли?

— Ну да, ну да, только это мне не помогло. Полгорода ограбили — кто же усидит в такое время дома, у телевизора?

— Лучше смотреть телевизор, чем то, на что мне приходится смотреть весь день. Как твоя рука?

— Болит. Слушай, можешь отыскать вчерашние видеозаписи… около того времени, когда произошел побег? А я спущусь, погляжу.

— Э-э… да нет, не получится. Мы только-только наладили заново всю систему, а некоторые файлы пропали.

— Какие именно?

— Все, начиная со вчерашнего полудня.

Аркадиан, старый полицейский, затрепетал в предвкушении свежего следа.

— А восстановить их как-нибудь можно?

— Нельзя. Файлы не повреждены, их просто нет в компьютере. Наверное, вышла из строя система резервного копирования.

— А раньше такое случалось?

— Нет, это в первый раз.

— Есть какие-нибудь соображения, отчего это могло произойти?

— Да по какой хочешь причине, — тяжело вздохнул Сулейман, как прораб, которому хочется заломить повыше цену за хитрую работу. — На камеры обрушился целый водопад, когда включились огнетушители, — может, они что-нибудь и повредили. Вся система все равно старая, никуда негодная, она вечно ломается. Да еще и землетрясение — есть из чего выбирать.

Аркадиан подозревал, что дело совсем не в этом. Слишком вовремя пропали файлы, к тому же файлы весьма специфические.

— Спасибо, Сулейман. Позвони мне, если что-нибудь все-таки получится.

— Непременно. Только на твоем месте я бы не очень на это рассчитывал.

Инспектор положил трубку и обвел взглядом комнату, в которой бурлила жизнь. Интересно, не здесь ли сейчас тот, кто уничтожил файлы видеонаблюдения? Компьютер пискнул, и Аркадиан переключил внимание на экран монитора. Есть результат поиска. В верхнем углу первой страницы «личного дела» была хорошо видна фотография: худощавый мужчина в очках. Ничуть не похож на того полицейского, тело которого Аркадиан видел распростертым на улице. Совпадают только имя и фамилия, номер личного значка и тот факт, что обоих полицейских уже нет в живых. Подлинный Назым Сентюрк служил в аппарате управления полиции Стамбула и больше года назад погиб при исполнении служебных обязанностей, в перестрелке с наркоторговцами. А тот, кто сейчас лежит в холодильнике рунского морга, — самозванец, получивший задание находиться на посту в больнице под именем и со значком погибшего Сентюрка. И дал ему это задание некто, имеющий доступ к полицейским файлам. Да, за всем этим стоял человек, располагающий достаточной властью и связями наверху.

На столе зазвонил телефон, пробиваясь сквозь гвалт сотрудников отдела.

— Аркадиан слушает. — Одна рука снова держит трубку, другая зажимает ухо.

— Алло, говорит сержант Годлевский из управления полиции Нью-Джерси. Меня просили позвонить вам насчет Лив Адамсен.

— Да-да, спасибо, что отозвались так быстро, — поблагодарил Аркадиан, переходя на английский.

— Вам известно, куда она ушла?

Этот вопрос потряс Аркадиана.

— Я полагал, что она вместе с вами.

— Так и было. Несколько часов назад я поселил ее в безопасной гостинице, теперь вот приехал посмотреть, как она тут, но девушка исчезла. В комнате полный бардак, все ее вещи тоже исчезли.

Потом Ски рассказал о вырванных из Библии страницах, и Аркадиана обдало холодом, когда он понял, в чьих руках оказалась Лив.

69

В середине дня переоборудованный самолет ДС-9 производства компании «Макдоннел — Дуглас» взлетел с поля международного аэропорта Ньюарка и стал набирать высоту.

Внешне он выглядел как обычный самолет, совершавший чартерный рейс, разве что на хвосте красовался светло-голубой логотип с белым голубем в центре — голубь скользил по серому плоскому небу. Внутри же мало что вообще напоминало самолет. Кресла были выломаны и заменены двухэтажными стальными койками, тянувшимися почти по всей длине салона. В хвосте оборудована отдельная комнатка — операционная со всем необходимым.

Принадлежал самолет благотворительной организации «Белый голубь», которая действовала под эгидой католической церкви. Организация эвакуировала тяжелораненых и вообще гражданских лиц из тех стран, где полыхали войны, и доставляла их на лечение в ультрасовременные больницы Запада. В среднем самолет совершал по три рейса в неделю, причем пострадавшие доставлялись почти исключительно в одну сторону — в США. Вылетая из Америки, он служил транспортным самолетом, поэтому и в данном рейсе с коек сняли матрасы и превратили их в полки, до отказа заполненные ящиками с медикаментами и медицинским оборудованием.

Единственная пострадавшая лежала ближе к хвосту, привязанная к нижней койке. Три ремня безопасности перехватывали ее колени, талию и грудь вместе с тонкими руками, вытянутыми по бокам. Все тело, шея и голова были забинтованы, что делало ее похожей на мумию. Лицо скрывалось под толстым слоем геля — из этого можно было заключить, что у раненой серьезно пострадало лицо, равно как руки и туловище.

Сбоку койки был прикреплен застегнутый на змейку чемоданчик, в котором лежали медицинский карнет[64] с историей болезни и паспорт на имя Анни Либерман — миссионерки из штата Огайо, которую зверски изнасиловали, изрезали штыками, а затем подожгли и бросили умирать взбунтовавшиеся солдаты в Гвинее, стране Западной Африки. Сотрудник иммиграционной службы, поднявшийся на борт самолета перед вылетом, внимательно прочитал сопроводительные документы, но не потрудился размотать бинты или вглядеться сквозь маску. Те, кто пострадал от ожогов, все равно не похожи на свои фотографии, так какой смысл? В документах было сказано, что женщина прошла курс лечения в ожоговом центре имени св. Варнавы в штате Нью-Джерси, а теперь направляется в специализированную клинику в Бангкоке для оперативного восстановления гениталий и груди. Чиновник побледнел как мел, когда прочитал леденящие душу подробности, и поспешил подписать все необходимые бумаги, разрешающие самолету отправиться в путь.

Самолет накренился, пробиваясь сквозь облака, потом выровнялся и взял курс на восток. Переоборудование самолета включало в себя добавление нескольких топливных баков, что давало ему значительно больший радиус действия по сравнению со стандартными заводскими моделями, но до Бангкока семь с половиной тысяч морских миль[65], за один прыжок не долетишь. И самолет, согласно плану, должен приземлиться для дозаправки в международном аэропорту Газиантепа, в южной Турции.


Лив лежала на койке, не спала, но и не бодрствовала. Она слышала шум винтов и ощущала, как дрожит корпус самолета, чувствовала, как сдавливают ее ремни, как что-то постороннее на лице давит на кожу. Она хотела пощупать, что это такое, но не могла пошевелить рукой. Попыталась открыть глаза — тоже не получилось. Такое впечатление, что разорваны связи между мозгом и телом: разум работает, а пошевелиться она не в состоянии. Восстановилась память, и Лив задышала часто и глубоко. То, что она сейчас испытывала, было ей знакомо. Клаустрофобия. Заточение. Боль. Эти грубые, слишком знакомые ощущения стали как бы частью ее самой. Но, уже вспоминая, она поняла, что это не ее собственные воспоминания. Они принадлежали тому существу, что поселилось теперь внутри Лив, словно неведомый младенец, которого нужно родить, пока у них обоих еще есть немного времени. Лив припомнила свой сон с драконом и почувствовала, что он где-то неподалеку — ожидает, когда можно будет сожрать младенца, как и предсказано в Книге Откровения. Потом с лица приподняли то, что там было, и кто-то стал шептать ей на ухо:

— Не пытайся говорить со мной, не пытайся шевелиться: это тебе ничего не даст, только будешь понапрасну огорчаться. Ты парализована действием препарата под названием сук-ци-нил-хо-лин.[66] Не беспокойся, скоро его действие начнет проходить.

Лив почувствовала, как этот человек легонько надавил большим и указательным пальцами ей на веки, и они открылись. В ее мозг хлынул яркий свет, но глазам Лив предстало не какое-то библейское чудовище, а силуэт мужчины могучего телосложения.

— Ну вот, — сказал он. — Скоро ты опять будешь дома, там, где и должна быть.

Она разобрала его слова, и тут же на нее снова нахлынул страх. Человек продолжал что-то говорить, но Лив уже не слушала его. В ушах звучал только внутренний шепот. Он пронизывал все ее существо, заглушал все прочее подобно отчаянному воплю, вызывал в воображении картину утыканного острыми шипами креста Тау в часовне Таинства. При этом воспоминании кожу стало больно покалывать, а душу объял ужас. Лив припомнила строки, переведенные из записки, которую передал ей монах:

И сокрыли во тьме заточения божественный свет.

Не осмеливались освободить ее,

Ибо страшились того, что произойдет вслед.

Но и убить ее были не в силах, ибо не ведали как.

Они держали Еву в заточении с начала времен, Лив освободила ее, но ненадолго.

«Скоро ты опять будешь дома», — сказал ей этот человек. Их обеих везут в Цитадель, чтобы снова заточить во тьме.

70

По холодным и темным переходам Цитадели шел брат Садовник, согревая подземелье теплом своей только что завершенной работы. В ноздрях его все еще стоял запах горящего дерева, а жар костра лизал кожу.

Сегодня он встал до зари, организовал бригаду из восьмерых своих помощников, вооружил их пилами и секаторами. Они начали с дальнего конца сада, внимательно осматривая каждое дерево, и если находили признаки болезни, то безжалостно отрезали и отсекали поврежденные ветви. Поначалу им казалось, что болезнь поразила только самые старые деревья. Но, продвигаясь все глубже в сад, обнаружили ее признаки и на листьях более молодых растений.

На себя брат Садовник взял другую работу: развел на плотно утрамбованной площадке костер и принялся тщательно изучать каждую веточку, прежде чем отправить ее в огонь. Он надеялся отыскать ключ к пониманию того, что же происходит с садом. Кроме этого, Садовник получил возможность не смотреть, как вырубают взлелеянный им сад. Лишь после того, как последняя веточка была разломана, рассмотрена со всех сторон и брошена в костер, он позволил себе взглянуть на произведенные в саду опустошения. Больше сорока лет он проработал в этом саду, знал в нем каждое деревце, каждый кустик, но не мог узнать новый, безжалостно искалеченный сад. Пламя вздымалось высоко, жадно пожирая свой корм, а брат Садовник так и не сумел понять, чем же вызвана болезнь и каким путем от нее избавиться. Обессилев телом и душой, он ушел от костра и стал искать утешения внутри монастыря — там оставалось еще одно средство, которое он пока не испробовал.

И вот теперь он шел нетвердой походкой по коридорам, держась рукой за шершавые каменные стены, и надеялся, что ему никто не встретится, пока он не окажется в священных стенах уединенной часовни. Там Садовник хотел излить всю боль своего сердца в молитве и горячо просить Бога пощадить сад. Дойдя до лестницы, которая вела в зал под служившей собором пещерой, он споткнулся и чуть не упал — так сильно устали ноги от многочасового стояния у костра. Садовнику казалось, что он и сам чем-то заболел. Несколько часов назад у него пошла носом кровь, его беспрестанно преследовал запах апельсинов, который ничем не удавалось прогнать. От подножия лестницы шел короткий узкий коридорчик, по обеим сторонам которого были ряды деревянных дверей, и возле каждой — свеча, погруженная в воск тысяч своих предшественниц. Большинство свечей было зажжено, указывая на то, что эти молельни сейчас заняты, но были и двери, у которых свечи не горели. К одной такой он и направился, зажег свечу от огарка у соседней двери, поставил на место и вошел в часовню.

Она представляла собой маленькую пещерку, вырубленную в толще скальных пород. Освещали ее несколько свечей, поставленных во исполнение своих обетов другими монахами. Свет заколебался, когда брат Садовник вошел и опустился на пол, отполированный коленями приходивших сюда столетиями набожных братьев.

Даже здесь, в холодном сердце горы, Садовника не покидал жар зажженного им наверху костра. Он почувствовал, как покалывает кожу под грубой сутаной, встал на колени и поднял глаза на крест в форме буквы «Т», установленный на каменном алтаре.

Его деревья. Его сад. Их, словно проклятые Богом души грешников, пожирают сначала хворь, а потом пламя костра. И он не в силах остановить эту чуму.

Брат Садовник ощутил, как волнение, до тех пор старательно подавляемое, нарастает в его груди, поднимается, рвется наружу, — и вот оно выплеснулось рыданием, таким бурным, что заболело горло. Он с усилием закрыл глаза, сложил руки и постарался целиком сосредоточиться на молитве, которую так горячо желал вознести к небесам. Все тело его сотрясалось от рыданий. Молящийся крепко обхватил себя руками, пытаясь в буквальном смысле овладеть собой. Он все еще чувствовал дым костра, чувствовал, как пышет жаром тело под сутаной. Раскачиваясь из стороны в сторону на каменном полу, Садовник уткнулся ртом в плечо, чтобы никто в соседних часовнях не слышал его рыданий.

Струйки пота щекотали тело, кожа стала зудеть, и монах почесал ее в нескольких местах. Из глаз текли слезы, капали со щек, но как бы горько он ни рыдал, как бы тяжко ни всхлипывал, его не покидало ощущение полной безнадежности. И это ощущение нарастало, распирало его изнутри, пока Садовник не испугался, что его разорвет сейчас на части. Боль становилась все сильнее, зуд казался невыносимым, и в этот момент из горла монаха вырвался жалобный вой — такой громкий и леденящий душу, что не мог не привлечь внимания братьев.

Садовник повернул голову к двери, ожидая, что кто-нибудь сейчас войдет, и стер со щек влагу тыльной стороной ладони, пытаясь одновременно взять себя в руки. Но остановиться он был не в силах, и вой его не смолкал, он звучал все громче и отчаяннее, как ни старался Садовник сдерживаться. Вот тут он и заметил, что стертая со щек жидкость странного темного цвета, а сутана — в тех местах, где он чесался, — покрылась такими же пятнами. Охваченный страхом, Садовник разорвал сутану на шее и груди и обнаружил, что этот зуд вовсе не от пота: кожа его покрылась маленькими волдырями; там, где он расчесал их, волдыри стали сочиться темно-коричневой жидкостью. А чесаться хотелось уже до умопомрачения. Похоже, чесалась каждая клеточка его тела, и единственное, что могло помочь — как ему казалось, — это чесать, пока не исчезнут все волдыри.

Он вонзил в кожу толстые ногти своих загрубевших от работы рук, сдирая кожу целыми полосами и вскрывая все больше и больше гнойничков. Облегчение наступило мгновенно, и оно перевешивало ту боль, которую причиняли нанесенные им себе раны. Это было благословение. Это была пытка.

Садовник услышал скрип двери и увидел перепуганного брата-монаха, который отшатнулся от коленопреклоненной фигуры, раскачивающейся во все стороны и яростно разрывающей ногтями собственную плоть, покрытую густой сыпью. Рот Садовника был распахнут, из него продолжал вырываться ужасающий жалобный вой, пустые глаза бессмысленно уставились в пространство, а текли из них не слезы, а струйки какой-то темно-коричневой жидкости.

71

Аркадиан почувствовал, как завибрировал телефон, и скосил глаза на дисплей. Номер был скрыт. Тогда инспектор вскочил из-за стола и быстро двинулся к выходу из переполненной сотрудниками комнаты.

— Алло? — проговорил он, уже толкая дверь и сбегая вниз по лестнице.

— Это Габриель.

— Ага, а я только собрался звонить вам, — перебил его Аркадиан, не давая сказать больше ни слова. — Я сейчас выхожу из управления, а телефон у меня вот-вот сядет. Я дам вам другой номер, по которому можно позвонить. Там я буду минут через пять. — Он прочитал вслух заранее записанный на ладони номер городского телефона и сразу отключился, так и не дав Габриелю что-либо произнести в ответ.


Габриель слушал гудки отбоя в трубке и удивлялся тому, каким коротким получился у них разговор. Ясно, что инспектор не хотел говорить с ним, — во всяком случае, по своему мобильнику.

Через пять минут.

Он обвел взглядом книжные шкафы, выстроившиеся вдоль стен в кабинете доктора Анаты. Возможно, Аркадиану нужны эти пять минут, чтобы запустить какой-то хитрый механизм отслеживания звонка? Ему приходилось читать о новых суперкомпьютерах, разработанных ЦРУ в качестве оружия в борьбе с террористами. Эти новейшие машины могли в считанные секунды отследить звонки с самых надежно защищенных телефонов. Меньше всего Габриелю сейчас хотелось попасть в руки полиции и снова оказаться в камере. Доктор Аната уже должна доставить сообщение монаху. А значит, ночью ему предстоит деловая встреча в стенах Цитадели, и пропустить эту встречу невозможно ни за что в жизни.

Он открыл в своем телефоне браузер и ввел в окошко поисковика номер, который продиктовал ему Аркадиан. Появился список результатов, Габриель щелкнул по парочке из них. На обеих страницах значилось, что это номер телефона-автомата в Базилике Феррумвиа[67] — главном железнодорожном вокзале Руна. Он нахмурил брови. Странный выбор. Обычными телефонами-автоматами пользуются, как правило, чтобы анонимно сообщить о чем-нибудь в полицию, а не наоборот.

Габриель перевел взгляд на стоявший в углу телевизор. Индикатор времени внизу экрана показал, что прошла одна минута. Остается четыре минуты, чтобы решить, стоит перезванивать инспектору или нет.

Почти весь день он смотрел новости по телевизору, стараясь не отстать от жизни, в перерывах между звонками своим друзьям и знакомым — через них он пытался договориться о безопасном перелете Лив обратно в Турцию. Он использовал буквально малейшую возможность и уже договорился, что ее перебросят сюда на грузовом самолете — под чужим именем и с «липовым» паспортом. Габриель хотел дозвониться до Лив, объяснить, что и как, но она не отвечала на звонки. Наверное, спит. По крайней мере, Габриель надеялся, что это так. На стене тикали часы. По телевизору закончился репортаж о небольшом ущербе, которое причинило землетрясение нескольким историческим зданиям в Руне, и начался новый — о смертях в рунской больнице. Когда на экране появилась фотография матери, Габриель отвернулся. Время он проверил по дисплею телефона.

Прошло пять минут.

Он набрал номер.


Прокладывая себе путь в толпах пассажиров под огромным куполом вокзала, сделанным из стекла и стали, Аркадиан уже расслышал звонок телефона. Звонки прекратились как раз в тот момент, когда он добрался до телефонной будки. Инспектор выругался довольно громко — несколько проходивших мимо пассажиров обернулись в его сторону. Тогда он порылся в карманах, делая вид, будто ищет мелочь, чтобы поговорить по телефону. Почти сразу звонки раздались снова.

— Я на месте, — сказал в трубку инспектор.

— Зачем понадобился этот номер? Вам на этой линии легче отследить меня?

— Да нет, — ответил Аркадиан и глубоко вдохнул, стараясь отдышаться, — как раз наоборот. Мой телефон засечь гораздо легче — он на это специально настроен, вот я и решил избежать риска. Отсюда можно говорить вполне спокойно. Знаете, мне очень-очень жаль, что в больнице так получилось.

На это Габриель ничего не сказал.

— Я также проверил все улики, связанные с вашим побегом из управления. Вы были правы: исчезли пленки с камеры видеонаблюдения, журналы регистрации задержанных — короче говоря, все.

— Раз нет улик моего побега, то искать меня никто не будет, так вроде?

— О, вас ищут, причем очень старательно, только уже по другой причине. В больнице нашли ваши отпечатки, вы теперь — главный подозреваемый во всех трех убийствах.

Габриель не стал развивать эту тему. В новостях ничего об этом не говорилось — выходит, полиция действует втихомолку. Вероятно, считает, что он все еще не ушел далеко, поэтому не хочет спугнуть раньше времени.

— Тот тип — никакой не полицейский, — заметил он, словно размышляя вслух.

— Знаю. Я проверял. Пытаюсь выяснить, откуда он взялся, но пока что зашел в тупик. Не знаю, где вы скрываетесь, могу только посоветовать не высовываться.

— А что это вы вдруг оказались на моей стороне?

— Да потому, что вы, как выяснилось, были правы: где-то у нас в управлении завелась гниль. Я чувствую свою вину в том, что не сумел защитить вашу мать. Я должен был понять, что ей и всем вам угрожает нешуточная опасность. Теперь я должен побеспокоиться о том, чтобы ничего подобного больше не случилось.

— А Лив? За ней охотятся те же самые люди.

— Как я понимаю, они уже отыскали девушку, — проговорил Аркадиан и, тяжело вздохнув, пересказал свой разговор с полицейским из Нью-Джерси.

— Ее не убили, — резюмировал Габриель, когда инспектор закончил рассказывать. — Если бы ее хотели убить, то этот коп нашел бы тело в номере. Ее везут сюда. Должно быть, знают, что Таинство вошло в нее, вот и хотят вернуть. — Он посмотрел на часы, высчитывая, который час в Нью-Джерси. — Когда вы говорили с тем полицейским?

— Минут двадцать назад.

— А он ничего не сказал по поводу того, когда она могла пропасть?

— Сказал, что встретил ее в аэропорту, потом высадил у гостиницы часа в четыре утра. Около девяти приехал проверить, все ли в порядке, — она не отвечала на его звонки. Примерно в семь или в начале восьмого в гостинице прозвучала сирена пожарной тревоги. Вот он и решил посмотреть, как она там… Но в гостинице Лив уже не было.

— Судя по всему, пожарная тревога была подстроена. Именно тогда они ее, должно быть, и схватили.

— Я тоже так думаю. Проверил, не всплывал ли ее паспорт на рейсах из США, — пока ответ отрицательный.

— Ее не повезут сюда под настоящей фамилией. Организуют переброску чартерным рейсом или на частном самолете, с фальшивыми документами.

— Значит, мы должны перехватить ее уже здесь.

Габриель начал прокручивать в уме, как это сделать практически. Два аэропорта, обслуживающие Рун, ежедневно принимают сотни рейсов. Когда Лив прилетела в Рун в первый раз, он сам караулил в одном аэропорту, а Катрина — в другом. Теперь же матери нет в живых, а его сразу схватит охрана, стоит появиться в радиусе километра от любого аэропорта.

— Есть у вас надежные люди, которые могут понаблюдать в аэропортах?

Аркадиан сразу подумал о Юне Халдине и его охранной компании. Юну он доверял, но у того работала масса бывших полицейских, а за них всех поручиться было нельзя.

— Откровенно говоря, в нашем положении я не могу доверять никому. Да и если ее доставят сюда как груз, все равно никакой наблюдатель не обратит на это внимания.

Габриель мельком взглянул на экран телевизора, пытаясь как бы со стороны разобраться в проблеме, вставшей перед ними. Телерепортер стоял у Цитадели, пониже на экране шла крупная надпись: ГДЕ ЖЕ ТЕ, КТО СПАССЯ ИЗ ЦИТАДЕЛИ? Тут Габриель и сообразил, что видит перед собой решение.

— Нам не нужно наблюдение в аэропорту, — сказал он в трубку, — следует обеспечить наблюдение за Цитаделью. Ведь ее туда привезут. Будем считать, что Лив схватили между семью и девятью часами утра в Нью-Джерси. Есть окно в два часа, отсюда будем и плясать. Прямой рейс занимает двенадцать часов. Какая разница во времени между Руном и Нью-Джерси?

— Семь часов.

— Ну, скажем, она вылетела оттуда примерно в девять. Прибавляем двенадцать — получаем девять вечера в Штатах. В Руне будет четыре часа утра.

— Идеальное время для того, чтобы незаметно доставить человека в Цитадель.

— Точно. Значит, нам всего-то и нужно — караулить у горы перед самым рассветом и ловить всякого, кто там объявится.

Габриель тут же нахмурился, обнаружив слабое место в своих рассуждениях. Он лично не сможет ночью караулить у Цитадели, поскольку надеется быть в это время внутри монастыря. Представил себе Аркадиана, который в одиночку несет вахту и у которого до сих пор рука на перевязи. Требовалась помощь, но надо еще выяснить, на кого можно положиться, а это делало всю затею трудной и рискованной.

По телевизору показывали мэра города — он стоял у подножия горы на трибуне, уставленной микрофонами всех ведущих мировых агентств новостей. Габриель улыбнулся — впервые после разговора с Лив.

— Надо, чтобы вы кое-кому позвонили, — попросил он.

72

Весть о том, что брат Садовник заболел, мигом распространилась по Цитадели, проникая во все уголки, словно вирус, который, как опасались монахи, и был причиной заболевания. Слухи расползались по трапезным, отвлекали братьев от молитвы, от изучения священных книг, усиливали напряжение, пробуждали уснувшие было страхи: теперь, когда Таинства здесь больше нет, не обрушится ли на них всех библейский мор?

Афанасиус услышал новость в кабинете аббата. Со дня взрыва он проводил здесь ежедневно по нескольку часов, стараясь разобраться во всевозможных сообщениях, вырезках из газет и докладных записках, благодаря которым Цитадель узнавала обо всем происходящем во внешнем мире. В последние дни это чтение не приносило радости.

Почти все вырезки он скатал в тугой шар и бросил, как только прочитал, в стоявшую у стола корзину. Ее содержимое шло в камин, который, правда, не разжигали со дня смерти старого аббата. Афанасиус приходил сюда в поисках уединения. Корзина была наполнена уже почти доверху, и он подумал, что надо сказать поварам, чтобы они забрали этот мусор. Им всегда требовалось что-нибудь на растопку своих больших печей. Просмотрев последнюю вырезку, Афанасиус хотел уже встать из-за стола и уйти из кабинета, но тут послышался тихий стук в дверь — принесли свежие сообщения.

Доставил их брат Осгуд — тощий беспокойный монах, похожий чем-то на грызуна. Его совсем недавно перевели из новичков-послушников в серых сутанах в число монахов, отвечающих за монастырское хозяйство и облаченных в коричневые сутаны. Он безмолвно, крепко стиснув зубы, прошел к столу и положил перед Афанасиусом стопку бумаг, перевязанных темно-зеленой лентой. Бросалось в глаза лежавшее сверху письмо, написанное от руки и адресованное «брату Павлину». Афанасиус, желая поскорее узнать, что в нем написано, инстинктивно протянул руку и сразу же остановился — брат Осгуд почему-то задержался в кабинете.

— Что-нибудь случилось?

— Брат Садовник заболел, — ответил Осгуд, почесывая руки. — Поговаривают, что это такая зараза, которая поражает кожу. Его в лазарет унесли.

— Спасибо. Когда закончу с делами здесь, пойду проведать его.

Осгуд кивнул, но и не подумал уходить. Он откашлялся и потупил глаза.

— А как вы думаете, правда это? Ну, я про хворь говорю. Просто в саду завелась какая-то зараза, и с Посвященными неладное случилось, вот люди и начинают тревожиться.

— Что же тревожит их?

— Да вот думают, не прогневали ли мы чем-то Господа Бога? А Он теперь нас за это и карает.

— Быть может, и прогневали, — сказал Афанасиус, припомнив то, чему был свидетелем в часовне близ вершины горы. Потом взглянул на брата Осгуда и увидел на его лице страх. — Не тревожься. Брат Садовник устал до изнеможения, его страшно огорчила болезнь, поразившая деревья. Думаю, что причина его заболевания кроется в этом, а не в гневе Божием. К тому же я уверен, что болезнь его не заразна. — Он кивком указал на пальцы Осгуда, все время нервно почесывавшегося. — Когда вокруг говорят про блох, всякий невольно начинает чесаться. Ступай, делай свое дело и не допускай, чтобы всякие сплетни и слухи заглушали в тебе голос здравого разума. А это, — Афанасиус показал на корзину, полную бумажного сора, — отнеси в кухню и отдай брату, который распоряжается топкой печей. И никогда не забывай: сегодняшние новости завтра будут годиться только на растопку.

Осгуд заулыбался, подхватил корзину и поспешно покинул кабинет. Едва за ним закрылась дверь, Афанасиус схватил конверт, разорвал и двинулся к камину, на ходу читая письмо. Потом скомкал бумагу, бросил в холодный камин, поджег и стал наблюдать, как исчезают в пламени опасные слова, как рассыпаются они пеплом. Этот пепел он старательно растер рукой в мелкий порошок.

В письме говорилось: «Сегодня ночью».

Афанасиус выпрямился и быстро вышел из кабинета, припоминая в подробностях все, что еще сообщалось в письме. Вытер руки и направился в лазарет.

73

Брата Садовника Афанасиус услышал, еще не успев увидеть его.

Приглушенные стоны и причитания разносились по притихшему коридору, который вел к изолированным пещерам лазарета. В этих причитаниях слышалась такая боль и отчаяние, что Афанасиусу невольно захотелось бежать отсюда, зажав уши руками. Ему показалось, что стенает неприкаянная проклятая душа, ускользнувшая из мрачных бездн ада. Невыразимая мука и безумие звучали в стонах больного, ввинчиваясь в самые отдаленные, первобытные уголки мозга, где живут наиболее сильные человеческие страхи.

Он пошел по коридору и, ориентируясь на звук, приблизился к одной из палат. Потом сделал глубокий вдох, облизнул пересохшие губы и толкнул тяжелую деревянную дверь.

Ему сразу же бросилась в глаза похожая на призрак фигура одного из братьев-лекарей, который нес дежурство. А позади него корчилось на кровати обнаженное тело брата Садовника. Его раздели полностью, оставив лишь набедренную повязку, и крепко привязали к металлической раме толстыми холщовыми ремнями цвета выбеленных солнцем, дождем и ветрами костей. Местами на ремнях темнели коричневые пятна, влажные и источавшие неприятный запах. Вздувшаяся волдырями кожа была покрыта глубокими рубцами и царапинами — больной расчесывал ее ногтями так ожесточенно, что казалось, будто он побывал в лапах какого-то хищного зверя. Да и сейчас кулаки его связанных рук непрестанно сжимались и разжимались — он жаждал чесаться, но не мог, и оттого из его охрипшего горла исторгались жалобные завывания.

Едва Афанасиус шагнул через порог, брат-лекарь обернулся и выставил вперед руку в хирургической перчатке, не позволяя приближаться к больному. Афанасиус отступил в коридор, лекарь последовал за ним, плотно прикрыв дверь и тем значительно уменьшив шум. И только после этого сдвинул закрывавшую лицо маску. Это был брат Сименон, один из старших лечащих врачей. Без единого слова он протиснулся мимо Афанасиуса и прошел дальше по коридору.

— Что с ним такое? — спросил Афанасиус, догоняя врача.

— Непонятно. Поначалу мне думалось, что то же самое, что сгубило Посвященных, но у них было нечто вроде геморрагической[68] лихорадки. Здесь же случай совершенно другой. Мы взяли на анализ кровь и образцы выделений из нарывов, но до сих пор не удается идентифицировать их ни с одним известным заболеванием. Симптомы несколько схожи с симптомами оспы, поэтому мы и поместили его в изолятор, однако сходство далеко не полное, и я лично думаю, что это не оспа. Имеются и некоторые указания на бубонную чуму, но оба эти заболевания сейчас почти не встречаются, так что совершенно не ясно, как он мог заразиться тем или другим.

— Он расчищал сад, — сказал Афанасиус, припоминая последнюю встречу с Садовником.

— Да, я знаю о болезни деревьев. Об этом я уже думал и допускаю, что причина именно в этом. Существуют грибки и споры плесени, способные за короткий срок поразить иммунную и дыхательную системы. Они могут вызывать острую аллергическую реакцию, в результате которой образуются микотоксины, либо непосредственно приводить к микозу, то есть острому грибковому заболеванию. Наблюдая состояние кожных покровов брата Садовника, я склонен подозревать, что мы действительно имеем дело с микозом, хотя я ни разу не слышал о возбудителе, способном вызывать его так стремительно. Мы надеемся, что нам удастся выделить культуру микроорганизмов, поразивших растения, и проанализировать степень их опасности для человека. Однако, как я понимаю, садовникам приказали сжечь все пораженные ветви.

Афанасиус вспомнил черный ядовитый дым, столбом поднимавшийся в ясное небо, и кивнул.

— А как быть с помощниками брата Садовника?

— Этот вопрос заботит меня больше всего, — ответил Сименон, останавливаясь у следующей массивной двери и открывая ее. Дверь вела в самую большую палату монастырского лазарета.

Узкое сводчатое помещение походило на большой подвал. У каждой из двух длинных стен вытянулся ряд из четырех коек — всего их в палате было восемь, — и на каждой лежал монах. Когда дверь отворилась, все они как по команде посмотрели на входящих, и Афанасиус увидел в каждой паре глаз одинаковое выражение страха. Медики поместили сюда на карантин всю садовую бригаду. В палате хлопотали еще три лекаря, все в масках и голубых резиновых перчатках. Они по очереди осматривали монахов, выискивая любые ранние симптомы заболевания, и время от времени брали у них кровь на анализ.

— Мы почли за благо изолировать всех, кто имел непосредственный контакт с больными деревьями, пока не установлено, что брат Садовник заразился от чего-то иного.

Стоны и вопли, долетавшие по коридору из изолятора, усилились, как будто брат Садовник отзывался на упоминание своего имени. Стоны были слышны всем, кто находился в палате. Молоденький монах на ближайшей к двери койке разрыдался. Он закутался в больничные простыни подобно ребенку, который старается спрятаться от пугающей темноты, и не сводил глаз с открытой двери, словно опасался, что стенающее существо сейчас придет по его душу.

Сименон захлопнул дверь и заторопился по коридору назад, на ходу отыскивая в кармане шприц с каким-то успокаивающим препаратом.

— А если дело все же в болезни деревьев, — вернулся к прерванному разговору Афанасиус, — когда у остальных проявятся те же симптомы?

— Брат Садовник первым вступил в контакт с этой инфекцией. Симптомы появились меньше чем через сутки. Так что если причиной является болезнь растений и если любой из садовников заразился тем же путем, то мы увидим это очень скоро. — Дойдя до двери, Сименон снова опустил на лицо маску. — Я склонен полагать, что это станет ясно часа через два-три. Если остальные не инфицированы, мы сможем в буквальном смысле дышать свободнее, а для брата Садовника сделаем все, что в наших силах. Если же они заразились, то будем надеяться, что принятые нами меры предотвратят дальнейшее распространение заболевания. Но есть и третья вероятность. Возбудитель, возможно, является более опасным и острозаразным — неким болезнетворным микроорганизмом, который передается воздушным путем, — и тогда мы все в Цитадели, до последнего человека, уже им заразились. Мы ведь все были в соборе вчера вечером, когда брат Садовник принес туда первую пораженную болезнью ветку и бросил у самого алтаря.

Афанасиус вспомнил, как раскололась та ветка, ударившись о каменный пол, как поднялось из нее видимое в свете свечей облачко сухой пыли, похожей на струйку дыма.

— Скажи, — обратился к нему брат Сименон, — ты ведь был в саду в самом начале расчистки? Сколько деревьев заболело? Одно-два? Поражены ли деревья на каком-то одном участке или, быть может, только деревья определенных видов?

Афанасиус печально покачал головой.

— Заболевшие деревья были повсюду, — проговорил он, осознавая смысл, таившийся в осторожных расспросах лекаря. — Почти все деревья носили следы болезни.

IV

И сказал Господь Моисею и Аарону: возьмите по полной горсти пепла из печи, и пусть бросит его Моисей к небу в глазах фараона; и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, во всей земле Египетской.

Исход, 9:8—9

Ключ

74

К вечеру обстановка в Руне почти вернулась в нормальное русло. Повторных подземных толчков не наблюдалось, ничто не мешало расчищать улицы. Движение по большей части тоже было восстановлено; открылись кафе и рестораны, на тротуарах, всего несколько часов назад усеянных битым стеклом, вновь расставили столики. Людей на улицах было много — они отходили душой после пережитых за минувшие сутки тревог. В толпе прохожих находился и Габриель.

Легким шагом, держась самых людных улиц, закрыв лицо низко надвинутым козырьком бейсболки, он продвигался под прикрытием толпы туристов к стенам Старого города. Ему надо было появиться на месте лишь через несколько часов, но позже улицы опустеют, и его могут заметить и опознать. Сейчас же у него было меньше риска привлечь к себе нежелательное внимание.

Старый город был пока закрыт для посетителей. Еще в середине девятнадцатого века чуть ли не все дома в Старом городе превратились в коммерческие предприятия. По официальной версии, прекращение доступа туда в вечернее и ночное время объяснялось необходимостью не мешать ночным богослужениям в монастыре. На самом же деле существовал старинный договор об использовании земель, окружающих Цитадель: в соответствии с ним, квартирная плата сохранялась на уровне Средневековья, тогда как арендная плата за коммерческое использование зданий не регулировалась, и Церковь после введения запрета стала получать раз в десять больше арендной платы. Вот поэтому никого туда и не допускали в вечернее и ночное время. Каждый день с наступлением сумерек служители прочесывали улицы, сгоняя туристов с холма к воротам Старого города, где уже готова была опуститься решетка, отгораживая его от посторонних до утра. Следовательно, первая задача, стоявшая перед Габриелем, заключалась в том, чтобы проникнуть внутрь.

У ворот он заметил Аркадиана, слонявшегося близ металлической двери, вделанной в старинную каменную стену. Ежегодно по крутым улочкам, ведущим к Цитадели, взбирались миллионы туристов и паломников, стремящихся к спасению души. В этих условиях, естественно, каждый день что-нибудь да случалось, начиная от вывихнутых ног и кончая солнечными ударами. Большинству людей в подобных случаях можно было помочь на месте, однако бывали и более серьезные происшествия. На эти случаи — если, например, требовалось срочно вызвать в Старый город «скорую помощь» — имелись запасные входы, за которые отвечали медики «скорой» и полицейские.

Аркадиан кивнул приближающемуся Габриелю и повернулся к кодовому замку, набрал код, открывающий ворота. Из глубин каменной стены послышался гул мотора, металлическая завеса пошла вверх. Габриель плавно проскользнул под ней. Аркадиан последовал за ним, согнувшись и придерживая раненую руку. На замке с внутренней стороны он набрал тот же код, и металлическая дверь, вздрогнув, стала опускаться, пока не дошла до упора и не защелкнулась с глухим лязгом. Вся операция не заняла и минуты. Мужчины двинулись вперед по темным улицам. Они молчали и старались держаться в тени.

Старый город освещался желтыми натриевыми лампами, и в их нездоровом свете выступали контуры опустевших зданий. Весь район из-за этого казался каким-то больным. Аркадиан с Габриелем продвигались осторожно, стараясь как можно тише ступать по булыжникам мостовой, прислушиваясь, не идут ли где уборщики улиц. Но ничего не было слышно, только обычные приглушенные ночные шорохи, да еще долетали из-за стен голоса отдыхающих и веселящихся людей.

На середине дороги к вершине холма Аркадиан нырнул в узенький проход между двумя почти соприкасающимися домами и отпер дверь в маленькое помещение, по всей длине перегороженное барьером. На стенах были развешаны плакаты на нескольких языках, предупреждающие о карманных ворах. Это было отделение полиции Старого города — место ничем не хуже других, где можно спокойно дождаться назначенного времени. Габриель посмотрел на свои часы. Им предстояло убить около четырех часов, зато они уже попали туда, куда нужно. Аркадиан откинул крышку, закрывающую проход в барьере, и пошел в дальний конец помещения, на всякий случай не зажигая свет.

— Хотите кофе? — уже наливая воду в большой чайник, спросил он у Габриеля. — Ночка предстоит долгая, вы только обрадуетесь, если получите немного кофеина.

— С удовольствием.

В Афганистане, когда его отделение назначали в ночной караул, Габриель и его солдаты, чтобы не уснуть, жевали таблетки кофеина, прозванные «клевым горючим», а иной раз высыпали прямо в рот пакетики растворимого кофе. Как интересно выходит: на войне тяжелее всего переносишь ожидание. Скука убивает никак не хуже пуль. Она сводит тебя с ума, бесит, а этого Габриель сейчас не мог допустить, как и тогда, находясь в боевых условиях. Вообще-то, не мешало бы хоть немного поспать, но Габриель понимал, что ничего не получится. У него из головы не шла Лив, захваченная врагами и неуклонно приближающаяся к Цитадели. Ему все время казалось, что это он подвел ее.

— Держите. — Аркадиан протянул ему кружку черного кофе. — Честно говоря, не самый лучший kahve[69], зато не уснете.

Габриель взял кружку и стал прихлебывать обжигающую жидкость.

— Спасибо, — сказал он Аркадиану. — Спасибо за все.

— Я просто хочу сделать так, чтобы победили хорошие парни. А пока суд да дело, не расскажете ли вы мне, из-за чего весь этот сыр-бор?

Габриель задумался, мысленно перебирая все то, что узнал за последние несколько часов: Зеркальное пророчество, сведения о конце света и поисках истинного места, где некогда находился сад Эдемский. Трудно было решить, с чего начинать. Он посмотрел в умные глаза инспектора, и вдруг ему стало ясно, о чем надо рассказать в первую очередь.

— Все началось — по крайне мере для меня лично — двенадцать лет назад, когда погиб мой отец…

75

Ежесуточные богослужения в Цитадели состояли из двенадцати служб, причем четыре проводились ночью, деля ее на четверти. Вторая из ночных служб — великая вечерня — начиналась спустя два часа после захода солнца. После нее монахи отходили ко сну, всякая деятельность в недрах горы замирала. Никому не разрешалось ходить в эти часы по коридорам, за исключением патрулировавших там стражей, а также творящих молитву братьев, которые шли в уединенные часовни или возвращались из них. Не распространялся запрет и на монахов достаточно высокого ранга, чье положение предоставляло многочисленные исключения из правил, обязательных для всех остальных.

Следовательно, через полчаса после начала великой вечерни все в Цитадели замирало, хотя некоторые братья не спали.

Отец Томас бодрствовал — он в одиночестве трудился в библиотеке, проводя бесконечные проверки своей системы и пытаясь исправить те повреждения, которые создавали прорехи в обеспечении безопасности и поддержании искусственного климата. Из-за этих сбоев библиотека и стояла закрытой столь долгое время. До сих пор ему удалось устранить неполадки в читальных залах и кабинетах, но обширные книгохранилища, представлявшие собой лабиринт, оставались слабо защищенными, и отец Томас работал не покладая рук.

На широком каменном балконе личных апартаментов прелата, выходившем на огороженный стеной сад в центре Цитадели, тоже шевелилась чья-то неясная тень. По балкону расхаживал туда-сюда Драган. Ему не спалось. Таинство могло возвратиться на гору лишь перед самым рассветом, одна-ко Посвященный уже сейчас чувствовал, как оно приближается, неся с собой животворную силу. Таинство похитили изменники и еретики, но он, Драган, избран, чтобы вернуть святыню. Он добьется этого. К концу ночных служб она вернется в часовню и будет надежно заперта внутри креста Тау — и сама святыня, и, по необходимости, тот человеческий сосуд, который вместил в себя божественную сущность. Лишь тогда в Цитадель вернется сила, лишь тогда исцелятся братья. А уж когда это свершится, он займется изменниками.

По другую сторону горы, в келье без окон, вырубленной в скале рядом с комнатами аббата, бодрствовал Афанасиус. Старательно сворачивая запасную сутану, он чутко прислушивался к тому, как затихает Цитадель. Все чувства его обострились под влиянием адреналина, который бурлил в крови от страха и мрачных мыслей, не дававших ему покоя. Уже скоро ему нужно будет выйти из мирной кельи и погрузиться во тьму. Афанасиусу и прежде случалось нарушать запрет на передвижения ночью, но тогда это делалось по поручениям аббата. Ну что ж, сейчас аббата у них нет и он действует на свой страх и риск, осознавая, что в предстоящем деле риска будет более чем достаточно. Вот он и складывал сутану снова и снова, тем самым пытаясь успокоить разгулявшиеся нервы.

Ждал.

76

За стенами Цитадели, на улочках Старого города стояла тишина. Бригада уборщиков уже покинула улицы. На небе показался серпик идущей на ущерб луны. Габриель с Аркадианом, сидя в здании полицейского участка, продумывали каждый шаг, который им предстояло сделать. Покончив с этим, они пожали друг другу руки и расстались. Аркадиан остался в помещении, а Габриель выскользнул за дверь и двинулся вверх по затихшему холму к Цитадели. Был уже почти час ночи.

Молодой человек ступал бесшумно, вслушиваясь в тишину ночи. Ни звука. Даже огромный Рун за стенами Старого города — и тот затих.

Отведенная для посетителей площадь, днем кишевшая туристами, сейчас опустела, и от этого здесь было как-то жутковато. Габриель прошмыгнул через арку у церкви для паломников и поднял взгляд на Цитадель. В нем бурлили все те чувства, которые обычно посещают человека перед боем: сосредоточенность, решимость и немного страха. Страх — очень важное чувство. Он помогает избежать самоуспокоенности, а в затеянном Габриелем деле было чего бояться.

Обходя оборонительный вал там, где темнее, он старался держаться поближе к зданиям и неуклонно продвигался к деревянному мосту, переброшенному через высохший крепостной ров. Далеко вверху, на отвесном склоне, его глаза различили вход в пещеру для приношений. Там не было ни огонька. Единственным признаком того, что пещерой хоть когда-то пользовались, была тонкая веревочка, которую на фоне скалы он едва сумел разглядеть. Она свисала из пещеры, доходя до плоского камня у подножия горы, куда складывались добровольные пожертвования верующих.

Габриель дошел до этого места и осторожно потрогал веревку, стараясь ни в коем случае не дернуть за нее. Она оказалась тоньше, чем он рассчитывал, а сделана была по традиции из пеньки, не самого прочного материала, — но хотя бы руки на ней не будут скользить. Габриель извлек из кармана альпинистские рукавицы и, надев их, стал высматривать, не движется ли кто-нибудь по валу. Налетел легкий ветерок, и флаг, бессильно свисавший со стены здания, слегка зашевелился. По мостовой Старого города прошуршал какой-то обрывок бумаги, пропущенный уборщиками. И ни единого звука больше.

Габриель взял в руки конец веревки, потянул и схватился за нее другой рукой чуть выше. Веревка заскрипела, натянулась, но не сильно. Должна выдержать. Он сделал глубокий вдох, насыщая тело кислородом, потом повис на веревке всем телом и напрягся, готовясь к поспешному бегству, если над головой резко звякнет металл.

Ни единого звука.

Значит, письмо попало по назначению.

Колокол Вознесения лишился своего голоса.

Габриель обмотал веревкой правую ногу и верх ботинка. Подтянулся и перехватил повыше; затем снова подтянулся — и так, наматывая веревку на ботинок и закрепляя ее, работая подошвой левой ноги (она служила ему тормозом), он использовал простую технику подъема, которой в американской армии обучают каждого солдата. С ее помощью можно взобраться куда угодно, если только не ослабеют руки и не порвется веревка. Пещера находилась в сотне метров над ним, и Габриель старался не думать о том, что длинная веревка могла перетереться в каком-нибудь месте.

Чтобы отвлечь себя от неприятных мыслей, он постарался сосредоточиться на четкости ритма.

Выпрямил ноги.

Подтянулся.

Схватился руками.

Подтянул ноги.

Тормознул — и снова вверх.

За каждый рывок он преодолевал примерно один метр — сотня рывков до подножия пещеры. На занятиях по боевой подготовке Габриель регулярно преодолевал пять подъемов по десять рывков каждый — правда, там веревка была потолще, за нее легче было держаться. Зато сейчас он не поднимался с полной выкладкой за плечами. При нем имелись только пистолет и копия составленной дедом карты.

Он выдерживал заданный ритм, сжимаясь и распрямляясь под ночным небом, а веревка натягивалась все сильнее и поскрипывала. Сухожилия на запястьях тоже напрягались и горели при каждом новом рывке. Ритм немного замедлился, но Габриель продолжал размеренно двигаться вверх. Он думал о Лив, одинокой и напуганной, которую сейчас везли сюда люди, убившие его мать. Он не допустит, чтобы и Лив постигла та же участь. И ради нее будет продолжать подъем, как бы ни болели руки.

Почти десять минут ушло на то, чтобы добраться до пещеры, и за это время каждый мускул на руках и ногах вопил от боли, а одежда и перчатки насквозь промокли от пота. Большую часть входного люка закрывала массивная деревянная конструкция платформы Вознесения. Повисшая рядом с ней веревка колокола исчезала в прорубленном в скале отверстии — достаточно широком для нее, но слишком узком для Габриеля. Он подтянулся по последнему отрезку веревки, и его голова поднялась выше уровня пола пещеры.

Там было совершенно пусто.

Никто не прятался в пещере, поджидая Габриеля.

Ему нужно было добраться либо до края люка, либо до деревянной платформы, но Габриель понял, что ни туда, ни сюда он не дотянется. Он стал раскачивать веревку, и чем сильнее она раскачивалась, тем больше скрипела. Габриелю предоставлялась только одна попытка.

Веревка раскачалась.

Все ее волокна заскрипели.

Край пещеры ринулся на Габриеля.

Достигнув дальней точки «маятника», он отпустил веревку и, изогнувшись дугой, рванулся вперед.

В ту секунду, когда Габриель отпустил веревку, он уже понял, что ему не хватит совсем чуть-чуть. Сила тяжести тянула вниз так, будто его карманы были набиты булыжниками. Он изо всех сил устремился к краю люка и врезался в него с размаху, ударившись ребрами и сбив себе дыхание. Нижняя половина тела болталась в темной пустоте, а от падения удерживали лишь вцепившиеся в каменный пол руки. Ощущая боль в каждом ребре, он прильнул к полу, описывая ногами круговые движения в поисках хоть какой-то опоры, но ничего такого тут не было. Устье пещеры находилось на склоне горы, и под ним — только стометровый обрыв.

Все оставшиеся у него силы Габриель вложил в свои дрожащие руки, желая подтянуться на них, но пол пещеры, отшлифованный за тысячелетия приема грузов, был гладким, словно мрамор. Всякий раз, пытаясь подтянуться, Габриель терял кусочек своего плацдарма и скользил назад, вместо того чтобы продвинуться хоть на сантиметр вперед. В конце концов он совсем перестал шевелиться, замер на одном месте, понимая, что если будет продолжать дергаться, то неизбежно сорвется и разобьется насмерть.

Что-то, однако же, надо было предпринимать.

Даже повиснув неподвижно, он чувствовал, как миллиметр за миллиметром сползает назад. Отчаянным усилием Габриель выбросил правую ногу вбок, одновременно задирая ее как можно выше. Она зацепилась за край отверстия и удержалась там. Он покрутил ногой, стараясь зацепиться покрепче, резиновая подошва завизжала на скользкой поверхности. Но с каждым сантиметром, на который удавалось продвинуться ноге, руки его слабели все заметнее. Подъем забрал слишком много сил — пальцы почти не держали Габриеля, а упереться было не во что. Повиснув боком, так что почти все тело оказалось вне пещеры и лишь малая часть внутри нее, он понял, что первыми не выдержат, скорее всего, именно руки. С каждой уходящей секундой влажные от пота пальцы скользили все сильнее. Вот-вот он сорвется и полетит вниз головой вдоль склона, а сил помешать этому уже не осталось.

И вдруг чья-то рука ухватила Габриеля за куртку и потянула вверх.

Он и сам стал тянуться, соразмеряя свои усилия с ритмом движений человека, который пытался втащить его в пещеру. Пять хорошо рассчитанных рывков — и он наконец перемахнул через край и растянулся на каменном полу пещеры. Разгоряченному телу приятно было ощущать холодный камень, и Габриель минутку полежал, наслаждаясь сознанием того, что остался жив. Радостнее и удобнее ему не было бы и на пуховой перине. Потом он посмотрел в лицо своему спасителю.

— Надо поторапливаться, — сказал ему Афанасиус. — Нельзя, чтобы нас здесь застали. — Он протянул Габриелю аккуратно сложенную сутану. — Надевайте, тогда можно будет ходить по монастырю, не привлекая к себе внимания.

Габриель поднялся с пола, чувствуя дрожь во всем теле, и натянул колючую шерстяную сутану поверх своей одежды. Это поможет согреться его наболевшим мышцам, ведь скоро ему снова понадобятся силы, если он хочет выбраться из Цитадели. Он поднял голову и протянул монаху руку.

— Меня зовут Габриель. Спасибо за то, что снова спасли мне жизнь.

— Афанасиус, — представился лысый монах и с некоторым смущением пожал протянутую руку. — Или брат Павлин, если вам угодно. В вашем письме говорилось о какой-то карте.

Габриель вытащил из кармана клочок бумаги и протянул монаху. Это и была копия той карты, которую нарисовал в дневнике Оскар. Афанасиус взял листок и стал водить пальцем по линиям, обозначавшим туннели и коридоры, пока не добрался до эмблемы — скрещенных костей.

— Это склеп, — объяснил он. — То, что вы хотите найти, покоится под соборной пещерой, вместе со святыми мощами прелатов. — Из ниши в стене он вынул масляную лампу. — Накиньте на голову капюшон, держитесь на некотором расстоянии позади, а если кто-нибудь остановит меня и разговорится, спрячьтесь. В такой поздний час по монастырю ходить не разрешается. Будем надеяться, что все остальные соблюдают это правило куда строже, чем я сам.

С этими словами он повернулся, вышел из пещеры доброхотных приношений и стал углубляться в темные недра горы.

77

Габриель шел вслед за светом покачивающейся впереди лампы. Она плыла вдоль туннеля, выхватывая из темноты двери и вьющиеся змеями по стенам провода, чем-то похожие на кровеносные сосуды. Через каждые десять шагов он видел закрепленные на стенах светильники, но ни один из них не горел. «Либо электроэнергия не поступает после землетрясения, — подумал Габриель, — либо здесь экономят электричество». От этой мысли ему почему-то стало не по себе. Он так долго представлял себе Цитадель средоточием зла, а всех живущих в ее подземельях демонами, что сейчас, оказавшись внутри и столкнувшись с банальными вещами, чувствовал себя так, словно находился в нереальном мире. Пришлось напомнить себе, что он проник в стан врага и что перед ним стоит определенная цель. Габриель нащупал в кармане пистолет, вселяющий уверенность своей привычной тяжестью, и пошел дальше, не теряя из виду огонек шагах в десяти и не переставая думать о стоящей перед ним задаче.

Время от времени огонек на миг-другой исчезал за поворотом туннеля, и Габриелю приходилось быстро нащупывать дорогу, шаря рукой по шершавым стенам и догоняя проводника. Иной раз огонек падал влево или уходил вправо — это Афанасиус спускался или поднимался по лестницам на следующий этаж. Габриель пытался сориентироваться, где именно в данный момент находится, но у него ничего не получалось. Он лишь надеялся, что проводник ведет его кружным путем, чтобы обойти наиболее оживленные участки монастыря, а не старается запутать, чтобы заманить в ловушку.

Так они шли минут десять, то пригибаясь под низкими потолками, то протискиваясь в туннелях настолько узких, что по ним можно было пробираться только гуськом. Наконец они прошли через великолепные врата, и глазам предстало зрелище, от которого у Габриеля захватило дух. Пещера была так обширна, что даже голова закружилась от этого неожиданного простора. С высокого потолка свисали гигантские сталактиты, а в дальней стене было прорублено впечатляющих размеров окно. Через него Габриель увидел висящий в небе полумесяц — его серебристый свет проникал через старинное оконное стекло, рисуя на каменных плитах пола размытые узоры. Полумесяц напомнил Габриелю тикающие часы. Они с Афанасиусом, наверное, прошли через самую сердцевину горы и оказались с обратной стороны.

— Сюда, — прошептал Афанасиус. — Склеп находится под соборной пещерой.

Габриель последовал за ним, мимо вырисовывающегося в темноте огромного креста в форме «тау», венчающего алтарь, к дальней стене, где за группой остроконечных сталагмитов легко пряталась от глаз дверца, усаженная металлическими гвоздями. Афанасиус повернул ключ в замке, и щелчок громким эхом, будто выстрел из ружья, отдался в огромном пустом зале. Габриель оглянулся — не появился ли кто-нибудь лишний? — и прошел вслед за Афанасиусом в открывшуюся дверцу.

Они оказались в самом начале каменного спуска, который вел куда-то во тьму. Из глубины исходил запах смерти. Афанасиус запер дверь и первым стал спускаться. С каждым шагом запах разложения становился все сильнее. В конце спуска им преградила путь другая дверца. Она тоже открылась, и из нее пахнуло высохшей гнилью.

— Вот и склеп, — проговорил Афанасиус, перешагнув порог и повыше подняв лампу, чтобы осветить зал, в который они пришли.

В стенах рядами были вырублены длинные ниши в три яруса; их продолжение терялось в непроглядной тьме, и вся эта узкая пещера напоминала спальный вагон поезда, разве что уснувшие здесь никогда уже не пробудятся. В каждой нише были кости, высунувшиеся из-под сгнивших сутан, — все, что осталось от тех, кто некогда был вознесен на высоту величия. В одном углублении прямо перед Габриелем череп выкатился из-под капюшона и уставился на вошедших. Под ним в скале была вырезана буква «X».

Габриель шагнул вперед. Этой буквой на карте Оскара было отмечено местонахождение Звездной карты, однако казалось маловероятным, чтобы он спрятал ее сразу же у входа.

При свете масляной лампы Габриель сумел различить, что рядом вырезано еще что-то, почти невидимое из-за густой паутины, затянувшей все стены и проемы. Он пальцем счистил паутину и испытал настоящее потрясение, когда его глазам открылись буквы: L I V.

С минуту он таращился на них, пораженный тем, что в этой потайной крипте ему встретилось имя Лив. Потом до него дошла истина. Каждая ниша была помечена символами. Та, что выше, — XLIII, а слева от нее — XLII, XLI и XL. Это были римские цифры. XLIV — всего лишь цифра «44».

Габриель достал из кармана карту Оскара, уже вспомнив, какие символы стоят у изображения скрещенных костей: XIV, то есть цифра «14».

— Нам сюда, — сказал он и повернул налево.

Торопливо зашагал длинным туннелем, на ходу отсчитывая номера. Лампа Афанасиуса отбрасывала перед ним длинные колеблющиеся тени. Чем меньше становились порядковые номера у ниш, тем грубее были обработаны стены туннеля. Когда миновали № 30 и двинулись дальше, вид туннеля снова изменился. Исчезла паутина, прежде покрывавшая все стены своими узорами, и каждый зиявший перед ними проем был совершенно чист. Покоившиеся внутри тела имели более ухоженный вид, а бесформенные груды пыльных костей здесь были обернуты в полотняные саваны. Они покоились в центре каждой ниши, сверху же красовался череп.

— Здесь, — сказал Габриель, поравнявшись с № 14. Он достал из кармана маленький фонарик и направил его так, чтобы тонкий лучик белого света рассеял темноту в нише.

— А что мы ищем? — спросил Афанасиус, высоко поднимая свою лампу, чтобы Габриелю было лучше видно.

— Обломок каменной таблички, на которой вырезаны символы. Слишком тяжелый, чтобы с ним плыть по воде, но достаточно маленький, чтобы незаметно пронести сюда и спрятать.

Он провел лучом по всей нише и почувствовал, как улетучивается его надежда. Кроме аккуратного пакета с человеческими останками, в нише не было абсолютно ничего. Габриель посмотрел и в соседних углублениях — там тоже ничего, кроме таких же аккуратных свертков и скалившихся черепов, которые словно насмехались над ним. Он осмотрел стены, пол, даже потолок. Нигде ни трещины, одна сплошная скальная порода — Оскар никоим образом ничего не мог закопать здесь.

Тогда он обратился к единственному предмету, который оставался в нише № 14 — свертку с костями, увенчанному черепом. Поначалу он не придал ему большого значения, но теперь, когда отпали все прочие возможности, обнаружить Звездную карту можно было только здесь. Габриель протянул руку и взял сверток.

— Прошу вас, — сказал Афанасиус, — не нужно беспокоить священные останки.

Габриель охотно пропустил бы его слова мимо ушей, но в тот миг, когда он взял в руки сверток, сразу стало понятно: тот слишком легкий. Здесь нет того, что он ищет. То, что Оскар спрятал больше девяноста лет назад, отсюда исчезло. Должно быть, кто-то другой нашел. Габриель бережно положил сверток на место и погладил руками чистый холодный камень.

— А почему здесь так прибрано?

— Это старейшие в склепе захоронения, останки первых прелатов Цитадели. Из-за глубокой древности они стали крошиться и рассыпаться в пыль, которую может развеять легкий вздох. Монастырский капитул постановил сохранить останки.

— И когда это было?

— Лет десять тому назад.

Габриель кивнул. Он опоздал на десять лет.

— Сюда еще кто-нибудь приходит?

— Только те, кто ожидает Посвящения. В порядке подготовки к церемонии каждый кандидат проводит здесь некоторое время, осмысливая свое место последнего звена в непрерывной цепи, уходящей вглубь веков, к началу времен. Эти катакомбы представляют собой, по сути, гигантскую раку с мощами, ибо святость им придает длительная близость к самой главной священной реликвии — к Таинству. Эти же останки самых первых прелатов, отцов-основателей Цитадели, наиболее почитаемы. Поэтому кандидаты на Посвящение и приходят сюда молиться.

Теперь стало ясно, каким образом сумел Оскар вообще доставить Звездную карту сюда, — он ведь до побега готовился стать Посвященным. Во время одного из молитвенных бдений он мог пронести камень в склеп, зная, что сюда больше никто не придет. Пока не приняли решение навести здесь чистоту.

— Нет ли записей об этих посвящениях?

— Все записи классифицируются и хранятся в архивах великой библиотеки, однако она пока закрыта. Мне, возможно, удастся туда попасть, но только после заутрени, да и то не сразу. Архивы очень обширны.

Габриель разочарованно вздохнул. Он вспомнил тонкий серп луны на темном небосклоне — с каждым часом этот серп становился все тоньше. Габриель вынул из кармана свой смартфон.

— Время — это единственное, чего у нас почти не осталось, — сказал он, нажав на клавишу, и передал смартфон Афанасиусу. Заставкой служила фотография той страницы из дневника Оскара, где было записано Зеркальное пророчество. Афанасиус взял аппарат и стал читать текст.


После затхлой атмосферы склепа воздух в соборной пещере казался свежим.

— Нам надо спешить, — проговорил Афанасиус, проходя через главный вход. — Скоро будут сменяться монахи, бдевшие всю ночь за молитвой, и в коридорах уже не будет так пустынно. Я проведу вас назад более коротким путем.

Они пошли в обратном направлении по лабиринту подземных переходов, срезая то тут, то там углы, минуя дормитории, из которых доносился храп монахов, и уединенные часовни, где молились бодрствующие братья. Габриель по-прежнему шел позади, низко наклонив голову, прикрыв лицо капюшоном и стараясь не слишком приближаться к Афанасиусу — на случай, если их кто-то остановит. Уже недалеко было до пещеры приношений, когда оба они услышали негромкий стон, прокатившийся в темноте подземелий, — словно вскрикнуло попавшее в капкан животное. Афанасиус с Габриелем остановились и прислушались: стон нарастал, потом быстро затих. И тут же они услышали шаги. Любой звук в туннеле отдавался гулким эхом, так что невозможно было понять, с какой стороны к ним кто-то приближается. Габриель нырнул в тень дверной ниши и нащупал в кармане пистолет. Появилась фигура, одетая в красное, и быстро подошла к Афанасиусу.

— Ступай за мной, так велено, — произнес монах в красном.

— Куда идти-то?

— В лазарет. Брат Сименон приказал мне найти тебя. Сказал, что это срочно.

Из глубин горы снова послышался стон, от которого кровь стыла в жилах.

— Хорошо, — ответил Афанасиус посланцу. — Я было собрался подняться по этой лестнице в пещеру приношений, там нужно поменять расписание дежурств. Думаю, с этим можно подождать.

Габриель вжался в дверной косяк и наблюдал, как монах в красной сутане уводит Афанасиуса по коридору, а вместе с ними удаляется и слабенький огонек масляной лампы. В наступившей полной темноте он еще прислушивался к удаляющимся шагам, пока те не затихли окончательно, потом шагнул в коридор и двинулся тем же путем, которым они шли с Афанасиусом. Вынул из кармана свой фонарик и включил, прикрывая свет ладонью. Впереди показался поворот, а затем лестница, ведущая наверх, — надо надеяться, та самая, на которую туманно намекнул Афанасиус.

Несколько минут подъема по лестнице — и Габриель почувствовал слева приток свежего воздуха, идя навстречу которому он благополучно добрался до нужной пещеры. Снял монашеское одеяние, аккуратно свернул и положил на низкую полку, после чего подошел к краю люка. Веревку колокола он закрепил длинной доской — здесь был целый штабель таких. Руки Габриеля по-прежнему были слабыми, но мысль о том, что сила тяжести на этот раз будет работать на него, успокаивала. Он снова надел рукавицы и потянул веревку.

Сюда он поднимался в надежде отыскать карту, которая приведет их в древний священный край. Покидал же Цитадель он с пустыми руками, питая очень и очень слабую надежду на то, что Афанасиусу удастся где-то в архивах напасть на давно остывший след. Габриель посмотрел на светившую в небе луну и подумал о Лив, которая сейчас, должно быть, уже где-то неподалеку. Он ведь обещал, что она может на него положиться, но все же подвел ее. Не сумел защитить ее, не сумел найти ту единственную вещь, которая только и могла освободить Лив от последствий мрачного пророчества, опутавшего девушку по рукам и ногам. Эти мысли угнетали его, когда он обмотал веревку вокруг ноги и шагнул на платформу, а затем соскользнул с нее как человек, которого подвергают медленному повешению.

78

К тому времени, когда Афанасиус добрался до лестницы, ведущей в лазарет, звук, который он уже слышал в верхней части горы, превратился в целый хор стенающих грешных душ. С каждым шагом эти стоны звучали все отчетливее, и ему потребовалось напрячь всю свою волю, чтобы продолжить путь. В общем шуме теперь можно было различить обрывки слов. То были жалобы и причитания, среди которых чаще всего повторялось «прости мне грехи мои».

Внизу, у лестницы, его встретил страж в белой маске, резко выделявшейся на фоне красной сутаны, с надвинутым на лицо капюшоном. Еще один страж стоял у дверей главной палаты — той самой, из которой доносились вопли и стоны. Когда Афанасиус подошел ближе, страж протянул ему маску и молча наблюдал, как монах ее надевает. Лишь после этого Афанасиус смог подойти к двери и постучать громко, чтобы перекрыть царивший внутри страшный шум. Послышался стук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.

В палате глазам Афанасиуса предстала наглядная картина адских мук. Восемь коек, которые он уже видел, стояли в совершенном беспорядке, перегораживая всю палату. Их сдвинули со своих мест беспокойные больные, которые яростно метались из стороны в сторону. Все монахи были раздеты, на них остались лишь набедренные повязки; несчастных привязали к койкам, как раньше был привязан брат Садовник. И симптомы у них были те же самые: густая сыпь нарывов, покрывших почти всю кожу; глубокие раны в тех местах, где они до крови расчесывали и сдирали кожу, пока их не связали; не смолкающие ни на минуту жалобные стоны и причитания, вызванные нестерпимыми муками.

Громче всех вопил монах на ближайшей к двери койке — он сумел как-то освободиться от пут и теперь свободной рукой расчесывал кожу, глубоко вонзая в нее ногти. Под его ногтями нарывы лопались и кровоточили, заставляя несчастного вопить сразу и от боли, и от облегчения. Два брата-лекаря пытались заново связать его, их перчатки скользили по телу, покрытому липкой коричневой жидкостью, сочившейся из лопнувших нарывов. Третий нацелился шприцем на плечо дергающейся руки, приноравливаясь к ее движениям, пока не попал наконец в цель. Успокаивающее средство быстро подействовало, искаженное страданием лицо больного расслабилось, и Афанасиус узнал того молоденького испуганного монашка, которого заметил в свое первое посещение палаты.

Афанасиус обернулся и встретился глазами с братом Сименоном. Медик смотрел на него в щель между маской и капюшоном сутаны.

— Так ты говоришь, пострадали все деревья?

— Все, — кивнув, подтвердил Афанасиус.

— А вернулась ли в сад болезнь?

— Не вернулась. — Афанасиус отрицательно покачал головой. — Во всяком случае, когда его осматривали в последний раз.

— Значит, ты согласен с тем, что ограничительные меры помогли? — продолжал расспрашивать Сименон. Афанасиус снова кивнул. — Тогда ты, конечно, не будешь спорить, что и люди, подвергшиеся заражению, должны быть изолированы, дабы не допустить возможного распространения заболевания?

Несмотря на стоявшую в помещении жару, Афанасиус почувствовал, как по спине поползли холодные мурашки. Он понял, для чего его вызвали сюда.

— Ты полагаешь, что меня следует поместить в карантин?

— Не одного тебя. До сих пор заболели только те, кто провел некоторое время на пораженных болезнью участках сада и находился в непосредственном контакте с инфицированным материалом. Там побывали и вы, главы четырех монашеских разрядов. Вы все были в саду, рассматривали больные ветви, а возможно, брали их в руки, пока решали, чем и как бороться с болезнью.

Афанасиус вспомнил тех двух стражей, которых встретил в коридоре. Сначала он решил было, что их задача — никого не допускать сюда. Теперь же до него дошла правда — они поставлены, чтобы никого не выпускать отсюда.

— Но ведь если бы я заразился, то уже успели бы появиться симптомы?

— Необязательно. Ты находился там недолго, поэтому у тебя болезнь может дольше развиваться в скрытой форме. Эти люди находились там достаточно долго, контакт с источником инфекции у них был прямой. А при остром микозе количественные показатели играют важнейшую роль. Если бы можно было поступить как-то иначе, я бы тебе так и сказал, но допустить, чтобы болезнь превратилась в эпидемию, мы не имеем права. Все, кто мог подвергнуться заражению, должны провести в изоляторе по меньшей мере четверо суток под постоянным наблюдением. При условии, что за это время никаких симптомов не появится, мы вполне можем считать, что распространение инфекции удалось приостановить. В противном же случае… — Он оставил фразу незаконченной. — Если тебя это утешит, могу сказать, что и я, и все мои сотрудники тоже останемся здесь до окончания карантина.

Афанасиус не мог не согласиться с логикой лекаря, но тогда перед ним вставала серьезная проблема. Карантин — это четыре потерянных дня, и лишь после этого он сможет проверить архивные записи, о чем просил Габриель. И это еще при условии, что Афанасиуса в итоге не привяжут к койке, — в лучшем случае. Вслед за этой мыслью закономерно возникла другая, и Афанасиус, уже страшась ответа, все же вынужден был задать вопрос:

— А как себя чувствует брат Садовник?

— Увы, брат Садовник скончался вскоре после того, как ты видел его в прошлый раз. Вследствие острой интоксикации у него отказали внутренние органы. Те нарывы, что ты видишь на коже больных, появляются и внутри. От напряженной физической деятельности они лопаются и наводняют организм токсинами. Когда те превышают определенный уровень, внутренние органы просто перестают функционировать.

Афанасиус еще раз посмотрел на корчащиеся тела, привязанные к койкам, и представил себе, как нарывы покрывают их изнутри — те самые нарывы, которые в эту минуту могли образовываться и в его собственном теле.

— Куда же нас определят? Здесь уже нет места, да и смысл карантина ведь не в том, чтобы контактировать с уже заболевшими.

— Этим вопросом занимаются сейчас стражи. Я и мои сотрудники займем оставшиеся пещеры-изоляторы. Не сомневаюсь, что стражи подыщут что-нибудь подходящее.

В голове Афанасиуса закружились мысли о том, как лучше использовать неизбежную изоляцию.

— Можно внести предложение? Здесь поблизости библиотека, до нее легко добраться, минуя наиболее оживленные участки обители. Можно превратить во временный изолятор один из читальных залов, это никому не повредит. Сейчас библиотека все равно закрыта, а ее полная отгороженность и система искусственного климата гарантируют, что выдыхаемый нами воздух не заразит никого из братьев.

— Я внесу такое предложение, — кивнул Сименон. — Пока же выйди отсюда и подожди в коридоре. Я позвал и других старшин разрядов. Но с тобой хотел побеседовать сразу — не сомневался, что ты поймешь логику и здравый смысл предпринятых нами действий, а может быть, окажешь посильную помощь, чтобы уговорить других.

— Разумеется.

Словно по заказу, кто-то тут же принялся барабанить в дверь, перекрывая вопли и стоны, и Сименон отворил дверь, за которой оказался растерянный брат Аксель. Афанасиус выскользнул из палаты, положил руку на плечо Акселя, заставляя того отвернуться от ужасающего зрелища.

Аксель стряхнул руку и посмотрел на Афанасиуса с плохо скрытой ненавистью.

— Ну, видишь, что ты натворил? Ты навлек на всех нас чуму.

— Будем надеяться, что не навлек, — возразил Афанасиус. — Во имя спасения нас обоих станем молиться о том, чтобы это оказалось не так.

79

Подгоняемый сильным ветром, который дул над Атлантикой, белый голубок на хвосте самолета ДС-9 стремительно несся вперед и вперед, к самому дальнему краю Европы. В международном аэропорту Газиантепа он приземлился немного раньше расписания, без десяти три ночи.

В три минуты четвертого к нему подъехал автопогрузчик и поднял свою платформу на уровень пассажирской двери. На платформу вынесли ящик, формой и размерами сильно напоминавший гроб; здесь же устроился великан-блондин, одетый во все черное. Он положил ладонь на ящик, будто приносил присягу на великанской Библии. Погрузчик опустил и ящик, и пассажира на землю, где их уже ждал фургон с открытыми задними дверями и вставленным в гнездо ключом зажигания. Блондин без посторонней помощи перегрузил ящик с платформы в задний отсек фургона, захлопнул двери, а сам взобрался на водительское сиденье. Повернул ключ зажигания, и механический голос системы Джи-Пи-Эс дал первые указания в соответствии с заранее запрограммированным маршрутом движения. Прошло еще четыре минуты, и блондин, выехав через охраняемые ворота аэропорта, оказался на подъездной дороге, которая вилась вдоль ограждения и вскоре вывела его на шоссе, уходящее от аэропорта в горы, к Руну.

Одолев горный перевал, фургон в половине четвертого въехал в предместье города. Бесстрастный голос с приборной панели направил его к широкому Восточному бульвару, затем по кольцевой дороге, которая шла вокруг Старого города, и, наконец, к северо-восточной части последнего, носившей название «Квартал Теней». Еще через девять минут фургон прибыл в пункт назначения.

Дик загнал машину в помещение склада, пристроенного к нижней части городской стены, задним ходом подъехал к погрузочной площадке и заглушил мотор. В Старый город не допускали грузовые машины. Многие тонны продуктов и прочих грузов, предназначенных для кафе и сувенирных магазинов, ежедневно доставлялись туда фуникулером. Похожий на огромные неуклюжие американские горки, этот фуникулер шел от городской стены вверх по склону холма внутри каменного туннеля, который начинался в помещении главного продуктового склада.

Убедившись, что в помещении никого нет, Дик встал с водительского места, взял тележку и открыл задние двери фургона. Похожий на гроб ящик он установил на тележку и покатил к кабинке фуникулера, которую предусмотрительно оставили у самого входа в туннель. Дверца была уже открыта. Дик поставил ящик в кабинку, потом сам занял место, предназначенное для того, кто сопровождал груз, и открыл в телефоне свой почтовый ящик, чтобы перечитать посланные ему ранее инструкции.

Сняв предохранительный колпачок с панели управления, он нажал на третью по счету из трех красных кнопок. Кабинка медленно тронулась с места, направляемая по своему пути цепной передачей, мягкими резиновыми шинами и электромотором, работу которого трудно было расслышать даже в ночной тишине. Они двигались в слабо освещенном туннеле, постепенно поднимающемся все выше и выше, пока не достигли третьей, последней, остановки — в самой верхней точке Старого города, у вала, окружающего подножие Цитадели.

На часах было без девятнадцати четыре.


Драган облокотился о шершавую стену пещеры приношений и, будто нахохлившийся коршун, во все глаза смотрел в отверстие люка вниз. Там не было никого и ничего, только натриевые лампы заливали нездоровым светом улочки Старого города, который ярким желтым пятном простирался у подножия Цитадели.

Посвященный чувствовал, как ночной холод до косточек пробирает его ослабевшее тело, но одновременно ему казалось, что свежее дыхание ветра принесло с собой запах близкого дождя или же солнце выглянуло из-за туч и стало согревать его своим первым лучом. Подобно тому, как океан откликается на притяжение луны, так и каждая его клеточка отзывалась на приближение Таинства.

Уже скоро оно вернется сюда, пропитает своей пронизывающей насквозь очистительной силой не только гору, но и его, Драгана, заново вливая бодрость в ту жалкую развалину, в которую он превратился.

Позади послышалось шарканье. Два стража в красных сутанах переминались у махины подъемного механизма. Чтобы добиться от них помощи, Драган сыграл на человеческом страхе и тщеславии — он пообещал возвысить их до статуса Посвященных.

«Помогите вернуть Таинство, — сказал он им, — и все снова станет как прежде».

Все: Цитадель, Посвященные — и он сам.

80

Дик почувствовал, как включился автоматический тормоз и кабина стала плавно замедлять ход. Сверху в туннель просачивался желтый свет натриевых ламп, горевших у причала на крепостном валу Цитадели.

Конечная остановка.

На душе стало спокойно, он был полностью удовлетворен. Как только ящик погрузят на платформу Вознесения, как только звоном колокола он даст знать, что можно ее поднимать, возложенная на него задача будет выполнена.

Будет за-вер-ше-на.

Это слово, безукоризненное и по форме, и по смыслу, было одним из его самых любимых. Даже когда его просто произносишь, весь речевой аппарат работает слаженно и четко, а на губах еще долго остается довольная улыбка. Именно так чувствовал это Дик, когда, сидя в тюрьме, впервые открыл для себя слово Божие и тем наполнил пустовавший до той поры сосуд своей души.

Кабина замерла на месте, и Дик вошел в павильон погрузочной площадки; вдоль стен тянулись полки, с одной стороны выстроились ручные тележки с электромоторами — в ночное время они подзаряжались. Полки стояли пустыми — подвоз товаров еще не начался. Шаги Дика гулко отдавались в пустом помещении, отражались эхом от стен, а потом к ним добавилось похожее на трели сверчка жужжание мотора: Дик взял одну из малых тележек и пошел с ней к кабинке фуникулера. Положил на тележку ящик и направился к выходу с площадки.

Холодный ночной воздух обдал Дика, когда он покинул павильон и стал подниматься по пологому пандусу к крепостному валу. Платформа Вознесения была прямо перед ним — только перейти по деревянному мосту. Дик шел туда, наслаждаясь одиночеством и испытывая глубокое удовлетворение от почти завершенной работы. Но стоило ступить на мост — и все пошло кувырком.

Сначала он услышал торопливые шаги, приближающиеся к нему по высохшим каменным плитам, — судя по звуку, там было человека три или четыре. Дик инстинктивно развернулся, опуская руку в карман пиджака за пистолетом, но тут его ослепил яркий белый свет.

— Джеймс Харрис, «Уорлд ньюс». Что там у вас в ящике?

Под ослепительно сияющей лампой Дик разглядел краешек объектива телекамеры и губчатый наконечник протянутого микрофона. Он подумал, не разбить ли выстрелом лампу, а потом сцепиться с теми, кто держит всю эту аппаратуру, но голос рассудка заставил его не спешить. Скорее всего, камера передает изображение куда-то, а может быть, даже ведет прямую трансляцию.

Он сунул руку с пистолетом обратно в карман, но прыткий оператор успел заметить оружие и на секунду дал крупный план.

— В ящике ничего нет, — выговорил Дик. — А у вас нет никакого права находиться здесь.

— Я дал им разрешение! — Из темноты появился человек, одна рука которого была на перевязи, а другой он держал полицейский значок.

Полиция и журналисты. Теперь все пойдет наперекосяк.

Ничего не остается, как плюнуть и сделать ноги.

Дик шагнул к камере, улыбаясь во весь рот и поднимая руки в знак того, что сдается. Оператор отступил назад, но немного замешкался. Дик молниеносно опустил руку, выбив камеру. Она упала на дорогу, послышался звон стекла — это разбилась лампа, укрепленная на камере, — и все вокруг снова погрузилось во тьму. Тогда он бросился на полицейского.


Острая боль пронзила руку Аркадиана, когда неизвестный напал на него и сильным ударом сбил с ног на каменные плиты. Инспектор извернулся, заново мучая раненое плечо, и потянулся к пистолету. Но массивная фигура нападавшего уже исчезла за углом павильона погрузочной площадки. Ушел. Гнаться за ним никто не собирался — журналистов куда больше занимала главная часть обещанной им эксклюзивной истории.

Оператор подобрал камеру и навел ее на крышку ящика, а репортер стал открывать ящик, быстро комментируя свои действия.

Аркадиан с трудом поднялся на ноги. Ему хотелось броситься в погоню за нападавшим, но он еще не окреп для того, чтобы бегать, а потому подошел к ящику, молясь Богу, чтобы там все оказалось в порядке.

Крышка подалась, слетела и со стуком ударилась о землю.

Лив лежала на боку, завернутая в одеяла и перебинтованная, как те мумии, что в шутку делают на Хэллоуин. Репортер засыпал ее вопросами, но уже было ясно, что девушка находится под наркозом. По крайней мере, Аркадиан надеялся, что именно это, а не что-нибудь похуже не дало ей проснуться, несмотря на весь предшествующий шум. Инспектор протянул руку и прижал пальцы к ее шее.

Жилка пульсировала.

Девушка жива.


Драган, словно беспомощный божок, наблюдал, как на его глазах разыгрывалась вся эта драма. Едва вспыхнул яркий свет, а затем погас после удара могучего кулака, он понял, что его ждут нешуточные неприятности.

Драган видел, как ящик окружили посторонние люди, как слетела крышка, и почувствовал поднявшуюся в глубинах души волну, когда его взору предстала свернувшаяся внутри фигура. Она так притягивала, что Драгану пришлось ухватиться за стену пещеры, чтобы не свалиться через люк с обрыва. Как же близко она от него — и в то же время как далеко, чтобы принести ему хоть какую-то пользу! Драгану хотелось плакать, бесноваться и даже убить кого-нибудь. Но все, что было в его силах, — это лишь молча смотреть на удаляющихся незваных пришельцев, которые уносили с собой девушку.

81

Аркадиан не отпускал Лив на протяжении всей дороги, пока они ехали по ухабистым улочкам Старого города: здоровой рукой он обнимал ее как заботливый отец, старающийся успокоить ребенка, а больная рука отзывалась болью на каждом ухабе.

Они ехали в «луноходе», на каких доставляли к священной горе стариков и инвалидов. Аркадиан с горечью подумал, что в данную минуту ему походит и то, и другое определение. Репортер сидел за рулем, а оператор высматривал дорогу в объектив камеры, как солдат в патруле. На разговоры не отвлекались, памятуя о том, что великан, которого они захватили врасплох, может бродить где-то поблизости. Возможно, он прячется в темноте, готовя им засаду.

К тому времени как они добрались до подножия холма, Лив начала подавать признаки жизни — наверное, тряска в пути способствовала ее пробуждению. Аркадиан набрал кодовый номер на панели замка ворот и, когда стальная створка поползла вверх, улыбнулся: вторая часть разработанного ими плана по спасению Лив тоже вступала в действие.

— А что здесь делает «скорая помощь»? — удивленно спросил репортер.

— Это я вызвал. Не был уверен, что заложница не пострадала. Притормозите у задней двери, а я попрошу, чтобы ее быстро осмотрели, — надо убедиться, что все в порядке, прежде чем вы сможете беседовать с ней.

Репортер подвел машину к припаркованной «скорой помощи» и довольно резко ударил по тормозам, демонстрируя свое недовольство. Они с Аркадианом договорились, что их канал получит эксклюзивное право на интервью, а теперь это интервью ускользало.

Открылась дверь «скорой», оттуда появился тощий бледный мужчина с черными волосами до плеч и двинулся к ним. Поравнявшись, опустился на колено, стал щупать запястье Лив.

— Пульс слабый, — отметил он почти сразу. — Давление низкое. — Он приподнял одно веко Лив и посветил тонким лучом фонарика, потом проделал то же самое с другим глазом. — Зрачки сужены, но реагируют. Похоже на отравление барбитуратами. Я должен дать ей кислородную подушку, поставить капельницу и немедленно отвезти в больницу. Там выяснят, что именно ей ввели, и начнут постепенно выводить из этого состояния.

Он распахнул двери «скорой» и вытащил оттуда выдвижные носилки; ножки раскрылись, царапая по булыжникам мостовой.

— Помогите человеку, — сказал Аркадиан. — Я сам помог бы, да вот…

— Не отрывайся от камеры, — рявкнул оператору репортер, шагнул вперед и помог перенести Лив на носилки.

Длинноволосый медик привязал Лив к носилкам, потом сильным толчком задвинул их назад в «скорую» до упора, пока они не защелкнулись на месте.

— Вы же говорили, что мы сможем взять у нее интервью, — обратился репортер к Аркадиану.

— Непременно возьмете, как только медицина даст «добро». Вы же не хотите подвергать жизнь девушки опасности ради сюжета в новостях, а?

За их спиной ожил мотор «скорой», завертелась мигалка, бросая яркие снопики света на серые стены Старого города.

— Остальных журналистов я к ней не допущу, даю слово, — пообещал Аркадиан. — Собственно, я даже поеду вместе с медиками и сам за всем прослежу. — Он взобрался на пассажирское сиденье и захлопнул за собой дверь. — Встретимся в больнице: назовете в регистратуре мою фамилию — и вам скажут, где меня найти.

«Скорая» тронулась.

Репортер прыгнул за руль фургона телевизионщиков и включил зажигание. Пока в машину забирался оператор, он успел уже выжать сцепление и надавил педаль газа. Снаружи послышался громкий хлопок, переднее колесо вильнуло вправо. Несколько метров репортеру удавалось удерживать машину на прямой, потом пришлось затормозить и выскочить наружу, чтобы посмотреть, в чем же дело.

Переднее колесо спустило, из него торчала какая-то деревяшка. Репортер скрюченными пальцами с силой дернул ее, вытащив из шины. В свете уличных фонарей заблестели вбитые в деревяшку гвозди. Диверсия. Он успел поднять глаза и увидеть, как «скорая» сворачивает за угол.


— Ее действительно накачали барбитуратами сверх меры? — уточнил Аркадиан.

— Не похоже, — покачав головой, ответил водитель. — Возможно, ей ввели что-то из барбитуратов, чтобы усыпить, но ничего опасного — зрачки реагируют нормально, давление в норме. А я сыграл убедительно? А то, знаешь ли, не привык я иметь дело с теми, кто еще дышит.

За рулем «скорой» сидел доктор Бартоломью Рейс, старший патологоанатом управления коронера[70] города Руна. Они с Аркадианом вместе работали над сотнями дел и безоговорочно доверяли друг другу. К тому же из всех надежных знакомых Аркадиана только доктор Рейс мог, не раздумывая, «позаимствовать» машину «скорой помощи» и убедительно изобразить медика.

— Куда теперь? — спросил Рейс, выключая сирену и мигалку и быстро, но без лишней спешки ведя машину по пустым улицам Руна.

— Давай дальше на восток, за пределы города, — ответил Аркадиан, наблюдая, как впереди выросло здание больницы, потом поравнялось с ними и исчезло. — Я тебе скажу, когда мы будем подъезжать к нужному месту.

82

Ватикан

Из пучины тревожных сновидений кардинала Клементи вырвал телефонный звонок. Кардинал посмотрел на стоявшие у кровати часы. Они показывали начало пятого утра — худшего времени для разговора по телефону не выберешь. В темноте нащупал телефон и снял трубку.

— Алло!

— Сколько вам нужно времени, чтобы войти в сеть через защищенный сервер? — спросил Пентанджели, американский член «группы».

— Десять минут, — ответил Клементи, вмиг проснувшись. — Мне надо попасть в свой кабинет.

— Давайте побыстрее. Я только что послал вам нечто такое, что очень и очень важно для вас. — В трубке послышались гудки отбоя.


Звонки, доносившиеся из его кабинета, кардинал услышал сразу, как только восемь минут спустя после первого разговора двери лифта открылись на четвертом этаже Папского дворца.

Пошатываясь со сна, он прошел через вестибюль, не забывая о том, что в соседнем помещении изволит почивать его святейшество. Личные апартаменты государственного секретаря находились в другом здании, по ту сторону Сикстинской капеллы. Кардинал проделал свой путь бегом — во всяком случае, настолько быстро, насколько позволяло ему обрюзгшее тело. Вставив наконец ключ в замочную скважину, он повернул его и ввалился в темный кабинет. Затем кардинал схватил телефонную трубку, даже не заметив, что задетая локтем стопка газет полетела на пол.

— Я уже здесь, — проговорил он, с трудом переводя дыхание.

— Электронную почту смотрите?

— Как раз… захожу в нее. — Клементи рухнул в кресло, ловя ртом воздух. Сердце стучало в груди, как молот, а пальцы, нажимавшие клавиши, отчаянно дрожали. В его защищенном почтовом ящике было два сообщения — одно с меткой поселка нефтяников в Ираке, второе без всяких указаний на отправителя.

Кардинал догадался, что это и есть письмо от Пентанджели. Открыл его — и в окошке сразу пошел видеоклип.

Сначала Клементи ничего не разобрал: темнота и дрожание камеры. Потом картинка стала стабильной, вспыхнул яркий свет, который застал врасплох блондина высокого роста и внушительной комплекции, одетого во все черное и толкавшего перед собой большой ящик. У Клементи земля стала уходить из-под ног, когда он понял, что именно видит сейчас.

— То, что вы смотрите, — сырой материал, неотредактированная съемка для канала новостей. Один из моих главных продюсеров собирался пустить запись в следующем выпуске как эксклюзивный материал, но я велел им все уничтожить. Никаких записей не осталось, единственное доказательство того, что произошло, — файл, который вы смотрите в данную минуту.

Картинка снова стабилизировалась, теперь на экране открывали ящик. Камера была направлена на обнаруженную внутри спящую девушку, потом оператор переместил камеру, показав высящуюся невдалеке Цитадель. Более убийственные кадры трудно было себе представить.

— Вскоре после съемки девушку под охраной полиции увезли в рунскую городскую больницу, но там она так и не появилась. Пропала. Снова. Я помню, вы говорили, что непосредственно занимаетесь ею, — Клементи ясно расслышал насмешку в голосе собеседника, — так не будете ли добры сказать, где она сейчас?

Кардинал хотел было солгать, наспех придумать что-нибудь такое: мол, за девушкой неусыпно наблюдают, не пройдет и часа, как она умолкнет навеки, — но за последние дни он так часто делал похожие заверения, что больше не мог заставить себя повторять их.

— Я не знаю, — вынужден был признаться он.

Пентанджели тяжело вздохнул, помолчал, потом заговорил снова:

— Не понимаю, почему вам так трудно навести в этом деле порядок. Не забывайте: если все полетит вверх тормашками, больше других пострадаете вы сами. Мы ссудили вас деньгами и больше никакого явного отношения к нему не имеем. Свои деньги мы в любом случае вернем — хоть наличными, хоть недвижимостью. Черт возьми, один участок, который занимает церковь Святого Патрика в центральном Манхэттене, стоит на рынке недвижимости не меньше четверти миллиарда долларов. Поэтому на вашем месте я бросил бы все силы на то, чтобы отыскать этих людей, пока они не нашли что-нибудь такое, что позволит причинить нам реальный вред. Честно говоря, нам принадлежит большинство агентств новостей и телестанций в мире, но все-таки не все. Если вы опять проколетесь, не рассчитывайте, что материал удастся уничтожить. Пора вам навести порядок в своем хозяйстве, кардинал. Когда наведете, сообщите мне.

83

Сквозь мягкую пелену наркотического сна Лив различала неясные звуки и происходящее вокруг движение. Они были не такими, как прежде, — не гудел мотор самолета, шумы были тише. Девушка слышала шорох автомобильных шин и ощущала, как машина медленно едет по неровному покрытию. Вдруг шорох прекратился. Лив услышала, как открылась дверь, потом машина закачалась на рессорах — кто-то сел рядом с ней. На улице было еще темно, это она чувствовала даже с закрытыми глазами. Через открывшуюся дверь до нее долетели свежие ночные запахи и характерные ночные звуки: сухое стрекотание сверчков, легкий шелест листьев.

Тот, кто сел в машину, теперь склонился, вглядываясь в Лив. Она представила себе великана-блондина, который готовится сделать очередной укол, чтобы удержать ее в сонном состоянии. Ей хотелось вскочить и бежать куда-нибудь в ночь, но она понимала, что безвольное тело не подчинится ее приказам. Она приготовилась к тому, что в кожу снова вопьется игла. Потом человек, севший рядом с ней, заговорил:

— Лив!

Она с трудом разлепила веки и попыталась сфокусировать взгляд. Склонившуюся над ней фигуру подсвечивали яркие лампы в салоне, но она и так поняла, кто перед ней.

Когда она открыла глаза, Габриель заулыбался. Лив мысленно тоже улыбнулась ему и протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но в действительности рука осталась бессильно лежать на матрасе, а лицо превратилось в застывшую маску. Она все еще не выбралась из заточения в своей тюрьме, возведенной медпрепаратами. Она наслаждалась этим мигом встречи, но тут же вернулись воспоминания о ночных кошмарах. В последний раз, когда она просыпалась, Габриель тоже был с ней, и тогда его пожирало пламя. Его образ стал расплываться перед глазами, которые застилали слезы, но она проморгалась и не опустила веки. Ей хотелось смотреть на Габриеля как можно дольше, даже если он ей только мерещится.

Он пальцем вытер слезу с ее щеки, потом наклонился и поцеловал. Только когда Лив ощутила его поцелуй на своих губах, почувствовала его теплое дыхание, она убедилась, что все происходит на самом деле. Габриель пришел к ней.

«Береги себя, — сказал он ей в их последнюю встречу, — пока я тебя не найду».

И пусть она катастрофически не справилась со своей частью задачи, он все же сумел сдержать слово.

— Ты теперь в безопасности, — прошептал он, и эти слова прозвучали как волшебное заклинание, которое развеяло те мрачные чары, что опутали ее. — Постарайся уснуть. Поговорим, когда ты как следует отдохнешь.

Он взял ее за руку и держал до тех пор, пока глаза Лив снова не закрылись, пока она не погрузилась в благодатный сон.

84

Ватикан

Клементи облизнул пересохшие губы сухим языком и уставился куда-то вглубь темного кабинета. Он обещал перезвонить Пентанджели сразу, как только свяжется со своими полевыми агентами и выяснит, что там происходит. Последний отчет, отправленный из аэропорта в Нью-Джерси, лежал перед ним. Он набрал номер, указанный на первой странице, но телефон не отвечал. Из-за стены послышался стук, потом заскрипело отодвигаемое кресло — это изволил проснуться его святейшество, вероятно потревоженный телефонными звонками.

Клементи повесил трубку, включил настольную лампу, заметил разбросанные по полу газеты. Он опустился на колени и стал собирать их, ибо его святейшество мог нанести визит без предупреждения. Если он спросит, кардинал ответит, что у него дела, связанные с мировым финансовым кризисом. Его святейшество всегда становился рассеянным, когда речь заходила о деньгах, — в этом заключалась одна из причин переживаемых католической церковью трудностей.

Кладя на стол последнюю газету, кардинал задержал взгляд на ее первой странице. Там были две фотографии: Лив Адамсен и Габриеля Манна, — а над фото шел набранный крупным жирным шрифтом заголовок: «ПРОПАЛИ БЕЗ ВЕСТИ — СЛЕДУЕТ ЛИ ПОНИМАТЬ: УБИТЫ?»

Кардинала с головы до ног обдало жаркой волной ненависти. Как смеют эти ничтожные людишки причинять ему столько хлопот?

Взглянув на экран монитора, чтобы проверить время, он заметил не открытое до сих пор второе письмо. Отправил его доктор Харзан, руководитель работ в поселке нефтяников. Клементи не обратил на это письмо внимания, потому что звонил телефон и он полностью был поглощено другим пришедшим ему сообщением. Теперь же кардинал открыл письмо и прочитал короткое, но совершенно замечательное сообщение. Это было подлинное чудо, луч света, пробившийся сквозь сплошные грозовые тучи в ответ на его долгие горячие молитвы.

Мы нашли его — и оно гораздо, гораздо больше, чем мы смели надеяться.

Клементи читал и перечитывал это сообщение, и все напряжение, которое он испытывал в последние недели — даже в течение многих лет, — таяло под теплыми лучами этих нескольких простых слов.

Они нашли это — погребенное в пустыне на севере Ирака, спрятанное от глаз людских на протяжении всей истории, а теперь обнаруженное его стараниями к вящей славе Божией!

85

Когда Лив проснулась, было уже светло.

Она снова видела сон, но уже не тот, что прежде. Крест Тау высился не во мраке подземелья, а в ночной пустыне. На усыпанном яркими звездами небе появился тоненький серпик луны. Во сне ничего не происходило, но он был пронизан смешанным чувством тревоги и ужаса. Во сне Лив просто сидела, не сводя глаз с приближающейся к горизонту ущербной луны, и медленно погружалась в зыбучие пески — и проснулась за несколько мгновений до того, как должна была исчезнуть вместе с луной.

Сейчас она лежала на койке — точно такие же шли в три яруса вдоль дощатых стен большой спальной комнаты, напомнившей Лив о лагере, где она в детстве проводила лето. Почти так же пахло лесом, свежей землей и солнцем. Где-то варили кофе, и у нее сразу свело живот. Она попыталась сесть, и, к ее удовольствию, тело послушалось. Действие препарата, на котором ее держали последнее время, проходило, только пересохший рот все еще, казалось, был набит ватой.

Лив поднялась с постели, осторожно встала на ноги, проверяя способность сохранять равновесие. Мышцы сильно занемели. Когда она сделала шаг, комната слегка покачнулась и ей пришлось ухватиться за металлический каркас койки и подождать, пока не пройдет головокружение. В висках с шумом пульсировала кровь, а за глазными яблоками росло ощущение головной боли. В обычных условиях она выпила бы таблетку ибупрофена[71] и снова легла бы в постель, но запах кофе манил ее к себе. Ей требовались и жидкость, и кофеин, но больше всего хотелось опять увидеть Габриеля.

Его она нашла в соседней комнате — он сидел за столом напротив доктора Анаты и Аркадиана. Все трое низко склонились над развернутой картой, которую по краям придавливали книга в кожаном переплете и ноутбук, подсоединенный к телефону. Габриель встал и подошел к Лив, немного неуверенно, словно не знал, как ему держать себя. Лив облегчила ему задачу: она бросилась к нему на грудь и крепко обняла. Он был в пуловере, который мягко щекотал ее щеку и запомнился ей исходившим от него запахом кедров и цитрусовых. Лив отстранилась и посмотрела Габриелю в глаза.

— Я просто хочу убедиться, что ты мне не снишься, — проговорила она хриплым после долгого вынужденного молчания голосом. — Ты и в мои сны являлся, а там было мало хорошего.

— Не снюсь, — улыбнулся Габриель. Он усадил ее на стул и сел сам. — Завтракать будешь? — Его голос звучал так, будто они выехали с друзьями на пикник, и она только проснулась с похмелья после вчерашней попойки.

На столе стояли тарелки с хлебом и яблоками, горшочки с медом и маслом, и у Лив от голода засосало под ложечкой. При иных обстоятельствах все это было бы очень здорово. Габриель налил ей кофе, добавил большую ложку меда и размешал. Она выпила сладкую жидкость, получив удовольствие от того, что эта жидкость ласкала горло и заряжала изголодавшийся организм соединенной энергией кофеина и сахарозы.

После этого Лив посмотрела на расстеленную карту. На ней был изображен восточный уголок Турции и закрашенные коричневым цветом просторы Сирии, Иордании и Ирака.

— И куда мы направимся? — спросила Лив.

Наступило неловкое молчание.

— Пока не решили, — признался Габриель. — Я… не нашел Звездную карту. Кто-то меня опередил. Афанасиус, монах, который помог мне проникнуть внутрь Цитадели, обещал порыться в архивах и попытаться выяснить, что с ней стало.

Хотя слова Габриеля таили в себе смертный приговор для Лив, она прежде всего расслышала в его голосе горечь разочарования. Ей хотелось прижаться к нему и сказать, что ничего страшного пока не произошло.

— Ладно, подождем, — с напускной веселостью произнесла Лив. Пусть все считают, что на лучшее им и не приходилось рассчитывать.

Снова повисла неловкая пауза, которую прервала доктор Аната.

— У нас нет времени ждать, — твердо сказала она. — Я просмотрела некоторые исследования специалистов по древним картам и ряд других документов, которые, без сомнений, могут указать нам верное направление. — Она говорила тихим размеренным голосом, отчего-то сильно встревожившим Лив. — Кое-что нашла, точнее говоря, два факта. Один, я полагаю, нам пригодится, а другой… будет полезен в меньшей степени.

В своей прежней жизни репортера уголовной хроники Лив написала однажды статью о том, что полиция называет «извещениями о смерти», — эта часть работы больше всего угнетает детектива из отдела по расследованию убийств. Речь шла о неизбежном посещении семей потерпевших — надо сообщить близким, что дорогой для них человек уже никогда не вернется домой. Готовя эту статью, Лив изучила, как меняются жесты и интонации голоса того, кому предстоит сообщить самые грустные вести. Все эти признаки были сейчас налицо у доктора Анаты.

— В своих расчетах мы исходили из предположения, что время пошло с того момента, когда вы освободили Таинство. Но я внимательно прочитала все, что касается систем исчисления времени у древних, и поняла, что мы ошиблись. — Доктор Аната взяла со стола книгу в кожаном переплете и раскрыла ее в середине. — Зеркальное пророчество гласит, что вы должны последовать в дом Звездной карты за одну луну. Мы приложили к этому современные, весьма расплывчатые понятия о времени, взяв за основу лунный месяц. Для нас определенный период времени может начаться когда угодно — мы же измеряем время по часам. А вот древним были известны лишь циклы и ритмы самой природы, и время для них было понятием абсолютным. Таким образом, выражение «за одну луну» относится не к периоду в двадцать восемь дней, который начался в момент освобождения Таинства. Здесь имеется в виду постоянный астрономический период, на протяжении которого и должно произойти все, что предсказано в пророчестве.

Теперь Лив полностью осознала, отчего тон и манера доктора Анаты показались ей такими ужасающе знакомыми. Как и те детективы, которых она сама сопровождала к дверям ничего не подозревающих родственников, доктор Аната несла на своих плечах смертный груз. Только на сей раз речь шла не о некоей жертве преступления, покоящейся в морге, — нет, речь шла о том, сумеет ли выжить сама Лив.

— И много у меня еще времени?

— Текущий лунный цикл заканчивается завтра ночью, — ответил ей Габриель, в голосе которого чувствовалось напряжение. — У нас есть два дня, чтобы отыскать местоположение древнего Эдема, иначе Таинство умрет в тебе, и ты вместе с ним, а что станет со всеми нами — одному Богу известно.

Лив посмотрела через запыленное оконце на ровный ряд деревьев, протянувшийся от хижины. С них снегопадом летел весенний цвет, а на светлеющем небе сиял тоненький серпик луны, склоняющийся к горизонту.

— Вы сказали, что обнаружили два факта, — обратилась она к доктору Анате. Глаза не отрывались от гаснущей луны — такой же, как в ее сне, который теперь обрел ужасающе ясный смысл.

Доктор Аната протянула руку и повернула ноутбук так, чтобы Лив могла видеть изображение на экране.

— Вот что я еще нашла.

В окошке браузера на экране была фотография потрескавшейся глиняной таблички.

— Это «имаго мунди»[72] — древнейшая из известных во всем мире карт. Она хранится среди других вавилонских экспонатов в Британском музее. Название буквально значит «карта земли». Многие специалисты — и я в их числе — считают, что она была создана по образцу Звездной карты.

Лив подалась вперед, рассматривая фото. Верхняя часть таблички была покрыта странными значками, а ниже шли две идеальные концентрические окружности, в которые был вписан другой символ. В нем Лив сразу узнала «тау».

— Я пришла к следующему выводу: если эта карта создана по образцу Звездной, то и принципы изображения должны быть у них общими. Карты вообще подчиняются одним и тем же правилам, они единообразны, чтобы в них могло разобраться как можно больше людей. Скажем, на современных картах север всегда наверху, а океаны закрашены в голубой цвет. На этой карте есть один элемент, который имеется и на всех других картах того периода. — Доктор Аната указала на «тау» в центре круга. — Его всегда изображали в самом центре, а все остальное привязывали к нему. В прошлом ученые считали, что это «тау» и что символ должен относиться к Руну, ибо он издавна ассоциируется с данным символом.

Ошибочность этого предположения обнаружилась в девятнадцатом веке, когда сумели расшифровать клинопись. Вертикальная часть изображает реку, а перекладина — тот город, у стен которого эта река протекала. — Доктор Аната указала на символ, изображенный справа от перекладины. — Вавилон. В свое время это был величайший город Земли, центр всего цивилизованного мира. Поэтому вполне естественно, что первые картографы помещали его в центре мира.

— Вы думаете, что и на Звездной карте было так?

— Дорога, ведущая в Эдем, — кивнула доктор Аната, — несомненно, должна начинаться там же, где начинались все пути древности, где некогда высились стены Вавилона. — Украшенный серебряным колечком палец уперся в точку на карте. — Город Хилла в провинции Бабиль, на юге центрального Ирака.

Лив взглянула на Габриеля, лицо которого исказилось в гримасе боли от горестных воспоминаний. Он всматривался в точку на карте, обозначавшую место, где был убит его отец.

— Нам пора загружать джип и двигаться в путь, — произнес он, вставая из-за стола. — До границы ехать не час и не два. А времени у нас в обрез.

V

И наполнился храм дымом от славы Божией… и никто не мог войти в храм, доколе не окончились семь язв семи Ангелов.

Откровение Иоанна Богослова, гл. 15, ст. 8

Ключ

86

Ватикан

Клементи отодвинул телефон, набрал пароль и вошел на защищенный сервер. Почти час он говорил с Харзаном, из первых рук получив информацию обо всем, что удалось отыскать. Эти известия привели его в приподнятое настроение, но все же закончил он разговор с легким чувством беспокойства. На первый план теперь вышла необходимость выдернуть ту занозу, которая не давала ему покоя с момента взрыва в Цитадели. Ведь несвоевременное расследование диверсии, совершенной кучкой террористов, могло сорвать весь его грандиозный план и привести к трагическим последствиям. У него в голове все время звучали слова, сказанные Пентанджели: «На вашем месте я бросил бы все силы на то, чтобы отыскать этих людей, пока они не нашли что-нибудь такое, что позволит причинить нам реальный вред».

Беседа с Харзаном вышла долгой, и за это время кардинал получил еще одно сообщение по электронной почте. Теперь он открыл письмо, ожидая новых радостных известий.

Это был отчет последнего оставшегося в строю полевого агента. Клементи пробежал глазами сообщение. Агент подтверждал то, что он уже видел в клипе: девушка ускользнула. Куда именно, неизвестно. По мнению агента, похищение было организовано вторым из спасенных после взрыва в Цитадели, Габриелем Манном, и оба они теперь действуют заодно.

К отчету прилагались фотографии вещей, обнаруженных в багаже девушки: паспорт, распотрошенная Библия, странички из записной книжки. На одной странице имелся список географических названий:

Эфиопия

Ассирия

Евфрат

Хилла

Эдем???

Клементи уставился на три последних пункта.

Они подобрались к цели близко, слишком близко, чтобы он мог сохранять спокойствие. Стоит им обнаружить поселок в пустыне, и тогда…

Он погрузился в раздумья.

И что тогда?.. Эти двое наверняка окажутся лицом к лицу с его маленькой частной армией. Кардинал улыбнулся. Пентанджели рассуждал в корне неправильно. Кардиналу не было нужды бросать все силы на поиски этих двоих. Они сами уже спешат прямо к нему, точнее, к священному месту в глубине пустыни.

Он протянул руку, взял телефон и по памяти набрал номер Харзана. Необходимости посылать на их поиски целый отряд нет, надо просто подготовить ловушку.

87

Мухафаза Бабиль на западе Ирака

Хайд смотрел в окно на светлеющее небо. Он был на ногах уже часа за два до рассвета — занимался организацией охраны и строительства лагеря на новом месте. С улицы доносился шум грузовиков и прочих транспортных средств — их моторы ревели перед отправкой в путь. Хайд собирался ехать вместе с ними, но только что доктор Харзан подбросил ему другую работенку.

Иной раз он чувствовал себя прямо-таки новобранцем: на него сваливали самую грязную работу, которую не желал выполнять никто больше. В армии, по крайней мере, ты знаешь, кто командует тобой и кто стоит над твоим командиром, — значит, нетрудно сообразить, откуда и куда дует ветер. Хайд вспомнил, что сказал ему Призрак, когда они совершили ту сделку по купле-продаже древнего камня.

«Эти люди могут появиться здесь, будут искать… кое-что. Если приедут, дай мне знать».

Хайд тогда еще подумал, что скорее рак на горе свистнет, чем он обратится за помощью к Призраку. Но теперь, когда три волхва увели в пустыню почти всех его людей, стало ясно: надо подавить гордость и прислушаться к голосу разума. Он заплатит этому типу за помощь, чтобы не оставалось сомнений, кто из них хозяин, а кто слуга. Платить-то, в конце концов, не из своего кармана.

Хайд отпер нижний ящик письменного стола, достал оттуда газету и набрал записанный на полях номер. На этот раз Призрак ответил.

— Новости появились? — спросил он.

— Ты что, сдохнешь, если поздороваешься? — Успевший утомиться за ночь и утро Хайд сердито покачал головой.

Призрак ничего на это не сказал.

Хайд помассировал лоб над переносицей, пытаясь снять головную боль.

— Ладно, тогда в сторону пустые разговоры. Помнишь, ты мне говорил о людях — ну, тех, что могут появиться здесь и что-то искать? Так вот, они уже приближаются.

— И давно?

— Насколько я знаю, об этом стало известно только что. Меня попросили найти их, не теряя времени, а ты ведь обещал помочь. Помнишь?

Призрак молчал.

— Слушай, если ты так занят… — Хайд продолжал массировать лоб и переносицу.

— Я могу тебе помочь, — ответил Призрак, и телефон умолк.

88

Чтобы превратить читальный зал во временный изолятор, много времени не потребовалось. Сдвинули в стороны столы, освободили место для четырех коек, а на полках, обычно занятых книгами, теперь громоздились коробки со шприцами, стерильными перчатками, масками и сильнодействующими успокоительными. Еще одну полку заполнили полотняные ремни — на случай, если у изолированных появятся симптомы того, что все стали называть «плачем Иеремии». Акселя переполняли горечь и страх. Он все время расхаживал по залу, время от времени приседал на койку, потом снова принимался шагать из угла в угол. Афанасиусу было жаль его. Будучи главой стражей, Аксель явно сильнее остальных переживал свое униженное положение заключенного. Он переживал еще и потому, что у него во второй раз вырывали изо рта кусок, о котором он мечтал всю жизнь. Он ведь думал, что с возвращением в Цитадель брата Драгана его продвижение в Посвященные можно считать делом решенным, — и вдруг такие непредвиденные обстоятельства!

Совсем иначе отнесся к карантину отец Малахия. Он сидел за одним из компьютеров библиотечной сети, и зеленоватый свет монитора заливал его лицо. Он полностью отключился от всего окружающего, чтобы с головой погрузиться в работу. Неведомые миру миллионы книг и документов, хранящихся в огромной библиотеке, были уже оцифрованы, и больше года отец Малахия со своими помощниками вносил их названия и номера в электронный каталог и снабжал гиперссылками. Этой работы ему должно было хватить не на год и не на два, если только он останется в своей любимой библиотеке и если его не свалит болезнь.

За другим компьютером — их в зале и было-то всего два — сидели рядышком Афанасиус и отец Томас. Они отстукивали друг другу сообщения в новом документе, чтобы Аксель с отцом Малахией не подслушали, о чем они беседуют. Афанасиус закончил отчет о своих безуспешных поисках в склепе и завершил его главным вопросом, ответ на который, как он надеялся, поможет найти отец Томас — создатель библиотечной базы данных.

Ты можешь войти в инвентарные книги библиотеки и отыскать, что именно поступило в нее сразу же после уборки в склепе?

Отец Томас кивнул, завладел клавиатурой и стал набирать. Сначала вошел в программу, где отмечались все события в Цитадели, и выяснил, когда именно проводились работы в склепе. Они значились в разделе общих хозяйственных мероприятий и происходили больше восьми лет назад. Эти данные он скопировал в поисковик программы базы инвентарного учета и нажал клавишу. Экран заполнился страницами результатов поиска.

Афанасиусу чуть не стало плохо, едва он взглянул на них. Цитадель не жалела сил и средств на приобретение любого издания, научного исследования или газетной статьи, хотя бы отдаленно связанной с вопросом о Таинстве. Число новых поступлений, даже если ограничиться немногими неделями непосредственно вслед за уборкой в склепе, доходило до нескольких тысяч. Чтобы в них разобраться, требовалось много часов — возможно, несколько дней, — а база инвентарного учета содержала не самые подробные данные о каждом поступлении. Афанасиус снова придвинул клавиатуру к себе.

Можешь сузить поиск и свести его только к археологическим находкам, особенно к текстам, высеченным на камнях?

Томас вернулся к окошку поисковика и набрал серию шифров, которые ни о чем не говорили Афанасиусу, но явно были понятны программе. На этот раз появилось всего два результата.

Данные распределялись по четырем колонкам: сначала инвентарный номер, затем краткое описание единицы хранения, указание источника поступления и, наконец, отметка о месте хранения в настоящее время.

Первый документ значился как глиняная табличка с письменами древнейшей формы клинописи, содержащая в тексте символ «тау». Поступила она из Ирака, где была приобретена в пользу Цитадели, а сейчас хранилась в вавилонском секторе библиотеки — среди нескольких тысяч подобных, которые накопились примерно за столько же лет.

Второй документ оказался более загадочным.

В описании говорилось только, что это каменная табличка с отметинами. В колонке, где указывался источник поступления, стоял прочерк. А в последней колонке («место хранения в настоящее время») стояли буквы ASV, цифра 2 и дата — три года назад. Афанасиус решил, что это компьютерные шифры, но Томас в ответ на его предположение пожал плечами и покачал головой, явно озадаченный не меньше своего друга. Он посмотрел на фигуру, склонившуюся над компьютером в противоположном углу зала.

— Брат Малахия! — окликнул он коллегу.

Библиотекарь вздрогнул, словно вообще забыл о присутствии здесь еще кого-то, и поднял голову.

— Я провожу проверку систем базы инвентарного учета и наткнулся на отклонение от нормы, — сказал Томас. — Помоги мне, пожалуйста, разобраться.

Малахия нехотя оторвался от компьютера и зашаркал к Томасу с Афанасиусом.

— В чем дело? — От коллег он старался держаться подальше, словно опасался заразиться от них «плачем Иеремии».

— Похоже, что вот эта запись повреждена. Тебе она о чем-нибудь говорит?

Малахия всмотрелся в экран через толстые стекла своих очков и фыркнул.

— Ничего здесь не повреждено, — заявил он. — Прочерк говорит о том, что текст не приобретался за пределами Цитадели. Его, вероятнее всего, переместили из другого отдела библиотеки, поэтому и о форме приобретения ничего не сообщается.

— А шифр места хранения? — спросил Томас, приняв первое объяснение.

— Он указывает на то, что у нас этого текста больше нет. — Малахия показал на буквы ASV. — Аббревиатура означает Секретный архив Ватикана, а дата — когда текст отправили туда.

Афанасиуса эта информация потрясла не меньше, чем безразличный тон, которым Малахия ее сообщил.

— А мне казалось, что из Цитадели никогда ничего не уходит в чужие руки.

— Такое бывает очень редко, но… бывает. В двадцатом веке, например, было четыре таких случая, и все — в Секретный архив Ватикана.

— А эта двойка в шифре, — поинтересовался Афанасиус, проясняя единственный пункт, который Малахия обошел молчанием. — Она что означает?

— Должность лица, которое обратилось с запросом. Распорядиться о передаче тех или иных текстов из нашей библиотеки могут только высшие прелаты Ватикана, и каждому из них присвоен номер. Первый номер — сам Папа, второй — следующее за ним по значению официальное лицо. О передаче данного текста распорядился государственный секретарь Ватикана кардинал Клементи.

89

Габриелю уже не раз приходилось совершать поездки к границе — он возил грузы, предназначенные для выполнения многих благотворительных проектов «Ортуса» в Ираке. Сейчас он рассказывал Лив о некоторых таких проектах: о построенных школах, о повторном орошении заболоченных районов на юге страны — при Саддаме Хусейне их осушили в попытке изгнать «болотных» арабов, живших там тысячи лет.[73] Габриель рассказывал, а Лив слушала, лишь изредка перебивая его страстные речи вопросами. Прижавшись к горячему стеклу, она рассматривала проплывающий за окном сухой каменистый пейзаж.

Чем дальше они ехали, тем заметнее наступала пустыня, поглощая немногочисленные островки зелени. Лив ощущала нечто похожее в самой себе: словно какая-то ее часть постепенно исчезала и заменялась сухой пылью. Поначалу она пыталась убедить себя в том, что это последствия воздействия успокаивающих средств. Но миля проходила за милей, а чувство опустошенности продолжало усиливаться — дело тут было в чем-то другом. Габриель сказал, что у них осталось два дня, при этом почти половина времени уйдет только на дорогу. А они даже не уверены, в том ли направлении надо двигаться.

90

Афанасиус встал из-за компьютера, одернул сутану и направился к дверце, ведущей в уборную. Поговорив с Малахией, они с отцом Томасом основательно порылись в базе данных. Их интересовало, что еще забрал из библиотеки САВ-2. Выяснилось, что за последние три года кардинал Клементи дал семь заявок на книги — почти в два раза больше, чем их было за весь двадцатый век. И первой поступила заявка на тот документ, который — Афанасиус теперь в этом не сомневался — был Звездной картой. Только этот документ остался без точного названия. Из шести остальные четыре были картами Месопотамии, а еще два — сообщениями древних путешественников, которые утверждали, что им удалось отыскать истинное местонахождение Эдема.

Занимаясь научными изысканиями, Афанасиус уже сталкивался с похожими легендами. В них содержались нелепые сказки о деревьях, приносивших волшебные плоды, о подземных пещерах, наполненных неисчислимыми сокровищами. Сам он всегда считал подобные истории либо аллегориями, либо просто баснями, порожденными богатой фантазией авторов. Но что бы там ни считал Афанасиус, судя по всему, государственный секретарь Ватикана относился к этим повествованиям с полным доверием.

Когда Афанасиус вошел в уборную, вспыхнул неяркий огонек, осветивший ряд каменных чаш и таких же кабинок. Он закрыл за собой дверь и прошел к самой дальней.

Кабинка размерами была чуть-чуть шире, чем каменная плита с отверстием в полу, соединенным напрямую с канализационной системой. Сбоку стояло ведро воды, в котором плавала деревянная кружка — примитивное сливное устройство. Дверь кабинки не запиралась, поэтому Афанасиус прислонился к ней, подперев спиной, и вынул из кармана телефон, который дал ему Габриель. Едва он коснулся экрана, тот зажегся, осветив полутемную кабинку. Монах сосредоточенно смотрел на экран, припоминая, как Габриель учил его составлять смс-сообщения. Ему удалось отыскать пробное сообщение, отправленное Габриелем, потом он нажал «Ответить» и набрал краткий отчет обо всем, что сумел выяснить. Работал Афанасиус быстро, хорошо понимая, что чем дольше он будет отсутствовать, тем больше подозрений может возбудить. Наконец он нажал клавишу «Отправить».

В середине экрана появилась надпись: «Сообщение не отправлено».

Он попробовал снова и опять получил тот же результат.

Входная дверь открылась, кто-то прошагал к раковине умывальника, стал наливать воду. Афанасиус спрятал телефон в карман, не забывая о том, что его экран светится, плеснул в отверстие кружку воды и вышел из кабинки.

Вошедшим оказался отец Томас, который сейчас умывался. Афанасиус воспользовался случаем и сунул другу телефон.

— Не работает, — объяснил он, нервно поглядывая на дверь.

Томас взял телефон, прочитал извещение об ошибке.

— Сигнала нет, — резюмировал он. — Мы находимся под толщей горы.

Афанасиус пал духом. Еще несколько дней он пробудет в карантине, как в ловушке, — в выбранном им самим месте, под многими тоннами скальной породы. Отсюда нужно как-то выбраться, иначе все, что он узнал, станет совершенно бесполезным.

Томас протянул ему телефон, и в эту минуту дверь уборной резко распахнулась.

На пороге стоял Аксель. Несколько мгновений он смотрел на обоих, переводя взгляд с одного монаха на другого, не замечая, кажется, ярко светящегося устройства в руке Томаса.

Потом они увидели, что из носа брата Акселя капает кровь, а лицо искажено гримасой боли. Он упал на колени, яростно раздирая ногтями тело под своей красной сутаной.

— Помогите, — проговорил он сквозь хриплые жалобные стоны. — Кто-нибудь… помогите, пожалуйста…

91

Путь до турецко-иракской границы по дорогам, которые становились все хуже и хуже, отнял у Лив и Габриеля восемь драгоценных часов. Приблизившись к первому контрольно-пропускному пункту, они поняли, что до границы уже рукой подать. КПП охраняют турецкие солдаты, пояснил Габриель, и в первую очередь их интересуют не беглецы-европейцы, а члены РПК[74] — борцы за свободу курдов. На границе картина будет иной. Он протянул Лив фальшивый английский паспорт. На фото была молодая блондинка, немного похожая на Лив, если всматриваться не слишком внимательно.

— Я взял этот паспорт у одной девушки из числа тех, кто добровольно помогал «Ортусу», — объяснил Габриель и посмотрел в зеркало заднего вида на исчезающий из поля зрения КПП. — Пограничная полиция никогда не придирается к документам. Они делают фотокопии для своей базы данных, но я уже несколько раз использовал фото с такой контрастностью, что на них все равно ничего не разберешь. — Он ласково пожал Лив руку. — Все будет отлично, обещаю.

Через пятнадцать минут они перевалили через холм близ Силопи[75] и увидели пограничный пункт на берегу мутной речушки. Цементный треугольник, чуть больше стандартной автостоянки, резко обрывался у самого берега. Первое, о чем подумала Лив, когда увидела это сооружение, была мысль о том, что здесь она и умрет. В центре треугольника начинался мост, переброшенный через реку на иракский берег, где сгрудились приземистые сооружения тамошних пограничников. Мост был один, дорога одна, а вот машин, ожидавших своей очереди на границе, собрались целые тысячи. Длинными рядами они выстроились у домиков пограничной стражи, на временной парковке, устроенной с обеих сторон дороги. Дорога вилась дальше по сухой каменистой почве, и неподвижная колонна автомашин, казалось, душит дорогу, словно удав. Если они станут здесь в очередь, то попадут в Ирак через несколько дней — дней, которых больше не было в запасе.

— Не тревожься, — успокоил девушку Габриель, угадав ее мысли. — В этой очереди стоят только грузовики. А нам нужно вон туда. — Он махнул рукой в сторону не запруженной машинами полосы у самого моста. Там стояло всего несколько такси. К ним на полной скорости приближался американский армейский «хаммер»[76]; он съехал на обочину, взметая тучи пыли, обошел такси, на секунду задержался у барьера и сразу помчал дальше по мосту на иракскую сторону. На том берегу было довольно много военных машин, а рядом с ними — солдаты с переброшенными на грудь автоматами М-4. Солдаты собрались в тени небольшой арки, украшавшей дорогу. Над их головами трепетал на ветру транспарант с надписями по-арабски и по-английски: «Добро пожаловать в Иракский Курдистан!»

— Нам почти не придется ждать, — заверил девушку Габриель. — Не сомневайся, я уже много раз здесь проезжал.

— А ты проезжал здесь, — недоверчиво спросила Лив, — когда за тобой гналась половина всей турецкой полиции?

В ответ он улыбнулся и протянул ей паспорт.

— Ищут некоего Габриеля Манна, а вовсе не меня.

Лив раскрыла паспорт и увидела фото Габриеля, но под ним стояла совсем незнакомая фамилия.

— Кто такой Дэвид Кинселла?

— Я, когда мне так нужно. Это часть моей захватывающей работы в благотворительной организации. Осточертело, что меня то и дело выгоняют из разных стран, когда я пытаюсь помочь людям, которых их правительства настойчиво преследуют. К сожалению, выходит так, что все преимущества на стороне режима, который не желает впускать тебя в страну. Все, что требуется, — внести твою фамилию в список «нежелательных иностранцев», и тогда легально попасть туда невозможно. Вот мне и пришлось проявить немного смекалки и перестать играть по их правилам. Уж поверь, выбраться из Турции — не проблема. Меня больше беспокоит, как пойдут дела, когда мы окажемся в Ираке.

По обочине они объехали длинную колонну грузовиков и пристроились к нескольким местным такси.

— Вот где мы, возможно, немного задержимся. — Габриель кивнул на водителей такси. — Они неплохо зарабатывают на том, что подсказывают туристам и путешественникам, как прорваться через местные бюрократические препоны, поэтому не очень-то жалуют вольных птичек, которые не нуждаются в их услугах. Можно, конечно, их попросить, чтобы пропустили нас без очереди, но сомневаюсь, чтобы кто-нибудь согласился. А устраивать скандал и привлекать к себе внимание нам ни к чему.

Лив изучающим взглядом окинула водителей и пассажиров. Всего в очереди было человек пятнадцать, и вид у всех был такой, словно они выехали на воскресный пикник. Некоторые болтали с пограничниками, другие жевали, а большинство затягивалось сигаретами. Несколько человек даже играли в карты, но никто не выказывал признаков нетерпения.

— А как узнать, сколько машин впереди нас?

Габриель показал на доску с выведенной мелом цифрой «12».

— Получаешь у дежурного номерок и ждешь, пока твой номер напишут на доске.

Он открыл дверь, впустив в салон волну жара, выбрался из машины и пошел к человеку в форме, сидевшему за толстым поцарапанным стеклом, — тот выдавал номерки. Лив смотрела из окна машины, притопывая от волнения. Они не могут позволить себе терпеливо ждать в очереди и терять время — слишком его мало. Каким-то образом необходимо попасть в голову очереди, даже если ей придется для этого перецеловаться со всеми водителями. Она прикинула, насколько тянут присутствующие по эталонам мужской красоты. Потемневшие от пота рубахи, куртки, волосатые плечи. Ладно, надо попробовать зайти с другого конца. Она распахнула дверь, вышла на сухую жару и пошла туда, где был Габриель.

— Двадцать шестой, — сказал он, показывая ей только что полученный номерок. — Придется мне поговорить с этими парнями — может, удастся продвинуться немного ближе.

— Давай я попробую, — предложила Лив, взяла номерок и, направившись к четырем картежникам, спросила на ходу: — У тебя деньги найдутся?

— Есть немного.

— Дай мне столько, чтобы заинтересовать этих типов. Да, и поработай, пожалуйста, переводчиком.

— Эй, ребята! — воскликнула она, подходя к перевернутому бензобаку, служившему карточным столом. — У кого-нибудь из вас есть номер поменьше, чем у меня? — Улыбаясь во весь рот, Лив подняла свой номерок.

Габриель перевел. Все полезли в карманы и вытащили свои номерки. Понятно, что номера у всех были меньше. Лив адресовала все сияние улыбки тому водителю, который держал в руках номерок «14», — низенькому пузатому мужчине с бородой и в очках, которые на ярком свету автоматически темнеют.

— Хочешь выиграть немного денег?

Габриель перевел, и лицо мужчины тут же затуманилось тенью недоверия.

— Покажи ему эквивалент двадцати долларов в динарах и спроси еще раз, — сказала она Габриелю, не переставая ослепительно улыбаться.

Когда на свет явились наличные деньги, мужчина оживился, а его глаза блеснули. Лив вытянула из колоды три карты и показала ему: червовая тройка, бубновая семерка и пиковая дама.

— Тебе всего-то и нужно, что отыскать женщину, — объяснила она, сложив карты и тасуя их так, что проследить за дамой было нетрудно. — Если угадаешь, деньги твои. А если не угадаешь… — Лив подняла свой номерок с цифрой «26», — тогда мы поменяемся номерками.

Габриель объяснил предложенные условия на арабском. Мужчина все еще колебался, но на Лив это не подействовало.

— Ладно, заметано. Ставки сделаны. — Она еще немного потасовала карты. — Найди женщину.

Мужчина после некоторых раздумий показал на среднюю карту. Лив открыла ее: дама.

— О, а вот и победитель! — Она протянула деньги.

— Мне показалось, он не сделал ставку, — прошептал Габриель.

— Но он же не жалуется, — тоже шепотом ответила ему Лив. — Доставай еще деньги, а я подцеплю его на крючок.

Габриель выполнил ее просьбу, а Лив тем временем тасовала карты, причем так медленно, что уследить за дамой опять не составляло труда.

— Итак, — сказала Лив, — твой номерок против моих денег. Согласен?

Мужчина поглядывал на карты и сжимал в руках только что выигранные деньги. Он кивнул и положил свой номерок «14» рядом со ставкой Лив.

— Ладно. Ищи женщину.

Таксист указал на карту, с которой не сводил глаз. Лив открыла ее — червовая тройка. Пожав плечами, девушка забрала деньги и номерок.

— Нельзя же выигрывать все время, — сказала она и, отдав таксисту номерок «26», быстро пошла к машине.

Десять минут спустя они проехали по мосту и пересекли границу.

— Где ты такому научилась? — спросил Габриель, качая головой.

— На Кони-Айленде.[77] Я писала тогда серию статей о классических мошенничествах в местах массового отдыха, и один старый шулер показал, как он работает. Когда все закончится, я научу тебя делать этот трюк.

— Ловлю на слове, — ответил Габриель, широко улыбнувшись.

Они проехали под транспарантом, приветствующим их на территории Ирака, и Габриель затормозил в тени арки, готовясь заново пройти все формальности у иракских таможенников и пограничников. Здесь все было таким же, как и на турецкой стороне, разве что форма пограничников другая. Они здесь носили тускло-зеленые комбинезоны с эмблемами: меч и автомат АК-47, окаймленные пальмовыми ветвями. Немало было и американских военных. Габриель заметил в стороне от дороги, позади пограничного пункта, несколько полевых палаток. Перед одной из них стояли тот самый «хаммер», который они видели раньше за рекой, и еще несколько машин — судя по всему, взвод американцев, то есть человек тридцать, если не больше.

Пограничник посмотрел на фотографии в паспортах, сравнил с оригиналами и вернул документы. Проверку он провел, проставил штампы в документах на машину — вот и все.

— Добро пожаловать в Ирак! — сказал он.

Здесь оказалось проще, чем ожидала Лив. Теперь оставалось проехать еще несколько сот километров по дорогам из числа самых опасных в мире, без всякой охраны и даже без ясного представления о цели, к которой надо стремиться — туда, где (как они надеялись) удастся отыскать древний Эдем. Не самая легкая задачка, и все же у Лив было ощущение, что маленькой победы им удалось добиться. С этим она вышла из здания погранпункта на слепящее солнце. Тут-то и увидела комитет по встрече.

Три человека, все в шоколадного цвета комбинезонах американской армии, — двое осматривали их машину, третий наблюдал за приближающимися пассажирами. Глаза скрыты за стеклами стандартных темных очков.

— Позвольте взглянуть на ваши паспорта, — произнес он, держа палец на спусковом крючке автомата.

— В чем проблема? — Габриель выступил вперед, словно мог защитить Лив от происходящего.

Солдат ничего не ответил, только держал одну руку вытянутой, ожидая паспорта. Габриель подал ему документы. Солдат на них даже не взглянул.

— Будьте любезны следовать за мной. Вам надо ответить на некоторые вопросы.

92

Брат Аксель, в одной набедренной повязке, был накрепко привязан к койке. Он непрерывно стонал, а ногти с такой силой вонзались в ладони, что из-под них струилась кровь, — до других участков кожи ему было просто не дотянуться.

Афанасиус, Томас и Малахия стояли перед каменными чашами умывальников и ожесточенно терли лицо и руки антибактериальным мылом. Думали они об одном: не разливается ли в эту минуту и по их жилам яд, который сразил брата Акселя? Понадобились общие усилия всей троицы, чтобы удержать больного, пока один из лекарей сумел ловко вонзить в него шприц с сильным успокоительным.

Вернувшись в свой изолятор, они застали там брата Сименона, до которого дошла весть, что таинственный мор отыскал новую жертву. Он склонился над покрытой нарывами грудью брата Акселя и взял на анализ жидкость из самого большого. Покончив с этим, передал пробирку помощнику, а потом повернулся к помещенным в карантин братьям. Снял перчатки, опустил с лица маску. Лицо у лекаря было утомленное, щеки запали, будто он не спал целый месяц, хотя на самом деле с начала эпидемии прошло совсем немного времени.

— Что ж, по крайней мере, одну проблему это решает, — начал он, отойдя в противоположный от койки больного угол и взгромоздившись на читальный стол. — Брат Аксель не одинок — за последние несколько часов «плачем Иеремии» заболели еще три человека, причем они никак не были связаны с первоначальным очагом заболевания. Это несколько меняет правила игры. Я все думал, куда же поместить новых больных, где устроить еще один изолятор. Их спокойно можно поместить сюда. Они прекрасно устроятся, если вы