Book: Дочь времени. Дело о похищении Бетти Кейн (сборник)



Дочь времени. Дело о похищении Бетти Кейн (сборник)

Джозефина Тэй

Дочь времени. Дело о похищении Бетти Кейн (сборник)

Дочь времени

Правда – дочь времени.

Пословица

1

Грант лежал на высокой койке, заправленной белоснежным бельем, и смотрел в потолок. Смотрел, надо сказать, с отвращением, потому что уже давно мог бы с закрытыми глазами перечислить все трещины, из которых составил карту с реками, островами и континентами для своих нескончаемых мысленных путешествий. Он постоянно задавал себе самые разные задачки, искал спрятанные на чистом потолке лица людей, фигурки птиц и рыб. Делал в уме сложные математические расчеты и вновь открывал для себя мир детства. У него отняли все, кроме потолка, и он возненавидел его лютой ненавистью.

Не выдержав, Грант попросил Пигалицу как-нибудь передвинуть кровать, чтобы он мог заняться другой частью потолка, но оказалось, что это непоправимо нарушит симметрию в палате, а в больничной системе ценностей симметрия незначительно уступает чистоте, зато стоит намного выше сострадания. А вот что вне всякой конкуренции, так это невежество.

– Почему бы вам не почитать? – спросила Пигалица. – Смотрите, сколько новых дорогих книжек!

– На земле слишком много людей, и почти все что-нибудь пишут. Каждую минуту типографские машины печатают Бог знает сколько миллионов слов. Ужасно!

– Похоже, у вас опять начинается запор, – задумчиво произнесла Пигалица, которую на самом деле звали сестрой Ингхэм.

Грациозное создание ростом пять футов и два дюйма, похожее на ожившую статуэтку из мейсенского фарфора. Поднять ее Грант мог бы одной рукой, будь он на ногах, и его унижало даже не то, что Пигалица указывала ему, что и когда делать, но тот факт, что она крутила его, мужчину под шесть футов. А матрасами она манипулировала с беззаботной грацией жонглера. В отсутствие Пигалицы Грант переходил во власть Амазонки, богини с руками, напоминавшими ветви бука. Амазонка, или сестра Даррелл, была родом из Глостершира и каждую весну, когда зацветали нарциссы [1] , изнывала от тоски по дому. (Пигалица же выросла в Литаме, в приюте Святой Анны, и не оставила места в своей жизни такой чепухе, как нарциссы.) У Амазонки были большие ласковые руки, большие ласковые коровьи глаза, с лица не сходило жалостливое выражение, при малейшем физическом усилии она начинала пыхтеть, как испорченный насос, – и все-таки ощущать себя невесомой пушинкой менее унизительно, чем неподъемной колодой.

Порученный заботам Пигалицы и Амазонки, Грант был прикован к кровати, потому что провалился в люк. И это тоже было унижением, естественным следствием которого стало пыхтение Амазонки и грациозные манипуляции Пигалицы. Падение в люк – величайшая глупость со всех точек зрения. Тогда Грант уже почти догнал Бенни Скола, но провалился в люк, и сейчас лишь мысль, что, ускользнув от него, Бенни прямиком попал в объятия сержанта Уильямса, несколько утешала сыщика.

Судья дал Бенни всего три года, к великой радости его клана, а хорошим поведением он может уменьшить и этот срок, тогда как в больнице, как себя ни веди, пролежишь, сколько положено.

Грант перевел взгляд с потолка на стопку книг в ярких обложках, о которых ему постоянно напоминала Пигалица. Верхняя, с прелестной фотографией молодой женщины в чем-то неправдоподобно розовом, содержала очередной ежегодный отчет Лавинии Фитч о страданиях героини, совершенной во всех отношениях. Судя по тому, что фоном для красавицы на обложке служил большой порт, нынешняя Валерия (Анжела, Сесилия или Дениза) была женой капитана.

«Пот и пахота» – опус в семьсот страниц Сайласа Уикли, вечно озабоченного тем, как бы его не обвинили в хорошем вкусе. Грант пробежал глазами несколько фраз и еще раз убедился в том, что Уикли есть Уикли: женщина лежит в комнате наверху и рожает одиннадцатого ребенка, ее муж лежит в нижней комнате со времени появления на свет девятого дитяти, старший сын, накачавшись спиртным, лежит в хлеву, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, все остальные лежат в сарае. Протекает соломенная крыша, от навозной кучи поднимаются зловонные пары. Что-что, а навоз Сайлас никогда не забывает, и не его вина, что пары поднимаются вверх. Если бы ему показали пар, уходящий в землю, он бы и это описал.

Под книжкой Сайласа – упакованное в броскую обложку сочинение Руперта Ружа «Колокольчики на башмаках», смесь эдвардианских изысков с причудами барокко. Остроумие, с которым автор живописует порок, поначалу вызывает у читателя безудержный смех, но уже на третьей странице становится ясно, что Руперт – послушный ученик Джорджа Бернарда Шоу и пользуется приемом парадокса, открытым классиком, как самым простым и выгодным способом прослыть остроумным. Дальше читать неинтересно.

Зеленая ночь, красная вспышка выстрела – на обложке последней книжки Оскара Оукли. Бандиты у него цедят слова сквозь зубы, но слова эти, заимствованные из американских триллеров, не в силах выразить ни мысль, ни чувство, зато автор выдает полный набор блондинок, кастетов, головокружительных погонь и прочей чуши.

«Случай с пропавшим консервным ножом» Джона Джеймса благодаря юридическим ошибкам на первых двух страницах доставил Гранту несколько приятных минут, в течение которых он мысленно составлял автору язвительное письмо.

А вот о чем тоненькая голубая книжка в самом низу стопки, Грант никак не мог вспомнить. Кажется, что-то реальное, без художественных выкрутасов. О мухах цеце, о калориях, о сексе? Но даже тут все известно заранее. Неужели нет автора, который не следует раз и навсегда найденной формуле? Неужели никому больше не хочется хоть изредка менять пластинку? Конечно, авторы знают, чего ждет от них публика, которой подавай «еще одного Сайласа Уикли» или «еще одну Лавинию Фитч», словно какой-нибудь «новый кирпич» или «новую щетку для волос». Публике не нужна настоящая новизна. Она знает, чего хочет.

Отведя утомленный взгляд от пестрой стопки, Грант подумал, что неплохо бы перекрыть книжный поток минимум лет на двадцать. Или, например, ввести мораторий на романы. Или дать задание какому-нибудь Супермену изобрести луч, который остановит всех писателей. Тогда уж человеку, прикованному к постели, никто не пришлет подобной чепухи и очаровательной мейсенской статуэтке не придет в голову требовать, чтобы он эту чепуху читал.

Услышав, что открывается дверь, Грант не только закрыл глаза, но и мысленно отвернулся к стенке. Кто-то уже стоял возле него, но он решил быть непоколебимым, не желая ни глостерширского великодушия, ни ланкаширского жизнелюбия.

В затянувшемся молчании Грант вдруг ощутил едва уловимый чарующий аромат. Он посмаковал его и задумался. От Пигалицы пахло лавандой, от Амазонки – мылом и йодоформом, а этими духами «Энклос нумеро синк», несущими в себе полузабытый аромат всех полей Грасса, пользовалась только одна из его знакомых – Марта Халлард.

Грант приоткрыл один глаз. Так и есть. Марта наклонилась над ним посмотреть, спит он или нет, и в этой несколько неуверенной позе (если с Мартой вообще хоть как-нибудь сочетается слово «неуверенная») она разглядывала стопку совершенно новеньких нечитаных книг. В одной руке у нее были еще две книги, в другой – огромный букет белой сирени, и Грант задумался: принесла она сирень потому, что лишь ее считала достойной для украшения жилища в зимнюю пору (сирень царила в ее театральной уборной с декабря по март) или же цветы просто гармонировали с ее бело-черным туалетом. Марта показалась ему настоящей парижанкой, и, к счастью, в ее облике не было ничего от больницы.

– Я тебя разбудила, Алан?

– Нет, я не спал.

– Кажется, я принесла тебе то, что у тебя и так в излишке, – сказала она, пристраивая новые книги рядом с уже отвергнутыми. – Надеюсь, этим повезет больше. Неужели даже наша прелестная Лавиния тебя не увлекает?

– Не могу я читать.

– Очень болит?

– Очень. Только не нога и не спина.

– Тогда что?

– Как говорит моя кузина Лора, меня замучили колючки скуки.

– Бедняжка Алан! А Лора права. – Марта вынула нарциссы из слишком большой для них вазы и жестом, исполненным изящества, положила их в раковину, после чего поставила на их место сирень. – Конечно, хотелось бы, чтобы скука была великой усыпительницей. Но… она не более чем глумливая букашка.

– Букашечное пустое место. Глумливое ничто. А ощущение, будто меня хорошенько отхлестали крапивой.

– Может, тебе что-нибудь попринимать?

– Чтобы стало ясно на душе?

– Чтобы проветрить мозги и заодно поднять настроение. Послушай, а не заняться ли тебе философией? Йогой, например? Хотя с твоим аналитическим умом вряд ли ты склонен к абстрактным построениям.

– Я уже думал об алгебре. У меня всегда было чувство, что в школе я мало ею занимался. Но я, кажется, слишком увлекся геометрией, изучая этот чертов потолок. Пожалуй, надо немного отдохнуть от математики.

– Ну а как насчет кроссвордов? Могу принести тебе целую книжку.

– Боже упаси.

– Ты мог бы и сам их составлять. Я слышала, это гораздо забавнее.

– Может быть. Но в каждом словаре несколько фунтов веса, и вообще я ненавижу справочники.

– В шахматы ты играешь? Что-то не помню. Не хочешь порешать шахматные задачки? Белые начинают и ставят мат в три хода.

– Шахматы я всегда любил чисто эстетически.

– Эстетически?

– В них все очень красиво. Слоны, пешки… Очень изысканно.

– Вот и прекрасно. Я принесу тебе… Ну хорошо, хорошо, оставим шахматы в покое. Попробуй решить то, что до сих пор никому не удавалось.

– Ты подумала о нераскрытых преступлениях? Я знаю их все назубок, и ни в одном нельзя сделать сверх того, что уже сделано, тем более в моем положении.

– Да нет, при чем тут архивы Скотленд-Ярда? Я подумала, как бы получше сказать, о более классическом случае, о таком, что изумляет мир уже не одно столетие.

– Например?

– Скажем, письма из шкатулки.

– Нет, нет, только не Мария Шотландская!

– Почему? – спросила Марта, которая, как все актрисы, не могла устоять перед белой вуалью Марии Стюарт.

– Потому что меня еще могла бы заинтересовать порочная женщина, но глупая – никогда.

– Глупая? – Именно таким голосом Марта произносила монологи Электры.

– Очень глупая.

– Ах, Алан, зачем ты так?

– Носи она другой головной убор, никто бы о ней и не вспомнил. Именно ему она всем обязана.

– Ты думаешь, в панаме она любила бы менее страстно?

– Она вообще никогда не любила, тем более страстно.

Грант понял, что только долгие годы, проведенные в театре, и забота о лице, над которым она трудилась не меньше часа ежедневно, не позволили Марте выразить все ее возмущение.

– Интересно почему?

– В Марии Стюарт было шесть футов, а слишком высокие женщины редко бывают сексуальны. Спроси любого врача.

И тут Грант задумался, почему все эти годы – с тех пор как Марта записала его в свой резервный эскорт, – ему ни разу не пришло в голову соединить ее пресловутую уравновешенность с ее ростом. К счастью, Марте было не до параллелей, поскольку ее мысли были поглощены любимой королевой.

– Так, может быть, она и мученицей не была?

– Мученицей чего?

– Веры.

– Она была мученицей своего ревматизма. Выходя замуж за Дарнлея, она обошлась без разрешения папы, а бракосочетание с Босуэлом проходило по протестантскому обряду.

– Сейчас ты скажешь, что она и пленницей не была.

– Беда в том, что тебе мерещится комнатка с зарешеченными окошками где-нибудь на чердаке и преданная старушка, которая постоянно молится вместе с королевой. А на самом деле у нее сначала была свита в шестьдесят человек, и она ужасно переживала, когда ей оставили «всего» тридцать человек, да и потом чуть не умерла от огорчения, оставшись с двумя секретарями-мужчинами, несколькими женщинами для услуг, вышивальщицей и одним-двумя поварами. Кстати, Елизавета платила им из собственного кошелька. Она платила двадцать лет, и двадцать лет Мария Стюарт сторговывала шотландскую корону любому европейцу, готовому начать революцию и вернуть ей трон, который она потеряла, а если повезет, то и трон Елизаветы.

Грант взглянул на Марту и удивился тому, что она улыбается.

– Теперь их меньше? – спросила она.

– Кого?

– Колючек.

Он рассмеялся:

– О да. Я не вспоминал о них целую минуту. Все-таки одно доброе дело, которое можно записать на счет Марии Стюарт.

– Откуда ты о ней столько знаешь?

– Когда-то, еще в школе, писал эссе.

– И она тебе не понравилась?

– Мне не понравилось то, что я о ней узнал.

– Ты не считаешь ее трагической личностью?

– Как раз считаю, только совсем по другой причине. Ее трагедия в том, что она, королева, родилась со взглядами провинциальной домохозяйки, которой хочется одержать верх над миссис Тюдор с соседней улицы. В сущности, нет ничего забавнее и безобиднее. Такое может привести разве лишь к тому, что окажешься по уши в долгах, но это уж кому как нравится. Если же подобной домохозяйке подвластно целое королевство, беда неминуема. Отдавать в заклад страну с десятимиллионным населением ради того, чтобы одержать верх над королевой-соперницей! Неудивительно, что Мария Стюарт печально закончила свою жизнь, – сказал Грант и замолчал, что-то обдумывая. – Она была бы лучшей на свете учительницей в школе для девочек.

– Что ты говоришь!

– Я не имел в виду ничего плохого. Коллеги бы ее любили, дети обожали. Она занимала не свое место, и в этом ее трагедия.

– Ладно-ладно. Не хочешь, не надо. Какие там еще у нас исторические загадки? Железная маска?

– Ничего не помню, но человек, не сорвавший с себя жестянку, меня не интересует. И вообще меня не интересует человек, лица которого я не вижу.

– Ах да. Как это я забыла о твоей страсти к лицам? Кстати, у Борджиа есть замечательные лица, и ты мог бы найти для себя не одну задачку. А Перкин Варбек? Толкаешь его туда-сюда, а он все на месте. Помнишь, есть такая игрушка?

Дверь приотворилась, и в проеме показалось родное домашнее лицо и неизменная, а потому тоже ставшая родной шляпка миссис Тинкер, которую Грант помнил со времени своего первого появления в ее доме. Он просто не представлял свою домоправительницу в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, потому что она иногда упоминала о «моей синей шляпе», но то было нечто необыкновенное во всех смыслах, и на Тенби-Корт в доме 19 миссис Тинкер в ней никогда не появлялась. Синяя шляпка служила мерилом значительности происходящего, и миссис Тинкер надевала ее в особых случаях. («Вам понравилось, Тинк? Как там было?» – «Нет, не стоило надевать синюю шляпу».) Она надевала ее в день свадьбы принцессы Елизаветы, ею отмечены некоторые другие события в королевском семействе, а также короткий репортаж в хронике: герцогиня Кентская перерезает ленточку… В общем, этот головной убор служил для оценки явлений, достойных надевания «моей синей шляпы».

– У вас гости, – сказала миссис Тинкер. – Я уже собралась уйти, но мне показалось, будто я узнала голос. Тогда я сказала себе: «Это всего-навсего мисс Халлард» – и вот решила войти.

Как всегда, миссис Тинкер принесла множество бумажных пакетов и пакетиков и еще маленький букетик анемонов. С Мартой она поздоровалась, как равная с равной, и Грант вспомнил, что в свое время она служила костюмершей и потому не испытывает благоговения перед театральными богинями. Потом она искоса взглянула на великолепную сирень, расцветавшую под руками Марты, не видевшей лица миссис Тинкер. Однако, заметив анемоны, Марта ловко разыграла сценку, словно год ее репетировала.

– Я выбрасываю кучу денег, чтобы порадовать тебя белой сиренью, а миссис Тинкер приносит полевые лилии и сводит на нет все мои усилия.

– Лилии? – недоверчиво переспросила миссис Тинкер.

– Они красивее Соломона, который во всей славе своей никогда не одевался так, как любая из них. А они не трудятся и не прядут [2] .

Миссис Тинкер бывала в церкви только на свадьбах и крестинах, но принадлежала к тому поколению, которое еще посещало воскресные школы, поэтому с любопытством взглянула на пучок славы, зажатый у нее в руке.

– Вот оно что. Не знала. Так гораздо интереснее. А я всегда думала, что они сродни чертополоху, который растет вдоль любой канавы. Стоят они все-таки дороговато, а выглядят так себе. Значит, они бывают разного цвета? А почему в магазине об этом не говорят? И почему их называют лилиями?

Женщины обсудили перевод слова «анемон» и неточности в Писании («Я всегда удивлялась, зачем хлеб на воде», – сказала миссис Тинкер), и злополучный момент встречи был забыт.

Они все еще были заняты Библией, когда в палату вошла Пигалица с цветочными вазами. Грант обратил внимание, что они не годились для анемонов и, следовательно, предназначались для сирени, служили как бы паролем к дальнейшему диалогу, но Марту не интересовали женщины, если только она в данный момент не испытывала в них нужды, и такт, который она проявила в отношении миссис Тинкер, был всего лишь avoir faire [3] , годами выработанным рефлексом. Из величины социальной Пигалица была переведена в величину функциональную, и ей ничего не оставалось, как собрать выброшенные в раковину нарциссы и молча поставить их в вазу, а Грант впервые за долгое время наслаждался прекраснейшим в мире зрелищем – притихшей Пигалицей.



– Все, – сказала Марта, кончив колдовать над сиренью и поставив вазу так, чтобы он мог любоваться трудами ее рук. – Я ухожу и оставляю тебя на попечение миссис Тинкер. Пусть ни один пакет не будет обойден твоим вниманием. Дорогая миссис Тинкер, не может быть, чтобы ни в одном из них не было ваших знаменитых «холостяцких пуговиц».

Миссис Тинкер зарумянилась.

– Вам они нравятся? У меня здесь совсем свеженькие, прямо из духовки.

– Конечно, потом мне придется немножко поголодать, ваши кексики смертельно опасны для талии, но я не в силах удержаться. Всего парочку. Сегодня в театре я устрою себе роскошный чай. – Марта не спеша отобрала себе два кекса («я люблю порумяней») и положила их в сумку. – Au revoir [4] . Через пару дней загляну, и мы займемся вязанием. Ничто так не успокаивает, как вязание, правда, сестра?

– Правда-правда. Многие мужчины, заболев, начинают вязать. Им кажется, будто за вязанием быстрее летит время.

Послав Гранту воздушный поцелуй, Марта ушла в сопровождении преисполненной почтительности Пигалицы.

– Я бы очень удивилась, если бы мне сказали что-нибудь путное об этой девчонке, – раскладывая пакетики, сказала миссис Тинкер, и ясно было, что говорила она не о Марте.

2

Марта пришла через два дня, но не принесла ни спиц, ни шерсти. Она впорхнула в палату вскоре после ленча в модной шляпе а-ля казак, сдвинутой набок с обдуманной небрежностью, которая, по-видимому, заставила ее на несколько минут задержаться у зеркала.

– У меня совсем нет времени, дорогой. Бегу в театр. Сегодня дневной спектакль. Господи, спаси и помилуй! Ну кто придет, кроме прислуги и дураков?! Так нет, гони играный-переиграный спектакль, в котором слова уже потеряли для нас всякий смысл. Мне уже кажется, мы от него никогда не отделаемся. Ужасно! Одно и то же, одно и то же! Вчера Джеффри заснул в середине второго акта. Будто его кто выключил. Я подумала, не случился ли с ним удар. А потом он сказал, что совершенно ничего не помнит.

– Провал в памяти?

– Да нет. Нет же. Он все делал автоматически, говорил, двигался, а сам в это время думал о другом.

– Судя по тому, что пишут критики, это не такое уж редкое явление.

– Сказать честно, не редкое. Джонни Гарсон, например, будет рыдать у кого-нибудь на груди, но если спросить, тотчас немедленно и совершенно точно ответит, сколько у него наличными. Но это не то. Не половина же действия! Представь, Джеффри выгнал из дому сына, поругался с любовницей, обвинил жену в связи со своим лучшим другом – и все это, думая совершенно о другом.

– О чем же?

– Говорит, решал, сдать или не сдать Долли Дакр квартиру на Парк-лейн, потому что Латимер, который теперь губернатор, продает свой особняк в стиле Карла II на Ричмонд-стрит и Джеффри хочется его купить. Он знает, что там нет ванных комнат, поэтому прикидывал, не переоборудовать ли ему под ванную маленькую комнату с китайскими обоями, которые очень украсили бы дальнюю комнату на первом этаже, отделанную панелями викторианской эпохи. К тому же он еще не знает, в каком там состоянии водопровод и канализация и хватит ли у него денег на полную замену труб и всяких там раковин. И вот, размышляя о кухонной плите и кустарнике у ворот, он вдруг обнаружил, что произносит монолог перед девятьюстами восьмьюдесятью семью зрителями… А, одну книжку ты все-таки осилил.

– Да, это о горах; не книжка, а подарок судьбы. От картинок не оторвешься. Знаешь, только горы могут так наглядно показать перспективу.

– А звезды?

– Нет. Звезды делают из нас амеб. Они отбирают у нас гордость и уверенность в себе. А снежная гора дает верную оценку человеческому бытию. Я лежал тут, разглядывал картинку и благодарил Бога, что не карабкаюсь на Эверест. Больничная койка показалась мне раем. Тепло, спокойно, безопасно. А Пигалица и Амазонка – просто высшее достижение цивилизации.

– Вот тебе еще картинки.

Марта разорвала конверт и высыпала Гранту на грудь несколько фотографий.

– Что это?

– Лица, – сказала она, не скрывая своего удовольствия. – Полным-полно лиц. Мужчины, женщины, дети. На любой вкус.

Грант взял одну фотографию. С портрета XV века на него смотрело женское лицо.

– Кто это?

– Лукреция Борджиа. Правда, похожа на гусыню?

– Что-то есть… Ты думаешь, с ней связана некая тайна?

– Конечно. Кто знает, может, она была соучастницей брата, а мы жалеем ее как слепое орудие в его руках.

На следующем снимке был запечатлен портрет мальчика в платье конца XVIII века. Внизу с трудом можно было прочитать: «Людовик XVII».

– А это прелесть, а не тайна, – сказала Марта. – Дофин. То ли ему удалось спастись, то ли он умер в неволе.

– Где ты их раздобыла?

– Вытащила Джеймса из «Виктории и Альберта», и он отвез меня в магазин. Без него я не справилась бы, а ему все равно нечего делать.

В этом вся Марта. Если государственный служащий – еще и драматург, и специалист по портретам, он должен с радостью бросить работу и бежать с ней по магазинам.

Грант рассматривал портрет елизаветинской эпохи, на котором был изображен мужчина в бархате и жемчугах. На обратной стороне фото значилось, что это граф Лестер.

– Вот он какой был – Елизаветин Робин, – сказал он. – В первый раз его вижу.

Марта тоже взглянула на немолодое одутловатое лицо.

– Мне только что пришло в голову, – задумчиво проговорила она, – одна из главных исторических трагедий заключается в том, что художники слишком поздно пишут портреты знаменитых людей. Наверняка Робин был очень хорош собой. Говорят, Генрих VIII в молодости был ослепительно красив, а что от него осталось? Портрет, который годен разве лишь на игральную карту. Зато мы знаем, каким был Теннисон до того, как отрастил свою ужасную бороду. Ладно, я должна бежать, а то опоздаю. Слишком много народу было на ленче в «Благ», и я никак не могла уйти пораньше.

– Надеюсь, ты его очаровала, – сказал Грант, многозначительно глядя на ее шляпу.

– Конечно. Она хорошо разбирается в шляпах. Хватило одного взгляда.

– Она?!

– Ну, естественно, Маделин Марч. И это я пригласила ее на ленч. Что тебя удивляет? Да ты еще и бестактен к тому же! Я хочу, и тебе следовало бы об этом знать, чтобы она написала для меня пьесу о леди Блессингтон. Но там было столько народу, что, по-моему, я не произвела на нее должного впечатления. Ничего. Зато я прекрасно ее накормила и вспомнила, что Тони Биттмейкеру пришлось кормить семерых. Вино текло рекой. А ты думаешь, он почему еще держится?

После ее ухода целый день он рассматривал фотографии и не замечал, как идет время. Грант начал изучать человеческие лица задолго до службы в Скотленд-Ярде, потом это увлечение стало не только доставлять ему удовольствие, но и помогать в работе. Как-то раз, еще в самом начале, он попал на опознание вместе со своим начальником. К делу они не имели никакого отношения, оба были случайными зрителями, но решили остаться и внимательно следили за тем, как мужчина и женщина по очереди проходили вдоль шеренги из двенадцати чем-то похожих друг на друга мужчин, выискивая того, которого следовало опознать.

– Кто, как вы думаете? – спросил шеф.

– Не знаю, – ответил Грант, – но догадаться нетрудно.

– Да? Который же?

– Третий слева.

– В чем его обвиняют?

– Понятия не имею. В первый раз его вижу, – сказал Грант и удостоился недоверчивого взгляда начальника.

После опознания одиннадцать мужчин сразу же отошли в сторону и стали поправлять воротнички и галстуки перед выходом в тот мир, который они ненадолго покинули, чтобы помочь правосудию. И только один не тронулся с места – третий слева. Он дожидался конвоя и возвращения в камеру.

– Черт возьми! – не скрыл удивления шеф. – Один шанс из двенадцати. Здорово! Грант узнал вашего подопечного! – обратился он к стоявшему неподалеку инспектору.

– Вы его узнали? По-моему, он попался в первый раз.

– Да нет, я его никогда не видел и не имею ни малейшего представления, чем он занимается.

– Тогда как вы его узнали?

Грант медлил с ответом, потому что не знал, как объяснить. Ведь проще всего сказать: «У этого человека такое-то и такое-то лицо, следовательно, он преступник». Однако все дело в том, что вычислил он его почти интуитивно, значит, ответ прятался в подсознании. Изрядно помучившись, Грант объявил:

– Только у него не было на лице морщин.

Шеф и инспектор рассмеялись. Но Грант, впервые проверявший свою интуицию логическим анализом, понял ее механизм.

– Может быть, звучит глупо, но… Если у взрослого человека лицо без морщин, это обязательно идиот.

– Но Фирман не идиот, уж поверьте, – перебил его инспектор. – Очень смышленый парень. Точно.

– Вы правы. Я только хотел сказать, что идиоту несвойственно чувствовать себя ответственным за что-либо. Он – эталон безответственности. Все мужчины, что были тут, лет тридцати, и только у одного из них безответственное лицо. Поэтому я его и отметил.

Потом в Скотленд-Ярде долго шутили, что Грант «берет преступников на глазок». А помощник комиссара один раз даже поддразнил его:

– Вы что же, считаете, что у преступника особое лицо?

Грант поспешил его заверить, что как раз нет, совсем наоборот:

– Если бы все преступления были одинаковые, тогда, сэр, такое могло бы быть, но мы знаем, что у нас океан преступлений и душа человеческая необъятна, как океан. Если полицейскому придет в голову заняться систематизацией лиц, он просто-напросто утонет в бумажках. Все знают, как выглядит сексуально озабоченная женщина на Бонд-стрит между пятью и шестью часами вечера, тогда как самая известная в Лондоне нимфоманка по виду святоша из святош.

– Да нет, в последнее время она слишком много пьет.

Собеседник Гранта сразу понял, о ком речь, и разговор перешел на другую тему.

Интерес Гранта к лицам усиливался и стал походить на целенаправленное исследование. Он постоянно занимался сбором данных и их сравнительным анализом. Он был уверен, что систематизировать лица по группам невозможно, но это, однако, не могло помешать характеристике конкретного лица. Проглядывая в газете репортаж с фотографиями действующих лиц о каком-нибудь нашумевшем процессе, Грант ни разу не спутал судью и подсудимого. Случалось, он мог заподозрить подсудимого в адвокате, ибо адвокат ничем не отличается от всего остального человечества, так же порочен и жаден, как все люди. Только судья всегда выглядит честным и беспристрастным. В парике или без парика, он всегда остается судьей.

Мартин Джеймс, вытащенный Мартой в магазин из своей «дыры», несомненно, получил удовольствие сам и доставил удовольствие Гранту, который не скучал ни минуты до самого прихода Пигалицы. Она принесла чай, и Грант принялся собирать фотографии, разбросанные по всей постели, как вдруг обнаружил одну, ускользнувшую от его внимания.

Она была сделана с портрета мужчины лет тридцати пяти – тридцати шести, с худым бритым лицом, в бархатном берете и камзоле с прорезями по моде конца XV века. Богато украшенный жемчугом воротник и кольцо, которое он как раз надевал на мизинец правой руки, дополняли картину. Но взгляд мужчины был устремлен не на кольцо, а в пространство.

Из всех портретов этот показался Гранту самым значительным. Художник словно хотел и не мог перенести на холст нечто неподвластное его таланту. Ему не удалось выражение глаз, притягивавшее к себе и непонятное. Не удался подвижный тонкогубый рот. Зато он мог бы гордиться высокими скулами, провалами щек, выступающим подбородком.

Грант не переворачивал фотографию, увлекшись необычным лицом. Кому оно принадлежало? Судье? Солдату? Королю? Этот человек привык к грузу ответственности, и если был облечен властью, то относился к ней серьезно. Он был в высшей степени честен. Склонен к сомнениям. Стремился к совершенству. С легкостью принимал решения и увязал в мелких делах. Вероятно, он часто болел в детстве, поскольку смотрит на мир не так открыто, как люди, которые росли здоровыми. Хотя у него и не взгляд калеки, он явно нездоров (язва желудка?). Художник тоже это понял и сумел передать. Припухшие веки, как у заспавшегося ребенка, нездоровая кожа, взгляд старика на молодом лице.

Грант перевернул фотографию.

На обратной стороне он прочитал: «Ричард III. Портрет кисти неизвестного художника. Национальная портретная галерея».

Ричард III.

Вот оно что. Ричард III. Горбун. Чудовище, которым пугают детей. Само его имя давно сделалось нарицательным.

Грант снова вгляделся в лицо. Почему же художнику не удались глаза? Что он увидел в них? Муки совести?

Грант долго не мог оторваться от удивительных глаз на портрете, продолговатых и близко посаженных, от чуть насупленных бровей, как у человека, озабоченного множеством проблем, но в то же время чрезвычайно порядочного. Сначала Гранту показалось, что человек на портрете пристально разглядывает его, однако немного погодя он понял: это не так, мысли Ричарда III витают где-то далеко отсюда.

Уже и Пигалица вернулась за подносом, а Грант все смотрел на портрет. Давно ему не было так интересно. В сравнении с открывшимися сейчас глубинами даже Джоконда показалась бы не более чем манекенщицей, рекламирующей готовое платье.

Пигалица увидела нетронутую чашку, провела рукой по остывшему чайнику для заварки и надула губки, словно говоря: «Что, мне делать больше нечего, как зазря таскать подносы с чаем?»

Грант показал ей фотографию. Если бы этот человек лежал у нее в палате, что бы она о нем сказала?

– Печень, – решительно заявило это современное чудо из жесткого крахмала и светлых кудряшек, повернулось и покинуло палату, подчеркнутым перестуком каблучков выражая Гранту свое неудовольствие.

Рассекая воздушные волны, поднятые Пигалицей, вошел добрый и немного легкомысленный хирург. Он несколько минут разглядывал фотографию, потом сказал:

– Полиомиелит.

– Детский паралич? – переспросил Грант и тотчас вспомнил, что у Ричарда III сохла рука.

– Кто это?

– Ричард III.

– Правда? Очень любопытно.

– Вы знаете, что у него высохла рука?

– Да? Нет, не помню. Кажется, он был горбатым.

– И это тоже.

– Зато я помню, что он родился с полным набором зубов и ел живых лягушек. Кажется, я не ошибся в диагнозе.

– Удивительно. А почему именно полиомиелит?

– Если честно, не знаю. Вероятно, из-за выражения лица. Такое всегда бывает у больного ребенка. Но если он родился горбатым, я мог ошибиться. А художник-то вроде горб не нарисовал?

– Да нет. Художники, работавшие при дворе, были людьми тактичными. Только во времена Кромвеля начали писать портреты «со всеми бородавками» [5] .

– Что касается меня, – сказал хирург, привычно осматривая шину на ноге Гранта, – то я считаю, что Кромвель изобрел снобизм шиворот-навыворот, от которого мы все сегодня страдаем. «Я самый обычный человек, самый-самый обычный, во мне нет ничего такого». Заодно нет умения себя вести, соблюдать приличия. – Грант видел, с каким нескрываемым интересом врач ущипнул его палец. – Эта болезнь пострашнее многих. Чудовищное извращение. Кое-где в Штатах доходит до того, что политическая карьера может рухнуть из-за не так повязанного галстука или пиджака не того покроя. Ерундистика. Идеал – когда все на всех похожи. Ну что ж, вроде поправляемся, – заключил он, закончив обследование большого пальца на правой ноге Гранта. – А все-таки любопытно, болел он полиомиелитом или нет? Наверное, болел, судя по руке, – размышлял хирург, не двигаясь с места. – Очень любопытно. Портрет убийцы. Как по-вашему, похож он на убийцу?

– Нет. Знаете, убийства бывают самые разные, но ни один из убийц, которых я помню по собственной практике или по занятиям в архиве, не похож на него.

– Несомненно, он hors concours [6] среди своих. К тому же ему были неведомы угрызения совести.

– Да.

– Мне довелось видеть, как его играл Оливье. Он показал захватывающую картину абсолютного зла. Все время балансировал на грани гротеска, но ни разу не оступился.

– Взяв в руки этот портрет, вы не подумали, что перед вами преступник? – спросил Грант.

– Нет, – ответил хирург. – Я подумал: этот человек болен.

– Странно, не правда ли? И я тоже. А потом я прочитал, кто это, и теперь не могу не видеть в нем преступника.

– Мне кажется, злодейство, подобно красоте, не существует без зрителя. Ну, хорошо, я еще загляну к вам на этой неделе. Сильных болей не бывает? – И он ушел, добрый и легкомысленный врачеватель.

Грант никак не мог отложить в сторону фотографию (его самолюбие было всерьез задето: принял за судью одного из самых страшных преступников всех времен, не распознал убийцу под благообразной внешностью) и еще долго упрекал себя за некомпетентность, пока ему не пришло в голову, что принесенная Мартой фотография не что иное, как иллюстрация к очередной исторической загадке.

Но что за тайна связана с Ричардом III?

И Грант вспомнил: Ричард убил своих племянников, но никто не знает как. Они просто исчезли, когда, если он правильно помнит, Ричарда не было в Лондоне. Он послал к ним кого-то. Однако все это одни догадки. Уже при Карле II нашли два скелета под какой-то лестницей и перезахоронили их. Решили, что это и есть принцы, хотя не было никаких доказательств.



Удивительно, до чего же плохо мы знаем историю, даже получив хорошее образование. Ему известно о Ричарде лишь то, что он был младшим братом Эдуарда IV. Эдуард же был красавцем блондином, шести футов ростом и пользовался грандиозным успехом у женщин. Ричард захватил трон после его смерти, хотя у Эдуарда были прямые наследники, которых горбун убил как соперников. Еще Грант помнит, что Ричард погиб в битве при Босуорте, перед смертью приказал привести коня и был последним в своем роду, в роду Плантагенетов.

Любой школьник, переворачивая страницу с описанием жизни Ричарда III, испытывает облегчение, потому что от бесконечных перипетий войны Алой и Белой розы переходит к скучной, но легко запоминаемой истории Тюдоров.

– У вас, случайно, не сохранился учебник истории? – спросил Грант Пигалицу, когда она зашла к нему вечером.

– Учебник истории? Нет. Зачем он мне?

Хотя этот риторический вопрос не требовал ответа, молчание Гранта показалось ей обидным.

– Если вам вправду нужен учебник истории, – сказала она чуть погодя, – спросите у сестры Даррелл, когда она придет с ужином. По-моему, она таскает за собой все учебники. Они у нее в комнате на полке.

Похоже на Амазонку! Наверное, все еще скучает по школе, недаром она сама не своя, когда зацветают нарциссы. Едва дождавшись ее появления с тушеным ревенем и творожным пудингом, Грант в первый раз смотрел на ее неуклюжую фигуру почти с приязнью. Сейчас он видел в ней не чересчур крупную женщину с тяжелым дыханием, а возможную обладательницу вожделенной книги.

– О да. Учебник истории. У меня их даже два. Я любила школу, вот и сохранила все учебники.

Грант с трудом удержался, чтобы не спросить, не хранит ли она заодно и своих кукол, но вовремя одернул себя.

– Правда-правда, я любила историю, – лепетала Амазонка. – Любила больше всех других предметов, а мой любимый король – Ричард Львиное Сердце.

– Вот уж нахал из нахалов!

– Как вы можете? – обиделась Амазонка.

– У него была увеличенная щитовидная железа. – Грант не знал жалости. – Вот он и метался туда-сюда, как ракета, пущенная неумелым пиротехником. Вам еще долго сегодня?

– Вот накормлю всех ужином…

– Значит, сможете принести учебник сегодня?

– Ночью надо спать, а не читать учебники истории.

– Лучше учебник, чем потолок. Так принесете?

– Вряд ли мне захочется идти к себе, а потом возвращаться обратно ради человека, который плохо говорит о Ричарде Львиное Сердце.

– Ладно, – сдался Грант. – Мученика из меня не выйдет. Если вам так хочется, Ричард Львиное Сердце – самый замечательный рыцарь, chevalier sans peur et sans reproche [7] , безупречный воин, трижды кавалер Ордена за боевые заслуги [8] . Ну, принесете учебник?

– Одна история у вас в голове, – буркнула Амазонка, поправляя сбившуюся простыню большими ласковыми руками. – Принесу я вам книгу, все равно вечером пойду в кино.

Она пришла через час в немыслимых размеров пальто из верблюжьей шерсти. Горела одна настольная лампа, и она материализовалась в полумраке палаты как добрый ангел.

– Я-то думала, вы уже спите, – сказала Амазонка. – Не надо сейчас читать.

– Единственное, чего я еще не пробовал в качестве снотворного, – это учебник истории. Идите в кино с чистой совестью.

– Мы с сестрой Берроуз.

– Тем более.

– С вами нужно ангельское терпение, – с мягким укором заметила Амазонка и растворилась во мраке.

Она принесла две книги.

Одна состояла из популярных рассказов на исторические темы и имела такое же отношение к истории, как библейские легенды к Священному Писанию. Канут на берегу моря ругает своих военачальников, у Альфреда горят лепешки, Рейли бросает плащ под ноги Елизавете, Нельсон прощается с Харди в каюте «Виктории». Все это изложено длинными фразами на целый параграф и отпечатано крупным шрифтом, да еще каждый эпизод иллюстрируется картинкой на всю страницу.

Было что-то удивительно трогательное в том, как Амазонка дорожила своими детскими книжками. Перевернув обложку, Грант увидел на одной из пустых страниц:

Элла Даррелл

Класс III

Средняя школа

Ньюбридж

Глостершир

Англия

Европа

Земля

Вселенная

А вокруг красочные переводные картинки.

Интересно, подумал Грант. Наверное, все дети пишут в книгах свои имена и переводят на уроках картинки. Он-то уж точно это делал. И Грант впервые за много лет вспомнил свое детство. Вспомнил наслаждение, которое получал, когда видел, как все замечательно получается. Ну, с чем в мире взрослых сравнишь это? Разве что с удовольствием от точного удара, когда играешь в гольф? Или… Когда натягивается леска, и знаешь: рыбке уже не сорваться.

Книжечка так ему понравилась, что он прочитал ее до конца, наслаждаясь каждой из детских историй без исключения. Да и какой взрослый их не знает? Они остались в памяти вместе с задачками на тонны и фунты, с литургией Лода, амбарным заговором и трехгодичными актами, тогда как бесконечная путаница из версий и скандалов, союзов и предательств постепенно испарилась.

Наконец Грант добрался до рассказа о Ричарде III, который назывался «Принцы в Тауэре». Юная Элла, по-видимому, не очень интересовалась принцами, особенно в сравнении с Ричардом Львиное Сердце, потому что все строчные «о» были аккуратно заштрихованы карандашом. На картинке два золотоволосых мальчика в пририсованных очках играли на фоне зарешеченного окна, а на соседней странице осталась память о давних сражениях в крестики-нолики. С Эллой принцам не повезло.

Тем не менее история оказалась довольно захватывающей, хотя для детского сердца, вероятно, излишне мрачной. Невинные младенцы. Чудовище-дядя. Обычный набор классического повествования.

Была и мораль, как в настоящей сказке:

...

Королю не пришлось воспользоваться плодами своего преступления. Народ Англии ужаснулся его жестокостью и не захотел больше терпеть его власть. Поэтому снарядили посла во Францию к Генриху Тюдору, дальнему родственнику Ричарда, чтобы просил он его возвратиться в Англию и стать королем. Ричард сражался храбро, но все равно погиб, потому что народ ненавидел его и воины покидали его, чтобы стать на сторону Генриха.

Все просто, в лоб, зато без пошлостей. Говоря по-современному: лаконичный репортаж.

Грант взял другую книгу.

Вот это был настоящий школьный учебник. Двухтысячелетняя история Англии оказалась аккуратно разложенной для удобства детей по полочкам-параграфам. Полочки, естественно, соответствовали правлению того или иного монарха, поэтому рассматриваемое историческое лицо пришпиливалось к одному королю, хотя могло быть связано и с другими. Классификация чисто механическая. Пепис – Карл II. Шекспир – Елизавета. Мальборо – королева Анна. А ведь человек, живший при Елизавете, мог также жить и при Георге I. Ребенка с малолетства приучали к тому, что монархия – это замечательно.

Однако такая классификация была слишком простенькой для полицейского с поврежденным позвоночником и ногой на вытяжке, который решил поохотиться за информацией о давно почивших властителях Англии, чтобы не сойти с ума от безделья.

Грант очень удивился, обнаружив, что Ричард III просидел на троне всего ничего, а сумел стать одним из самых знаменитых королей, что, несомненно, говорило о его неординарности. Если Ричард не привязывал к себе людей дружескими узами, то уж влиять-то на них умел.

Авторы учебника, похоже, также не сомневались в его способностях.

...

Ричард был очень умен и неразборчив в средствах. Он откровенно потребовал коронации на том абсурдном основании, что брак его брата с Елизаветой Вудвилл был незаконным, следовательно, их дети не могли претендовать на престол, и его поддержали те, кто опасался остаться в меньшинстве. Ричард начал свое правление с путешествия на юг страны, где его хорошо принимали, но, пока его не было, исчезли оба маленьких принца, которые жили в Тауэре, и все решили, что их убили. Последовавшее за этим крупное восстание было подавлено с большой жестокостью. Чтобы хоть отчасти возвратить себе утерянную популярность, Ричард утвердил парламент, который принял некоторые полезные акты (против поборов, лжесвидетельства и так далее).

Через некоторое время последовало второе восстание. Генрих Тюдор, глава Ланкастеров, привел в Англию французские войска, в результате чего произошла Босуортская битва, окончившаяся из-за вероломства Стэнли победой Генриха. Ричард дрался храбро, но погиб и оставил после себя славу не менее позорную, чем принц Джон.

Трудно что-нибудь понять в этой путанице поборов и лжесвидетельств.

И с какой стати англичане приняли короля, навязанного им французами?

Ну конечно, Франция в смутное время войны Роз воспринималась как бы вместе с Англией, во всяком случае, она была ближе сердцу англичанина, чем Ирландия. В XV веке он бывал во Франции почти запросто, а в Ирландию всегда ехал против воли.

Грант лежал и думал об Англии. О той Англии, над зелеными полями которой гремела война Алой и Белой розы, но еще не дымили трубы. Об Англии неперегороженной, с бесконечными лесами, где водился зверь, и необъятными болотами, где было полно птицы. Об Англии, в которой через каждые несколько миль путешественнику открывались одни и те же строения: замок, церковь, крестьянские дома; монастырь, церковь, крестьянские дома; поместье, церковь, крестьянские дома. Вокруг селений земля была обработана, а дальше сколько хватало глаз простирались зеленые луга. Утоптанные дороги с глубокими колеями бежали от селения к селению, зимой чернели грязью, летом белели пылью, а по обочинам цвел шиповник или боярышник, в зависимости от сезона.

Тридцать лет над этой зеленой малолюдной землей гремела война. Однако она напоминала скорее кровавую междоусобицу. Монтекки и Капулетти выясняли отношения, до которых не было дела простому англичанину. Никто не врывался к нему в дом с вопросом: «Ланкастер или Йорк?» – и не тащил его в концентрационный лагерь, если получал неподходящий ответ. Это была, в сущности, война родственников. Они дрались на чьем-нибудь поле, превращая кухню хозяина в перевязочный пункт, потом скакали дальше и дрались где-нибудь еще, а через пару недель можно было узнать, чем все закончилось, если это кого-то интересовало, например, из-за семейных связей жены. Похоже на бесконечное соперничество футбольных команд. Кстати, никого не преследовали за поддержку соперничающего клана, как не преследуют фанатов «Арсенала» или «Челси».

Грант все еще размышлял о зеленой Англии, когда почувствовал, что засыпает. А ведь он ни на йоту не продвинулся в изучении судьбы юных принцев…

3

– А кого-нибудь посимпатичнее нельзя было найти? – спросила утром Пигалица, кивая на портрет Ричарда III, который Грант прислонил к стопке книг на тумбочке.

– Вам не нравится его лицо?

– Нравится?! Да оно меня в дрожь вгоняет.

– В учебнике истории сказано, что он был талантливым человеком.

– Синяя Борода тоже был талантливым.

– И кажется, довольно популярным.

– И Синяя Борода тоже.

– А кроме того, он был храбрым воином, – поддел Грант противницу Ричарда. – И жен не убивал.

– Для чего он вам понадобился? Кто это?

– Ричард III.

– А! Вот оно что!

– То есть вы таким его и представляли?

– В точности таким.

– Почему?

– Разве он не убийца?

– Оказывается, вы еще помните кое-что из истории.

– Это все знают. Он убил своих племянников. Бедняжки! Задушил их.

– Задушил? – не без интереса переспросил Грант. – Я не знал.

– Задушил подушками.

В это время она, маленькими сильными ручками взбив подушки, умело подложила их Гранту под голову.

– Почему же задушил, а не, скажем, отравил? – не отставал от нее Грант.

– Понятия не имею. Меня там не было.

– С чего же вы взяли, что он их задушил?

– Прочитала в учебнике истории.

– Правильно. А откуда это появилось в учебнике истории?

– Откуда? Ниоткуда. В учебниках пишут только правду.

– А кто их задушил, там тоже было написано?

– Да, Тиррел. А вы что, не учили историю?

– Кто такой Тиррел?

– Не знаю. Кажется, друг Ричарда.

– А откуда известно, что это сделал именно он?

– Он исповедался.

– Исповедался?

– Естественно. После того, как его признали виновным, и до того, как повесили.

– Значит, Тиррела повесили за убийство принцев?

– Ну да. Можно я уберу эту фотографию и поставлю другую? Ведь мисс Халлард принесла вам другие, куда симпатичнее.

– Зачем мне симпатичные? Мне нужны страшные лица убийц, но убийц талантливых.

– Что ж, на вкус и цвет… – как и ожидалось, произнесла Пигалица. – Слава Богу, мне не обязательно на него глядеть. Но я вам скажу, пока он тут, кости у вас не срастутся.

– Ладно, запишем и их на счет Ричарда III. Чуть меньше злодеяний, чуть больше, какая разница?

Не забыть бы спросить у Марты насчет Тиррела. С образованием у нее, правда, не очень, но она училась в привилегированной школе, может, что и помнит.

Однако первым посетителем в этот день оказался большой, розовый, словно ребенок после мытья, сержант Уильямс, и Грант, тотчас позабыв об истории, обратился к современности. Уильямс с трудом примостился на неудобном стуле, широко расставил ноги, и его светло-голубые глазки засветились на солнце, как у довольной кошки. Грант относился к Уильямсу с симпатией, и ему было приятно поболтать с ним, послушать последние сплетни, узнать новости.

– Начальник передавал привет, – сообщил Уильямс напоследок. – Он сказал, если что нужно, мы сделаем. – Его голубые глаза неотрывно смотрели на фотографию на тумбочке. Он даже голову склонил набок от напряжения. – Кто этот парень?

Грант уже хотел ответить, но вовремя вспомнил, что Уильямс – профессионал, привыкший разбираться в лицах не хуже его самого.

– Портрет неизвестного художника пятнадцатого века. Как он вам?

– В этом я ничего не понимаю.

– Да не о художнике я, о парне.

– Ага. – Уильямс склонился над портретом, нахмурив брови и изображая высшую степень сосредоточенности. – А собственно, что вы имеете в виду?

– Куда бы вы его посадили – на место судьи или подсудимого?

Уильямс некоторое время размышлял, а потом голосом, не допускающим и тени сомнения, произнес:

– Конечно, судьи.

– Да?

– Конечно. А что, вы против?

– Нет. Просто забавно, что вы тоже ошиблись. Он подсудимый.

– Странно, – не поверил Уильямс и вновь впился глазами в фотографию. – Вы знаете, кто это?

– Знаю. Ричард III.

Уильямс свистнул:

– Вот оно что. Принцы в Тауэре и так далее. Злой дядюшка. Конечно, если знать, тогда… А так, нет, никогда не подумаешь. Горбун, значит. Как старый Халсбери, у которого если и был недостаток, так это чрезмерная доброта. Он из кожи вон лез, только бы присудить поменьше.

– Вы помните, как были убиты принцы?

– Я помню только, что мать носила Ричарда два года.

– Да? Откуда вы это взяли?

– Из школьного учебника, наверно.

– Что за школа у вас была такая? Я ничего подобного не читал. Право, не исключено, что Библия и Шекспир не стареют благодаря учителям. Надо же так все переворачивать! Ну, а о человеке по имени Тиррел вы слышали?

– Да. Он служил во флоте и утонул в Египте.

– Да нет. Я об историческом Тирреле.

– Я же вам говорю, что знаю из истории только две даты: 1066 [9] год и 1603.

– А что было в 1603 году? – спросил Грант, все еще поглощенный мыслями о Тирреле.

– Мы навечно прицепили к себе Шотландию.

– Что ж, все лучше, чем ждать, когда они вцепятся нам в горло. Говорят, это Тиррел убрал мальчишек.

– Племянников? Зачем ему? Ладно, мне пора. Что-нибудь надо?

– Вы, кажется, собирались на Чаринг-Кросс-роуд?

– Да, в «Феникс».

– Могу я попросить вас об одолжении?

– Каком?

– Зайдите в книжный магазин и купите мне какую-нибудь историю Англии для взрослых. И еще, если удастся, «Жизнь Ричарда III».

– Конечно, о чем речь.

У двери Уильямс столкнулся с Амазонкой и застыл, пораженный зрелищем великанши в сестринской форме. В конце концов, едва слышно пробормотав «здравствуйте», он бросил вопросительный взгляд на Гранта и исчез в коридоре.

Амазонка сообщила, что должна идти к номеру четвертому купать его в ванне, но сначала ей непременно нужно убедиться в том, что он осознал…

– Что осознал?

– Каким благородным был король Ричард Львиное Сердце.

– Я еще не дошел до Ричарда I, но номер четвертый может подождать, пока вы мне расскажете все, что знаете о Ричарде III.

– Ах, бедные овечки! – вздохнула Амазонка, и ее большие коровьи глаза наполнились слезами.

– Кто?

– Прелестные маленькие мальчики. Мне в детстве иногда снилось, будто я сплю, а кто-то входит в комнату и накрывает мне лицо подушкой.

– Их задушили?

– Ну конечно. А вы разве не знали? Сэр Джеймс Тиррел приехал в Лондон, когда весь двор был в Варвике, и приказал Дайтону и Форресту их убить, а потом их закопали под лестницей и положили сверху много камней.

– Но об этом ничего не говорится в книгах, которые вы мне дали.

– Правильно, ведь это школьные учебники. В них никогда нет ничего интересного.

– Тогда позвольте вас спросить: откуда вы взяли милую историю о Тирреле?

– Это правда, – обиделась Амазонка. – Об этом есть у сэра Томаса Мора. А сэр Томас Мор был самым честным человеком во всей истории Англии.

– Согласен. С моей стороны было бы невежливо спорить с сэром Томасом Мором.

– Ну ладно. Об этом рассказывает сэр Томас Мор, а он жил в то время и был знаком со всеми.

– С Дайтоном и Форрестом?

– Ну конечно же, нет. С Ричардом и бедняжкой королевой.

– С королевой? Женой Ричарда?

– Ну да!

– А почему «бедняжкой»?

– Все из-за него. Говорят, он ее отравил, потому что хотел жениться на своей племяннице.

– Зачем?

– Потому что она была настоящей наследницей.

– А, понятно. Он избавился от племянников, а потом хотел жениться на своей племяннице.

– Он же не мог жениться на них.

– Да уж такое, думаю, даже Ричарду III не приходило в голову.

– Вот он и решил жениться на Елизавете, чтобы чувствовать себя безопаснее на троне. Она потом вышла замуж за другого короля. Мне всегда нравилось, что в Елизавете немножко крови Плантагенетов. Я не в восторге от Тюдоров. Мне пора. Еще придет начальница, а номер четвертый не помыт.

– Наступит конец света.

– Нет, мой, – выходя из палаты, ответила Амазонка.

Грант снова взялся за книгу и попытался прояснить для себя события, происходившие во время войны Роз. Бесполезно. Армии слонялись по всей Англии. Йорки и Ланкастеры, как в сумасшедшем калейдоскопе, сменяли друг друга в качестве победителей, и даже делать попытку как-нибудь разобраться в этом было безнадежно.

Грант понял одно: беда заключалась не в самих стычках, а в том, что семена их были посеяны столетием раньше, когда был свергнут с престола Ричард II. Грант еще в юности четыре раза ходил смотреть «Ричарда Бордоского» в Новом театре и все помнил. Три поколения незаконно занявших престол Ланкастеров правили Англией: Генрих, преемник Ричарда, – несчастливо, но довольно благоразумно; шекспировский принц Гарри, мечтая о славе, сражался при Азенкуре. И наконец, его слабоумный сын. Неудивительно, что народ вновь захотел законной власти, наблюдая, как глупцы, посланные Генрихом VI во Францию, проигрывают там сражение за сражением, тогда как сам Генрих лелеет мысль об основании Итона и умоляет придворных дам уменьшить декольте.

Все Ланкастеры оказались фанатиками, что особенно резко бросалось в глаза после довольно либерального правления Ричарда II, защитника идеи: «Живи и давай жить другим». Три правителя сменили друг друга, но все так же горели костры, на которых сжигали еретиков. Что ж тут удивительного, что в народе возникло недовольство?

Оно усилилось с тех пор, как люди увидели герцога Йоркского, талантливого, разумного, терпимого, законного наследника Ричарда II. Может, никому особо и не хотелось, чтобы Йорк сверг простоватого Генриха, но уставшему народу нужно было, чтобы Йорк взял в свои руки правление страной и покончил с неразберихой.

Йорк попытался это сделать и погиб в сражении, а его семья потом много лет провела в изгнании.

Однако когда волнения поутихли, на троне Англии оказался его сын, который сражался вместе с ним, и потекла простая, мирная жизнь под властью молодого, светловолосого, очень красивого и распутного, что не мешало ему быть проницательным, Эдуарда IV.

Вот и все, что Грант узнал о войне Алой и Белой розы.

Оторвавшись от книги, он увидел прямо перед собой старшую сестру.

– Я стучала, – сказала она, – но вы были так поглощены чтением…

Она стояла неподвижно, стройная, отрешенная от всего, что было за пределами больницы, не менее элегантная, чем Марта, но с единственным украшением – серебряным значком медицинской школы, которую она окончила. Грант смотрел на нее и пытался представить, кому еще присуще столь же непоколебимое достоинство и самообладание, которыми отличаются старшие сестры больших больниц.

– Зачитался историей, – заговорил Грант. – Поздновато, конечно.

– Великолепный выбор, – вдруг сказала она. – Помогает установить перспективу. – Грант понял, что портрет ей знаком. – Вы за Йорков или Ланкастеров?

– Вы знаете, кто это?

– О да. Когда я была еще стажером, часто заходила в Национальную галерею. Денег получала мало, ноги болели ужасно, а там было тепло, спокойно и много скамеек. – Она грустно улыбнулась своим воспоминаниям. – Я любила там бывать, потому что портреты давали мне такое же ощущение перспективы, как хорошие исторические книги. Знаменитости. Они всю жизнь к чему-то стремились, а теперь от них остались лишь имена. Холст и краски. Насмотрелась я тогда на портреты. – Она взглянула на фотографию. – Несчастный человек, – неожиданно сказала она.

– Хирург считает, что в детстве он болел полиомиелитом.

– Полиомиелитом? – Она задумалась. – Может быть. Не знаю. Он мне всегда казался ужасно несчастным. У него самое грустное лицо изо всех, какие я когда-либо видела.

– Как вы думаете, художник рисовал его уже после убийства?

– Конечно. Он не принадлежит к тому типу людей, которым хоть что-то дается легко. Он не такой. Наверное, он знал, как… омерзительно его преступление.

– По-вашему, он был не в ладу со своей совестью?

– Это вы хорошо сказали. Да. Он из тех людей, которые сначала чего-то очень хотят, а потом обнаруживают, что заплатили слишком дорого.

– Вы не считаете его законченным негодяем?

– Нет. Нет. Негодяи не мучаются, а он…

Несколько минут они молчали и смотрели на портрет.

– Знаете, наверно, это было похоже на возмездие. Смерть сына, потом жены. Он остался совсем один. Словно Бог его покарал.

– Он тосковал по жене?

– Они были родственниками и дружили с детства. Не знаю, любил он ее или нет, но они были друзьями. Редкая удача, особенно для сильных мира сего. Однако мне пора. Я хотела вас спросить, как вы себя чувствуете, но сейчас мой вопрос уже не имеет смысла. Не отвечайте. Очень хорошо, что вас занимает человек, которого уже четыреста лет нет на свете.

Вроде бы она только что стояла здесь, едва заметно улыбаясь, как бы даже сама себе, – и вот она уже возле двери. Эта женщина владела даром успокаивать душу. Как монахиня. Или королева.

4

После ленча прибежал запыхавшийся Уильямс с двумя толстыми книгами.

– Вы могли бы оставить их швейцару, – сказал Грант. – Я вовсе не предполагал, что вы потащите их наверх.

– Мне надо было предупредить вас, что я успел зайти только в один магазин, зато в самый большой, и купил вот это. – Он положил на тумбочку, стараясь казаться равнодушным, том в строгом зеленовато-сером переплете. – Они сказали, что это лучшее, что есть у них, и в других магазинах я все равно ничего не найду. Отдельной истории Ричарда III у них не было, зато они дали мне вот это.

«Это» оказалось книгой в веселенькой обложке с военными аксессуарами и называлось «Рейбийская Роза».

– Кто это?

– Его мать, по-моему. То есть Роза. Все, я бегу. Еще пять минут, и начальство спустит с меня шкуру. Извините, если что не так. Я посмотрю, может, найдется что-нибудь получше, и еще загляну к ним.

Грант был растроган чуть не до слез.

Сержант не успел дойти до конца коридора, а Грант, открыв «лучшую» историю Англии, уже выяснил, что эта так называемая «официальная» история, в сущности, умелая компиляция с неплохими иллюстрациями. Рисунок из Луттремитского псалтыря украшал главу о сельском хозяйстве четырнадцатого столетия. Глава о Великом пожаре была поделена пополам картой Лондона. Зато короли и королевы упоминались редко и вскользь. «История» Тэннера была сосредоточена на социальном прогрессе и политической эволюции. В ней можно было прочитать о черной оспе, введении книгопечатания, появлении пороха, создании торговой гильдии, но о королях и их родственниках мистер Тэннер вспоминал в случаях крайней необходимости. Такая необходимость возникла, например, в связи с введением книгопечатания.

К будущему лорду-мэру Лондона из южного Кента явился некто по имени Кэкстон и представился учеником торговца мануфактурой. Потом этот Кэкстон с деньгами, доставшимися ему по наследству от хозяина, двинулся в Брюгге. А в один августовский день два юных английских изгнанника стояли под проливным дождем на берегу моря в Нидерландах, и, какое совпадение, на помощь им пришел удачливый торговец из южного Кента. Изгнанниками были Эдуард IV и его брат Ричард. Когда же колесо истории повернулось и Эдуард возвратился в Англию, с ним прибыл Кэкстон, который напечатал для него – впервые в Англии – книги, написанные родственником короля.

Грант переворачивал страницы и не уставал удивляться убожеству информации об отдельных людях. Давным-давно читатели газет уяснили, что беды человечества не имеют ничего общего с горем одного человека. При известии о массовом разорении холодок ужаса может пробежать по позвоночнику, но сердце останется спокойным. В Китае погибла тысяча человек – это новость, ребенок утонул в пруду – это трагедия. Поэтому, наверное, историческое исследование мистера Тэннера, будучи превосходно выполненным, оставляло читателя равнодушным. Правда, временами повествование обретало эмоциональность.

Например, там, где он писал о Пастонсах, у которых была привычка записывать все вперемежку: впечатления об исторических событиях, заказы на масло для салата, замечания об учебе Климента в Кембридже. Так вот, между двумя хозяйственными записями нашлась фраза о том, что в их доме в Лондоне жили два маленьких мальчика из клана Йорков, Георг и Ричард, и к ним каждый день приезжал повидаться их брат Эдуард.

Интересно, подумал Грант, отложив книгу и уставив взгляд в потолок, интересно, а ведь до Эдуарда IV и Ричарда III ни один из королей не имел в прошлом такой «некоролевской» жизни. И после них – разве лишь Карл II. Но Карл, даже в бедности и изгнании, для всех оставался королевским сыном, а маленькие мальчики, жившие в доме Пастонсов, были просто детьми из клана Йорков, которые и в лучшие времена вряд ли кого интересовали, а когда делалась запись, они уже не имели ни своего дома, ни надежд на будущее.

Грант взял «Историю» Амазонки посмотреть, что делал в Лондоне Эдуард. Оказалось, он собирал армию. «Лондон всегда поддерживал Йорков, и горожане с энтузиазмом становились под знамя юного Эдуарда», – гласила «История».

Не тогда ли, подумалось Гранту, родилась редкостная преданность Ричарда старшему брату, ничем не омраченная на протяжении почти всей жизни, которую и исторические книги не только не отрицают, но даже подчеркивают, выводя из нее следующую мораль: «Вплоть до самой смерти брата Ричард был ему преданным товарищем, несмотря ни на какие превратности судьбы, но потом искушение короной оказалось слишком велико». В другой книжке Амазонки об этом говорилось уже без всякого стеснения: «Он был хорошим братом Эдуарду, но когда понял, что сам может стать королем, не осилил своей жадности и его сердце окаменело».

Грант искоса посмотрел на портрет и решил, что автора занесло куда-то не туда. Если сердце Ричарда и стало каменным, случилось это все же не от жадности. Или историк имел в виду власть? Тогда возможно. Возможно.

Однако Ричард и так обладал властью, о какой только может мечтать смертный. Брат короля. Богат. Неужели желание подняться еще на одну ступеньку оказалось столь сильным, что он решился на убийство племянников?

Что-то не сходится.

Грант все еще никак не мог отделаться от сомнений, когда в палату вошла миссис Тинкер. Она принесла чистую пижаму и ежедневную сводку газетных новостей. В газетах миссис Тинкер читала только репортажи об убийствах. Тут она вчитывалась в каждое слово и даже покупала для себя вечернюю газету, когда возвращалась домой готовить ужин.

Сегодня Грант не сделал ни одной попытки прервать ее неторопливый рассказ об йоркширском убийстве и эксгумации трупа, но ее взгляд упал на нетронутую утреннюю газету, и она смолкла на полуслове.

– Вы неважно себя чувствуете? – озабоченно спросила она.

– Прекрасно, Тинк, прекрасно. А в чем дело?

– Вы не читали газету. Вот так было с моей сестрой, она тоже перестала читать газеты.

– Не беспокойтесь, Тинк, все в порядке. Видите, у меня даже настроение изменилось. А о газете я забыл, потому что читал исторические книги. Вы что-нибудь слышали о принцах в Тауэре?

– Все что-нибудь слышали о принцах в Тауэре.

– И вы знаете, отчего они умерли?

– Конечно, знаю. Когда они спали, он положил им на головы подушку.

– Да кто же?

– Их дядя. Злодей. Ричард III. Когда болеешь, не стоит читать о таких вещах. Лучше возьмите что-нибудь повеселее.

– Вы не очень спешите, Тинк? Не могли бы вы зайти на Сент-Мартинт-лейн?

– О, у меня есть время. Это к мисс Халлард? Но ее не будет там до шести.

– Я знаю. Вам надо только оставить ей записку.

Грант взял блокнот, ручку и написал: «Из любви к бездельнику отыщите «Историю Ричарда III» Томаса Мора». После этого он оторвал листок, сложил его и адресовал: «Мисс Марте Халлард».

– Оставьте его старому Сэкстону. Он сидит у служебного входа и сам ей отдаст.

– Если уж я войду в служебную дверь, то почему бы мне не посидеть в зрительном зале, – то ли размышляя, то ли утверждая, произнесла миссис Тинкер. – Сейчас мы его спрячем, чтобы не улетел.

Она опустила листок в дешевую потертую сумку, которая была так же неотделима от нее, как любимая шляпка. Каждый год на Рождество Грант дарил ей новую сумку, и все они были далеко не худшими произведениями английского кожевенного искусства как по замыслу, так и по исполнению. Даже Марта взяла бы любую из них, собираясь на ленч в «Благ». Однако сумка бесследно исчезала в тот же день, а так как миссис Тинкер считала ломбард еще более неприличным местом, чем тюрьма, Грант не мог заподозрить, что она закладывает его подарки. Следовательно, все они лежат где-нибудь на дальней полке, завернутые в магазинную бумагу. Возможно, миссис Тинкер изредка доставала их, чтобы кому-нибудь показать или самой полюбоваться, и, наверное, сознание, что они у нее есть, радовало ее не меньше, чем некоторых радует мысль о деньгах, сбереженных на похороны. В следующий раз Грант был твердо намерен открыть потрепанную сумку миссис Тинкер, неизменное вместилище a tout faire [10] , и положить некую сумму в отделение для денег. Она, конечно же, растратит ее всю на мелочи, на что-нибудь совершенно ненужное, так что даже сама не будет знать, на что ушли деньги, но, может быть, горсточка маленьких радостей, подобно блесткам, украшающим будничную жизнь, стоит большего, чем умозрительное удовлетворение от владения замечательными вещами, запрятанными на дальнюю полку.

Миссис Тинкер ушла, скрип ее туфель и корсета затих за дверью. Грант вернулся к мистеру Тэннеру, чтобы обогатить свой мозг за его счет, однако это оказалось делом нелегким. Ни по своей природе, ни по профессии Грант не был склонен интересоваться человечеством в целом. Объектом его интереса был неизменно индивидуум. Он продирался сквозь приводимую мистером Тэннером статистику и мечтал о короле на дубовом троне, или о метле, привязанной к мачте, или о шотландце, вцепившемся в чужое стремя во время битвы. По крайней мере теперь он знал наверняка, что англичане в XV веке пили воду только в наказание. Английский труженик времен Ричарда III, по-видимому, был предметом восхищения для всего континента, о чем рассказал французский источник, частично процитированный мистером Тэннером:

...

Король Франции никому не разрешает есть соль, помимо той, что куплена у него самого и по его цене. Его войско ничего не платит населению, да еще варварски грабит его. Все виноделы отдают королю четвертую часть своего дохода. Все города ежегодно выплачивают королю огромные суммы на содержание его армии. Крестьяне живут в нищете и задавлены непосильным трудом. У них нет шерстяной одежды, и они носят короткие холщовые рубахи до колен. Обуви у них тоже нет. Женщины ходят босые. Они не едят мяса и лишь иногда кладут в суп свиной жир. Мелкопоместное дворянство живет не намного лучше. Если против кого-нибудь выдвигают обвинение, то допрос ведется без свидетелей, а приговор почти всегда предрешен заранее.

В Англии все не так. Никто не смеет войти в чужой дом без позволения хозяина. Король не имеет права вводить налоги, менять или придумывать законы. Англичане пьют воду только в наказание за что-нибудь и едят мясо и рыбу. Одеты они в добротное шерстяное платье, и в домах у них всего вдоволь. Если англичанина подозревают в злоумышлении, то его дело рассматривается в суде.

Грант думал о том, что если нет денег, а очень хочется поехать и узнать, как там Лиззи с первенцем, то, наверное, лучше осознавать, что в каждом богобоязненном доме найдется приют и кусок хлеба, чем искать деньги на проезд. Зеленая Англия, с которой он уснул накануне, многое могла бы рассказать об этом.

Он листал страницы, посвященные XV веку, в поисках людей, удивительные судьбы которых могли бы осветить для него эпоху подобно лучам театрального прожектора, освещающего сцену. К сожалению, Тэннер больше интересовался общей картиной. Но он упомянул, что парламент Ричарда III был самым либеральным и прогрессивным из всех известных, и очень сожалел, что преступления этого короля вошли в противоречие с его очевидным стремлением к всеобщему благоденствию. Вот, в сущности, и все, что мистер Тэннер пожелал сказать о Ричарде III. За исключением Пастонсов, чьи записи, не подвергшись искажению, одолели века, другим людям не нашлось места в книге Тэннера.

Грант позволил сему сочинению соскользнуть с его груди и долго шарил по одеялу, пока под руку не попалась «Рейбийская Роза».

5

Это был роман, но по крайней мере не такой тяжелый, как «История конституционной Англии» Тэннера. Почти исторический роман, в котором немножко истории и много разговоров. Короче, Ивлин Пейн-Эллис, кто бы ни скрывался за этим именем, написала историческую биографию, расцветив ее своим воображением, снабдив портретами и генеалогическим древом, однако ни в коей мере не претендуя на то, что Грант и его кузина Лора называли «истиной в последней инстанции». Никаких «с точки зрения леди», «тем не менее», «нам кажется». Это была честная книжка с правильно поставленным освещением событий.

Да и само освещение, не в пример «Истории» Тэннера, было гораздо ярче.

Гораздо ярче.

Грант давно знал, если нет возможности познакомиться с интересующим человеком, лучший способ узнать его – повидаться с его матерью.

Итак, пока Марта не осчастливит его трудом святого Томаса Мора, он побеседует с Сисели Невилл, герцогиней Йоркской.

Первым делом Грант изучил генеалогическое древо и пришел к выводу, что оба Йорка, Эдуард и Ричард, не только, в отличие от других королей, узнали на себе, как живется простым людям, но к тому же были истинными англичанами. Он был изумлен, когда посмотрел на их родичей. Невилл, Фитцаллан, Перси, Холанд, Мортимер, Клиффорд, Одли, не говоря уже о Плантагенетах. Королева Елизавета (для которой, как известно, это составляло предмет гордости) была в полном смысле слова англичанкой, если не считать небольшой примеси валлийской крови. Однако монархи, сидевшие на троне в Англии, были полуфранцузами, полуиспанцами, полудатчанами, полуголландцами, полупортугальцами, и только Эдуард IV и Ричард III были настоящими англичанами.

Оба были безукоризненного происхождения как с материнской, так и с отцовской стороны. Дедушка Сисели Невилл – Джон Гонтский был третьим сыном Эдуарда III и первым Ланкастером. Значит, трое из пяти сыновей Эдуарда III были предками двух братьев Йорков.

«Принадлежать к роду Невиллов, – писала мисс Пейн-Эллис, – значило занимать высокое положение, ибо это был род богатых землевладельцев. Принадлежать к роду Невиллов почти наверняка значило быть красивым, поскольку все в этом роду были хороши собой. Принадлежать к роду Невиллов значило быть личностью, поскольку личное достоинство и сила духа ценились в этом роду превыше всего. Если же мы соединим три названные качества, то нам явится совершенство – Сисели Невилл, единственная роза Севера, расцветшая задолго до того, как Северу пришлось выбирать между белыми и алыми розами».

Мисс Пейн-Эллис утверждала, что Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, женился на Сисели Невилл по любви. Грант отнесся к этому скептически, но чем больше он узнавал об их жизни, тем меньше сомнений у него оставалось. Каждый год Сисели рожала по ребенку. В XV веке это скорее служило подтверждением ее хорошего здоровья, нежели любви к обаятельному Ричарду. Однако если по обычаю жена сидела дома и стерегла кладовые, Сисели Невилл всегда была рядом с мужем – и дома, и в дальнем походе, что говорит об удовольствии, которое они находили в обществе друг друга. Их первая дочь Анна родилась в Фотерингэе, фамильном замке, Генри, умерший в младенчестве, – в Хэтфилде, Эдуард – в Руане, где герцог был по делам службы, Эдмунд и Елизавета – также в Руане, Маргарита – в Фотерингэе, Джон, умерший в младенчестве, – в Нете, в Уэльсе, Георг – в Дублине (не это ли стало причиной почти ирландского упрямства Георга), Ричард – в Фотерингэе.

Сисели Невилл не ждала мужа и повелителя в фамильном замке, а всю жизнь сопровождала его, куда бы он ни ехал, и это было серьезным аргументом в защиту теории мисс Пейн-Эллис. Да, такой брак можно назвать счастливым.

Вероятно, укоренившаяся в семье преданность друг другу сказалась и в ежедневных визитах Эдуарда к младшим братьям, когда они жили в доме Пастонса. Даже перед лицом беды семья оставалась сплоченной.

Грант понял это, неожиданно наткнувшись на письмо Эдуарда и Эдмунда, адресованное их отцу. Мальчики жили, получая необходимое образование, в замке Ладлоу, и в пасхальную субботу, когда гонец отправлялся к отцу, они крепко нажаловались на учителя. Они умоляли отца выслушать гонца, который все знает об их притеснителе. Свои жалобы, как ни горьки они были, мальчики завершили общепринятыми выражениями преданности, которые прерывались благодарным сообщением о получении новой одежды и сожалением о неимении давно просимого требника.

Добросовестная мисс Пейн-Эллис сделала ссылку на одну из рукописей, и Грант стал медленнее листать книгу в надежде найти что-нибудь еще. Для полицейского факты – хлеб насущный.

Он ничего не нашел, однако наткнулся на сценку, не оставившую его равнодушным.

...

Герцогиня вышла на крыльцо лондонского дома, освещенного нещедрым декабрьским солнцем, чтобы попрощаться с мужем, братом и сыном. Дирк и племянники вывели лошадей, и испуганные голуби и воробьи разлетелись кто куда. Сисели смотрела на мужа, как всегда неторопливого, спокойного, и думала, что по выражению его лица никак не скажешь, что он собирается на войну, а не в свой замок считать баранов. Возле него Солсбери, ее брат, вот уж у кого темперамент, настоящий Невилл, верит только в случай. Она грустно улыбнулась, беспокойно было у нее на сердце из-за сына, семнадцатилетнего Эдмунда. По-мальчишески худой, легко ранимый, ни разу не видевший настоящего сражения, он не мог устоять на месте от возбуждения. Она хотела сказать мужу: «Береги Эдмунда». И не сказала. Муж не поймет, и Эдмунд, не дай Бог, услышит. Эдуард всего на год старше, а уже командует на границе с Уэльсом, значит, и ему, Эдмунду, нечего сидеть дома.

Сисели оглянулась на младших детей, плотных белокурых Маргариту и Георга и темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами Ричарда, стоявшего, по обыкновению, чуть-чуть позади старших. Четырнадцатилетняя Маргарита, добродушная, с растрепанными волосами, плакала. Георг умирал от зависти и злился, что ему одиннадцать и он еще не дорос участвовать на равных с братьями в военных походах. Внешнее спокойствие маленького Ричарда могло обмануть кого угодно, но только не мать, она знала, что он дрожит всем телом, как барабан в руках музыканта.

Три воина под легкий стук подков и перезвон амуниции повели лошадей со двора на дорогу, где их уже ждали слуги, и дети все разом закричали, запрыгали, замахали руками.

Сисели не в первый раз провожала мужчин на битву, но сейчас она чувствовала непонятную тяжесть в груди. Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но в голове, не переставая, звучал вопрос: «Кто? Кто? Кто?»

Она просто не могла представить, что не вернутся все трое. Что ей больше не суждено увидеть ни одного из них.

Меньше чем через год голова ее мужа, украшенная бумажной короной, будет выставлена для обозрения над воротами Йорка вместе с головами ее брата и ее сына.

Да, вероятно, здесь все выдумано, но как выразителен портрет Ричарда, «темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами».

Грант стал отыскивать в книге любое упоминание о Ричарде, но мисс Пейн-Эллис, по-видимому, не очень интересовалась им, последним ребенком в семье. Ей куда больше нравился великолепный Эдуард, первенец, который вместе с кузеном из рода Невиллов – Варвиком, сыном Солсбери, – выиграл битву у Таутона. Когда еще не зажила память о жестокости Ланкастеров, он доказал свою терпимость к поверженным врагам, которой не изменит с годами. В Таутоне были пощажены все, кто просил о пощаде. Эдуарда короновали в Вестминстерском аббатстве. Два маленьких мальчика, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером. С великими почестями похоронил Эдуард своего отца и Эдмунда в Фотерингэе, и именно Ричард сопровождал печальную процессию из Йоркшира в Нортгемптоншир в течение пяти солнечных июльских дней. Почти шесть лет прошло с того памятного дня, когда он стоял с матерью, Маргарет и Георгом на ступенях лондонского замка, провожая в путь отца и Эдмунда.

Мисс Пейн-Эллис вспомнила о Ричарде нескоро – через несколько лет после коронования Эдуарда. Вместе со своими кузенами Невиллами он теперь жил и учился в Миддлхеме в Йоркшире.

...

Когда Ричард, оставив позади слепящее солнце и пронизывающий ветер Венслидейла, въехал под сень замка, все здесь показалось ему чужим. Возбужденно переговаривалась у ворот стража, умолкнувшая при его появлении. Во дворе тоже необычно тихо. Скоро ужин, и все обитатели Миддлхема, должно быть, соберутся тут. Вот и он приехал с соколиной охоты. Странная тишина. Еще более странное безлюдье. Ричард завел лошадь в конюшню, но и там никого не оказалось. Он расседлал ее и только тут обратил внимание на загнанного гнедого жеребца в соседнем стойле, который не принадлежал Миддлхему и от усталости не мог даже есть. Ричард вытер мокрую спину своей лошади, укрыл ее попоной, принес сена и свежей воды, не переставая удивляться странному жеребцу и жутковатой тишине. Возле двери в большой зал он остановился, услышав голоса и не зная, стоит ли ему туда идти, не почистившись и не переодевшись. Пока он так раздумывал, наверху кто-то появился.

Ричард поднял голову и увидел кузину Анну, свесившую вниз две толстые, как канаты, белокурые косы.

– Ричард, – спросила она шепотом, – ты уже слышал?

– Что слышал?

Она подошла к нему, взяла его за руку и потащила за собой в классную комнату, устроенную под самой крышей замка.

– Что, что случилось? – не желая идти с ней, опять и опять спрашивал Ричард. – Ну что? Почему ты не говоришь?

Она все-таки привела его в классную комнату и закрыла дверь.

– Эдуард!

–  Эдуард? Он заболел?

– Нет, новый скандал!

– Фу-ты! – мгновенно успокаиваясь, выдохнул Ричард. Эдуард никак не мог без скандалов. – Ну, что там еще? Очередная любовница?

– Хуже! Хуже не придумаешь! Он женился.

– Женился? – переспросил Ричард почти спокойно, так это было неправдоподобно. – Не может быть.

– Может. Час назад нам сообщили из Лондона.

–  Он не мог жениться, – продолжал настаивать Ричард. – Для короля женитьба дело долгое. Переговоры, соглашения. Не обходится даже без парламента. Почему ты думаешь, что он женился?

– Я не думаю, а знаю, – ответила Анна, раздраженная его непонятливостью. – Они все там с ума сходят в большом зале.

– Анна! Ты подслушивала?!

– Ах, только без нравоучений, пожалуйста. Мне не надо было очень напрягаться, на том берегу и то, наверное, слышно. Он женился на леди Грей.

– На какой леди Грей? Из Гроуби?

– Да.

– У нее же двое детей, и она совсем старая.

– Всего на пять лет старше. И она очень красивая. Все так говорят.

– Когда это произошло?

– Уже пять месяцев. Они обвенчались тайно в Нортгемптоншире.

– Он ведь собирался жениться на сестре короля Франции.

– Вот. – В голосе Анны Ричарду послышалась сварливая нота. – Мой отец тоже так говорит.

– Да… Трудно ему будет. После всех переговоров…

– Гонец из Лондона сказал, что он в истерике. Чувствует себя дураком. У нее куча родственников, и он их всех ненавидит.

– Он, верно, рехнулся. – Ричард обожал Эдуарда и никогда не сомневался в его правоте. Но эта непоправимая, непростительная глупость говорила о том, что его брат лишился разума. – А как же мама? – Он вспомнил, как стойко выслушала его мать вести о смерти отца и Эдмунда и о близости войска Ланкастеров. Она не плакала, не жалела себя, спокойно отправила их с Георгом в Утрехт, как будто дело шло всего-навсего о поездке в школу. Она могла больше никогда их не увидеть, но заставила себя спокойно, с разумной практичностью заняться сборами. Как она перенесет еще один удар? – Какая глупость! Это же конец.

– Бедная тетя Сисели, – с нежностью произнесла Анна. – Так чудовищно поступить со всеми! Ужасно!

Однако для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если Эдуард ошибся, сделал что-то не так, значит, заболел или его околдовали. Ричард был верен брату душой и телом.

Прошло много лет, но верность Ричарда осталась неизменной.

Мисс Пейн-Эллис писала о горе Сисели, о ее попытках примирить пристыженного, но счастливого Эдуарда со взбешенным Варвиком, ее племянником. Много слов посвятила она добродетельной прелестнице с золотыми волосами, преуспевшей в том, в чем потерпели неудачу более услужливые красавицы, ее воцарению в Редингэбби – к трону ее вел недовольный Варвик, не преминувший оценить многочисленность родни новобрачной, пришедшей посмотреть, как их родственница Елизавета усаживается на королевский трон.

Еще раз Ричард появился в Линне без гроша в кармане, а тут как раз откуда ни возьмись голландское судно, на котором они с Эдуардом и Гастингсом, другом Эдуарда, а также несколькими слугами удрали из города, оплатив проезд плащом Эдуарда на меховой подкладке.

...

Варвик в конце концов решил, что не в силах выносить Вудвиллов. Он помог Эдуарду взойти на трон Англии и теперь решил помочь ему сойти с него. Его поддержали все Невиллы и, что почти невероятно, брат короля Георг. Наверняка кто-то подсказал ему, что выгоднее жениться на Изабелле, дочери Варвика, и стать наследником половины всех земель Монтегью, Невиллов и Бичампов, чем оставаться преданным брату. Через одиннадцать дней Варвик стал хозяином изумленной Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь между Алкмааром и Гаагой. С этого момента Ричард оттеснен на второй план. Он с Маргаритой оказывается в Бургундии, с той самой «растрепанной» Маргаритой, которая вместе с ним провожала отца, а теперь была герцогиней Бургундской. Добрую, славную Маргариту печалило и пугало (потом многие будут печалиться и пугаться) непонятное поведение Георга, и она – в который раз! – принялась собирать деньги для своих обожаемых братьев.

Увлечение мисс Пейн-Эллис несравненным Эдуардом все же не позволило ей не обратить внимание на то, что корабли, нанятые на деньги Маргариты, снаряжал Ричард, которому в ту пору не было еще восемнадцати лет. Когда же Эдуард, сопровождаемый горсткой людей, уже не в первый раз был настигнут воинами Георга, не кто иной, как Ричард, отправился к нему и именем Маргариты уговорил пропустить их в Лондон.

Впрочем, подумал Грант, вряд ли это было так уж трудно. Георга можно было уговорить на что угодно. Таким он уродился.

6

Грант еще не успел как следует насладиться «Рейбийской Розой», как ему доставили пакет от Марты с достойнейшим из достойных развлечений, ибо именно так определял историю причисленный к лику святых сэр Томас Мор.

К книге была приложена записка. Знакомый Гранту размашистый почерк.

«К сожалению, сама зайти не могу, очень занята. Кажется, М. М. сдается, и я получу роль леди Блессингтон. В магазинах Томаса Мора нет. Я пошла в библиотеку. Не понимаю, почему никто не пользуется библиотеками. Наверное, думают, что там книги рваные и грязные. Эта чистая и почти новая. Ее дали ровно на четырнадцать дней. Звучит похоже: «Присуждается к…» Хочется верить, что Горбуну удалось притупить иголки. До скорого. Марта».

Книга действительно была «почти новой», но не новой. Гранту сразу не понравился шрифт, а солидные параграфы едва не испугали. Но он пересилил себя и отважно приступил к штурму первоисточника «по делу Ричарда III». Опомнился он примерно через час, ощущая странную неловкость, и причиной тому были не новые факты, а неожиданное для Гранта изложение событий.

...

Он плохо спал по ночам, долго не засыпал, все время что-то обдумывая, но, бесконечно утомленный заботами, изредка все же забывался дремой. Не знающее покоя сердце то замирало, то бешено стучало в висках, то, мешая дышать, подкатывало к горлу, и тогда у него в голове возникали страшные картины самых гнусных его преступлений.

Все правильно. Но стоило Гранту прочитать, что Томас Мор «узнал сие от постельничего», как на него повеяло запахом сплетни. Самодовольный комментатор, сам того не ведая, заронил в сердце Гранта пока еще слабую симпатию к истерзанному ночными кошмарами человеку. Убийца будто бы возвысился над тем, кто решился писать о нем.

А такого быть не должно.

В самом деле удивительно. Ну какая неправда может быть в сочинении Томаса Мора, уже четыре столетия почитаемого за свою честность?

Ричард, чей образ воссоздал Томас Мор, был как раз таким, вспомнил Грант, каким он представлялся старшей сестре – человеком с истощенной нервной системой, одинаково способным на великое зло и великое страдание. «Он не знал покоя и тогда, когда чувствовал себя в безопасности. У него были бегающие глаза, одежда монарха прикрывала доспехи воина, из рук он не выпускал кинжал, а выражение лица и любое движение тела выдавали в нем человека, постоянно ждущего нападения».

Потом Грант отыскал драматическую, если не сказать историческую, сцену, которую помнил еще со школы и которую наверняка знают все. Речь о совете в Тауэре, когда Ричард впервые заявил о своих притязаниях на корону. Он вдруг спросил Гастингса, что грозит человеку, замыслившему убийство лорда-протектора. А потом, словно лишившись рассудка, заявляет, что жена Эдуарда и его любовница (Джейн Шор) заколдовали ему руку. В ярости он ударил кулаком по столу, а на самом деле подал сигнал своим вооруженным помощникам, которые ворвались в зал и арестовали лорда Гастингса, лорда Стэнли и Джона Мортона, епископа Илийского. Гастингса выволокли во двор и отрубили ему голову на первой попавшейся колоде, едва дав время исповедаться случайно оказавшемуся поблизости священнику.

Несомненно, это портрет человека, который сначала действует, побуждаемый яростью, страхом, местью, а потом глубоко раскаивается.

Однако Томас Мор не отрицает, что Ричард был способен и на продуманные поступки. Например, это он настоял, чтобы двадцать второго июня в соборе Святого Павла состоялась служба, в которой участвовал преподобный Шоу, брат лорда-мэра, и произнес следующее: «Случайный побег не имеет корня». Это объясняют так: Эдуард и Георг рождены герцогиней Йоркской от неизвестного отца, тогда как Ричард – единственный законный сын герцога и герцогини Йоркских.

Это показалось Гранту столь неправдоподобным, столь абсурдным, что он перечитывал это место еще и еще раз. Нет, все правильно. Желая извлечь выгоду, Ричард выставил на позор свою мать.

Так утверждает Томас Мор. А кому же еще верить, как не Томасу Мору? У кого еще учиться строить наиболее правдоподобную версию, как не у Томаса Мора, лорда-канцлера Англии?

Мать Ричарда, по словам того же Томаса Мора, очень горевала из-за клеветы, обрушенной на нее сыном. Что ж, понятно, подумал Грант.

А вот богослова, брата лорда-мэра, замучили угрызения совести, да так, что он «совсем зачах от переживаний, не прошло и недели». Наверное, его хватил удар, подумал Грант. И неудивительно. Какие же нервы нужны, чтобы вот так встать и солгать всему Лондону?

О принцах, заключенных в Тауэре, сэр Томас рассказывал то же, что и Амазонка, правда, в его рассказе было больше мелких подробностей. Ричард намекнул Роберту Брэкенбери, констеблю Тауэра, что было бы совсем неплохо, если бы принцы исчезли, но Брэкенбери не захотел в этом участвовать. Тогда Ричард, совершая поездку по Англии после коронации, остановился в Варвике и оттуда послал в Лондон Тиррела, дав ему разрешение требовать у Брэкенбери любые ключи. В ту же ночь два головореза, конюх Дайтон и тюремщик Форрест, задушили мальчиков…

Пришла Пигалица с обедом и забрала у Гранта книгу. Жуя картофельную запеканку, Грант размышлял о лице человека со скамьи подсудимых. Преданный младший брат – и вдруг такое чудовище.

Когда Пигалица вернулась за тарелкой, Грант спросил ее:

– А вы знаете, что Ричард III был довольно популярен в свое время? Естественно, до того как стал королем.

Однако ее взгляд не выразил ничего, кроме осуждения.

– Он всегда был змеей, если вас интересует мое мнение. Проныра. Вот он кто. Проныра. Ждал своего часа.

«Ждал своего часа», – повторял про себя Грант, пока шаги Пигалицы не стихли вдалеке. Но откуда было ему знать, что его брат умрет в сорок с небольшим? И как он мог предвидеть (даже если вспомнить об их необыкновенной близости в детстве), что дети Георга будут лишены всех прав, в том числе права престолонаследия? Какой смысл ждать своего часа, если нечего ждать? Благонравная красавица с золотыми волосами, несмотря на свой неизлечимый непотизм [11] , оказалась замечательной королевой и родила Эдуарду много здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все они, включая Георга с его сыном и дочерью, стояли между Ричардом и троном. Непостижимо. Человек, занятый управлением Северной Англией или кампанией (на редкость успешной) против шотландцев, к тому же еще и проныра!

Но почему же он так изменился, да еще за немыслимо короткий срок?

Грант взял «Рейбийскую Розу» посмотреть, что пишет мисс Пейн-Эллис о страшной метаморфозе, происшедшей с младшим сыном Сисели Невилл. А она слукавила и не довела рассказ до конца. Ей хотелось написать добрую книжку, ведь доведи она ее до логической развязки, получилась бы трагедия. Вот она и закончила ее мажорным аккордом, выпустив в последней главе на сцену Елизавету, старшую дочь Эдуарда, и умолчав о мученической смерти братьев Елизаветы, о поражении и гибели Ричарда.

Мисс Пейн-Эллис завершила «Рейбийскую Розу» описанием дворцового бала, на котором раскрасневшаяся, счастливая Елизавета в новом белом платье и жемчугах танцевала, пока не стерла до дыр свои туфельки, подобно принцессе из волшебной сказки. Были тут Ричард с Анной и маленьким болезненным сыном, приехавшие из Миддлхема. А вот Георга с Изабеллой не было. За несколько лет до этого Изабелла умерла в родах, забытая всеми и не оплаканная Георгом, который спустя некоторое время тоже умер, обретя долгую посмертную славу.

Вся жизнь Георга состояла из невероятных приключений. Родственники, верно, говорили: «Да, хуже не бывает. Даже Георг – и тот такого бы не выдумал». И все-таки каждый раз Георг умудрялся удивить всех. Его шутовские способности граничили с гениальностью.

Вероятно, зерно было посеяно во время его первого отступничества в компании с тестем, когда Варвик сделал Георга наследником безумного короля-марионетки Генриха VI, которого Варвик же водрузил на престол, чтобы позлить кузена Эдуарда. Однако надежде Варвика увидеть дочь королевой и претензиям Георга пришел конец в ту самую ночь, когда Ричард отправился в лагерь Ланкастеров и поговорил с Георгом. И все-таки то первое ощущение собственной значительности не было забыто природным сластеной. В последующие годы все так или иначе были заняты тем, что предотвращали его неожиданные выходки, не говоря уж о последней.

Он был абсолютно уверен, что Изабеллу отравила одна из служанок, а новорожденного сына – другая. Эдуард счел дело достаточно серьезным, чтобы передать его в Лондонский суд, о чем и написал Георгу, который уже успел осудить обеих при помощи местного суда и даже повесить. Эдуард был взбешен этим самоволием, однако Георг заявил, что произошла судебная ошибка. Он еще много раз повторял это во всеуслышание с поистине королевским пафосом.

Потом Георг захотел вновь жениться, и, естественно, на самой богатой невесте в Европе, юной Марии Бургундской, падчерице Маргариты. И Маргарита, добрая душа, уже мечтала, как хорошо будет жить рядом с Георгом, но Эдуард отдал предпочтение Максимилиану Австрийскому, отчего Георг несколько растерялся.

После провала бургундской интриги вся семья ожидала хотя бы временной передышки, ведь Георг владел все-таки половиной земель Невиллов и не нуждался в женитьбе ради денег или продолжения рода. Но Георгом завладела новая идея. Ему захотелось взять в жены Маргариту, сестру Иакова III Шотландского.

Его folie de grandeur [12] привела к тайным, на свой страх и риск, переговорам с иностранными дворами о подтверждении парламентского акта, объявлявшего Георга наследником Генриха VI. Это, конечно же, не могло сойти ему с рук, и он предстал перед парламентом, который на сей раз оказался куда менее сговорчивым.

Сие судилище было замечательно главным образом непристойным скандалом, разгоревшимся между Эдуардом и Георгом. Однако после принятия акта о предании Георга смерти с предварительным лишением его гражданских и имущественных прав все ощутили некоторую растерянность. Одно дело – лишить имущества, и это никого не смущало, ибо все жаждали покоя, совсем другое – казнить.

Шли дни. В конце концов палата общин напомнила о принятом акте, а на другой день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, умер в Тауэре.

В Лондоне шептались: «Утонул в бочке с мальвазией». Этот комментарий горожан по поводу смерти пьяницы вошел в историю и сделал имя ничтожного Георга бессмертным.

Итак, Георга не было в финальной сцене романа мисс Пейн-Эллис. Описывая бал в Вестминстере, главное внимание она уделяет, конечно же, Невилл, но, как ни странно, в качестве бабушки многочисленных внуков. Пусть Георг умер опозоренным собственными аферами, но у него остался сын, юный Варвик, хороший крепкий мальчик, да и на личике десятилетней дочери Георга уже проступает незаурядная красота Невиллов. Милый Эдмунд погиб в семнадцать лет и не оставил потомства, но, словно бы для равновесия, вырос и возмужал хрупкий мальчик, которого она не мечтала поднять, и у него уже есть сын. Ричард перешагнул порог двадцатилетия, но все еще выглядит так, будто в любую минуту может сломаться пополам, хотя на самом деле он тверже верескового корня, и, дай Бог, чтобы его слабенький на вид сынишка вырос таким же жизнерадостным и сильным мужчиной. И наконец, высокий белокурый Эдуард, красоту которого портит некоторая грубоватость, зато семь его отпрысков взяли себе все лучшее, что есть в обоих родах.

Бабушка с гордостью смотрит в зал. Мать английских королей с уверенностью глядит в будущее. Корона в надежных руках Йорков.

Если бы кто-нибудь сказал ей тогда, что не пройдет и четырех лет, как не станет ни Йорков, ни Плантагенетов, она сочла бы этого человека безумцем или изменником.

Надо отдать должное мисс Пейн-Эллис – она показала, как много Вудвиллов собралось на балу в Вестминстере.

...

Сисели обвела взглядом зал и пожалела, что жену ее сына Елизавету Бог наделил слишком добрым сердцем и слишком большой родней. Вудвиллы устроились куда лучше, чем можно было предположить в свое время. Правда, Елизавета – прекрасная жена, но все остальное… Воспитанием мальчиков все-таки, наверное, займется ее старший брат. Пусть Райверс и нувориш, и хвастун, и честолюбец, но он достаточно образован и благовоспитан, чтобы руководить наследниками, пока они будут получать образование в Ладлоу. Что же до остальных – четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака, – то их могло бы быть и меньше на ярмарке женихов и невест.

Минуя взглядом играющих в жмурки детей, Сисели нашла глазами взрослых, которые окружили стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Кента. Элеонора Вудвилл – за наследника графа Арундела. Кэтрин Вудвилл – за герцога Букингемского. Джекетт Вудвилл – за лорда Стрэнджа. Мэри Вудвилл – за наследника лорда Герберта. Джон Вудвилл (постыдился бы!) женат на вдове Норфолка, которая вполне могла бы быть его бабушкой. Неплохо время от времени производить вливание свежей крови, такое случалось и раньше, однако нехорошо, если ее много и течет она из одного источника. Так можно дожить и до лихорадки. К тому же никто не знает, как сложатся отношения с другими странами. Сие неумно и прискорбно.

Ничего. Пройдут годы, все уладится. Новая сила, теперь единая, рассеется, успокоится, перестанет быть опасной. Эдуард, несмотря на все свое внешнее благодушие, проницателен и расчетлив и еще долго твердой рукой будет вести свой корабль, как ведет его уже почти двадцать лет. Никто никогда не управлял Англией столь уверенно и в то же время изящно, как ее умный, ленивый и женолюбивый сын.

Пусть ничего не меняется.

Сисели уже хотела встать и присоединиться к спору своих родственников о засахаренных фруктах (никто не должен знать об ее мыслях), но тут из толпы вынырнула раскрасневшаяся и запыхавшаяся Елизавета и опустилась в кресло рядом.

– Нет, эти игры уже не для меня, – сказала она, с трудом переводя дыхание. – Так и платье можно порвать. Бабушка, вам нравится мое платье? Я просила, просила папу, а он говорил, что сойдет еще и то, атласное. Помните, я была в нем, когда мы встречали тетю Маргариту? Ужасно иметь отца, который замечает, что на тебе надето. Он слишком хорошо разбирается в платьях. А вы знаете, дофин в меня влюбился! Папа сердится. А мне нравится. Я даже поставила десять свечек святой Екатерине. Все деньги истратила. Не хочу уезжать из Англии. Хочу жить тут. Бабушка, вы никому не расскажете?

Сисели со смехом покачала головой.

– Старая Анкарет, та, которая предсказывает судьбу, сказала, что я буду королевой Англии. Но я не знаю принца, который бы женился на мне и… Не знаю. – Она немного помолчала, а потом прошептала чуть слышно: – Она сказала «королевой Англии», но мне кажется, она была чуть-чуть навеселе. Я знаю, она любит вино.

Со стороны мисс Пейн-Эллис нечестно и даже безвкусно намекать таким образом на будущее Елизаветы, которая станет женой Генриха VII. Особенно если автор не желает копаться в предыстории. Сообщить читателям, что Елизавета выйдет замуж за первого короля из династии Тюдоров, – значит сообщить об убийстве ее братьев. Мисс Пейн-Эллис, решив закончить роман праздничной сценой, все же не удержалась, чтобы не добавить в рассказ каплю дегтя.

Ничего, решил Грант, она все равно хорошо поработала, по крайней мере если судить по тому, что он узнал в последнее время. Может быть, ему захочется еще раз вернуться к ее роману и перечитать те места, мимо которых сейчас прошло его внимание.

7

Грант уже почти засыпал, когда чей-то голос произнес у него в голове: «Томас Мор – это Генрих VIII». Сна как не бывало. Грант включил свет.

Голос, конечно же, не пытался внушить ему, что Томас Мор и Генрих VIII одно и то же лицо, но если систематизировать персонажи, взяв за основу правление того или иного монарха, то Томас Мор принадлежал ко времени Генриха VIII.

Грант лежал, глядя на светлое пятно от лампы на потолке, и пытался привести свои мысли в порядок. Если Томас Мор был лордом-канцлером при Генрихе VIII, тогда, значит, он жил при Генрихе VII и при Ричарде III. Что-то Гранту не нравилось, и он опять взялся за «Историю Ричарда III» Томаса Мора. В предисловии, которое он не удосужился прочитать раньше, коротко рассказывалось о жизни Томаса Мора, и теперь Грант открыл его, чтобы узнать, каким образом Мор мог одновременно быть историографом Ричарда III и лордом-канцлером Генриха VIII. Сколько лет было Мору, когда Ричард стал королем?

Пять.

Томасу Мору было пять лет, когда Ричард устроил безобразную сцену в Тауэре. И восемь – когда Ричард погиб при Босуорте.

Все в его истории недостоверно.

Если кто-то думает, что полицейский видит и понимает больше других, особенно когда речь идет о свидетельских показаниях, он ошибается.

В раздражении Грант бросил книгу на пол, забыв, что она взята в библиотеке и дана ему во временное пользование, и то из любезности.

Мор не знал Ричарда III. Он был еще маленьким, когда к власти в стране пришли Тюдоры, и эта книга, которая стала библией историков, изучавших время Ричарда III, которой пользовались и Холиншед, и Шекспир (пусть даже Мор верил в то, что писал), – эта книга оказалась не правдивее солдатских баек. Его кузина Лора называла такие истории «снегом на ботинках». Столь же «истинное, как в Евангелии», событие происходило не на глазах автора. Пусть Мор обладал критическим умом и замечательной честностью, это не делало его «Историю» надежным свидетельством. Множество других замечательных людей верили, что русские войска прошлись по Англии. Грант слишком долго сталкивался со способностью человека верить в чей-то пересказ чьего-то рассказа о том, что кто-то третий видел сам, а может, слышал еще от кого-то.

Гранту стало противно.

При первой же возможности он должен прочитать современную запись событий короткого правления Ричарда III. А библиотека может хоть завтра забрать обратно своего Томаса Мора.

Несомненно, сэр Томас Мор был гением и мучеником, но какое Гранту до этого дело? Лично он, Алан Грант, знает, что гений – самый доверчивый человек из всех людей на земле и может принять за чистую монету такие вещи, что любой дурак покраснеет от стыда. Некий великий ученый, с которым Гранта свела судьба, был убежден, что старая тряпка – его двоюродная бабушка София, потому что так сказал безграмотный медиум с задворок Плимута. Другой великий авторитет в изучении эволюции человеческого мозга был начисто обворован ловким мошенником. Потому что «все знал сам» и не желал слушать полицейских. Кому, как не Алану, знать, что нет никого легковернее и глупее гения. И он, Алан Грант, аннулирует, отменяет, зачеркивает Томаса Мора и с утра начинает все сначала.

Размышляя так, он заснул, а проснувшись, продолжил свои размышления.

Стоило Амазонке появиться в дверном проеме, как он крикнул, словно обвиняя ее в своем открытии:

– Вам известно, что ваш сэр Томас Мор ничего не знал о Ричарде III?

Амазонка удивилась, но, кажется, не столько его вопросу, сколько горячности, и готова была расплакаться от обиды.

– Он должен был знать! Он жил в то время! – попробовала она защитить Томаса Мора.

– Когда умер Ричард, ему исполнилось восемь лет. – Грант был безжалостен. – Он знал только то, что ему рассказали. Как вы или я. Не верьте ни одному слову Мора. Его «История» – набор сплетен.

– Вы хорошо себя чувствуете сегодня? – встревожилась Амазонка. – Какая у вас температура?

– Температура – не знаю, а вот давление…

– Ах, бедненький… – Амазонка явно восприняла его слова буквально. – А все шло так хорошо. Сестра Ингхэм очень расстроится. Она очень вами гордится.

Для Гранта явилось откровением, что Пигалица гордится им, но и это известие не доставило ему радости. Теперь он хотел, чтобы температура действительно повысилась, – надо осадить возгордившуюся Пигалицу.

Однако визит Марты отвлек его от эксперимента, который должен был доказать, что разум сильнее материи. К тому же если Пигалица гордилась его быстрым физическим выздоровлением, то Марта считала себя причастной к его выздоровлению душевному. Она была довольна, что ее с Джеймсом поход в магазин оказался столь эффективным.

– Ты уже что-нибудь придумал насчет Перкина Варбека?

– Нет. К черту Варбека. Лучше скажи, зачем ты принесла мне портрет Ричарда III? Ведь за ним тайн не числится, не так ли?

– Так. Кажется, мы взяли его как иллюстрацию к истории Варбека. Нет. Подожди. Вспомнила. Джеймс вот так повертел его и сказал: «Самый знаменитый убийца всех времен с лицом святого».

– Святого! – вскричал Грант и осекся. – В высшей степени честное!

– Что?

– Да нет, ничего. Просто вспомнил свое первое впечатление. Тебе тоже кажется, что это лицо святого?

Марта взглянула на фотографию, прислоненную к стопке книг.

– Свет плохо падает, и я ничего не вижу, – сказала она и взяла фотографию в руки.

Только тут Грант вспомнил, что для Марты так же, как для сержанта Уильямса, изучение лиц – занятие профессиональное. Изгиб бровей, линия рта говорили Марте о характере человека не меньше, чем сержанту. Более того, она не могла сыграть роль, не придумав себе сначала лица.

– Сестра Ингхэм считает, что он очень мрачный. Сестра Даррелл видит в нем злодея. Хирург уверен, что у него был полиомиелит. Сержант Уильямс сказал, что он прирожденный судья. Старшей сестре он кажется мучеником.

Марта довольно долго молчала.

– Знаешь, странно. На первый взгляд он показался мне злобным и подозрительным. Вздорным. А потом первое впечатление стерлось. Он совершенно спокоен. Да-да, у него умиротворенное лицо. Вероятно, Джеймс именно это имел в виду, говоря, что у него лицо святого.

– Нет, не думаю. По-видимому, он говорил о совестливости.

– Может быть. Но это настоящее лицо! Не соединение органов слуха, дыхания, поглощения пищи. Замечательное лицо. Если его немножко изменить, будет Лоренцо Великолепный.

– А может, это и есть Лоренцо, просто вы спутали портреты?

– Ну нет. Почему тебе пришло в голову?

– Потому что лицо не соответствует характеру исторической личности! А? Взяли и перепутали портреты?

– Такое, конечно, возможно, но это портрет Ричарда. Оригинал, как сказал Джеймс, находится в Виндзорском замке и включен в опись, сделанную еще при Генрихе VIII. Так что ему лет четыреста, не меньше. В Хэтфилде и Олбери есть копии.

– Значит, все-таки Ричард, – нехотя смирился Грант. – У меня нет ничего, за что можно было бы уцепиться. Ты никого не знаешь в Британском музее?

– В Британском музее? – переспросила Марта, не отрывая глаз от фотографии. – Нет, кажется. Не помню. Я и была-то там всего один раз, смотрела египетские украшения, когда играла Клеопатру с Джеффри… Ты видел Джеффри в роли Антония? Благородного Антония? Почему-то я боюсь туда ходить. Сосуд времен. Все равно что смотреть на звезды. Чувствуешь себя маленькой и ничтожной. А что ты хотел в БМ?

– Мне нужна какая-нибудь информация о хрониках, которые писались во времена Ричарда. Так сказать, отчеты современников.

– Значит, сэр Томас тебя не устроил?

– Да он просто-напросто старый сплетник, – не без злости ответил Грант. Он уже почти ненавидел всеми обожаемого Мора.

– Ладно-ладно. А тот человек в библиотеке, который дал мне книгу, говорил о нем с благоговением. Житие Ричарда III в изложении святого Томаса Мора, и все такое.

– Тоже мне житие, – буркнул Грант. – Он жил при Тюдорах и писал о Плантагенетах то, что ему рассказывали, потому что самому ему было тогда пять лет.

– Пять лет?

– Пять.

– Да-а-а. Ничего себе первоисточник!

– Вот так. Точность как у букмекера. К тому же он по другую сторону. Слуга Тюдоров – это слуга Тюдоров, когда речь идет о Ричарде III.

– Да-да. Понимаю. Ну а что ты хочешь узнать о Ричарде, ведь за ним не числилось никакой тайны?

– Например, что за человек он был. Для меня он – загадка посложнее любой, с какой мне приходилось когда-либо сталкиваться. Что заставило его перемениться едва ли не за одну ночь? До смерти брата не было человека благороднее и преданнее.

– Может быть, чем ближе к трону, тем больше искушений?

– Может. Но он-то до совершеннолетия наследника должен быть регентом. Протектором Англии. Если знать его жизнь, то и этого не так уж мало. Подумай сама, ему не за что было жаловаться на судьбу.

– Представь себе, Ричард не любил мальчишку и хотел «проучить» его. Странно, но мы всегда думаем о жертвах почти как об ангелах. Не люди, а подобия Иосифа. Допустим, наследник был несносен и заслужил, чтоб его посадили в темницу. Или сам попросил, чтоб его тихонько низложили.

– Их было двое, – напомнил Грант.

– Ну конечно. Все это слова. Ужасно, ужасно. Бедные пушистые овечки. Ой!

– Что «ой»?

– Не знаю. Наверно, пушистые овечки…

– Что?

– Нет, не скажу. Вдруг не выйдет? Я побежала.

– Ты уже совсем очаровала Маделин Марч? Она согласилась написать пьесу?

– Думаю, идея ей нравится, но пока контракт не подписан… До свидания, дорогой. Скоро увидимся.

Марта направилась к двери и, увидев зарумянившуюся Амазонку, резко ускорила шаг, а Грант и думать забыл о пушистых овечках вплоть до следующего вечера, когда обнаружил у себя в палате существо в роговых очках, которые как будто усиливали его сходство с пушистой овечкой. Грант находился в состоянии полудремы и ощущал полную гармонию в своих отношениях с окружающим миром, чего уже давно не было. История, как совершенно справедливо предвидела старшая сестра, великолепным образом способствовала обретению перспективы. Вдруг в дверь постучали, но так неуверенно, что Грант решил: «Померещилось». В больничные двери всегда надо стучать уверенной рукой. Однако на всякий случай он сказал: «Войдите» – и увидел такую не вызывающую сомнений «пушистую овечку», что долго не мог прийти в себя от смеха.

Молодой человек смущенно улыбнулся, поправил очки, кашлянул несколько раз и сказал:

– Вы мистер Грант? Я – Каррадин. Брент Каррадин. Надеюсь, вы уже не спали?

– Нет-нет, мистер Каррадин. Рад вас видеть.

– Марта… мисс Халлард… она… она прислала меня к вам. Сказала, что я могу быть вам полезен.

– А она не сказала, в чем именно? Да вы садитесь. Вон там у двери стул. Несите его сюда.

Брент Каррадин был высоким юношей с белокурыми волнистыми волосами, венчающими высокий лоб, одетым в слишком широкое твидовое пальто, спадавшее небрежными складками. Сразу видно, американец. Он принес стул, сел, и твидовое пальто тотчас обрело сходство с благородным королевским одеянием. Юноша смотрел на Гранта добрыми карими глазами, чудесное сияние которых не могли скрыть очки в толстой роговой оправе.

– Марта… мисс Халлард… она сказала, что вам надо помочь в каких-то розысках.

– Вы сыщик?

– Нет, здесь, в Лондоне, я занимаюсь научной работой. Точнее, историей. Вот она и сказала о вашем интересе… Мистер Грант, мне будет очень приятно, если я смогу быть вам полезен.

– Очень мило с вашей стороны. Очень мило. А над чем вы работаете? Какая у вас тема?

– Крестьянское восстание.

– О, да это Ричард II!

– Да.

– Вас интересуют отношения классов?

Молодой человек странно хмыкнул:

– Нет. Мне надо было быть в Англии.

– А что, нельзя быть в Англии и не заниматься научной работой?

– Можно, но так проще. Мне нужно алиби. Папочка хочет, чтоб я продолжил его дело: мебель, продажа, заказы по почте, по каталогам. Только не поймите меня неправильно, мистер Грант, наша мебель очень хорошая. Это вечная мебель. Но она меня совершенно не интересует.

– Следовательно, если считать Северный полюс, то Британский музей второе по надежности убежище?

– Здесь теплее. К тому же мне правда интересно заниматься историей. Я и раньше изучал ее. Но, откровенно говоря, мистер Грант, я приехал сюда из-за Атланты Шерголд. Помните немую блондинку с Мартой… Я хотел сказать, в пьесе с мисс Халлард. Она играет немую, а на самом деле она вовсе не немая.

– Ну конечно, нет. Очень способная актриса.

– Вы ее видели?

– Думаю, вряд ли найдется в Лондоне человек, который ее не видел.

– Я тоже так думаю. Этому спектаклю конца нет. Мы-то рассчитывали на пару недель, поэтому она уехала. В начале месяца она должна была вернуться, а когда все так затянулось, мне пришлось самому ехать в Англию.

– А Атланта – это не алиби?

– Для моего папочки? Что вы! Моим родственникам Атланта не нравится и больше всех папочке. Если он никак не может обойтись не назвать ее, говорит: «Эта твоя знакомая актриса». Понимаете, мой папочка – Каррадин Третий, а отец Атланты в лучшем случае Шерголд Первый. У него маленькая бакалея на Мейн-стрит, но он очень хороший человек, если уж на то пошло. Атланта тоже не очень-то многого добилась у нас в Штатах. В театре, конечно. Это ее первый большой успех, и она ни за что не разорвет контракт. По правде говоря, я думаю, что теперь ее вообще трудно будет увезти домой, ведь американцы не сумели оценить ее талант.

– А вы решили заняться наукой?

– Мне пришлось придумать нечто такое, что возможно только в Лондоне. Кстати, у меня и в колледже была эта тема, поэтому Британский музей не фикция. Ну вот, убиваю двух зайцев: занимаюсь тем, что мне интересно, и берегу покой папы.

– Понятно. Ваше алиби мне нравится. А почему все-таки крестьянское восстание?

– Время интересное. И папочке это должно было понравиться.

– Он интересуется реформами?

– Нет. Он ненавидит королей.

– Каррадин Третий?

– Смешно, правда? Я бы не удивился, если бы узнал, что у него есть корона и он иногда достает ее, идет в «Гранд-отель» и примеривает там в туалете. Я вас не утомил, мистер Грант, а то сижу тут, болтаю, и все о себе? Я же пришел не за этим. Я пришел…

– За чем бы вы ни пришли, вас прислало ко мне само небо, так что, если вы не спешите…

– Я никогда не спешу, – заверил молодой человек и стал так усердно вытягивать ноги, что в конце концов добрался до тумбочки, она покачнулась, и портрет Ричарда III оказался на полу. – Ой, извините. Я не хотел. Никак не привыкну к тому, что у меня такие длинные ноги. А вы считаете, что человек к двадцати двум годам мог бы уже привыкнуть к себе? – Брент поднял фотографию, рукавом стер с нее пыль и с интересом стал вглядываться в запечатленное на ней лицо. – Richardus III. Ang. Rex [13] , – прочитал он вслух.

– Вы первый человек, который заметил, что здесь написано, – сказал Грант.

– Ну, для этого надо всего лишь заглянуть на обратную сторону. А вот я впервые встречаю человека, который любуется портретом этого короля.

– Что, некрасивый?

– Не знаю, – помедлив, ответил Брент. – У него хорошее лицо. Похож на одного профессора из нашего колледжа. Он ел только висмут и пил молоко, поэтому был немного желчный, но добрее его я никого не видел. Так вас заинтересовал Ричард III?

– Он самый. И от вас мне не нужно ничего сверхъестественного. Всего лишь выяснить, кто из историков жил в его время.

– Проще простого, тем более что совсем близко к моему времени. Которым я занимаюсь. Так вот о Ричарде II писал сэр Кутберт Олифант, может, у него есть и о Ричарде III? Вы читали Олифанта?

Грант ответил, что не читал ничего, кроме школьных учебников и Томаса Мора.

– Мора? Лорда-канцлера Генриха VIII?

– Да.

– Вам не показалось, что он немного пристрастен?

– Да он просто партийный идеолог, – вырвалось у Гранта, только теперь осознавшего, что же ему, в сущности, не понравилось, – это не записки государственного деятеля, а партийная листовка. Даже не листовка, а отчет, составленный на основании сплетен, собранных в людской. Вам что-нибудь известно о Ричарде III?

– Да ничего, кроме того, что он убил племянников и не сумел поменять государство на коня. И еще у него были два помощника, известные как Мышь и Кот.

– Что-что?

– Да вы помните этот стишок: «Есть король-горбун, есть пес-хвальбун, есть мышь и кот, чтобы жрать английский торт».

– Да-да, совсем выпало из памяти. А вам известно, что это значит?

– Понятия не имею. Я плохо знаю то время. А почему вы заинтересовались именно Ричардом III?

– Марта решила, что мне следует заняться каким-нибудь теоретическим расследованием, пока не под силу практическое. А так как я давно увлекаюсь разгадыванием характеров по лицам, она принесла мне фотографии людей, с которыми связаны неразгаданные тайны. Ричард попал в их число более или менее случайно. Именно его тайна показалась интереснее остальных.

– Почему же?

– Он совершил преступление, ужаснее которого не может быть, и в то же время у него лицо великого судьи, великого государственного деятеля. Более того, судя по некоторым источникам, он на удивление добропорядочен. Что ж, он и в самом деле был умен и весьма успешно управлял Северной Англией, был хорошим офицером штаба и храбрым воином. Его личная жизнь ничем не скомпрометирована, хотя его брат был самым любвеобильным монархом Англии, исключая, наверно, одного Карла II.

– Эдуард IV. Знаю. Шесть футов мужской красоты. А может, Ричард страдал из-за своего безобразия и потому захотел уничтожить потомство брата?

Гранту это не приходило в голову.

– Вы думаете, Ричарда терзала постоянно подавляемая ненависть к брату?

– Подавляемая?

– Даже его недоброжелатели признают, что он был предан Эдуарду и они всегда были вместе с тех пор, как Ричарду исполнилось то ли двенадцать, то ли тринадцать лет. Вот их брат не любил никого. Его звали Георгом.

– Георгом?

– Герцог Кларенс.

– А! Кларенс-бочка-с-вином.

– Тот самый. Так что их было двое – Эдуард и Ричард, и между ними десять лет разницы. Как раз то, что нужно для сотворения кумира.

– Родись я горбуном, – промурлыкал юный Каррадин, – уверен: возненавидел бы брата, опередившего меня, забравшего себе моих женщин и мое место под солнцем.

– Возможно, – после некоторого раздумья согласился Грант. – Пока из всех версий ваша лучшая.

– Ведь он мог этого и не показывать. Это могло быть у него в подсознании. Как только представилась возможность стать королем, все вылезло наружу. Он сказал себе… Его подсознание ему подсказало: «Бери! Это твой шанс! Многие годы ты делал все, что мог, и всегда оставался во втором ряду, даже спасибо и то не всегда слышал. Теперь ты можешь получить свое, свести все счеты».

Грант обратил внимание, что эта версия совпала с версией мисс Пейн-Эллис. Наверное, таким видела его писательница, когда придумывала сцену прощания и Ричарда на крыльце позади здоровых белокурых Маргариты и Георга, «как обычно», во втором ряду.

– Очень интересно, – сказал Каррадин, характерным жестом длинного указательного пальца поправляя дужку очков, – что Ричард, как вы говорите, не делал ничего дурного до совершения своего главного преступления. Так он человечнее, а то в шекспировской версии он мне больше напоминает карикатуру, нежели живого человека. Мистер Грант, я с удовольствием сделаю все от меня зависящее. Мне тоже неплохо на некоторое время отключиться от крестьян.

– Кот и мышь вместо Джона Болла и Уота Тайлера [14] ?

– Ага.

– Что же, очень хорошо. Несите все, что сможете откопать. Но прежде всего я хочу получить запись событий, датированную тем временем. Событий, сотрясавших страну. Я хочу прочитать запись, сделанную очевидцем, но не таким, которому в интересующее нас время было пять лет и который служил другой династии.

– Я найду такого историка. Фабиан? Или он жил при Генрихе VII? Ладно, я найду. А пока вы поглядите Олифанта. Насколько я знаю, он самый большой авторитет по тому периоду. – Грант с удовольствием согласился почитать сэра Кутберта. – Тогда я закину его вам завтра по дороге… Оставлю внизу? Ладно?

Грант был в восторге.

И тут юный Каррадин опять отчего-то смутился, и Грант мгновенно припомнил пушистую овечку, совершенно вылетевшую у него из головы на время, пока они обсуждали Ричарда III. Вновь возник тихий, стеснительный Брент Каррадин, который, попрощавшись, выбежал из палаты, сопровождаемый твидовым вихрем.

Грант подумал, что, даже если не знать о миллионных доходах Каррадинов, Атланте Шерголд все равно повезло.

8

– Ну? – спросила Марта. – Как тебе понравилась моя пушистая овечка?

– Очень понравилась. Где ты его отыскала?

– Мне не пришлось его отыскивать. Он всегда на месте, практически живет в театре. «В тазу к морю» видел раз пятьсот. Если он не в уборной Атланты, то где-то рядом. Скорей бы они поженились, может, тогда мы будем видеть его чуточку реже. А ведь они даже не живут вместе. Идиллия. – После недолгого молчания она заговорила обыкновенным, не театральным голосом: – Когда они рядом, они прелестны и больше похожи на близнецов, чем на влюбленных. К тому же они так бесконечно доверяют друг другу, так неотделимы друг от друга. Несомненно, они составляют две законные половинки целого. Насколько я знаю, они даже ни разу не поссорились. Сплошная идиллия. Это Брент принес тебе книгу? – спросила Марта, тыкая пальцем на солидный том Олифанта.

– Да, оставил сегодня внизу.

– Выглядит – не дай Бог.

– Неаппетитно, хочешь сказать? Зато переваривается прекрасно. История для ученых мужей. Факты, факты и только факты.

– Фу!

– По крайней мере теперь я знаю, откуда наш сэр Томас почерпнул свои сведения о Ричарде.

– Откуда же?

– От некоего Джона Мортона.

– Никогда не слышала.

– Я тоже. Невежественные мы люди.

– А кто он?

– Архиепископ Кентерберийский при Генрихе VII и ярый враг Ричарда.

При этом известии Марта пожалела, что за свою жизнь не выучилась свистеть.

– Вот тебе и первоисточник! – воскликнула она.

– Именно так. Все рассказы о Ричарде восходят к нему. И история Холиншеда, и хроники Шекспира.

– Значит, нам вдалбливают версию человека, который ненавидел Ричарда. Интересно. А почему сэр Томас пересказывает Мортона, а не кого-нибудь другого?

– Не имеет значения, в любом случае это должна была быть версия Тюдоров. Ну а Мортона, наверно, потому, что в детстве жил в его доме. К тому же Мортон был в гуще событий, и вполне естественно было воспользоваться его рассказом, как говорится, из первых рук.

– А ваш толстый скучный источник признает, что это версия пристрастного человека? – спросила Марта, указывая пальцем на принесенный утром фолиант.

– Олифант? И да и нет. Честно говоря, мне кажется, у него самого каша в голове. На одной и той же странице он пишет, что Ричард был прекрасным правителем и военачальником с безупречной репутацией, уравновешенным порядочным человеком, популярным среди простого народа в отличие от выскочек Вудвиллов, родственников королевы, и существом «совершенно беспринципным, готовым пролить море крови, лишь бы заполучить корону». То у него «есть причины предполагать, что Ричард был абсолютно лишен совести», то он пересказывает рассуждение Мора о муках совести, не дававших Ричарду спать по ночам. И все остальное в таком же духе.

– Вашему скучному Олифанту больше нравятся алые розы?

– Не думаю. Вряд ли он поддерживает Ланкастеров, хотя, если подумать, к Генриху VII он относится очень уж терпимо. Не помню, чтоб он где-нибудь обмолвился, что Генрих не имел права на престол.

– Кто же тогда помог ему? Я имею в виду Генриха.

– Остатки Ланкастеров и Вудвиллы, а за их спинами была вся страна, возмущенная убийством детей. Очевидно, в такой ситуации сгодился бы любой претендент, а у этого еще в жилах текла кровь Ланкастеров. Сам Генрих был достаточно благоразумен, чтобы в своих претензиях на престол сначала заявить о победе над Ричардом, а потом уже о крови Ланкастеров. De jure belli et de jure Lancastri [15] . Его мать – дочь незаконного сына третьего сына Эдуарда III.

– О Генрихе VII я знаю только, что он был фантастически богат и фантастически скуп. Ты читал прелестный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари ремесленника не за понравившуюся ему работу, а за сэкономленные на орнаменте деньги?

– Там еще что-то о ржавом мече… Это ты здорово! Не много женщин в наше время читает Киплинга…

– О, у меня масса разных достоинств. А разгадка характера Ричарда все так же далека?

– Все так же. Я совершенно запутался в противоречиях, как сэр Кутберт Олифант, упокой Господи его душу. Единственная разница между нами в том, что я знаю о противоречиях, а вот знал ли он?

– Ты часто видишься с моей пушистой овечкой?

– Видел его три дня назад и думаю, что он уже пожалел о нашем знакомстве.

– О нет. Уверена, что нет. Верность – его кредо и его знамя.

– Как у Ричарда.

– У Ричарда?

– Ну да. Его девиз: «Верность связывает меня».

Тут послышался слабый стук в дверь, и в палате появился Брент Каррадин, как и в первый раз, сначала ударившись головой о дверную притолоку.

– Ой! Кажется, я некстати. Мисс Халлард, я не знал. Статуя Свободы, которая встретилась мне в коридоре, сказала, что мистер Грант один.

Кто такая статуя Свободы, Грант догадался без труда. Марта же заявила, что собиралась уходить и вообще Брент сейчас более желанный гость. Она оставляет их с миром и желает отыскать душу убийцы.

Учтиво проводив Марту до двери, Брент уселся на стоявший рядом с кроватью Гранта стул с точно таким выражением на лице, с каким англичане возвращаются к своему портвейну после ухода из столовой женщин. Грант удивился. Неужели даже этот приехавший сюда из-за женщины американец испытывает подсознательное облегчение, оставаясь в мужской компании? В ответ на вопрос, как ему понравился Олифант, Грант сказал, что сэр Кутберт пишет вполне доходчиво.

– А я нашел, конечно, случайно, кто такие Кот и Мышь. Это были уважаемые рыцари Уильям Кэтсби и Ричард Рэтклифф [16] .

Кэтсби был спикером палаты общин, а Рэтклифф возглавлял мирные переговоры с Шотландией. Странно, как глупая шутка превращается в политический стишок, да еще вполне злобную клевету. Горбун – это, конечно, Ричард. А белый боров?

– Вы часто заходите в наши английские пабы?

– Конечно. Это то немногое, в чем вы явно превосходите нас.

– Тогда во имя пива «У борова» вы прощаете нам нашу канализацию?

– Прощать – это слишком. Я просто ее не замечаю.

– Великолепно. А теперь забудьте вашу теорию, будто Ричард ненавидел брата из-за его красоты. Согласно утверждению сэра Кутберта, горб – не более чем миф. Сухорукость тоже. Следовательно, у него не было явных физических недостатков. По крайней мере годных для вашей теории. Правда, левое плечо у него было чуть ниже правого. Но это все. Вы нашли историка, жившего в то время?

– Нет.

– Ни одного?

– Ни одного в том смысле, какой вы имеете в виду. Были писатели, современники Ричарда, но все они писали после его смерти. Во времена Тюдоров. Следовательно, они нам не годятся. Есть какая-то хроника на латыни, которую вели в монастыре, но я до нее еще не добрался. Тем не менее кое-что я узнал. Жизнеописание Ричарда III приписали сэру Томасу Мору потому, что нашли его среди оставшихся после его смерти бумаг. Это была незаконченная копия с сочинения, нам неизвестного, но ее стали печатать как его труд.

– Да ну? – изумился Грант. – Копия, сделанная рукой Мора?

– Да, его рукой, когда ему было лет тридцать шесть. В то время обычное дело. Книгопечатание еще не было развито.

– Так-так. Предположим, информация шла от Джона Мортона. Нет, это точно. Следовательно, предполагаем, что весь труд принадлежал Мортону.

– Правильно.

– И это вполне достоверно свидетельствует в пользу… скажем так, неточности. Мортон был честолюбив и вряд ли стеснялся пользоваться грязными сплетнями. Что вы знаете о Мортоне?

– Ничего.

– Был юристом, потом священником. Стал на сторону Ланкастеров и оставался с ними, пока не узнал, что Эдуард IV вернулся живой и здоровый. Переметнулся к Йоркам. Эдуард сделал его епископом Илийским, но сколько у него было приходов, знал, наверно, только викарий. Потом на трон сел Ричард, и Мортон стал поддерживать Вудвиллов, потом Генриха Тюдора и в конце концов заработал кардинальскую мантию…

– Стойте! – крикнул Брент. – Конечно, я знаю Мортона. Это тот самый Мортон, о котором говорят: «Вилка Мортона». «Нельзя тратить много денег, делитесь ими с королем. Вы тратите слишком много, значит, вы богаты и можете поделиться с королем».

– Точно. Это он, Мортон. Генриховы тиски. А я, кажется, понял, почему он возненавидел Ричарда задолго до истории с младенцами.

– Почему?

– Эдуард ограбил Людовика XI на приличную сумму, заключив с Францией позорный мир, и Ричард на него рассердился. Зато Мортон всячески поддерживал эту сделку и за это, несомненно, получил от Людовика пенсию в кругленькую сумму – две тысячи крон в год. Не думаю, чтобы Ричардовы комментарии по этому поводу он глотал с удовольствием, хотя и заедал их золотом.

– Да уж, наверно.

– Ну и, конечно, при Ричарде ему не на что было надеяться, а поэтому он поддержал Вудвиллов, даже если никакого убийства не было…

– Об этом убийстве… – начал было Брент и умолк.

– Ну?

– Об этом убийстве… Об убийстве двух принцев все как-то странно молчат.

– То есть? Кто молчит?

– За эти три дня я просмотрел много писем и других бумаг того времени, и нигде ни одного упоминания.

– Может быть, они боялись? Боялись за свою жизнь?

– Может. Но есть еще одно. Это уж совсем непонятно. Вам известно, что Генрих провел через парламент билль, осуждающий Ричарда? Так вот, он предъявляет Ричарду обвинение в жестокости и тирании и ни словом не упоминает об убийстве.

– Что? – Грант был поражен не на шутку.

– Да. Удивительно.

– А вы уверены?

– Абсолютно.

– Тауэр оказался в руках Генриха, как только он появился в Лондоне после Босуортской битвы. Если он не нашел там мальчиков, невероятно, чтобы он не оповестил об этом всех, кого можно. Еще бы, такой козырь! – Грант надолго задумался под веселое чириканье воробьев на подоконнике. – Ничего не понимаю, – сказал он в конце концов. – Не могу понять, почему он не сделал себе капитал на исчезновении принцев.

Брент подвигал ногами.

– Есть только одно объяснение, – сказал он. – Мальчики никуда не исчезали.

Они смотрели друг другу в глаза и молчали. Долго молчали. Первым заговорил Грант:

– Да нет, чепуха все это! Объяснение есть. Я даже думаю, что оно где-то рядом, просто мы его не видим.

– Например?

– Ну, не знаю. Я так быстро не могу.

– А я думал три дня и ничего не придумал. Ничего, кроме того, что мальчики были живы, когда Генрих явился в Тауэр и обвинил сторонников короля Ричарда – вдумайтесь, верных сторонников законного короля – в измене. Он засунул в билль все обвинения, которые только смог придумать, и все же там нет ничего, кроме жестокости и тирании. Нет ничего о принцах.

– Фантастика!

– Факт.

– Который означает, что никакого обвинения в убийстве тогда вообще не было?

– Похоже.

– Нет… Подождите. Тиррел же был повешен за убийство. Он сам признался в нем перед смертью. Подождите. – Грант принялся листать том Олифанта. – Где-то здесь есть пространный отчет. И никаких тайн. Даже статуя Свободы знает.

– Кто?

– Сестра, которую вы встретили в коридоре. Убийство совершил Тиррел, его нашли виновным, и он во всем признался перед смертью.

– А Генрих уже был в Лондоне?

– Минутку. Вот. – Грант пробежал глазами нужный параграф. – Да… Это произошло в 1502 году. – И он повторил изменившимся голосом: – В 1502 году.

– Но… но это…

– Правильно. Через двадцать лет.

Брент вынул пачку сигарет и тут же сунул ее обратно.

– Курите, – разрешил Грант. – А я бы сейчас не отказался выпить чего-нибудь покрепче. В голове что-то… Как в детстве… Знаете, есть такая игра. Вам завязывают глаза, потом крутят вас в разные стороны, и вы должны потом ловить остальных.

– Да… – Каррадин достал сигарету, закурил. – Когда темно, и голова очень кружится. – И он уставился на воробьев.

– Сорок миллионов школьных учебников не могут ошибаться, – сказал наконец Грант.

– Не могут?

– Разве могут?

– Раньше я бы вам ответил, а теперь не знаю.

– А вы не поторопились с вашими выводами?

– Меня потрясло другое.

– Что же?

– Вы что-нибудь слышали о Бостонской резне?

– Конечно.

– Я еще учился в колледже, когда узнал, что Бостонская резня – это кучка людей, бросавшая камни в часовых, и четыре жертвы. А ведь я был воспитан на Бостонской резне, мистер Грант. У меня кровь закипала при одном упоминании о ней. При одной мысли о бедных горожанах, истерзанных огнем британских войск. Вы не представляете, какой это был для меня шок. Бостонская резня – всего лишь уличная драка, которая взволновала бы сегодняшних американцев не больше, чем репортаж об очередной стычке полиции с забастовщиками.

Грант молчал. Брент, загородившись рукой от яркого света лампы, старался угадать, о чем он думает. А Грант не отрываясь смотрел в потолок, словно увидел на нем что-то необыкновенное.

– Вот почему я так люблю копаться в старых книгах, – как бы поставил точку в своем монологе Брент и, откинувшись на спинку стула, вновь загляделся на воробьев.

Не говоря ни слова, Грант протянул руку, и Каррадин вложил в нее зажженную сигарету. Оба курили и молчали.

– Тоунипанди, – произнес Грант, испугав воробьев.

– Что?

Грант, казалось, не слышал его.

– Ведь я же сам видел такое, – сказал он, все еще не отрывая глаз от потолка. – Тоунипанди.

– Черт возьми, что за Тоунипанди? – не выдержал Брент. – Похоже на название лекарства. У вас болен ребенок? У него покраснели щечки? Он капризничает? Болят ножки? Дайте маленькому тоунипанди, и он сразу поправится. – Грант продолжал молчать. – Хорошо. Держите ваше тоунипанди при себе. Очень надо!

– Тоунипанди, – произнес Грант голосом не вполне проснувшегося человека, – это городишко на юге Уэльса.

– Я так и знал, что это что-то реальное.

– Если вы будете в Уэльсе, вам расскажут, как в 1910 году правительство дало приказ войскам расстрелять валлийских шахтеров, боровшихся за свои права. Может, вам даже скажут, что во всем виноват Уинстон Черчилль. Он был тогда министром внутренних дел. В Южном Уэльсе всегда будут помнить о Тоунипанди!

– А что было на самом деле? – спросил Брент с серьезным видом.

– На самом деле было вот что. Группа хулиганов принялась громить магазины и вообще все, что попадало под руку. Начальник полиции попросил прислать войска для защиты людей, а если начальник полиции считает ситуацию опасной и просит военной помощи, то у министра, по сути, нет выбора. Однако Черчилль пришел в ужас при мысли о солдатах, о стрельбе по безоружным людям и вместо войск послал опытных полицейских, все вооружение которых составляли непромокаемые плащи. Войска держали в резерве, а на усмирение восставших были брошены безоружные полицейские из Лондона. Результат – несколько разбитых носов. Министр был крепко обруган в палате общин за «беспрецедентное кровопролитие». Вот вам и Тоунипанди. И стрельба, о которой всегда будут помнить в Уэльсе.

– Похоже… – задумчиво произнес Каррадин. – Похоже на Бостон. Кто-то раздувает инцидент до невероятных размеров ради своей выгоды.

– Дело не в похожести, а в молчании очевидцев. Проходит время, и уже ничего нельзя изменить. С легендой не поспоришь.

– Очень интересно. Очень. История в процессе творения.

– Хм… История…

– Знаете, я еще поищу. В конце концов, история, помимо признанных источников, имеет множество других: газетные объявления об обмене или купле-продаже.

Грант опять долго и молча смотрел в потолок. Комната вновь заполнилась воробьиным гомоном. Потом он взглянул на Брента и, заметив странное выражение на его лице, спросил:

– Что вас забавляет?

– Я в первый раз почувствовал, что вы полицейский.

– Правильно почувствовали. Я и думаю, как полицейский, и всегда, столкнувшись с убийством, задаю себе естественный вопрос: «Кому это было выгодно?» До меня только сейчас дошло, что легенда о Ричарде, который избавился от принцев, чтобы сохранить за собой трон, – полная чепуха, ведь на его пути оставались еще пять сестер этих принцев. Не говоря уж о сыне и дочери Георга. Эти, правда, были не очень опасны из-за отца, но и тут можно было что-нибудь придумать. Если притязания Ричарда не были законными, тогда, чтобы чувствовать себя в безопасности, ему пришлось бы убить еще множество людей.

– А они его пережили?

– Не знаю, но узнаю. Старшая сестра точно пережила принцев и, обвенчавшись с Генрихом VII, стала королевой Англии.

– Послушайте, мистер Грант, давайте начнем сначала. Забудем все, что знаем. Никаких исторических книг, никаких авторитетов. Правду надо искать не в отчете, а в самой бухгалтерской книге.

– Ловко, – похвалил Грант. – А что это значит?

– Значит, что настоящая история пишется в книге, не предназначенной для истории. История – в гардеробной описи, в наличности кошелька, в неофициальных письмах, в хозяйственных книгах. Если кто-то, скажем, настаивает, что у леди Н. не было детей, а в книге расходов мы находим запись: «Для сына, рожденного моей женой в Михайлов день, куплено пять ярдов голубой ленты по полпенса за ярд», – разумно предположить, что леди Н. все-таки родила сына.

– Понятно. С чего начнем?

– Вы – мастер, я – ваш подмастерье.

– Ученый подмастерье.

– Спасибо. Итак, что вы желаете знать?

– Для начала было бы полезно расширить наши общие познания о том времени. Например, каким образом реагировали основные действующие лица на смерть Эдуарда? Естественно, Эдуарда IV. Он умер неожиданно, и его смерть застала всех врасплох. Мне бы хотелось знать реакцию заинтересованных лиц.

– Ясно. Вы желаете знать, что они делали, а не что они думали.

– Правильно.

– Их мысли – дело историков, а ученые подмастерья довольствуются голыми фактами.

– Мне и нужны факты. Мне они понятнее любых слов.

– А что, между прочим, сообщает сэр Томас? Что сделал Ричард, узнав о смерти брата?

– Святой Томас хочет уверить нас, будто Ричард немедленно стал планировать исчезновение принцев.

– Значит, нам надо узнать, кто где был и что делал, чтобы не идти у него на поводу.

– Так точно.

– Полицейский всегда полицейский, – усмехнулся Брент. – Где вы были в семнадцать часов пятнадцатого числа прошлого месяца?

– Что ни говори, а это срабатывает, – сказал Грант. – Еще как срабатывает.

– Ладно, пойду искать. Может, удастся добыть для вас много-много информации. Должен вам сказать, мистер Грант, я вам очень благодарен. Это куда интереснее того, чем я занимался прежде.

И он исчез в сгущающихся сумерках зимнего вечера, одетый в пальто, похожее на старинное одеяние со шлейфом, которое придавало его юношеской фигуре солидность зрелого мужа.

Грант включил лампу и долго изучал круглое пятно на потолке, словно видел его впервые.

Этот мальчик неожиданно подбросил ему интереснейшую загадку. Почему современники не осудили Ричарда? Он был обязан заботиться о принцах, следовательно, если Генрих не нашел их в Тауэре, то почему не бросил в соперника этот ком грязи, а предъявил мертвому королю ничего не значащие обвинения в жестокости и тирании?

Грант автоматически проглотил ужин, и только когда Амазонка сказала: «Вот и хорошо. Пирожков как не бывало», – узнал, что съел пирожки.

Еще около часа Алан смотрел на потолок, вновь и вновь перебирая в уме разные детали в поисках хоть какой-нибудь ниточки, за которую можно было бы уцепиться.

В конце концов он усилием воли заставил себя забыть о Ричарде, как делал всегда, когда решение не давалось ему. Надо было спать, и утром, кто знает…

Заснуть не удалось, но тут на глаза Гранту попалась стопка писем, ожидавших его внимания. Это были добрые, приветливые письма, некоторые даже от бывших подопечных. Да, старики уходят, а на их место лезут нахальные юные головорезы без проблеска человечности в душе, невежественные, как недельные щенки, и безжалостные, как электрические пилы. Раньше профессиональный грабитель был личностью, подобно представителю любой другой профессии, и редко когда бывал замечен в каком-нибудь пороке. Спокойный семьянин или чудаковатый холостяк, любитель птичек и завсегдатай книжных базаров и игрок, заключающий сложные и беспроигрышные пари. Старики…

Разве современному головорезу придет в голову выразить ему свои соболезнования?

Писать письма, лежа на спине, занятие малоприятное, и Грант никак не решался приняться за него, но верхнее письмо привлекло его внимание знакомым почерком кузины Лоры, а Лора будет беспокоиться, если не получит от него ответа. В детстве они вместе проводили школьные каникулы и даже одно лето, еще в Шотландии, были немножко влюблены друг в друга, что, по-видимому, и соединило их неразрывно на всю жизнь.

Грант, улыбаясь, прочитал Лорино письмо раз, другой, вспомнил, как журчит Терли, как скользят ее волны, вдохнул мысленно сладкий холодный запах зимнего шотландского луга и даже на несколько минут забыл, что находится в больнице.

...

«Пат посылает тебе привет, можно даже сказать, что нежный, ибо он сказал: «Передай Алану, что я о нем спрашивал». Он тут нашел какую-то муху и ждет тебя к нам в твой отпуск, чтобы одарить тебя ею. У него сейчас не очень ладится в школе, потому что, узнав, что шотландцы продали Карла I англичанам, он решил, что не может больше считать себя шотландцем. Насколько я понимаю, он протестует против всего шотландского, не желает учить историю, петь песни и зубрить географические названия сей достойной сожаления страны. Он объявил об этом, отправляясь вчера вечером спать. Еще он собирается просить норвежского подданства».

Грант взял с тумбочки стопку почтовой бумаги и написал карандашом на верхнем листке:

...

«Милая Лора,

ты очень удивишься, если я тебе скажу, что принцы из Тауэра пережили Ричарда III?

Всегда твой,

Алан.

...

P. S. Я уже почти здоров».

9

– А вы знаете, – спросил Грант пришедшего к нему утром хирурга, – что когда Ричарда III судил парламент, убийство его племянников даже не было упомянуто?

– Правда? – удивился хирург. – Странно, однако.

– Очень странно. Как вы это объясняете?

– Может, им не хотелось скандала? Все-таки семья.

– Нет, он был последним в роду, а Генрих был первым в династии Тюдоров. Генрих VII.

– Ах да. Как это я забыл? Впрочем, я никогда не был силен в истории. В школе ее преподают не слишком интересно. Мы обычно занимались алгеброй. Может быть, стоило показывать нам побольше портретов. – И, бросив последний взгляд на Ричарда, он приступил к обычному осмотру. – Хорошо. Очень хорошо. Нет, правда хорошо. Не больно? – спросил он и вышел из палаты, милое, мимолетное видение. Нельзя сказать, чтобы его не интересовали лица, ведь он тоже был профессионалом, но история не имела к нему никакого отношения, необязательный предмет, который явно уступал алгебре. Он имел дело с живыми людьми. Держа в своих руках их жизни, он не смел отвлекаться ни на что постороннее.

У старшей сестры тоже вполне хватало дел. Хотя она и выслушала Гранта, у него сложилось впечатление, будто его слушательница едва сдерживается, чтобы не сказать: «На вашем месте я поискала бы для разговоров кого-нибудь еще». В ее обязанности не входило делить с ним его сомнения. С королевской озабоченностью взирала она и на огромный людской муравейник с его не допускающими отлагательства проблемами, так что на события более чем четырехсотлетней давности ей просто не хватало глаз.

Грант хотел ей сказать: «Вам должно быть интересно, что иногда случается с королями. Не забывайте, что и вашу репутацию в любой момент может уничтожить случайная сплетня». Однако он подумал, что своими речами удлинит и так долгий рабочий день старшей сестры, и промолчал.

Пигалица не имела и не желала иметь никакого представления о том, что приговоренный к смерти лишается заодно и всех прав.

– Кажется, у вас появилась навязчивая идея, – сказала она, рассматривая фотографию. – Это плохо. А почему вы все-таки не читаете ваши красивые книжки?

Даже Марта, которую он с нетерпением ждал, чтобы рассказать о своем последнем предположении, кипела ненавистью к Маделин Марч и осталась безразличной к его словам.

– Она же мне обещала! После всех наших переговоров, когда у меня уже почти не осталось сомнений… Я даже обсудила с Жаком костюмы! Так нет, видите ли, она решила, что ей необходимо написать еще один дурацкий детектив. Она говорит, будто он у нее в голове. Все равно ничего путного не выйдет.

Грант сочувственно внимал Марте, ибо хороших пьес всегда мало, а хорошие драматурги – на вес платины, но у него было ощущение, что их разделяет стеклянная перегородка. XV век был ему сейчас ближе любых сиюминутных трагедий на Шефтсбери-авеню.

– Она быстро разделается с детективом, – попытался успокоить он Марту.

– Она сделает его за шесть недель, но откуда я знаю, что найдет на нее потом. Тони Савилла хочет, чтобы она написала для него пьесу о Мальборо, а ты знаешь, если Тони захочет… у него голуби слетят с Адмиралтейской арки. – Однако перед самым уходом, уже стоя у двери, она обронила несколько слов об интересовавшей Гранта проблеме: – Несомненно, все имеет свое объяснение…

«Несомненно!» – хотел он крикнуть ей вслед. Но какое? Эта история ни на что не похожа и совершенно бессмысленна. Историки утверждают, что убийство возбудило ненависть к Ричарду, из-за него народ Англии отвернулся от своего короля и принял чужестранца, а когда Ричарда судили в парламенте, никто даже не упомянул об убийстве. Ричард был мертв, его сторонники убиты или в изгнании, следовательно, враги могли обвинить его в чем угодно. Но они не стали обвинять его в убийстве.

Почему?

Насколько известно, в стране постоянно шли разговоры об исчезновении принцев. Последнее по времени событие. А враги, собравшись, чтобы заявить об обидах, нанесенных Ричардом людям и государству, промолчали о самом бесчестном из его деяний.

Почему?

Генрих нуждался в любом, даже самом незначительном подтверждении своего права на трон. Народ его не знал, в жилах Генриха не было крови Йорков, однако он не использовал выгоды, которую давало ему обнародование убийства.

Почему?

Генрих наследовал человеку, обладавшему великолепной репутацией, известному от Уэльса до Шотландии, обожаемому народом. И не воспользовался главным козырем – ни словом не обмолвился о чудовищном преступлении Ричарда.

Почему?

Пожалуй, только Амазонка проявила интерес к тому, что занимало Гранта, и не из-за любви к Ричарду, а потому что ее чувствительной душе было непереносимо сомнение. Амазонка могла вернуться из противоположного конца коридора, чтобы оторвать забытый листок в календаре. Однако ее потребность печалиться уступала в потребности нести успокоение.

– Вам не следует так огорчаться, – пыталась она успокоить Гранта. – Вот увидите, объяснение будет проще простого. Вы найдете его. Оно само придет к вам, как только вы переключитесь на что-нибудь другое. У меня всегда так бывает, когда я забываю, где что лежит. Ставлю себе чайник или считаю стерильные повязки и вдруг вспоминаю: «Бог ты мой, да это в кармане плаща». Ну то, что я никак не могла найти. Вот и вы не огорчайтесь.

Сержант Уильямс уехал в Эссекс помогать местной полиции искать преступника, ударившего старуху торговку латунной гирей по голове и бросившего ее мертвую среди шнурков для ботинок. Так что на помощь Скотленд-Ярда Гранту рассчитывать не приходилось.

Помощь пришла только через три дня в виде юного Каррадина. Грант подумал, что, пожалуй, он мог бы быть чуть менее рассеян, да и самодоволен тоже. Все же, как хорошо воспитанный юноша, Брент сначала поинтересовался здоровьем Гранта, после чего, получив удовлетворительный ответ, достал какие-то записки из бездонного кармана пальто и сквозь очки в роговой оправе устремил сияющий взгляд на коллегу.

– Ваш святой Мор мне даром не нужен, – заявил он, впрочем, весьма довольным тоном.

– А вам его никто и не предлагает.

– Он все наврал. Все.

– Я так и думал. Выкладывайте-ка ваши факты. Лучше со дня смерти Эдуарда.

– Начнем. Эдуард умер девятого апреля 1483 года в Лондоне. Естественно, в Вестминстере, хотя тогда это не было одно и то же. С ним жили королева, дочери и младший сын. Наследник же жил и учился в Ладлоу под присмотром брата королевы, лорда Райверса. Думаю, вам известно, что родственники королевы были очень близки к трону. Вудвиллы были везде.

– Знаю. Давайте дальше. Где был Ричард?

– В Шотландии.

– Что?!

– Да-да, в Шотландии. Вы спросите, потребовал ли он коня, чтобы мчаться в Лондон? Нет.

– А что он сделал?

– Заказал заупокойную мессу, на которой была вся знать севера, и в присутствии всех дал клятву верности юному наследнику.

– Интересно. – В голосе Гранта не было теплоты. – А что делал Райверс, брат королевы?

– Двадцать четвертого апреля он выехал с наследником в Лондон в сопровождении двух тысяч хорошо вооруженных воинов.

– Вооруженных-то зачем?

– Понятия не имею. Мое дело – факты. Дорсет, старший сын королевы от первого брака, взял в свои руки арсенал и сокровищницу в Тауэре и начал вооружать корабли на Ла-Манше. Приказы Совета подписаны Райверсом и Дорсетом – avunculus Regis и frater Regis uterinus [17] . Подписи Ричарда нет. Но это не лезет ни в какие ворота, если вспомнить, что Эдуард в своем завещании недвусмысленно назначил Ричарда опекуном наследника и протектором королевства, какие бы там слухи ни ходили. Заметьте, одного Ричарда.

– Да, похоже на правду. Он всегда безгранично доверял Ричарду. И как брату, и как государственному деятелю. А что, Ричард тоже собрал армию, прежде чем отправился на юг?

– Нет, с ним были шестьсот рыцарей из северной знати. Двадцать девятого апреля он был уже в Нортгемптоне и, несомненно, собирался присоединиться к кортежу из Ладлоу. Впрочем, это только домыслы, потому что факты говорят, что Райверс с юным наследником уже отправились в Стрэдфорд. В Нортгемптоне Ричарда встретил лишь герцог Букингемский с тремя сотнями людей. Вы о нем что-нибудь знаете?

– Немного. Он был другом Эдуарда.

– Правильно. Лондон он покинул в спешке…

– И прибыл в Нортгемптон с последними новостями.

– Так получается. Вряд ли он взял бы с собой триста человек только для того, чтобы выразить соболезнование. Во всяком случае, Ричард держал там совет. Кстати, он имел на это право. В результате Райверс с тремя соучастниками был арестован и отослан на север, в то время как Ричард и юный принц продолжили путь в Лондон, куда они прибыли четвертого мая.

– И если принять во внимание время и расстояние, то утверждение сэра Томаса Мора, будто Ричард писал королеве очаровательные письма, склоняя ее прислать как можно меньший эскорт для принца, – сущая чепуха.

– Вздор!

– Ричард сделал все как надо. Он не мог не знать завещания Эдуарда. И его поступки свидетельствуют о том, о чем они и должны свидетельствовать, – о его скорби и заботе о мальчике. Вот вам заупокойная служба и присяга на верность.

– Правильно.

– Ну и когда же кончится эта идиллия?

– Очень скоро. Он приехал в Лондон и обнаружил, что королева с младшим сыном, дочерьми и Дорсетом, сыном от первого брака, заперлась от него в Вестминстере. В остальном же ничего не изменилось.

– Он увез наследника в Тауэр?

– Не помню, – сказал Каррадин, порывшись в своих записях. – Кажется, я этого не нашел. Я был только… Нет, постойте. Он привез мальчика в епископский дворец возле собора Святого Павла, а сам поселился с матерью в Бейнардзкасл. Вы знаете, где это? Я – нет.

– Знаю. Это городской дом Йорков. Он стоял на самом берегу, чуть западнее собора Святого Павла.

– А… Ричард жил там до пятого июня, а пятого июня приехала его жена, и они переселились в Кросби-Плейс.

– Этот район и теперь так называется. Дом перенесли в Челси. Не знаю, целы ли в нем стекла, вставленные Ричардом, но строение сохранилось, правда, я его давно не видел.

– Да ну? – изумился Каррадин. – Прямо сейчас отправлюсь в Челси на него посмотреть. А у вас нет впечатления, что мы мирно судачим о семейных делах нашего хорошего знакомого? Жил с матерью, пока не приехала жена, потом они устроились отдельно. Интересно, Кросби-Плейс был их личным владением?

– Кажется, Ричард нанимал его у одного из лондонских олдерменов. Итак, у вас никаких сведений ни об изменившихся планах Ричарда, ни об оппозиции?

– Нет, ничего. Лордом-протектором он стал еще до приезда в Лондон.

– А это откуда известно?

– В сохранившихся документах его дважды называют протектором. Постойте… Вот… Двадцать первого апреля, то есть меньше чем через две недели после смерти Эдуарда, и второго мая, за два дня до его появления в Лондоне.

– И никто не протестовал? Не шумел?

– Я ничего не нашел. Пятого июня он отдал детальное распоряжение насчет коронации принца, которая должна была состояться двадцать второго, и даже разослал письменные приглашения сорока сквайрам, которых собирался произвести в рыцари. Кажется, был такой обычай – производить в рыцари в день коронации.

– Пятого, – задумчиво повторил Грант. – Двадцать второго. У него было очень мало времени, особенно если он сомневался.

– Да. Сохранилось даже его распоряжение о коронационном платье для племянника.

– Ну а потом? Что случилось потом?

– Насколько мне удалось докопаться, – почти извиняясь за свою неосведомленность, сказал Каррадин, – что-то случилось на Совете, кажется, восьмого июня, но упоминание об этом есть только в «Мемуарах» Филиппа де Комина, а я еще до них не добрался. Завтра мне обещали экземпляр издания Мандро 1901 года. Вроде бы епископ Батский открыл на Совете какую-то тайну. Вы слышали об этом епископе? Он еще известен как Стиллингтон.

– Нет, совсем ничего.

– Он был членом совета колледжа Всех Святых в Оксфорде и каноником в Йорке, а что это значит, я не знаю.

– Значит, что он был ученый и почтенный человек.

– Посмотрим.

– А кого вы отыскали из историков, кроме Филиппа де Комина?

– Никого, кто писал бы до смерти Ричарда. А Комин – француз и не зависел от Тюдоров, поэтому ему можно доверять больше, чем англичанину. Кстати, я приготовил для вас великолепный образчик того, как делается история. Нашел, когда искал современников Ричарда. Вряд ли вам известно, что Ричарду приписывается еще хладнокровное убийство единственного сына Генриха VI, которое он якобы совершил после Тьюксберийской битвы. Хотите – верьте, хотите – нет, но тут с самого начала можно проследить, как из мухи сделали слона. Лучшего ответа тем, кто считает, что не бывает дыма без огня, нарочно не придумаешь. Поверьте мне, здесь не было огня, хотя сухие деревяшки были.

– Ричард тогда был совсем юным.

– Да, лет восемнадцати. Но он, если не врут источники, отличался немалой силой. Он и сын Генриха – ровесники. Так вот, сначала все единодушно утверждают, что сын Генриха погиб в сражении, а потом начинается непонятное… – Каррадин перебирал свои бумажки, явно не находя чего-то. – Черт подери, куда она подевалась? А… вот. Фабиан, он жил при Генрихе VII, пишет, что юношу взяли в плен и привели к Эдуарду IV, бросившему ему в лицо перчатку, и убили на его глазах. Как вам это нравится? А Полидор Виргилий утверждает, что убийство было совершено непосредственно Георгом, герцогом Кларенсом, Ричардом, герцогом Глостером, и лордом Гастингсом. Холл добавляет к ним Дорсета, а Холиншед, которому этого мало, заявляет, что первый удар был нанесен именно Ричардом. Ну как? По-моему, Тоунипанди высшего качества.

– Да, что верно, то верно. Ни слова правды. Однако если у вас есть время выслушать несколько фраз из Томаса Мора, то вы получите еще один пример того, как делается история.

– Меня тошнит от сэра Томаса Мора. Но я слушаю.

Грант перелистал несколько страниц в поисках нужного параграфа:

...

Некоторые искушенные люди полагают, что его (то есть Ричарда) тайным желанием было убийство его брата Кларенса, чему он якобы изо всех сил сопротивлялся, однако сопротивлялся не так, как если бы и вправду был защитником своего брата. И те, кто так полагает, полагают также, что задолго до смерти Эдуарда замыслил он стать королем, когда брат его король (чью жизнь стремился укоротить жестокой диетой) умрет, оставив наследником малое дитя (как оно и случилось). И полагают также, что радовался он измене брата Кларенса, ибо помешал бы тот ему достичь цели, сохрани он верность племяннику или пожелай сам стать королем. Но сии наши измышления не могут быть подтверждены ничем, а тот, у кого в руках одни лишь догадки, легко может промахнуться.

– Лживое ничтожество, – почти с нежностью произнес Каррадин.

– А вы заметили тут одно интересное утверждение?

– Ну конечно.

– Заметили? Умница. А я три раза прочитал, прежде чем до меня дошло.

– Ричард не желал казни брата, по крайней мере в открытую.

– Правильно.

– Однако всеми своими «полагают», – сказал Каррадин, – он добивается нужного впечатления. Говорил я вам, мне его и даром не надо.

– Не следует забывать, что это все же Джон Мортон, а не Томас Мор.

– Томас Мор звучит лучше. И кстати, ему это наверняка нравилось, иначе зачем бы он стал снимать копию?

Но Грант, вспомнив свое солдатское прошлое, уже переключился на Нортгемптон:

– Ричард оказался достаточно искусен, чтобы справиться с двумя тысячами воинов Райверса, не вступая с ними в открытое столкновение.

– Наверно, они предпочли брата короля брату королевы.

– Наверно. К тому же воину легче найти общий язык с воинами, чем человеку, пишущему книги.

– А Райверс писал книги?

– Именно ему принадлежит первая напечатанная в Англии книга. Он был весьма образован.

– Хм. И тем не менее он вступил в спор с человеком, который в восемнадцать лет был бригадиром, а в неполных двадцать пять стал генералом. Знаете, я не перестаю удивляться Ричарду.

– Его талантам?

– Нет. Его молодости. В моем представлении Ричард всегда был пожилым человеком, а ведь он всего тридцати двух лет от роду.

– Скажите, когда Ричард взял на себя заботу о наследнике, он изолировал его от людей из Ладлоу? От тех, кто его вырастил?

– Нет. С ним вместе в Лондон приехал его учитель, доктор Олкок.

– Следовательно, не было никакой паники, никакого устранения Вудвиллов и всех, кто мог бы влиять на принца не в пользу Ричарда?

– Кажется, нет. Он арестовал всего четырех человек.

– Да… Искусная операция, ничего не скажешь.

– Он мне положительно нравится. А теперь я отправляюсь на поиски Кросби-Плейс. Мне просто не терпится посмотреть на дом, в котором он жил. А завтра я получу книжку Комина, и мы узнаем, что он думал о событиях 1483 года в Англии и что сообщил Роберт Стиллингтон, епископ Батский, в июне того же года Совету.

10

– В 1483 году, летом, Стиллингтон заявил Совету, что прежде чем Эдуард женился на Елизавете Вудвилл, он, Роберт Стиллингтон, обвенчал его с леди Элеонорой Батлер, дочерью первого графа Шрюсбери.

– Но почему Стиллингтон молчал раньше? – едва оправившись от неожиданности, спросил Грант.

– Таково было желание Эдуарда. Что в этом странного?

– Кажется, Эдуард был большим любителем тайных браков, – брюзгливо пробурчал Грант.

– Вероятно, чем неприступнее была красавица, тем труднее ему было отказаться от нее. Ему просто больше ничего не оставалось. К тому же он привык добиваться своего. Примите во внимание его опыт и корону, так что отступать ему не пристало.

– Да уж… Вот и его женитьба на Елизавете Вудвилл. Добропорядочная красавица с золотыми волосами – и тайный брак. Эдуард просто прибегнул к старому приему, если Стиллингтон сказал правду. А вот сказал ли он правду?

– Во времена Эдуарда, если мне не изменяет память, он был сначала хранителем печати, потом лордом-канцлером и, наконец, послом в Бретани. Эдуард был ему чем-то обязан или за что-то очень его любил. Так что у Стиллингтона не было причин жаловаться на Эдуарда, даже если считать его большим интриганом.

– Да, причин не было.

– Тем не менее парламент поставили в известность, и личность Стиллингтона вряд ли имеет в этом случае большое значение.

– Парламент?!

– Представьте себе! Все делалось в открытую. Никаких тайн. Девятого июня на собрании вестминстерских лордов Стиллингтон представил доказательства и свидетелей, на основании чего было подготовлено письмо в парламент, который собрался двадцать пятого. А десятого Ричард запросил из Йорка войска.

– Вот оно что!

– Да. Одиннадцатого он отправил аналогичный запрос своему кузену, лорду Невиллу. Опасность становилась реальной.

– Конечно, реальной. Человек, не совершивший ни одного промаха в поганой ситуации в Нортгемптоне, не теряет головы из-за пустяка.

– Двадцатого он с небольшой свитой явился в Тауэр. Вы знаете, что Тауэр был не тюрьмой, а королевской резиденцией?

– Знаю. Для нас Тауэр – тюрьма, потому что есть выражение: «Отправить в Тауэр». Ну и еще, конечно, потому что в качестве единственного королевского замка в Лондоне, единственного неприступного замка, ему пришлось стать местом заточения врагов короля, пока не были построены королевские тюрьмы. Зачем Ричард отправился в Тауэр?

– Чтобы прервать заседание заговорщиков и арестовать лорда Гастингса, лорда Стэнли и некоего Джона Мортона, епископа Илийского.

– Так я и думал, что рано или поздно их пути сойдутся.

– Был составлен указ, в котором подробно излагались все детали заговора против Ричарда, но он не сохранился. Интересно, что обезглавлен был всего один заговорщик. По странному стечению обстоятельств им стал лорд Гастингс, друг Эдуарда и Ричарда.

– Помню, помню. Наш святой Мор писал, что его выволокли во двор и казнили на первой попавшейся колоде.

– Никого никуда не тащили, – брезгливо поморщился Каррадин. – Он был обезглавлен через неделю. В одном из тогдашних писем есть точная дата. Кроме того, о какой мести может идти речь, если Ричард передал все имущество Гастингса его вдове и оставил их детей в обычных правах наследования, которых они лишились?

– Казни Гастингса нельзя было избежать, – сказал Грант, листая «Историю Ричарда» Томаса Мора. – Даже Мор пишет: «Лорд-протектор, несомненно, очень любил его, и его смерть была для него невосполнимой потерей». А что сталось с лордом Стэнли и Джоном Мортоном?

– Стэнли простили… Что это вы застонали?

– Бедный Ричард. Тут он подписал себе смертный приговор.

– Смертный приговор? Почему?

– Потому что именно переходу Стэнли на сторону противника Ричард обязан поражением в Босуортской битве.

– Вы мне не говорили.

– Смешно, но если он мог бы предвидеть последствия заговора Стэнли и своего любимого Гастингса, то, не исключено, выиграл бы битву и у нас не было бы ни Тюдоров, ни выдуманного Тюдорами горбатого чудовища. Судя по тому, что мы о нем знаем, его правление наверняка стало бы лучшим в английской истории. А что сделали с Мортоном?

– Ничего.

– Еще одна ошибка.

– По крайней мере ничего страшного. Взяв с него слово джентльмена, его отпустили под присмотр Букингема. Люди, арестованные в Тауэре, возглавляли заговор, с которым Ричард столкнулся в Нортгемптоне. Райверс и компания. А на Джейн Шор была наложена епитимья.

– Джейн Шор? А ей-то что было нужно? Это она любовница Эдуарда?

– Она. А потом, кажется, стала любовницей Гастингса. Или Дорсета? На ней была связь между Гастингсом и Вудвиллами. В одном из сохранившихся писем Ричарда есть кое-что и о ней.

– Что же?

– Когда Ричард уже стал королем, его главный юрист выразил желание жениться на ней.

– И Ричард дал согласие?

– Дал. Очаровательное письмо. Скорее грустное, чем злое, и не без юмора.

– «Как безумен род людской!» [18]

– Ага.

– Он совсем не мстил?

– Совсем. Даже наоборот. Мы договорились, что выводы, заключения – не мое дело, я занимаюсь только фактами, но и слепому видно, как Ричарду хотелось покончить с враждой Йорков – Ланкастеров.

– Откуда же это видно?

– Хотя бы из коронационных списков. Между прочим, это была самая многолюдная коронация из всех известных. Представьте себе, что никто не был забыт ни из Йорков, ни из Ланкастеров.

– А наш флюгер Стэнли?

– Не помню точно, но, кажется, и он тоже был там. Я еще не так хорошо их всех знаю, боюсь ошибиться.

– Наверно, вы правы насчет желания Ричарда положить конец распре между Йорками и Ланкастерами. Отсюда и его снисходительность по отношению к Стэнли.

– Он был Ланкастером?

– Нет, но он был женат на самой неугомонной из них, на Маргарите Бофорт из побочной ветви Ланкастеров, то есть из незаконнорожденных. Может быть, ее это мучило, а может, сын подогревал ее амбиции.

– Ее сын?

– Да, Генрих VII.

Каррадин даже присвистнул от удивления.

– Неужели матерью Генриха VII была леди Стэнли?

– Именно так. Она родила его от Эдмунда Тюдора.

– Но… но леди Стэнли на коронации был оказан особый почет. Она несла шлейф королевы. Я это запомнил и подумал, что такое отличие – большая честь.

– Очень большая честь. Бедный Ричард. Бедный Ричард. Ничто ему не помогло.

– Что не помогло?

– Великодушие не помогло, – сказал Грант и замолчал, глядя, как Каррадин роется в своих бумажках. – Итак, парламент принял доказательства Стиллингтона?

– Более того. Они были включены в акт, давший Ричарду право на корону.

– На Божьего человека Стиллингтон не очень тянет. Думаю, если бы он заговорил раньше, ему бы не поздоровилось.

– Вам он не очень нравится, правда? А зачем ему было говорить? Ведь никому никакого вреда от его молчания не было.

– Что сталось с леди Элеонорой Батлер? – спросил Грант.

– Она умерла в монастыре в Норидже и там же похоронена, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, Стиллингтон мог молчать, но когда стал решаться вопрос о наследнике, он должен был заговорить. И не важно, хороший он или плохой.

– Да-да, вы правы. Итак, парламент объявил детей Эдуарда незаконнорожденными, и Ричард стал королем в присутствии всей английской знати. А где была вдовствующая королева? Все еще пряталась?

– Пряталась. Но она разрешила своему младшему сыну переехать к брату.

– Когда?

Каррадин опять полистал записи.

– Шестнадцатого июня. Я тут записал: «По настоянию архиепископа Кентерберийского. Оба мальчика живут в Тауэре».

– Значит, после того как тайна была раскрыта? Тайна их рождения.

– Правильно, – сказал Каррадин и, аккуратно сложив свои бумажки, спрятал их в непомерно большой карман. – Кажется, все. Нет, еще одно, напоследок, – проговорил он, подбирая полы своего пальто с изяществом, которому могли бы позавидовать и Марта, и сам Ричард III. – Насчет акта, давшего Ричарду право претендовать на трон.

– Ну а с ним что?

– Как только Генрих стал Генрихом VII, он приказал его уничтожить, не читая. И оригинал, и все копии. Человек, не сделавший этого, рисковал оказаться в тюрьме.

Удивлению Гранта не было предела.

– Генрих VII? Зачем? Какое ему дело до этого акта?

– Не имею ни малейшего понятия. Однако надеюсь докопаться раньше, чем поседею. Кстати, мне есть чем вас позабавить, прежде чем статуя Свободы принесет чай. – С этими словами он положил Гранту на грудь какую-то бумажку.

– Что это? – спросил Грант, с любопытством разглядывая листок из блокнота.

– Письмо Ричарда, в котором фигурирует Джейн Шор. Все, я пошел.

Грант остался один и принялся за чтение. Контраст между размашистым почерком и старомодными фразами позабавил его. Однако ни современная скоропись, ни свойственная писаниям XV века тяжеловесность не могли скрыть яркую индивидуальность автора письма. Переведенное на современный язык, оно гласило:

...

Не было границ моему удивлению, когда я услышал от Тома Лайнома о его желании соединиться браком с женой Шора. Очевидно, она свела его с ума, ежели, кроме нее, он больше ни о чем и ни о ком не хочет думать. Мой дорогой епископ, непременно пригласите его к себе и постарайтесь вразумить. Если же вам это не удастся и церковь не возражает против их брака, то и я дам ему свое согласие, пусть только он отложит венчание до моего возвращения в Лондон. А пока, дабы не сотворила она чего в случае освобождения, передайте ее под присмотр ее отца или кого другого на ваше усмотрение.

Да, юный Каррадин не ошибся, в письме больше грусти, чем каких-либо других чувств. А если вспомнить, что речь идет о женщине, которая не щадила Ричарда, то доброжелательность и самообладание автора послания просто уникальны. Тем более что Ричард не получал никакой выгоды от своего великодушия. В терпимости, с какой он относился к Ланкастерам, проявлялось прежде всего его желание объединить страну. Однако это письмо к епископу было его личным делом, он ничего не выигрывал, кроме влюбленного Тома Лайнома. Сильнее желания отомстить было его желание видеть счастье друга.

По всей видимости, мстительность вообще была настолько несвойственна тогдашнему Ричарду, что он не мог бы соперничать в этом даже с обыкновенным смертным, не говоря уж о «злобном чудовище Ричарде III»…

11

Читая и перечитывая письмо, Грант неплохо провел время до прихода Амазонки. Он слушал чириканье воробьев XX века, прыгавших на подоконнике, и смаковал фразы, написанные пять веков назад. Что подумал бы Ричард, узнай он о судьбе своего письма, посвященного Джейн Шор, о человеке, размышляющем над ним спустя столько лет?

– Вам письмо. Вы рады, правда? – спросила Амазонка, подавая Гранту конверт, два кусочка хлеба с маслом и твердый, как камень, кекс.

Грант перевел взгляд с кекса на письмо. Оно было от Лоры, и он с удовольствием вскрыл конверт.

...

«Дорогой Алан!

Ничто (повторяю: ничто) не может меня удивить, когда речь заходит об истории. В Шотландии стоят огромные памятники двум женщинам-мученицам, которых утопили за веру, хотя они, во-первых, не были утоплены и, во-вторых, не были мученицами. Их обвинили в измене – что-то вроде пятой колонны – перед предполагавшимся вторжением из Голландии. Как бы то ни было, в их деле нет ничего религиозного. Их смертный приговор был отсрочен тайным советом, потому что они подали прошения, которые хранятся до сих пор.

Однако это никак не повлияло на шотландцев, коллекционирующих мучеников, и сказка о печальной кончине, дополненная хватающим за сердце последним диалогом жертв, до сих пор украшает шотландские школьные учебники. Причем диалог в разных учебниках дается по-разному. На могиле одной из этих женщин в Уигтоне сохранилась эпитафия:

Во имя Божье казнена.

И только в том ее вина,

Что пасторству верна была,

Пресвитерства не предала.

Усопла среди волн морских,

Грехов не ведая мирских [19] .

Насколько я знаю, пресвитериане служат мессу за упокой их душ. Туристы же приезжают поглазеть на памятники и почитать трогательные надписи. И все довольны.

И это несмотря на то что первый собиратель материалов об этих женщинах, побывавший в Уигтоне всего через сорок лет после их так называемого мученичества, не нашел ни одного свидетеля и очень сокрушался из-за «людей, которые все отрицали».

Я очень рада, что ты пошел на поправку. Мы все очень рады. Если и дальше все пойдет как надо, твой отпуск придется на весну. Вода стоит низко, но к тому времени непременно прибудет, чтобы рыбы и ты смогли получить удовольствие.

Привет тебе от всех.

Лора.

...

P. S. Странно, стоит сказать правду о какой-нибудь легенде, и люди начинают на тебя сердиться. Им хочется верить в незыблемость своих идеалов, вероятно, чтобы не потерять внутреннего спокойствия. Вот чем вызвано их возмущение. Будь они даже безразличны, меня бы это не удивило, но они реагируют, и весьма активно. Они раздражаются.

Странно, правда?»

«Еще один Тоунипанди», – уже привычно подумал Грант. Интересно, что еще из курса британской истории подошло бы под это название?

Под впечатлением от новых фактов Грант решил еще раз перечитать «Историю Ричарда» Томаса Мора, посмотреть, как теперь будут восприниматься некоторые из ее пассажей.

При первом чтении, когда у него еще ничего не было, кроме недоверия, многие места «Истории» напоминали ему досужие вымыслы, иногда нелепые до абсурда, теперь же он едва сдерживал отвращение. Его, по выражению Пата, сынишки Лоры, тошнило от этой «Истории». Но одновременно она вызывала у него изумление.

Все, что он читал, было написано Мортоном – участником и свидетелем событий, происходивших в июне. Он знал, должен был знать все до мельчайших подробностей, и тем не менее ни разу не упомянул ни о леди Элеоноре Батлер, ни, что уж совсем странно, об акте о престолонаследии. Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был женат на Елизавете Льюси, но она, по словам все того же Мортона, этот факт отрицала.

Зачем надо было Мортону ставить кеглю, чтобы тут же сбить ее?

Зачем надо было Элеонору Батлер заменять Елизаветой Льюси?

Чтобы со всей ответственностью доказать, что любовница короля Елизавета Льюси никогда не была его женой, чего он никак не мог сказать об Элеоноре Батлер?

Естественно предположить, что кому-то было выгодно объявить несостоятельными доказательства Ричарда о незаконном рождении детей Эдуарда. А так как Мортон рукой Томаса Мора писал историю для Генриха VII, то этот кто-то, вероятнее всего, – сам Генрих VII. Генрих VII приказал уничтожить и оригинал, и все копии акта о престолонаследии.

Грант вспомнил, что сказал Каррадин: Генрих приказал уничтожить акт, не читая.

А почему Генриху VII это было так важно? Какое значение для Генриха имело, был Ричард законным королем или нет? Вряд ли он мог сказать: «Ричард не имел прав на корону, а я имею». Ведь как бы ничтожно малы ни были его права, он был Ланкастером тогда, когда об Йорках вообще речи уже не шло.

Почему Генриху было так важно заставить всех забыть содержание акта?

Зачем ему понадобилось на место Элеоноры Батлер сажать любовницу, которую никто никогда не считал женой короля?

Погруженный в раздумья, Грант не заметил, как наступило время ужина. А тут еще пришел санитар и принес ему записку.

– Сказали, какой-то американец просил передать вам.

– Спасибо, – поблагодарил его Грант. – Вы что-нибудь знаете о Ричарде III?

– Вопрос на приз?

– Какой приз?

– За ответ.

– Да нет, просто любопытно, что вы знаете о Ричарде III.

– Он убил много людей.

– Много? Я думал, всего двух племянников.

– Нет-нет. Я не очень-то силен в истории, но это я знаю точно: он убил брата, кузена, бедного старого короля и еще двух племянников. Так сказать, убивал чохом.

– А если бы я вам доказал, – помолчав секунду, спросил Грант, – что он не убил ни одного человека, что бы вы мне ответили?

– Я ответил бы: думайте как хотите. Есть же люди, которые думают, что земля плоская, что конец света наступит в двухтысячном году или что он уже начался пять тысяч лет назад. Вы еще и не то можете услышать в воскресенье у Триумфальной арки.

– Так вы мне не верите?

– Почему? Верю. И не верю. Да не слушайте вы меня, лучше подыщите кого пообразованнее. Сходите к Триумфальной арке. Там обязательно кого-нибудь найдете. Может, даже станете во главе нового движения.

Он шутливо помахал рукой и, что-то бормоча себе под нос, исчез за дверью.

«Боже мой, – подумал Грант, – еще немного, и я не знаю, что будет. Может быть, мне и вправду отправиться к Триумфальной арке, встать там на ящик из-под мыла и…»

Развернув послание от Каррадина, Грант прочитал:

...

«Вы хотели знать, кто из наследников пережил Ричарда, конечно, кроме племянников, а я забыл попросить вас сделать для меня список интересующих вас людей. Мне кажется, это важно».

Пусть даже весь мир отвернется от него, с ним рядом юная Америка.

Грант отложил в сторону «Историю Ричарда» Мора с ее дикими обвинениями и достойными воскресных газет описаниями исторических сцен и взял учебник истории для студентов, чтобы поточнее определить возможных соперников Ричарда III. Однако когда он еще держал в руках книгу Мора – Мортона, ему пришла в голову новая мысль.

Он вспомнил описание истерики, которую Ричард закатил в Тауэре, и яростное обвинение Джейн Шор, якобы заколдовавшей ему руку.

Грант был буквально ошеломлен неожиданно осознанной им разницей между бессмысленным, отталкивающим поведением Ричарда и спокойным, доброжелательным тоном письма.

«Помоги же мне, – мысленно воззвал он к Богу. – Если придется выбирать между человеком, воссозданным Мором, и человеком, написавшим письмо, я выберу второго, что бы мне ни пришлось узнать о них обоих».

Вспомнив о Мортоне, Грант решил сначала узнать все, что возможно, о нем, а потом уже заняться списком наследников из рода Йорков. Похоже, что, будучи гостем Букингема, Мортон стал организатором совместного выступления Вудвиллов – Ланкастеров (когда Генрих Тюдор должен был вести корабли с войском из Франции, а Дорсет с остальными Вудвиллами и недовольными подданными Ричарда встретить его). А потом он исчез, укрылся сначала в Или, в охотничьем замке, а потом на континенте, и вернулся лишь после окончательного воцарения Генриха, чтобы осесть в Кентербери с кардинальской шапочкой на голове и заслужить бессмертие благодаря выражению «вилка Мортона». Вот и все, пожалуй, о нем и о его хозяине Генрихе VII.

Остаток вечера Грант провел, роясь в учебниках в поисках наследников.

Их оказалось не так уж мало, даже если исключить незаконнорожденных или лишенных прав наследования пятерых детей Эдуарда и двоих Георга. Во-первых, сын Елизаветы, герцогини Суффолкской, старшей сестры Ричарда – Джон де ла Поул, граф Линкольн.

Кроме того, в семье Ричарда был мальчик, о существовании которого Грант раньше не подозревал. Кроме законного сына, хрупкого мальчика из Миддлхема, был еще один сын, дитя любви по имени Джон. Джон Глостер. Он не считался возможным претендентом на корону, но был признан Ричардом и жил в его доме. В то время незаконное потомство не служило причиной для семейных скандалов. Так повелось со времен Вильгельма Завоевателя. А потом все завоеватели поступали так же. В порядке компенсации, что ли?

Грант сделал для себя нечто вроде aide memoire [20] .

...

ЭДУАРД

Эдуард, принц Уэльский

Ричард, герцог Йоркский

Елизавета Сисели

Анна

Екатерина Бриджет

ЕЛИЗАВЕТА

Джон де ла Поул,

граф Линкольн

ГЕОРГ

Эдуард, граф Варвик

Маргарита,

графиня Солсбери

РИЧАРД Джон Глостер

Потом он сделал экземпляр этого списка для Каррадина, недоумевая, почему кому-то, тем более Ричарду, могло прийти в голову, что устранение сыновей Эдуарда обеспечит спокойствие в стране. Англия, по выражению Каррадина, кишела наследниками. Выбирай на вкус!

Тут только Грант в первый раз задумался о том, что убивать мальчиков было и бесполезно, и глупо.

А ведь о Ричарде Глостере никак нельзя было сказать, что он глуп.

Грант взял книгу Олифанта посмотреть, как он комментирует столь очевидную несообразность.

«Вызывает удивление, – писал Олифант, – что Ричард не высказал ни единой версии гибели принцев».

Это не только вызывает удивление. Это непостижимо.

Действительно… желая смерти сыновьям своего брата, Ричард наверняка действовал бы осмотрительнее. Мальчики могли, например, умереть от лихорадки, и их тела были бы показаны народу, как это всегда делалось с членами королевской семьи. Ни у кого бы не возникло никаких вопросов, тем более подозрений.

Общеизвестно, что любой человек может совершить убийство – за долгие годы службы в полиции Грант понял это слишком хорошо, – однако почти точно можно сказать, способен или не способен человек на глупость.

Тем не менее Олифант не сомневался в убийстве. Для него Ричард III – Ричард Черный. Вероятно, когда историк пишет о столь значительном периоде, как Средние века и Возрождение, ему недосуг разбираться в деталях. Олифант принял версию Томаса Мора, хотя она то и дело вызывает у него удивление. И все-таки ему не удалось понять, что версия Мора изначально лжива.

С Олифантом в руках Грант шел по пути Ричарда. Триумфальная поездка по Англии. Оксфорд, Глостер, Вустер, Варвик. Ни одного диссонирующего голоса в хоре благодарящих и благословляющих. Всеобщее ликование. Добрая власть установилась не на один день. Смерть Эдуарда не привела к распрям и новой войне.

Однако если верить Олифанту, кормившемуся из рук Мора, именно во время своего триумфа и всеобщей радости Ричард отправляет в Лондон Тиррела с приказанием убить мальчиков, живших в Тауэре. Где-то между седьмым и пятнадцатым июля. Из Варвика. Пребывая в полной безопасности в самом сердце Йоркшира недалеко от Уэльса, Ричард задумывает убийство обоих мальчиков, потерявших все права на корону.

Что может быть неправдоподобнее?

Неужели у историков такие же ограниченные представления о реальности прошлого, как у гениев, с которыми он сталкивался, о сегодняшнем дне?

Надо немедленно узнать, почему о злом деле, якобы совершенном Тиррелом в июле 1483 года, народ уведомляют лишь через двадцать лет? И где Тиррел был все эти годы?

Лето Ричарда было похоже на апрельский день. Надеждам не суждено было свершиться. А осенью Ричарду пришлось уже противостоять нападению Вудвиллов – Ланкастеров, состряпанному Мортоном прежде, чем он покинул берег Англии. Ланкастерами он мог гордиться. Они привели целую флотилию французских кораблей с французской армией на борту. А вот Вудвиллы сумели обеспечить лишь небольшие группировки сторонников в удаленных друг от друга Гилдфорде, Солсбери, Мейдстоуне, Ньюбери, Эксетере и Брекноке. Англичане не желали неизвестного им Генриха Тюдора, а также слишком хорошо известных им Вудвиллов. Даже английская погода была против них. И надежда Дорсета увидеть свою сестру королевой Англии утонула в водах Северна. Генрих попытался было высадиться на западе, однако и в Девоншире, и в Корнуолле эта идея вызвала возмущение. Тогда он отправился обратно во Францию дожидаться лучших времен, и Дорсету тоже ничего не оставалось, как присоединиться к толпе вудвиллских эмигрантов при французском дворе.

Итак, Мортон потерпел поражение из-за осенних дождей и равнодушия англичан, и Ричард получил недолгую передышку. Но уже весной на него обрушилось горе, которое едва не убило его, – смерть единственного законного сына.

«Говорят, король был безутешен. И это свидетельствует о том, что, будучи злодеем, он был добрым отцом», – пишет историк.

Супругом тоже. Не меньше горевал он, когда годом позже умерла его жена Анна.

Что ему оставалось? Ждать нового нападения, укреплять оборону Англии и тревожиться по поводу оскудения казны.

Он сделал все, что мог. Создал образцовый парламент. Добился мира с Шотландией, выдав свою племянницу за Иакова III. Приложил все усилия, дабы заключить мир с Францией, однако безуспешно: во Франции жил Генрих Тюдор, а Генрих Тюдор был любимцем французского двора. Дело времени, когда он опять высадится в Англии, но на сей раз с добрым войском.

Грант вспомнил еще о леди Стэнли, энергичной матери Генриха из рода Ланкастеров. Какую роль сыграла она в осеннем нападении, лишившем Ричарда покоя?

Гранту пришлось немало покопаться, пока он нашел, что искал.

Леди Стэнли была признана виновной в изменнической переписке с сыном. И опять Ричард выказал непростительную терпимость. Он конфисковал ее имущество, но передал его мужу дамы. И даму он тоже отдал под присмотр мужа. Под бдительный присмотр. Горькая шутка! О готовящемся нападении Стэнли почти наверняка знал не хуже жены.

По правде говоря, злодей ведет себя не по-злодейски.

Грант уже засыпал, когда ему послышался чей-то голос: «Если мальчиков убили в июле, а нападение на Англию было предпринято в октябре, почему Вудвиллы – Ланкастеры молчали?»

Несомненно, нападение было спланировано до того, как возник слух об убийстве, однако и подготовить пятнадцать кораблей, вооружить пять тысяч человек дело долгое. За это время слух о преступлении Ричарда мог и должен был распространиться по всей Англии, стоило ему возникнуть. Почему же противники Ричарда не кричали на всех углах об убийстве, ведь таким образом они перетянули бы на свою сторону немало народу?

12

– Спокойно, спокойно, – сказал себе Грант, проснувшись утром. – Ты, кажется, становишься пристрастным. Так ты ничего не добьешься.

И чтобы дисциплинировать себя, он решил сыграть роль обвинителя.

Предположим, вся история с Батлер – подтасовка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, обе палаты пожелали не увидеть обман в надежде на стабилизацию власти. Нужно ли было убивать мальчиков?

Вроде бы нет.

Если же вся история выдумана, то избавиться прежде всего следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора давно умерла в своей келье, следовательно, никак не могла отнять у Ричарда право на корону. А Стиллингтон мог. Но в его жизни не возникло никаких трудностей. Он пережил человека, которого, в сущности, посадил на трон.

Неожиданное нарушение спокойного хода жизни, то есть внезапный отказ от коронации принца, было или великолепной инсценировкой, или результатом удара той молнии, которую Стиллингтон направил на ничего подобного не ожидавших людей. Когда подписывался свадебный контракт, Ричарду было… Сколько же? Одиннадцать? Двенадцать? Непохоже, чтобы его поставили в известность.

Если Стиллингтон выдумал историю про Батлер, чтобы сделать одолжение Ричарду, то Ричард должен был бы вознаградить его. Однако нет ни одного свидетельства ни о кардинальской мантии, ни об особо выгодной службе, ни о заметном личном благоволении Ричарда к Стиллингтону.

Самое весомое доказательство правдивости Стиллингтона заключается в приказе Генриха VII уничтожить акт. Если бы Стиллингтон солгал, Генриху достаточно было бы заставить его взять свои слова обратно. А он постарался уничтожить все экземпляры акта.

Тут Грант с досадой заметил, что опять играет роль защитника, и решил оставить это дело. Лучше он почитает Лавинию Фитч или Руперта Руджа, которые все еще валяются неразрезанными на тумбочке, и выкинет из головы Ричарда III до прихода Каррадина.

Вложив в конверт записку с именами внуков Сисели Невилл, Грант надписал на нем адрес Каррадина и отдал Пигалице. После этого он повернул фотографию лицом вниз, не желая поддаваться гипнозу человека, которого сержант Уильямс, ни секунды не сомневаясь, посадил на место судьи, и взял с тумбочки роман Сайласа Уикли. За драками и синяками Уикли последовали чайные чашки Лавинии, потом Рупертовы фокусы за кулисами, и от книги к книге в душе Гранта нарастало недовольство, пока наконец не появился Брент Каррадин.

Он внимательно посмотрел на Гранта и спросил:

– Вам нехорошо, мистер Грант? Что-то вы выглядите хуже, чем в последний раз.

– Мне каждый раз становится нехорошо, когда я вспоминаю Ричарда, – сказал Грант. – Кстати, я приготовил для вас еще один пример Тоунипанди.

С этими словами он передал Каррадину письмо Лоры об утопленницах, которые не были утоплены.

По мере чтения на лице Каррадина расцветала довольная улыбка, постепенно оно засветилось истинным наслаждением.

– Великолепно! Вот это Тоунипанди! Высший сорт! Чудесный букет! Прелестно, прелестно. А вы сами знали? Вы шотландец?

– Шотландец, но только по рождению, – ответил Грант. – Знал, конечно, что они не умирали за веру, но что они умерли своей смертью – нет.

– Не умирали за веру? – потрясенно повторил Каррадин. – Вы хотите сказать, что здесь нет ни слова правды?

Грант рассмеялся:

– Насколько я знаю, нет. И раньше я никогда не задумывался об этом. Знал, что мученики вовсе не были мучениками, во всяком случае, не больше преступника, приговоренного к смерти за убийство торговца в Эссексе, поэтому перестал об этом думать. В Шотландии казнили только за уголовные преступления.

– А я был уверен, что они святые… Эти ковенанторы [21] .

– Насмотрелись старых картинок. Тайные моления. Собрание благоговейно внимает проповеднику на вересковом поле. Юные восторженные лица. Белые кудри, развеваемые посланным Богом ветром. На самом же деле это была точная копия ИРА. Непримиримое меньшинство, жаждущее крови и позорящее христианский род. Если вы пойдете в воскресенье в церковь, а не на тайное моление, то в понедельник утром обнаружите, что ваш амбар сгорел, а лошади покалечены… Герои движения – люди, при свете солнца и на глазах дочери застрелившие архиепископа Шарпа на дороге в Файф. «Смелые защитники дела Божьего» – так называют этих людей их фанатичные последователи. А они много лет жили себе в полной безопасности на западе, хотя один из «проповедников Евангелия» застрелил епископа Хонимэна на улице Эдинбурга, а другой – старика священника на пороге его собственного дома.

– Прямо как в Ирландии, – вздохнул Каррадин.

– Хуже, потому что в их движении было что-то от пятой колонны. Голландия поставляла им деньги и оружие. И кроме того, движение это возникло все-таки не от отчаяния. В один прекрасный день в будущем они намеревались свергнуть правительство и взять власть в свои руки. Все их проповеди, в сущности, призыв к восстанию. Самое настоящее подстрекательство, какое только можно вообразить. Никакое современное правительство не может позволить себе такую терпимость, какая была проявлена в то время. Ведь их то и дело амнистировали.

– Ну и ну. А я-то думал, что они боролись за право славить Господа по-своему.

– Да у них никто не отнимал этого права. А вот они хотели распространить свое вероучение не только на всю Шотландию, но и на Англию. Хотите – верьте, хотите – нет. Согласно их представлениям, свобода религии позволялась только им.

– А все надгробия, памятники, которые показывают туристам?

– Тоунипанди. Если увидите на надгробном камне, что Джон такой-то «предан смерти за верность слову Божьему и шотландским ковенанторам», а под этим коротенькое трогательное стихотворение о «жертве тирании», будьте уверены, что сей Джон был осужден самым настоящим судом за уголовное преступление, караемое смертью, и, следовательно, его смерть не имела ничего общего со словом Божьим. – Грант коротко рассмеялся. – Ирония в том, что люди, бывшие проклятием Шотландии, постепенно перешли на положение святых мучеников.

– Не удивлюсь, если и здесь будет какая-нибудь ономатопея.

– Что?

– Звукоподражание. Как Кот и Мышь. Помните?

– Вы о чем?

– Ну помните, Кот и Мышь, стишок, рифма. Такое злобное стихоплетство.

– Да-да, помню.

– Слово «драгун» тоже вызывает у нас неприятные чувства. А на самом деле это просто полицейские, только тех времен.

– Ага, моторизованная пехота.

– Ну, что касается меня, и не только меня, драгуны – это ужасно. По крайней мере в современном восприятии.

– Понимаю. Force majeure [22] . Правительство располагало лишь горсткой полицейских на огромной территории, следовательно, преимущества были на стороне ковенанторов. Во всех смыслах. Драгун, то есть полицейский, не мог никого арестовать, не получив ордера на арест. Он даже не мог поставить свою лошадь в конюшню, если хозяин был против. Однако ковенанторам никто не мешал прятаться в зарослях вереска и стрелять в драгунов. Что они и делали. А теперь мы читаем горы литературы о бедненьком замученном ковенанторе и злодее-драгуне, исполнявшем свой долг.

– Похоже на Ричарда.

– Похоже. Кстати, а как наш с вами Тоунипанди?

– Никто не пишет, зачем Генриху понадобилось уничтожать акт. О нем долго не вспоминали, пока случайно не обнаружили черновик в архивах Тауэра. В 1611 году его напечатали, а затем его полный текст был помещен в «Истории Великобритании».

– С актом все ясно. Ричард преуспел благодаря ему, а все, что написал Томас Мор, гроша ломаного не стоит. Елизавета Льюси была ни при чем.

– Кто? Какая Елизавета Льюси?

– Ах да, я забыл. Мы же с вами об этом не говорили. Мор пишет, что Ричард объявил, будто Эдуард был женат на своей любовнице Елизавете Льюси.

Выражение гадливости всякий раз появлялось на юном лице Каррадина при упоминании имени Томаса Мора.

– Ерунда.

– Очередное измышление Томаса Мора.

– А зачем он прячет Элеонору Батлер? – спросил Каррадин, уже догадываясь об ответе.

– Затем, что она-то и была женой Эдуарда, и из-за нее его дети стали незаконнорожденными. А коли дети незаконные, никто не станет на защиту их прав, следовательно, Ричарду не надо было их опасаться. Вы обратили внимание, что вторжение Вудвиллов – Ланкастеров проходило под знаменем Генриха, а не детей, хотя там был и Дорсет, их сводный брат? И началось оно прежде, чем до него могли дойти слухи об их смерти. Что касается вождей восстания Дорсета – Мортона, то дети и тут ни при чем. Они делали ставку на Генриха, ибо в случае победы трон переходил к мужу сводной сестры Дорсета, а сама сестра становилась королевой. Неплохая комбинация для нищего беглеца.

– Да-да. В этом все дело. Правильно. Дорсет сражался не за своего брата. Но знаете, будь хоть малейшая возможность вернуть трон принцу, он поддержал бы его. Я кое-что нашел для вас. Королева и ее дочери вскоре покинули свое убежище. Вы заговорили о Дорсете, и я вспомнил. Они опять стали жить, будто ничего не произошло. Их приглашали на все балы во дворце. А знаете, чем королева заплатила за это?

– Нет.

– Это было уже после убийства принцев. Да-да. Я скажу вам больше. Когда злодей дядя покончил с племянниками, она написала письмо своему старшему сыну Дорсету во Францию, в котором просила его вернуться в Англию и помириться с Ричардом. Она обещала, что он не сделает ему ничего плохого.

В палате воцарилось молчание, нарушаемое только монотонным шумом дождя. Воробьи попрятались.

– Ваш комментарий? – спросил Каррадин.

– С полицейской точки зрения, – сказал Грант, – Ричарда не в чем обвинить. Я не преувеличиваю. Против него нельзя возбудить даже самого незначительного дела.

– Не могу с вами не согласиться, особенно если учесть, что все люди, имена которых вы мне дали, были живы-здоровы и совершенно свободны, когда Ричард погиб в сражении. И не только свободны, но и материально обеспечены. Дети Эдуарда плясали на балах и получали пенсии. Ричард даже выбрал себе из них наследника, когда умер его сын.

– Кого же?

– Сына Георга.

– Значит, он отменил закон, который касался и сына его брата?

– Да. Помните, он был против приговора?

– Даже Святой Мор не отрицает, что Ричард был против. Итак, все «наследники» были свободны и делали что хотели во времена Ричарда III Злодея…

– Более того, они занимали высокое положение в обществе. И не только как члены семьи. Я читал записки некоего Дейвиса из Йорка. И юный Варвик, сын Георга, и его кузен, юный Линкольн, были членами Совета. Город послал им письмо. Это было в 1485 году. И еще. Ричард произвел Варвика в рыцари одновременно со своим сыном и устроил прекрасный праздник в Йорке.

После недолгого молчания Каррадин неожиданно спросил Гранта:

– Мистер Грант, вы собираетесь писать книгу?

– Книгу? – удивился Грант. – Боже упаси! Зачем?

– А я бы не возражал заняться этим. Интереснее все-таки, чем крестьянское восстание.

– Ну и пишите.

– Понимаете, мне хотелось бы что-нибудь показать папе. Он думает, я глупый, потому что не интересуюсь мебелью, рынком и сбытом. Если бы я мог показать ему написанную мной книгу, он поверил бы, что я не совсем безнадежен. Так или иначе, она бы мне пригодилась.

Грант посмотрел на Каррадина с одобрением.

– Забыл спросить, как вы нашли Кросби-Плейс?

– Прекрасно! Замечательно! Если бы Каррадин Третий увидел его, то обязательно утащил бы и поставил где-нибудь в Адирондаксе.

– Если вы напишете книгу о Ричарде, он наверняка так и сделает. А как вы ее назовете?

– Книгу?

– Да.

– Название я нашел у Генри Форда: «История – это ложь».

– Великолепно.

– Мне еще многое надо прочитать. Да и на поиски уйдет немало времени.

– Это уж точно. Мы ведь пока не касались главного вопроса.

– Какого?

– Кто на самом деле убил мальчиков.

– Ну конечно.

– Если они были живы, когда Генрих явился в Тауэр, то что случилось с ними потом?

– Я понял. А мне еще очень хочется узнать, почему Генриху было так важно уничтожить акт.

Каррадин поднялся со стула и тут увидел лежавшую на тумбочке фотографию. Он взял ее и с великой осторожностью поставил так, как она стояла прежде.

– Стой тут, – сказал он Ричарду. – Я верну тебе твое законное место. – С этими словами он двинулся к выходу.

– Погодите, – окликнул его Грант. – Я только что вспомнил историю, которая не была Тоунипанди.

– Правда? – Каррадин застыл на месте.

– Резня в Гленко.

– А она была?

– Была. Брент, подождите!

Брент просунул голову в дверь:

– Что-нибудь еще?

– Человек, отдавший приказ о резне, был ковенантором.

13

Не прошло и двадцати минут после ухода Каррадина, как появилась нагруженная цветами, сладостями, книгами, сияющая от радости Марта, но Алан Грант едва обратил на нее внимание, погруженный в события XV века в изложении Олифанта. Марта же, надо сказать, не привыкла к такому отношению.

– Если бы твой деверь убил обоих твоих сыновей, приняла бы ты от него пенсию – и довольно приличную?

– Думаю, вопрос чисто риторический, – ответила Марта, освобождаясь от цветов и оглядывая заполненные вазы, чтобы выбрать наиболее подходящую.

– Честное слово, все историки сумасшедшие. Вы только послушайте: «Трудно объяснить поведение вдовствующей королевы. То ли она боялась, что к ней применят силу, то ли ей надоело пребывание в Вестминстере, то ли ей вообще все надоело, но она решила воссоединиться с убийцей своих детей».

– Боже милостивый! – только и выговорила Марта, застыв на месте с фаянсовым кувшином в одной руке и стеклянным цилиндром в другой. Она подозрительно посмотрела на него.

– Кажется, они не думают о том, что пишут.

– Кто эта вдовствующая королева?

– Елизавета Вудвилл. Вдова Эдуарда IV.

– Ах вот оно что. Когда-то я ее играла. Это была маленькая роль в пьесе о Варвике Делателе Королей.

– Я всего-навсего полицейский, – сказал Грант, – и я никогда не вращался в таких кругах. Возможно даже, что всю жизнь мне везло на хороших людей. Но скажи на милость, где можно увидеть женщину, которая дарила бы дружеским расположением убийцу своих детей?

– Только в Греции, – ответила ему Марта. – В Древней Греции.

– Что-то и там я не припомню такого.

– Тогда в сумасшедшем доме. За Елизаветой Вудвилл ничего странного не замечалось?

– Да нет, ничего. Почти двадцать лет она была королевой.

– Значит, это все фарс. Надеюсь, и ты это понимаешь. – Марта вновь взялась за цветы. – Никакой трагедии не было. «Да, я знаю, он убил Эдуарда и маленького Ричарда, но все же в нем есть что-то симпатичное, к тому же с моим ревматизмом вредно жить в комнатах, выходящих окнами на север».

Грант рассмеялся, и к нему вернулось хорошее расположение духа.

– Верх абсурда, не правда ли? Больше напоминает жестокий романс, чем холодную историографию. Нет, историки меня просто удивляют. Они совершенно не думают о правдоподобии.

– Может, ты слишком увлекся рукописями и у тебя не остается времени для людей? Простых людей? Во плоти и крови? С непредсказуемой реакцией на всякие события?

– А как бы ты сыграла ее? – спросил Грант, вспомнив, что мотив поведения – основа актерской работы Марты.

– Кого?

– Женщину, покидающую безопасное место и устанавливающую дружеские отношения с убийцей своих сыновей за семьсот сребреников и право посещать дворцовые приемы.

– Никак не сыграла бы. Такой женщины нет, разве у Еврипида или в сумасшедшем доме. Можно, конечно, сыграть женщину безвольную, тряпку, так сказать. Насколько я понимаю, речь идет о неплохой пародии. Карикатуре на поэтическую трагедию. Такую лучше всего писать белым стихом. Пожалуй, мне тоже стоит что-нибудь такое придумать. Предположим, для благотворительного утренника. Надеюсь, ты хорошо относишься к мимозе. Странно, мы столько лет знакомы, а я совсем не знаю твоих вкусов. Так кто же выдумал женщину, которая якобы дружит с убийцей своих сыновей?

– Никто. Просто Елизавета Вудвилл при Ричарде жила свободно и он к тому же даровал ей некоторую ежегодную сумму. Да еще выплачивал ее. Он приглашал ее дочерей во дворец на приемы, а она в письме к старшему сыну от первого брака уговаривала его вернуться в Англию из Франции и примириться с Ричардом. Олифант объясняет это тем, что она боялась, как бы ее насильно не вытащили из убежища. Ты слышала, чтобы кого-нибудь насильно вытаскивали из церкви? Человек, совершивший подобное, навсегда отлучается от церкви, а Ричард был благочестивым человеком. Да, еще Олифант делает предположение, что ей надоела затворническая жизнь.

– А твоя версия?

– Проще некуда. Мальчики были живы и здоровы. Да в то время никто иначе и не думал.

– Конечно, – сказала Марта, не отрывая глаз от мимозы. – Ты говорил, что Ричарда не обвиняли в их смерти. Даже некоторое время после его гибели. – Она перевела взгляд на портрет, потом на Гранта. – Значит, ты считаешь – я имею в виду, как полицейский, – что Ричард не имел к убийству никакого отношения.

– Я совершенно уверен, что мальчики были живы, когда Генрих явился в Тауэр. Иначе я никак не могу объяснить, почему он не сыграл на их исчезновении. Почему молчал? Может быть, у тебя есть версия?

– Нет. Конечно, нет. Какая версия? Я никогда не задумывалась об этом и была уверена, что тогда разразился ужасный скандал. Что это было едва ли не главным обвинением, предъявленным Ричарду. А вы в паре с пушистой овечкой неплохо поиграли в историю. Когда я уговаривала тебя занять время каким-нибудь расследованием, я не предполагала, что буду участвовать в переписывании истории. Кстати, Атланта Шерголд имеет на тебя зуб.

– На меня? Да я ее в жизни не видел.

– Не важно. Она уже, по-моему, купила ружье. По ее словам, Брент стал относиться к своей работе как наркоман к наркотику. Его невозможно оторвать от бумажек. Даже когда он с ней, он все равно со своими книгами и ему как будто все равно, есть она рядом или ее нет. Он даже перестал ходить на ее спектакли. А у тебя Брент часто бывает?

– Забегал сегодня на несколько минут перед твоим приходом. Теперь придет дня через два-три.

Однако Грант ошибся. Перед самым ужином ему принесли телеграмму. Он подцепил большим пальцем наклейку, и в руках у него оказались два листка. Телеграмма была от Брента.

«Громы и молнии случилось ужасное (тчк) помните о латинской хронике я говорил вам (тчк) хроника написана монахом Кройлэндского монастыря (тчк) я только что прочитал ее и нашел упоминание (тчк) упоминание смерти мальчиков (тчк) время до смерти Ричарда (тчк) мы попались особенно я потому что никогда не напишу свою замечательную книгу (тчк) можно ли иностранцам топиться в вашей реке или она только для британцев – Брент».

– Ответ оплачен, сэр, – нарушил молчание привратник. – Будете отвечать?

– Что? А, нет, нет. Не сейчас.

– Хорошо, сэр. – Привратник в последний раз с уважением взглянул на два листка, ибо в его семье телеграммы получали только в крайних случаях и то на одном листке, и молча вышел из палаты.

Грант никак не мог переварить новости, переданные ему столь экстравагантным способом. Он перечитал телеграмму.

– Кройлэнд, – задумчиво произнес он. Кто же это ударил в колокол? До сих пор название Кройлэнда им не встречалось, правда, Каррадин упоминал о какой-то хронике, писавшейся неизвестным монахом в неизвестном монастыре.

Как полицейский, Грант слишком хорошо знал, что факты, переворачивающие все вверх ногами, появляются не так уж редко, поэтому он сделал то, что делал обычно по службе. Вытащил на свет неожиданный фактик и принялся рассматривать его со всех сторон. Спокойно. Даже бесстрастно. Не впадая в отчаяние в отличие от Каррадина.

– Кройлэнд, – повторил он через некоторое время. – Кройлэнд находится где-то в Кембридже. Или в Норфолке? В общем, в пограничном районе. На равнине.

Пигалица принесла ужин и несколько минут возилась, устраивая поудобнее тарелку, под безразличным взглядом Гранта.

– Так вам удобно? – спросила она, однако ответа не получила. – Мистер Грант, вы сможете дотянуться до пудинга?

– Или! – крикнул ей Грант.

– Ну и что?

– Илийский монастырь… – повторил он тихо, обратив глаза к потолку, и только когда увидел прямо перед собой испуганное личико Пигалицы, осознал, что не один в палате. – Все в порядке. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Милая девочка, сейчас я напишу несколько слов, не сочтите за труд отправить их телеграфом. Дайте-ка мне карандаш, а то из-за вашего пудинга я не могу дотянуться.

Сестра подала ему бумагу, карандаш, и он написал на оплаченном бланке:

...

«Разыщите упоминание того же времени но во Франции – Грант».

С аппетитом съев пудинг, Грант стал устраиваться на ночь. Он уже почти засыпал, когда почувствовал, что кто-то склонился над ним. Он открыл глаза и увидел Амазонку, которая в эту минуту показалась ему огромнее обычного и еще больше похожей на корову. В руке у нее был желтый конверт.

– Я не знала, как быть, – сказала она. – Мне не хотелось вас беспокоить, но, может, здесь что-нибудь важное? Все-таки телеграмма. Если не отдать ее сейчас, она опоздает на двенадцать часов. Сестра Ингхэм уже ушла, а сестра Бриггз придет только в десять. Мне не у кого было спросить. Но ведь я вас не разбудила, правда?

Грант уверил ее, что она все сделала правильно, и Амазонка с облегчением вздохнула, отчего портрет Ричарда едва не свалился с тумбочки. Пока Грант читал телеграмму, она стояла возле кровати, готовая принять на себя часть его горя, так как была уверена, что в телеграммах бывают только плохие новости.

Это был опять Каррадин.

...

«Вы считаете должно быть хотя бы еще одно повторение должно быть еще одно обвинение (знак вопроса) – Брент».

Брент не забыл оплатить ответ, и Грант не медля написал:

...

«Да. Желательно во Франции».

– Выключайте свет, – сказал Грант Амазонке. – И раньше семи меня не будите.

Так, с мыслями о Каррадине, Грант и уснул.

Каррадина он увидел рано утром и поразился его необычному виду. Каким-то непонятным образом Брент в одну ночь настолько раздался в плечах, что про его пальто никто не сказал бы, что оно с чужого плеча. На лице у него сияла широкая улыбка.

– Вы удивительный человек, мистер Грант. В вашем ведомстве все такие или вы один?

Грант смотрел на него, веря и не веря.

– Не может быть! Вы нашли! Во Франции?!

– Нашел, хотя сам почти не верил. Слишком мало было шансов.

– Так что это? Хроника? Письмо?

– Нет и нет. Все гораздо удивительнее и гораздо печальнее. Канцлер Франции держал в Туре речь перед представителями Генеральных штатов, в которой не обошел вниманием интересующий нас слух. Он даже был весьма красноречив, когда говорил о нем. Это-то отчасти меня и успокоило.

– Почему?

– Ну, так сенатор набрасывается на человека, который разоблачает его перед его же людьми. Государственные интересы никого не волнуют, их заменяют политические интриги.

– Брент, почему вы не работаете в Скотленд-Ярде? Итак, что сказал канцлер?

– Он говорил по-французски, а у меня ужасное произношение, так что читайте сами. – И Каррадин вручил Гранту листок бумаги, исписанный детским почерком.

...

«Regardez, je vous prie, les еvenements qui aprиs la mort du roi Edouard sont arrivеs dans ce pays. Contemplez ses enfants, dеjа grands et braves, massacrеs impunеment, et la couronne transportеe а l’assassin par faveur des peuples» [23] .

– Ce pays [24] , – повторил Грант. – Как же он ненавидит Англию. Чего стоит одно его предположение, что мальчики были умерщвлены по «благосклонности народной»! Варварское мы племя, а?

– Правильно. Это именно то, о чем я вам говорил. Конгрессмен хочет заработать очко. Но в том же году, примерно через полгода, французский регентский совет направляет к Ричарду посольство. Не все, верно, поверили. Ричард же подписал охранную грамоту, чего он, конечно же, не сделал бы, если бы они продолжали его поносить.

– Да, похоже. Вы запомнили даты?

– Конечно. Они у меня записаны. Кройлэндская хроника – 1483 год, конец лета. Монах пишет, что появились слухи, будто мальчики убиты, но никто не знает, что именно произошло, а оскорбительное выступление канцлера состоялось в январе 1484 года.

– Чудесно, – сказал Грант.

– Скажите, зачем вам понадобилось еще одно упоминание убийства?

– Двойная проверка. Вы знаете, где находится Кройлэнд?

– В стране болот.

– В стране болот!.. Возле Или. Именно там, в стране болот, отсиживался Мортон после бегства.

– Мортон! Ну конечно же!

Следовательно, если слухи распространял Мортон, они должны были появиться на континенте после того, как он бежал туда. Мортон исчез осенью 1483 года, а уже в январе 1484 года об убийстве заявил канцлер Франции. Между прочим, Кройлэнд – место весьма уединенное, идеальное убежище для беглого епископа, пока он ищет способ переправиться за границу.

– Мортон! – повторил Каррадин, словно пробуя ненавистное имя на вкус. – Как только мы натыкаемся на очередное сомнительное дельце, вы тотчас вытаскиваете на свет Мортона.

– А, вы тоже это заметили!

– Он стал душой заговора еще до коронации Ричарда. Мортон поддерживал восстание и когда Ричард уже был коронован. Вот и теперь след вел во Францию, липкий, как у улитки, разрушающей все на своем пути.

– Ну, насчет улитки это всего лишь эмоции. С ней в суд не пойдешь. Однако у меня нет никаких сомнений насчет его деятельности после бегства из Англии. Мортон вместе со своим приспешником Кристофером Варвиком изо всех сил старался во славу Генриха, поэтому для возбуждения ненависти к Ричарду бессчетно «посылал храбрые письма и отправлял тайных гонцов» в Англию.

– Так-так. Я, конечно, не знаю, с чем можно идти в суд, а с чем нет, но мне кажется, что идти по следу улитки не запрещается… Вы не запрещаете? Я уверен, Мортон занялся подпольной деятельностью еще до того, как перебрался во Францию.

– Безусловно. Для него смещение Ричарда было делом жизни или смерти. Пока Ричард сидел на троне, он и думать не мог о карьере. Он был человеком конченым. Значит, у него не оставалось выбора. Он всего лишился, кроме того, что положено было простому священнику. Это он-то, Джон Мортон! Без пяти минут архиепископ! А вот Генрих Тюдор, которому он, несомненно, помог, сделал его архиепископом Кентерберийским, а потом кардиналом. Да, так-то вот. Мортону было жизненно необходимо свергнуть Ричарда.

– Это был человек, – сказал Брент, – который идеально соответствует миссии разрушения. Вряд ли он был способен на сомнения. Слушок об известном нам детоубийстве он сочинил играючи.

– Но все-таки не надо забывать о том, что он, возможно, сам в это верил, – возразил Грант, чья привычка полагаться только на неопровержимые доказательства победила в нем даже неприязнь к Мортону.

– Верил, что мальчики убиты?

– А почему бы и нет? Вдруг это придумал кто-то другой? Не надо забывать, что страна просто кишела ланкастерскими сказками, придуманными многочисленными недоброжелателями просто так и не просто так. Он мог всего-навсего ухватиться за последнюю и…

– Хм. Я не освобождаю его от ответственности за помощь убийце. – В тоне, каким Брент произнес это, звучали саркастические ноты.

Грант улыбнулся.

– Возможно, – сказал он. – Ну, что еще вы нашли о кройлэндском монахе?

– Кое-что полезное. После того как я с испугу послал вам первую телеграмму, обнаружилось, что он никак не пострадал за свои, скажем, взгляды, потому что у него их не было. Он всего-навсего прилежно записывал сплетни, которые доходили из внешнего мира. Например, он утверждает, будто Ричард был коронован дважды, и второй раз в Йорке, что никак не может быть правдой. Если же ему нельзя верить, когда он пишет о событиях, всем известных, то что говорить о других? Тем не менее он знал об акте и описал все подробно, включая леди Элеонору.

– Интересно, даже кройлэндский монах знал, на ком был женат Эдуард.

– Да. Елизавету Льюси Святой Мор выдумал гораздо позднее.

– Не говоря уж о совершенно немыслимой истории, будто Ричард обосновал свое право на корону грехами матери.

– То есть?

– Он пишет, будто Ричард заявил, что у Эдуарда и Георга был другой отец, следовательно, он, Ричард, единственный законный сын и наследник.

– Святой Мор мог придумать что-нибудь и получше, – заметил юный Каррадин.

– Мог. Если учесть, что Ричард жил в то время в доме своей матери.

– Да-да. Я совсем забыл. Полицейского из меня не выйдет. А может, вы правы, и Мортон был всего лишь носителем слуха? Представляете, вдруг этот слух выплывет где-нибудь еще? И даже раньше?

– Все может быть. Но ставлю пятьдесят фунтов, что не выплывет. Вряд ли он был широко распространен.

– Почему?

– Потому что остался без ответа. Мне кажется, если бы в стране ощущалось беспокойство, раздувались опасные слухи, Ричард немедленно предпринял бы контрмеры. Ведь когда чуть позднее распространился слух, будто он женился на своей племяннице Елизавете, старшей сестре принцев, он бросился на него, как коршун на добычу. Разослал повсюду письма, в которых недвусмысленно опровергал навет. Но и этого мало. Он счел это чрезвычайно важным и, не желая быть оклеветанным, собрал лондонцев, сколько их могло вместить самое большое помещение, и прямо сказал им все, что думал.

– Да! Наверное, вы правы. Ричард непременно попытался бы публично опровергнуть слух, получи тот широкое распространение. К тому же слух об убийстве племянников – прямое обвинение в преступлении, не то что слух о женитьбе.

– Да, хотя в то время надо было получить разрешение на такой брак. Кстати, в наши дни, кажется, тоже. Точно не знаю, у нас этим занимается другой отдел. Однако несомненно, если Ричард прибег к столь решительным мерам, чтобы пресечь слух о женитьбе, он наверняка пошел бы еще дальше, распространись в Англии слух об убийстве. Вывод один: никаких слухов об исчезновении мальчиков или дурном отношении к ним.

Просто шутка Кембриджа и Франции. Ничто не указывает на то, что мальчикам грозила опасность. Знаете, когда ведешь полицейское расследование, важно не упустить из виду странности в поведении всех причастных к делу людей. Почему X, который всегда в четверг вечером ходит в кино, на сей раз остался дома? Почему Y взял всего половину обычной суммы денег, да и ее не потратил? Вот так. В короткий период между коронацией Ричарда и его смертью все ведут себя, в общем, нормально. Мать принцев покидает свое убежище и устанавливает с Ричардом дружеские отношения. Ее дочери возобновляют придворную жизнь. Мальчики, полагаю, вернулись к прерванным из-за смерти отца урокам. Их юные кузены занимают свои места в Совете, им адресуют письма, следовательно, они в Йорке заметные фигуры. Не правда ли, мирная картинка? Все персонажи заняты своими делами, и никого не мучает предчувствие эффектного и совершенно ненужного убийства.

– Наверно, я все-таки напишу книгу, мистер Грант.

– Обязательно напишете. И защитите от клеветы не только Ричарда, но и Елизавету Вудвилл, которая за денежную подачку будто бы предала забвению смерть сыновей.

– Об этом я тоже напишу. Но у меня до сих пор нет никакой версии убийства.

– Будет.

Каррадин перевел сразу изменившийся взгляд с небольших пушистых облаков над Темзой на Гранта.

– Ну и тон у вас! – сказал он. – А вы сейчас похожи на кота, который собирается лакомиться сливками.

– Как вам сказать. Я тут, пока вас ждал, попробовал свои полицейские методы.

– Полицейские методы?

– Ну да. Кому выгодно, и все такое. Мы знаем, что смерть принцев не принесет Ричарду никакой выгоды, следовательно, идем дальше и смотрим, кто же на этом выигрывает. И опять возвращаемся к акту, узаконившему право Ричарда на трон.

– Какое отношение имеет этот документ к убийству?

– Генрих VII женился на старшей сестре принцев Елизавете?

– Ну да.

– Так он примирил Йорков с тем, что узурпировал трон?

– Да…

– Аннулировав акт, он восстановил Елизавету в правах законнорожденной дочери?

– Да, да.

– Но, возвратив права законного рождения всем детям, он автоматически вернул права наследникам. Принцам-наследникам. То есть вернул трон старшему из них.

Каррадин щелкнул языком от удовольствия, и глаза у него заблестели.

– Итак, – сказал Грант, – думаю, нам следует продолжать розыски в этом направлении.

– Правильно. А что теперь искать?

– Мне надо знать все, что возможно, о признании Тиррела. Но сначала, и это, пожалуй, важнее, проверьте, как вели себя все заинтересованные лица, что с ними происходило. Что они писали друг о друге, не так важно. Сделайте все в точности так, как вы делали, когда мы расследовали воцарение Ричарда после неожиданной смерти Эдуарда.

– Хорошо. Что именно вам надо знать?

– Мне надо знать, что случилось со всеми наследниками из семьи Йорков, которых Ричард покинул живыми, здоровыми и процветающими. Все о каждом из них. Сможете?

– Конечно. Проще простого. Я постараюсь побольше прочесть о Тирреле. Кем он был, чем занимался. Словом, что собой представлял. Я сделаю, – сказал Каррадин, с чрезвычайно озабоченным выражением на лице поднимаясь со стула, так что Грант был уверен: на этот раз он застегнет пальто и уйдет. – Я вам очень благодарен, мистер Грант, за… все… За все…

– Это за наши-то игрушки?

– Нет, мистер Грант, когда вы поправитесь, я… я… Я прокачу вас вокруг Тауэра.

– Лучше до Гринвича и обратно. Мы – народ островной и очень любим водные путешествия.

– А вы не знаете, когда они разрешат вам встать?

– Вполне вероятно, я встану раньше, чем вы принесете мне что-нибудь интересное о наследниках или о Тирреле.

14

К следующему визиту Каррадина Грант еще не был на ногах, но ему разрешили сидеть в постели.

– Вы не можете себе представить, – сказал он Бренту, – какое удивительное зрелище представляет собой обычная стена. Когда лежишь неподвижно, мир кажется до забавного маленьким.

Грант был тронут тем, что Каррадин с явным удовольствием воспринял улучшение его состояния, и они не сразу взялись за историю. Первым не выдержал Грант:

– Ладно, говорите, как жилось Йоркам при Генрихе VII.

– Сейчас, сейчас. – Каррадин, по обыкновению, вытащил из кармана блокнот с записями, подвинул стул поближе к кровати, устроился на нем поудобнее и спросил: – С кого начнем?

– О Елизавете нам все известно. Генрих женился на ней, и она была королевой Англии до самой своей смерти, а потом он сделал предложение безумной Анне Испанской.

– Верно. Бракосочетание состоялось весной, по другим источникам – в январе 1486 года, через пять месяцев после Босуорта. А умерла она в 1503 году.

– Семнадцать лет. Бедняжка. Ей, думаю, они показались всеми семьюдесятью. Генрих ведь был, мягко говоря, не очень любящим мужем. Ладно, пойдем дальше. Остальные дети Эдуарда. О мальчиках мы пока ничего не знаем. А Сисели?

– Ее выдали замуж за старого дядюшку Генриха, лорда Уэллза, и отправили в Линкольншир. Анна и Екатерина, когда достаточно подросли, чтобы стать добрыми членами семьи Ланкастеров, тоже были выданы замуж, а младшая, Бриджет, постриглась в монахини и жила в Дартфорде.

– Что ж, по крайней мере традиционно. Кто там еще? Сын Георга?

– Юный Варвик был приговорен к заточению до конца своих дней в Тауэре, но казнен якобы за попытку к бегству.

– Так. А Маргарита, дочь Георга?

– Она стала графиней Солсбери. Ее казнь по сфабрикованному обвинению, несомненно, классический образец «законного» убийства.

– Теперь старший сын Елизаветы. Он был вероятным наследником…

– Джон де ла Поул. Жил со своей теткой в Бургундии…

– С Маргаритой? Сестрой Ричарда?

– Да. Умер во время восстания Симнела [25] . Но у него был еще младший брат, которого вы забыли включить в список. Его казнил Генрих VIII. Де ла Поул сдался Генриху VII под охранную грамоту, и, думаю, Генрих опасался нарушить данное ему слово, может быть, чтобы его не покинула удача. Как бы то ни было, свое слово он сдержал. Зато Генрих VIII, не ведая сомнений, убрал де ла Поула и еще четверых, которых вы не указали. Это Экстер, Сарри, Букингем и Монтегю. Он отделался от всех.

– А незаконный сын Ричарда – Джон?

– Генрих VII назначил ему содержание в двадцать фунтов в год, но именно он стал его первой жертвой.

– Как так?

– По подозрению в том, что он принял приглашение переехать в Ирландию.

– Вы шутите?

– Совсем нет. Ирландия считалась центром тогдашних недовольных, и Йорки были там популярны. Получить приглашение оттуда значило подписать себе смертный приговор, хотя я не понимаю, чего было Генриху беспокоиться из-за Джона. «Шустрый добродушный юноша», не более того.

– И тем не менее прав на корону у него было побольше, чем у Генриха, – съязвил Грант, – ибо он был незаконным, но единственным сыном короля, тогда как Генрих – праправнуком незаконного сына младшего сына короля.

Они помолчали.

– Все правильно, – сказал Каррадин, прервав затянувшуюся паузу.

– Что правильно?

– То, что вы думаете.

– Похоже на то. Этих двоих не было в списке.

Они опять помолчали.

– Итак, до сих пор убийства совершались под прикрытием закона, – подвел итог Грант. – Убийства, но законные убийства. А малолетним детям никаких обвинений предъявить нельзя.

– Нельзя, – согласился Каррадин, внимательно наблюдавший в окно за воробьями. – Следовательно, тут требовалось что-то другое, все-таки они были важными персонами.

– Согласен.

– С чего начнем?

– С того, кто где был и что делал в первые месяцы правления Генриха. Скажем, в первый год. Где-то там должна быть накладка. Помните, как в приготовлениях к коронации принца?

– Помню.

– А вы нашли что-нибудь о Тирреле? Кто он такой?

– Нашел. Он оказался совсем другим, нежели я себе представлял.

– Да? Вы уверены?

– Уверен. Он был влиятельным человеком, наш сэр Джеймс Тиррел из Гиппинга. Член многих… как вы их называете… советов при Эдуарде IV. При Ричарде с ним тоже все было в порядке. Не знаю только, участвовал ли он в битве при Босуорте. Многие явились туда слишком поздно. Вы это знали? Правда, я не уверен, что это важно. Как бы то ни было, но он не лакей. А раньше я представлял его себе только лакеем.

– Интересно. Ну а потом, при Генрихе?

– Вот… Здесь-то и начинается самое интересное. Для человека, столь верного и близкого к Йоркам, у него слишком хорошая жизнь. Генрих послал его констеблем в Гин. Потом послом в Рим. Он был одним из тех, кто заключал мирный договор с Карлом VIII в 1498 году. Генрих пожаловал ему пожизненный доход с некоторых земель в Уэльсе, но заставил обменять его на доходы с графства Гин. Непонятно только зачем.

– Понятно, – сказал Грант.

– Зачем?

– А вас не удивляет, что вся его карьера связана с пребыванием вне Англии? Даже последний подарок.

– Да, теперь удивляет. И как вы это объясняете?

– Никак. Может быть, он страдал легкими и ему был показан Гин. Наверное, мы слишком начитались всяких историй. Похоже на пьесы Шекспира, которые можно интерпретировать до бесконечности. И долго он наслаждался этим счастьем?

– Довольно долго. До 1502 года.

– А что случилось в 1502 году?

– Генрих от кого-то узнал, будто Тиррел хотел помочь одному из Йорков, находившемуся в Тауэре, бежать в Германию. Он послал на осаду замка в Гине целый гарнизон Кале, который, на его взгляд, действовал недостаточно быстро, поэтому он послал туда еще и лорда – хранителя печати… Если вы знаете, что это такое. – Грант кивнул. – Послал лорда – хранителя печати… Ну и названия вы, англичане, придумали для своих чиновников! Он послал его предложить Тиррелу охранную грамоту, если он поднимется на корабль в Кале…

– Не может быть!

– Дальше вы и сами могли бы додумать. Тиррел был заключен в Тауэр и обезглавлен «в великой спешке и без суда» шестого мая 1502 года.

– А его признание?

– Не было.

– Как не было?

– Не смотрите на меня так. Я не виноват.

– Я думал, он признался в убийстве принцев.

– Так пишут в книгах, но это все сообщения о его признании, а самого признания нигде нет. Вы меня понимаете?

– Значит, Генрих не обнародовал его признания?

– Нет. Его личный историограф Полидор Виргилий составил сообщение о том, каким образом было совершено убийство. Но это уже после смерти Тиррела.

– Если Тиррел признался, что убил по наущению Ричарда, почему ему не предъявили официального обвинения и не судили открыто?

– Понятия не имею.

– Ладно. Итак, о признании Тиррела узнали только после его смерти.

– Да.

– Тиррел признался, что в 1483 году, то есть почти двадцать лет назад, примчался из Варвика в Лондон, взял ключи от Тауэра у констебля… забыл его имя…

– Брэкенбери. Сэр Роберт Брэкенбери.

– Взял у сэра Роберта Брэкенбери на одну ночь ключи от Тауэра, убил принцев и вернулся с докладом к Ричарду. Таким образом, он делает признание, которое должно прекратить все разговоры о таинственном исчезновении мальчиков, и тем не менее его не показывают народу.

– Не показывают.

– Я бы не решился с этим идти в суд.

– Да, совершенно немыслимо. Никогда в жизни не слышал ничего более мерзкого.

– Они даже не призвали Брэкенбери, чтобы он засвидетельствовал эпизод с ключами.

– Брэкенбери был убит в Босуортском сражении.

– Какой удобный мертвец! – Грант немного помолчал, обдумывая возникшую ситуацию. – Что ж, погибший Брэкенбери – еще один свидетель нашей правоты.

– Каким образом?

– Если все было именно так и по приказу Ричарда ключи кому-то передавались, то в Тауэре должно было остаться множество свидетелей этого события. Просто невероятно, чтобы никто не доложил о нем Генриху, когда тот явился в Тауэр, особенно если мальчики действительно исчезли. Брэкенбери умер. Ричард умер. Но кто-то же из официальных лиц, остававшихся в Тауэре, должен был привести принцев к Генриху. И если он не смог этого сделать, то должен был сказать: «В такую-то ночь констебль отдавал ключи тому-то и тому-то, и с тех пор мальчиков никто не видел». И все должны были громко возмутиться поведением человека, отдавшего ключи. Он стал бы живым доказательством номер один против Ричарда и страусовым пером на головном уборе Генриха.

– Более того, Тиррела слишком хорошо знали, чтобы он мог ходить неузнанным по Тауэру. В маленьком Лондоне в то время он был заметной фигурой.

– Правильно. Следовательно, будь сия история правдива, Тиррела казнили бы в 1485 году прилюдно. Его некому было защитить. – Грант потянулся за сигаретами. – Давайте вернемся к тому, с чего начали. Генрих казнил Тиррела в 1502 году, после чего с помощью прирученных историков объявил, будто Тиррел признался в совершенном им двадцать лет назад преступлении.

– Все так.

– Но он когда-либо объяснял, почему не судил Тиррела за ужасное преступление, в котором тот признался?

– Насколько мне известно, нет. Генрих всегда действовал исподтишка. Он никогда не шел в открытую, тем более когда убивал. Ему всегда требовался камуфляж, чтобы убийство не было похоже на убийство. Чтобы скрыть убийство и найти якобы законное для него основание, он мог ждать много лет. Знаете, что он сделал, едва стал Генрихом VII?

– Нет.

– Казнил несколько человек, которые сражались на стороне Ричарда, обвинив их в предательстве. И знаете, как ему удалось обвинить их на законном основании? Он объявил первым днем своего царствования день, предшествовавший Босуортскому сражению. – Многозначительно замолчав, Брент взял сигарету, предложенную ему Грантом, но долго не выдержал: – И знаете, с рук ему это не сошло. Англичане, благослови их Бог, поставили его на место.

– То есть?

– С очаровательной английской вежливостью они представили ему парламентский акт, согласно которому верный слуга короля не может быть обвинен в измене, приговорен к штрафу или тюремному заключению, и заставили его поставить свою подпись. Ох уж эта убийственная английская вежливость. Они не кричали на улицах, не кидали камни из-за того, что им не понравилось такое мошенничество. Нет, они заставили его проглотить этот составленный разумно и дальновидно парламентский акт, да еще изобразить удовольствие. Держу пари, Генриху было несладко. Увы, мне пора. Ужасно рад, что вы уже сидите. Значит, скоро в Гринвич? А что там, в Гринвиче?

– Прекрасная архитектура и грязная река.

– И все?

– Еще несколько хороших пабов.

– Плывем в Гринвич!

Когда Каррадин ушел, Грант лег и, куря сигарету за сигаретой, долго размышлял о судьбе наследников из семьи Йорков, благоденствовавших при Ричарде III и ушедших из жизни при Генрихе VII.

Некоторые из них, вероятно, на это напросились. Вряд ли записи Каррадина отражают всю картину тогдашней жизни. В них немало наивных суждений, еще больше прямолинейных: белое – это белое, черное – черное. Однако в одном он прав. Все, кто мог стоять между Тюдорами и короной, все были вырезаны под корень.

Без особого энтузиазма Грант взял в руки книгу, которую ему оставил Каррадин. «История жизни и царствования Ричарда III» некоего Джеймса Гарднера. Каррадин уверял, что Гарднера стоило почитать. Доктор Гарднер, по выражению Каррадина, – это «нечто».

Грант не ждал от труда доктора Гарднера ничего особенного, но уж лучше читать о Ричарде, чем всякую чепуху, и он принялся листать страницы. Постепенно Грант понял, что имел в виду Брент, сказав про «нечто». Безусловно, доктор Гарднер верил в то, что Ричард был убийцей, но, будучи человеком честным и образованным, и, если судить по приводимым им объективным фактам, он не занимался манипуляциями. Спектакль, который разыгрывал доктор Гарднер, пытаясь увязать факты с общепринятой версией, был, наверное, самым занимательным во всей той словесной эквилибристике, свидетелем которой стал Грант.

Доктор Гарднер недвусмысленно признавал за Ричардом великую мудрость, благородство, храбрость, талант, обаяние, популярность и доверие, которое он пробуждал даже в повергнутых противниках, и в то же время с той же интонацией он повторял сказку о том, как Ричард оклеветал мать и убил племянников. Сначала уважаемый доктор Гарднер писал: «Традиционно считается…» – а потом пересказывал очередную ужасную историю и подписывался под ней. В характере Ричарда, как признавал автор, не было ничего, заслуживающего презрения или жалости, но тем не менее он был убийцей невинных младенцев. Даже враги верили в его справедливый суд, а он убил собственных племянников. Он был замечательно честен, но ради достижения желанной цели пошел на убийство.

Ну и акробат доктор Гарднер – прямо-таки человек-змея! Гранту больше, чем когда-либо, захотелось узнать, какой частью мозга думают ученые-историки. Определенно не той, что простые смертные. Нигде: ни в художественной литературе, ни в специальных изданиях, ни в жизни – Гранту не попадались персонажи, хотя бы отдаленно напоминающие Ричарда, изображенного доктором Гарднером, или Елизавету Вудвилл в описании Олифанта.

Обаятельные, кристально честные люди тоже, бывает, совершают убийства, и Грант знал это лучше, чем кто-либо, но не такое убийство и совсем по другим причинам. Тот человек, которого доктор Гарднер живописал в своей книге, мог совершить убийство только под влиянием неожиданного потрясения или из-за угрозы полного краха. Он мог бы убить жену, обнаружив измену, или партнера, узнав, что его тайные спекуляции довели их общую фирму до банкротства и ему теперь нечем расплачиваться за обучение детей. Убийство, которое он мог бы совершить, непременно было бы результатом сильного душевного потрясения, а не тонкого расчета, и никогда не было бы совершено исподтишка.

Нельзя сказать, что черты характера Ричарда исключали возможность убийства. Но можно утверждать, что человек с подобными чертами характера не способен как раз на такое убийство.

Убивать принцев было глупо, а Ричард не глуп. Подлость этого убийства очевидна, а Ричард кристально честен. Убийство было жестоким, а Ричард известен своим добросердечием.

Если еще раз просмотреть каталог его добродетелей, то станет ясно: любая из них, даже взятая отдельно, делает участие в убийстве племянников совершенно невероятным. А если сложить их все вместе, выстроится и устремится ввысь, словно фантастическая башня, стена неправдоподобия.

15

– Вы забыли об одном человеке! – весело крикнул Каррадин, вбегая через несколько дней в палату к Гранту. – Его нет в вашем списке.

– Добрый день. Кто же это?

– Стиллингтон.

– Да, конечно! Достопочтенный епископ Батский. Если Генрих так безжалостно обошелся с актом, свидетельством честности Ричарда и незаконного рождения его жены, как же он должен был отнестись к его создателю? Что сталось со стариком Стиллингтоном? Его законно убили?

– Судя по всему, тот не стал играть в его игры.

– Играть?

– Играть в его низкие игры. Стиллингтон вышел из игры. То ли он был стреляным воробьем, то ли наивным младенцем, но его никак не удавалось заманить в силки. Думаю – если мне, простому агенту научного сыска, разрешается думать, – Стиллингтона, по его наивности, не сумел спровоцировать ни один провокатор. В любом случае не нашлось обвинения, которое можно было ему предъявить.

– Вы хотите сказать, что он одолел Генриха?

– Да нет, конечно, нет. Кому под силу одолеть Генриха? Он все-таки арестовал Стиллингтона, а потом забыл освободить, и тот больше не вернулся домой.

– Что-то вы больно сияете сегодня?

– Оставьте ваш подозрительный тон. Везде еще закрыто. Возбуждение, которое вы наблюдаете, исключительно интеллектуального происхождения. Так сказать, праздник души. Мозговые сцинтилляции.

– Ладно. Садитесь и выкладывайте, что у вас там. Что-нибудь хорошее?

– Хорошее? Прекрасное. В высшей степени прекрасное.

– И все-таки, мне кажется, вы немножко выпили.

– Нет, да и негде было. Представьте себе, меня переполняет, как бы это назвать… удовлетворение.

– Я так понимаю, что вы нашли…

– Нашел. Только это случилось позже, чем мне казалось. В первые месяцы все шло, как мы предполагали. Генрих захватил власть и, ни словом не обмолвившись о принцах, занялся уборкой своего нового дома, а потом женился на сестре принцев. Он добился аннулирования акта с помощью своих бесчестных прислужников в парламенте, и опять ни слова о мальчиках. Немножко подтасовав даты, провел через парламент акт против Ричарда и его людей, чья верность королю была провозглашена изменой. Таким образом, он одним махом положил себе в карман немало конфискованных владений. Между прочим, монах из Кройлэнда тоже возмущался Генрихом. «Боже милостивый, – пишет он, – на кого же надеяться нашим монархам с этих пор в битве, ежели их верные слуги в случае поражения обречены на смерть, а их дети на нищету и бесправие?»

– Генрих ошибся в своих соотечественниках.

– Да. А может, и нет. Может быть, знал, что раньше или позже англичане доберутся до этого дела. Или в нем уже не оставалось ничего английского. Как бы то ни было, все шло как надо. В августе 1485 года он был коронован, в январе женился на Елизавете. Их первенец родился в Винчестере, и там с Елизаветой была ее мать. На крестинах в сентябре 1486 года она тоже была, а потом вернулась в Лондон. Ее мать, вдовствующая королева, вернулась в Лондон осенью. Вы внимательно следите? В феврале она была заключена в монастырь и не вышла оттуда до конца своих дней.

– Елизавета Вудвилл?! – изумился Грант, не ожидавший ничего подобного.

– Да! Елизавета Вудвилл. Мать принцев.

– Откуда вам известно, что она не отправилась туда добровольно? – спросил Грант после недолгого раздумья. – В этом не было бы ничего необычного. Пожилая дама, уставшая от придворной суеты… Жилось им в монастырях неплохо, если они были богаты.

– Генрих все у нее отобрал и сам определил ей монастырь в Бермондси. Кстати, именно это стало тогда сенсацией, вызвавшей всеобщее недоумение.

– Почему только недоумение? Нет, это ужасно. А что Генрих? Как он это объяснил?

– Объяснил.

– Что он сказал? За что он ее?

– За хорошее отношение к Ричарду.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Официальное заявление?

– Нет, запись историографа.

– Виргилия?

– Виргилия. В соответствующем указе, изданном Генрихом, было сказано: «Имеются многие причины…»

– Вы цитируете? – недоверчиво спросил Грант.

– Цитирую. Там именно так сказано.

– Да. Он просто не умел прощать, – помолчав, задумчиво проговорил Грант. – На его месте я бы семь раз отмерил.

– Тут одно из двух. Или его совсем не волновало мнение окружающих. Или он был убежден в их сверхдоверчивости. Обратите внимание, он обеспокоился ее хорошим отношением к Ричарду через восемнадцать месяцев после своего коронования, а до тех пор все было как нельзя лучше. Он делал ей подарки, даже в виде целых поместий.

– Ну а настоящая причина? У вас есть какие-нибудь соображения на сей счет?

– У меня есть еще кое-что. Может, это вам поможет. Мне по крайней мере очень помогло.

– Выкладывайте.

– В июне того же года…

– Какого года?

– Первого года первого замужества Елизаветы, 1486-го. В январе она сочеталась браком с Генрихом. В сентябре в Винчестере дала жизнь принцу Артуру, каковое событие произошло в присутствии матери, Елизаветы Вудвилл.

– Так. Хорошо.

– В июле того же года сэр Джеймс Тиррел получил полное прощение от Генриха.

– Ну и что? Что в этом странного? Закончилась одна служба, началась другая. Это значило, что потом человеку не поставят в вину ничего из совершенного прежде.

– Правильно. Я знаю. Поэтому первое прощение меня не удивило.

– Первое? А было и второе?

– Было освобождение от ответственности за содеянное, если я вас правильно понял. Второе полное прощение было даровано ровно через месяц. Шестнадцатого июля 1486 года.

– Да… – проговорил Грант, пытаясь как-то осмыслить услышанное. – Невероятно.

– Совершенно невероятно. Я проконсультировался у одного человека, который обычно сидит рядом со мной в библиотеке. Он историк и очень мне помог с нашим делом. Я все забывал вам рассказать. Так вот, он ни разу не встречал ничего подобного. Я показал ему две записи в «Хронике Генриха VII», и он никак не мог оторваться от них.

– Так, – сказал Грант, как бы подводя итоги. – Шестнадцатого июня Тиррел получает полное прощение. Шестнадцатого июля он получает второе полное прощение. Примерно в ноябре Елизавета Вудвилл возвращается в Лондон, а в феврале ее обрекают на пожизненное заточение в монастыре.

– Наводит на размышления?

– Еще как!

– Вы думаете, это сделал он? Тиррел?

– Возможно. По крайней мере очень подозрительно: стоит нам найти спущенную петлю, как тотчас появляется Тиррел – новая дыра. Когда в первый раз распространился слух об исчезновении мальчиков? Я имею в виду явный, широко распространившийся слух.

– Насколько я помню, в самом начале царствования Генриха.

– Хорошо. Что ж, это снимает все наши недоумения.

– То есть?

– Теперь понятно, почему не было шума по поводу исчезновения принцев, а ведь это удивляло всех, даже тех, кто верил в виновность Ричарда. В самом деле, Ричард никак не мог это сделать. В его время оппозиционеры были сильны и многочисленны, к тому же они были на свободе и разъезжали по всей стране, развозя любые слухи, которые им нравились. Вы только представьте себе реакцию всех Вудвиллов – Ланкастеров на исчезновение принцев! А чего бояться Генриху? Его оппозиция надежно упрятана за тюремные стены, и только в теще он мог видеть угрозу. За это он отправил ее в трюм и задраил люк.

– Похоже. Вы думаете, она могла что-то сделать? Например, если долго не получала вестей от мальчиков?

– Она скорее всего даже не подозревала, что дети могут быть убиты. Предположим, Генрих ей сказал: «Я не желаю, чтобы вы с ними виделись. Вы плохо на них влияете. Зачем вы вернулись в Лондон и позволили вашим дочерям посещать приемы, которые устраивал Ричард?»

– Что ж, возможно, он не мог ждать, пока ее подозрения созреют, и вынужден был действовать быстро. «Я недоволен вами и потому отправляю вас в монастырь. Только так я могу спасти вашу душу от зла, а ваших детей – от пагубного влияния».

– Правильно, – согласился Грант. – Что же до остальной Англии, то никогда ни один убийца еще не был в большей безопасности. После того как Генриху пришла в голову счастливая идея насчет «измены», вряд ли кто осмеливался спросить о мальчиках, ведь все ходили по острию ножа. Никто не знал, что он еще придумает, за какие мнимые грехи будет гноить людей в неволе и забирать себе их имущество. Нет, время не располагало к любопытству, тем более что удовлетворить его все равно не было возможности.

– Пока мальчики еще жили в Тауэре?

– Пока, согласно официальной версии, мальчики жили в Тауэре. Ричард руководствовался принципом живи-сам-и-давай-жить-другим, который был чужд Генриху, не желавшему альянса Йорков и Ланкастеров. Те, кто служил в Тауэре, были людьми Генриха VII.

– Вы, несомненно, правы. Кстати, вы знаете, что Генрих VII был первым королем, который обзавелся личной охраной?.. Интересно, что он сказал жене о ее братьях?

– Да, интересно. Впрочем, не исключено, что он сказал ей правду.

– Генрих? Никогда! Нет, мистер Грант, признать, что дважды два четыре, он мог только после мучительной внутренней борьбы. Вспомните краба, который от природы не способен к нормальному движению.

– Если он был садистом, то мог и сказать, ему это ничем не грозило. Что она могла сделать, даже если бы и захотела? А она вряд ли бы захотела. Женщине, которая совсем недавно родила одного ребенка и уже готовилась дать жизнь другому, не до бессмысленной борьбы. Она должна была думать о себе.

– Генрих не был садистом, – сказал юный Каррадин, и в голосе у него звучала грусть, ибо ему очень хотелось защитить Генриха. – Наверно, даже наоборот. Ему не нравилось убивать. Чтобы привыкнуть к мысли об очередном убийстве, он долго обдумывал его, обряжал в законные одежды. Вы ошибаетесь, если считаете, что он хвастал по ночам Елизавете своими расправами и таким образом возбуждал себя.

– Что ж, может, вы и правы, – сказал Грант и надолго замолчал, поглощенный мыслями о Генрихе. Не меньше десяти минут прошло, прежде чем он заговорил снова. – Мне только что пришло в голову слово, которое очень подходит Генриху. Он был жалкий. Жалкое существо.

– Пожалуй. У него и волосы были тонкие и редкие.

– Я не это имел в виду.

– Знаю.

– Весь он был какой-то жалкий. Если подумать, то и «вилка Мортона» не лучший способ увеличить доход. Не только его жадность была жалкой, все в нем было жалким.

– Да. Не мешало бы доктору Гарднеру увязать его поступки с его характером. А вам понравился доктор?

– Восхитительное чтиво. Должен сказать, доктор Гарднер вполне мог быть преступником.

– Много жульничает?

– Совсем не жульничает. Он честен, как ясный день. Просто ему не по силам обосновать переход от Б к В.

– Ничего не понимаю. Объясните.

– Любому ребенку доступно решение типа, как от А перейти к Б. Многие взрослые в состоянии одолеть и переход от Б к В, но уже не все. И тех, кто не может, очень много, вы не поверите, как много. Я знаю, все вы думаете, что преступник храбр и умен. Нет, как правило, он глуп. Вы даже не представляете, как глуп. И конечно, не поверите, пока не увидите с мое. До Б он добирается, а вот прыгнуть в В не в состоянии! Положит две несовместимые вещи рядом и будет в недоумении глазеть на них! И вам никак его не убедить. Если у человека нет вкуса, он набьет куски фанеры на фронтон «под эпоху Тюдоров» и будет себе любоваться, что бы вы ему ни внушали. А как дела с вашей книгой?

– Что вам сказать? Набросал начало… Я знаю, как мне надо ее написать, но, боюсь, вы будете против.

– Это почему?

– Потому что я хочу написать все, как было. Помните, я к вам пришел и мы в общем-то случайно занялись Ричардом, еще толком ничего о нем не зная? Потом мы докопались до фактов, которые никак не стыковались с более поздними описаниями, искали и находили незаметные на первый взгляд накладки в старинных узорах, где начиналось сотворение зла. По-моему, мы были похожи на искателей жемчуга.

– Великолепная идея.

– Правда?

– Правда.

– Ну и хорошо. Буду работать дальше. Мне кажется, у нас маловато фактов о Генрихе, а мне хотелось бы пройти с ним через всю книгу, чтобы читатели сами сделали выводы. Вы знаете, что Генрих придумал Звездную палату [26] ?

– Опять Генрих? Нет, может быть, и знал, но забыл. «Вилка Мортона» и Звездная палата. Да он просто классический пример диктатора! Думаю, у вас будет много трудностей в описании столь несхожих характеров. С одной стороны «вилка Мортона» и Звездная палата, с другой – право поручительства и запрещение под страхом наказания влиять на присяжных.

– Это вы о Ричарде? Боже мой, мне еще читать и читать, а Атланта уже со мной не разговаривает, и вас она ненавидит. Она заявила, что девушке от меня столько же проку, сколько от прошлогоднего «Вог». А если серьезно, мистер Грант, то с вашей помощью я в первый раз в жизни испытал нечто, перевернувшее мою душу. Я хотел сказать, нечто важное. И это было не потрясение во имя потрясения. До этого меня потрясла Атланта. Она сумела… Нет, не то… Вы меня понимаете?

– Понимаю. Вы нашли для себя дело, которым стоит заняться.

– Да, да! Я нашел дело, которым стоит заняться. И я собираюсь довести его до конца. Вот что замечательно. Для меня, конечно. Для маленького сына миссис Каррадин. Я приехал сюда за Атлантой. Моя так называемая научная работа была нужна мне всего лишь в качестве алиби. Я занялся ею, чтобы успокоить папочку, а теперь я миссионер. Неужели она вас не волнует, мистер Грант? – спросил Брент, не сводя с него изучающего взгляда. – Вы совершенно уверены, мистер Грант, что не хотите написать книгу? Я вас не понимаю.

– Я никогда не буду писать книг, – отчеканил Грант. – Даже «Мои двадцать лет в Скотленд-Ярде».

– Как? Даже мемуары?

– Даже мемуары. Я абсолютно уверен, что сегодня и так пишется слишком много книг.

– Но еще одна все-таки должна быть написана, – обиженно сказал Брент.

– Ну конечно. Эта должна быть написана. Кстати, я забыл спросить. Через сколько времени после второго прощения Тиррел получил должность во Франции? Сколько прошло лет после услуги, которую, как мы предполагаем, он оказал Генриху в июле 1486 года?

Обида на лице Каррадина уступила место такому выражению злобы, какого трудно было ожидать от пушистой овечки.

– Мне было интересно, когда вы спросите и спросите ли. А я уж собирался швырнуть вам это с порога, если вы не спросите. Ответ такой: почти сразу же.

– Так. Еще один камешек встал на свое место. Интересно, была эта должность в Гине свободна или Генрих пошел на все, чтобы услать Тиррела подальше?

– Держу пари, все было не так. Это Тиррел мечтал убежать подальше. Если бы я жил во времена Генриха VII, я бы тоже удрал из Англии. Тем более совершив для него тайное преступление, из-за которого вряд ли мог бы рассчитывать дожить до старости.

– Наверно, вы правы. Он уехал и затем безвыездно жил в Гине… насколько нам известно. Любопытно.

– Он был не один такой. Так же поступил Джон Дайтон. К сожалению, мне не удалось найти всех, кто был замешан в убийстве. Ни одна хроника времени Тюдоров не похожа на другую. Да вы это и сами знаете. А многие просто противоречат друг другу. Придворный историограф Генриха – Полидор Виргилий – пишет, что убийство совершилось, когда Ричард был в Йорке. Если же верить Святому Мору, это произошло раньше, когда Ричард был в Варвике. А уж частных несоответствий столько, что их невозможно даже перечислить. Я ничего не нашел об Уилле Слейтере, Черном Уилле, или Майлсе Форесте, но нашел кое-что о Джоне Дайтоне. Графтон пишет, что Дайтон долго жил в Кале «презираемый всеми» и умер там в великой нищете. Заботились, чтобы ни одного пятнышка не осталось, – и добились своего. Викторианцы уже чувствовали себя чистенькими дальше некуда.

– Если Дайтон действительно умер в нищете, вряд ли он оказывал тайные услуги Генриху. А кто он такой?

– Если это тот самый Джон Дайтон, то он был то ли священником, то ли кем-то еще, но только не нищим. Генрих подарил ему неплохую синекуру, он жил на доходы с Фулбека, что возле Грантема в Линкольншире. А произошло это второго мая 1487 года.

– Ну и ну, – задумчиво проговорил Грант. – В 1487 году. И он тоже удрал из Англии со своими доходами?

– Угу. Здорово, правда?

– Да уж. И никто не объясняет, почему всеми презираемый Дайтон не был возвращен на родину и повешен за цареубийство?

– Никто. Даже намеком. Тюдоровские историки дальше А – Б не шли.

Грант рассмеялся:

– Вижу, вы быстро схватываете.

– Стараюсь. Я ведь не только изучаю историю, но и с помощью Скотленд-Ярда постигаю азы науки о человеческом разуме… Кажется, на сегодня все. Если в следующий раз будете чувствовать себя хорошо, почитаю вам первые главы моей книги. – Брент немного помолчал. – Мистер Грант, вы не будете возражать, если я посвящу ее вам?

– Лучше посвятите ее Каррадину Третьему, – с некоторой игривостью ответил Грант.

Но Брент Каррадин не принял его тон и обиделся.

– Я не занимаюсь угодничеством, – с обидой произнес он.

– Ну, какое там угодничество, – поспешил исправить ошибку Грант. – Простая политика.

– Я бы никогда не взялся за это, если бы не вы, мистер Грант, – стоя посреди палаты, заявил Каррадин, утонченно вежливый и необузданно страстный американец в пальто, ниспадающем широкими складками. – Я счел своим долгом поставить вас в известность, что помню об этом.

– Вы доставите мне огромное удовольствие, – виновато пробормотал Грант и тотчас вновь увидел перед собой неуклюжего мальчишку. Неловкость была преодолена. Веселый и довольный Каррадин покинул палату, но теперь он выглядел фунтов на тридцать тяжелее и дюймов на двенадцать шире, чем три недели назад.

Вернувшись к полученной в этот день информации, Грант мысленно развесил ее на противоположной стене и стал пристально в нее вглядываться.

16

Добродетельную красавицу с золотистыми волосами заперли в келье…

«А почему золотистыми?» – вдруг подумал Грант. Скорее всего волосы у нее были золотисто-серебристые. Она была ослепительно прекрасна. Жаль, слово «блондинка» так затаскано, что стало чуть ли не оскорблением.

Она должна была прожить в заключении до конца своих дней, чтобы ни для кого больше не быть источником несчастья, ибо всю жизнь несла с собой беду. Ее брак с Эдуардом взбаламутил Англию. Не желая того, Елизавета Вудвилл стала причиной падения Варвиков. Она любила своих родных, из-за чего в Англии появилась новая могущественная партия, помешавшая спокойному правлению Ричарда. Босуорт уже угадывался в той скромной церемонии в Нортгемптоншире, в результате которой она стала супругой Эдуарда. Однако ни один человек, насколько известно, не питал к ней злобы. Даже настроенный против нее Ричард простил ей грехи ее сородичей. Так было, пока не появился Генрих.

Она исчезла в небытии. Елизавета Вудвилл. Вдовствующая королева и мать королевы Англии. Мать принцев, убитых в Тауэре. При Ричарде она жила вольготно и в достатке.

Чудовищная нелепица.

Грант заставил себя переключиться с эмоций на профессиональные умопостроения. Пора заканчивать с делом Ричарда, подвести итоги и передавать его дальше. Надо помочь мальчику с его книжкой и заодно поставить все точки над i. Надо все записать, так будет лучше видно.

Грант взял с тумбочки бумагу, ручку и аккуратно написал:

...

ДЕЛО: Исчезновение двух мальчиков (Эдуарда, принца Уэльского, и Ричарда, герцога Йоркского) из Тауэра (Лондон) в 1485 году.

Поразмышляв немного, как лучше расположить сведения, в строку или столбиком, он решил, что прежде всего, пожалуй, надо разобраться с Ричардом. Аккуратно написав его имя, он перешел к фактам.

...

РИЧАРД III

Предварительное впечатление:

Положительное. Великолепный послужной список. Репутация хорошего семьянина. Как явствует из поступков, превалирующая черта – здравомыслие.

Относительно предполагаемого преступления:

а) Не имел преимущественного права на корону, ибо было еще девять претендентов из рода Йорков, включая трех мужчин.

б) Ни одного обвинения в убийстве при жизни Ричарда.

в) Мать мальчиков поддерживала с Ричардом дружеские отношения до самой его смерти. Ее дочери посещали королевские приемы.

г) Ричард не выказывал страха в отношении других Йорков, бескорыстно заботясь об их материальном обеспечении и социальном статусе.

д) Право Ричарда на корону было неоспоримо доказано соответствующим парламентским актом и поддержано народом. Мальчики не имели права на корону и не представляли опасности для Ричарда.

е) Если бы Ричард беспокоился по поводу недостаточной обоснованности своих прав, ему нужно было бы избавиться не от мальчиков, а от юного Варвика, который был вторым после Ричарда претендентом на корону, но именно его Ричард провозгласил своим наследником после смерти сына.

...

ГЕНРИХ VII

Предварительное впечатление:

Авантюрист, искавший покровительства при чужих дворах. Имел честолюбивую мать. О его частной жизни ничего предосудительного не известно. На государственной службе не состоял. Как явствует из его поступков, превалирующая черта – коварство.

Относительно предполагаемого преступления:

а) Для Генриха было чрезвычайно важно, чтобы мальчики ушли из жизни. Уничтожением акта, который доказывал незаконное происхождение мальчиков, он сделал старшего принца королем Англии, младшего – вторым человеком в королевстве.

б) В акте, который Генрих провел через парламент, он обвинял Ричарда в абстрактных тирании и жестокости, однако не счел нужным упомянуть о юных принцах. Из этого можно сделать только один вывод: мальчики были еще живы и было известно их местопребывание.

в) Мать мальчиков была лишена средств к существованию и пострижена в монахини через восемнадцать месяцев после коронования Генриха.

г) Генрих без промедления изолировал всех возможных наследников и держал их под арестом, пока у него не появлялась возможность, не привлекая особого внимания, избавиться от них.

д) У Генриха не было законных прав на корону. После смерти короля Ричарда королем Англии de jure [27] должен был стать юный Варвик.

Написав последнюю строчку, Грант впервые подумал о том, что Ричард вполне мог узаконить своего сына Джона и объявить его наследником. Такое уже бывало, и не единожды. Да и весь клан Бофортов, включая мать Генриха, состоял из потомков даже не незаконного союза, а двойного адюльтера. Ничто не мешало Ричарду узаконить «шустрого и добродушного» мальчика, который, ни от кого не скрываемый, жил в его доме. Но он не изменил себе и, даже не помыслив ни о чем подобном, объявил наследником сына своего брата. Даже в горе этот человек сохранил здравомыслие. Здравомыслие и фамильную гордость. Незаконнорожденный сын, каким бы он ни был, не должен занять трон Плантагенетов, пока жив законный претендент – сын брата.

Удивительно, как фамильная гордость, или, проще говоря, чувство семьи, дает себя знать во всей этой истории, начиная с Сисели, которая повсюду сопровождала своего мужа, и кончая ее сыном, признавшим своим наследником сына брата своего Георга.

И точно так же Грант в первый раз со всей очевидностью осознал, насколько атмосфера, которой дышала эта семья, свидетельствует в защиту Ричарда. Мальчики, которых он будто бы убил, словно жеребят-двойняшек, были сыновьями Эдуарда, и Ричард, вне всяких сомнений, хорошо знал этих детей.

Тогда как для Генриха они были не больше чем абстрактные символы, препятствия на его пути. Возможно, он даже никогда не видел их. Оставив в стороне вопрос характеров, все равно можно почти с твердой уверенностью настаивать, что из двух мужчин подозрение вызывает только Генрих.

Разложив весь материал по пунктам, Грант увидел, насколько подозрительным было отношение Генриха к акту, утвердившему право Ричарда на престол. Если, как настаивал Генрих, притязания Ричарда были нелепыми, тогда самым разумным было бы устроить повторное чтение документа и доказать его лживость. Но он ничего такого не сделал. Наоборот, употребил всю свою власть, чтобы уничтожить даже память об этом акте. Вывод один: право Ричарда на корону, подтвержденное парламентским актом, было неоспоримым.

17

Когда Каррадин вновь появился в больнице, Грант уже осваивал путь от постели до окна и обратно и был так горд этим, что Пигалице пришлось напомнить ему о малышах полутора лет от роду, проделывающих то же самое. Но насмешки Гранта не задевали.

– А вы говорили, что я пробуду у вас несколько месяцев! – радостно кричал он.

– Да бросьте вы, мы очень рады, что вы быстро поправились, – строго заметила она и добавила: – Кроме того, мы рады, что вы освободите нам койку.

После этих слов Пигалица быстро выскользнула за дверь, мелькнув светлыми кудряшками и накрахмаленной юбкой.

Грант лег и некоторое время осматривал свою маленькую «тюрьму» почти с благодарностью. Ни один человек, стоявший на полюсе или на вершине Эвереста, не чувствовал, должно быть, того, что почувствовал он, стоя возле окна после нескольких недель абсолютной неподвижности. Так думал Грант.

Завтра он пойдет домой. К себе домой, под опеку миссис Тинкер. Правда, полдня ему все равно придется проводить в постели, но зато полдня он будет ходить, хоть с костылями и палками, но ходить, как все люди. И наконец-то он станет сам себе хозяином. Избавится от опеки ловкой малышки, по которой, несмотря на всю благодарность, скучать не будет.

Великолепно!

Он уже выплеснул свою радость на сержанта Уильямса, который, вернувшись из Эссекса, заглянул к нему, и теперь ждал Марту, чтобы еще раз похвастаться своим вновь обретенным человеческим видом.

– Как вы поработали с историческими книжками? – поинтересовался Уильямс.

– Лучше некуда. Доказал, что они всё врут.

Уильямс ухмыльнулся:

– Наверняка против таких, как вы, есть закон. Вы не забыли о пятом отделе? Припишут вам измену, или lese-majeste, то есть оскорбление монарха, или что-нибудь еще. Все может статься. На вашем месте я был бы осторожнее.

– Сколько буду жить, никогда больше не поверю ни одной исторической книжке, честное слово.

– Не зарекайтесь, – наставительно произнес Уильямс, всегда отличавшийся неколебимым здравомыслием. – Была королева Виктория, был Юлий Цезарь, покоривший Британию, был 1066 год.

– А вот насчет этой даты у меня появились большие сомнения, – сказал Грант. – Вы закончили дело в Эссексе? Кто был ваш подопечный?

– Законченный негодяй. Слишком с ним нянчились всю жизнь, даже после того как он начал лет в девять подворовывать у матери. Может быть, хорошая порка в двенадцать лет спасла бы ему жизнь, а теперь, что ж, миндаль не успеет зацвести, как его повесят. Кстати, весна в этом году будет ранняя. Я, как приехал, каждый вечер работаю в саду, темнеть стало позже. Скоро вы тоже глотнете свежего воздуха.

Потом он ушел, здоровый разумный человек, каким и должен быть тот, кого в детстве пороли ради его же блага, а Грант остался ждать следующего гостя из внешнего мира, куда он вот-вот должен был вернуться сам, и обрадовался, услышав знакомый осторожный стук в дверь.

– Входите, Брент! – весело откликнулся он.

И Брент вошел.

Но это был не тот Брент, которого он видел в последний раз.

Тот был само ликование. Освобожденная энергия.

Этот был обыкновенным худеньким мальчишкой в непомерно длинном и широком пальто, несчастным и совершенно растерянным.

Грант с тревогой смотрел, как он нетвердым шагом пересек комнату. Из кармана его пальто не высовывалась ни одна бумажка.

«Что ж, – с философским спокойствием подумал Грант, – все это очень забавно, но осечка, по-видимому, была неизбежна. Наивные любители взялись за серьезное исследование да еще надеялись что-то доказать. Если профессионалы в Скотленд-Ярде попадают в тупик, они не зовут на помощь любителей, так почему же я поставил себя выше историков? Я хотел доказать себе, что не ошибся в своей характеристике человека на портрете, и не захотел испытать стыд, узнав, что посадил преступника в кресло судьи. Однако теперь, как ни крути, придется признать ошибку и смириться с ней».

А может, ему как раз этого и хотелось. Может, в глубине души он чувствовал, что слишком уж возгордился своей проницательностью?

– Здравствуйте, мистер Грант.

– Здравствуйте, Брент.

Мальчику сейчас гораздо хуже. Он еще в том возрасте, когда верят в чудеса и обижаются на лопнувший шарик.

– Что-то вид у вас сегодня грустноватый, – сказал Грант с нарочитой веселостью в голосе. – Что-то не получается?

– Все не получается.

Каррадин уселся на стуле, мрачно уставился в окно и долго не отводил глаз от воробьев.

– Неужто вам еще не надоели эти чертовы птицы? – хмуро спросил он.

– В чем дело? Вы все-таки отыскали следы большого шума, поднятого в связи с исчезновением мальчиков еще при Ричарде?

– Хуже.

– Да? Что-нибудь опубликовали? Какое-нибудь письмо?

– Все не то. И намного хуже. Нечто весьма-весьма солидное. Не знаю даже, как вам сказать. – Брент сердито смотрел на воробьев. – Чертовы птицы… Я никогда не напишу книгу, мистер Грант.

– Почему?

– Потому что все это ни для кого не тайна. Все уже давно всё знают.

– Что знают?

– Что Ричард не убивал младенцев и все прочее.

– Знают. С каких же пор?

– Да уже не одну сотню лет.

– Возьми себя в руки, малыш. Всего-то прошло четыреста лет.

– Знаю. А какая разница? Давным-давно люди знают, что Ричард не убивал…

– Перестань хныкать и говори по существу. Когда… когда эта реабилитация началась?

– Началась? Да когда представилась первая возможность.

– И все-таки?

– Как только не стало Тюдоров и, следовательно, прошел страх.

– Значит, с воцарением Стюартов?

– Да. Кажется, так. Некто Бак в семнадцатом веке был первым. Потом в восемнадцатом веке Гораций Уолпол, в девятнадцатом – Маркхэм.

– А в двадцатом?

– Насколько мне известно, никто ничего не писал.

– Тогда в чем дело?

– Но я не хочу быть одним из многих. У меня больше нет великого открытия!

Он так и сказал, будто написал большими буквами:

ВЕЛИКОГО ОТКРЫТИЯ.

Грант улыбнулся.

– Только и всего? А вы думали, великие открытия валяются на дороге? Не получилось стать первым, возглавьте новое движение.

– Новое движение?

– Ну да!

– И какое же?

– Против Тоунипанди.

Сердитое лицо Брента просияло, словно он услышал хорошую шутку.

– Глупее названия не придумаешь, – заметил он.

– Если люди триста пятьдесят лет повторяют, что Ричард не убивал племянников, а любой школьник не задумываясь скажет, что убил, мне кажется, Тоунипанди просто взывает к вам. У вас не будет времени скучать.

– Разве я смогу, если такие люди, как Уолпол, потерпели неудачу?

– Знаете поговорку «Капля камень точит»?

– Мистер Грант, я чувствую себя сейчас ничтожнее самой крошечной капли.

– Похоже на то, должен признать. Я еще никогда не видел, чтобы человек так себя жалел. Но с вашим настроением начинать воевать с английской публикой действительно не стоит. Это работа не для слабосильных.

– Тем более что я еще не написал своей книги.

– Да нет. Хотя у многих первые книги так и остаются лучшими, наверно, потому что они самые желанные. Просто люди, даже не прочитавшие ни одной исторической книги после окончания школы, сочтут себя достаточно профессионально подготовленными, чтобы судить о вашем труде. Они обвинят вас в идеализации Ричарда, в том, что вы хотите его обелить, а поскольку это звучит менее определенно, чем реабилитация, то они так и будут говорить. Некоторые даже заглянут в энциклопедию и своей эрудицией будут разить вас наповал. Что же касается ученых мужей, то они сделают вид, будто вас и на свете нет.

– Клянусь, им придется заговорить обо мне! – воскликнул Каррадин.

– Ну вот! Это уже больше похоже на человека, который собирается завоевать империю.

– У нас не империя, – напомнил Каррадин.

– О да! – бесстрастно отреагировал Грант. – Единственная разница между вами и нами в том, что вы с помощью экономики собрали свою Америку в одном месте, а наша Британия разбросана по всему миру. А вы что-нибудь успели сделать, прежде чем ужасное открытие обрушилось на вас и сбило вас с ног?

– Две главы.

– Что же вы с ними сделали? Вы их выбросили, да?

– Нет. Но хотел. Я хотел их сжечь.

– И что вас остановило?

– Электричество. – Каррадин вытянул ноги и рассмеялся. – Мне уже лучше, брат мой, и я немедленно должен ознакомить британскую публику с несколькими касающимися ее истинами. Кровь Каррадина Первого клокочет в моих жилах.

– Весьма опасная болезнь.

– Он с такой яростью валил лес, что в конце концов обзавелся замком эпохи Ренессанса, двумя яхтами и личным вагоном. Железнодорожным салон-вагоном. В нем были такие шелковые зеленые занавески и такие деревянные инкрустированные панели, что и во сне не увидишь. А в последнее время все начали думать, и Каррадин Третий. Не исключено, что наша кровь превращается в водичку. Однако с этой минуты я уже не я, а Каррадин Первый, ибо теперь я знаю, что он чувствовал, когда хотел купить лес, а ему говорили, что это невозможно. Брат мой, дорога моя идет в гору.

– Ну что же, очень хорошо, – с непривычной кротостью согласился Грант. – Я предвидел ваше решение. – Он взял с тумбочки блокнот и подал его Каррадину: – Здесь у меня что-то вроде полицейского досье. Может понадобиться, когда будете писать заключение. – Каррадин с благоговением смотрел на блокнот, который держал в руках. – Вырвите странички и возьмите их себе. Я выхожу из игры.

– Наверно, через неделю-другую на вас навалится столько реальных дел, что вы забудете о нашем… академическом расследовании, – не без сожаления произнес Каррадин.

– Но ни одно из них не доставит мне такого удовольствия, – откровенно признался Грант и покосился на портрет, все еще стоявший на тумбочке, прислоненный к стопке книг. – Верьте не верьте, но я ужасно расстроился, когда увидел вас в таком состоянии. Я подумал, что все наши разыскания были напрасными. – Он еще раз посмотрел на портрет. – Марта считает, что в нем есть что-то от Лоренцо Великолепного, а ее приятель Джеймс – что у него лицо святого. Мой хирург сказал, что это лицо калеки, Уильямс же думает, что таким должен быть великий судья. Но мне кажется, что ближе всех к истине здешняя старшая сестра.

– Что она сказала?

– Сказала, что у него лицо много страдавшего человека.

– Вот-вот. Я тоже так думаю. И в этом нет ничего удивительного.

– Конечно, нет. Судьба его не щадила. А последние два года и вовсе можно сравнить разве что со стремительной лавиной. Поначалу-то все складывалось вроде хорошо. Англия наконец-то вошла в спокойные воды. Гражданская война стала потихоньку забываться, новое правительство охраняло мир, возобновилась торговля, процветание… Наверно, хороший вид был из Миддлхэма на Уэнслидейл. И всего за два года – жена, сын и весь мир.

– И все-таки от одного судьба его уберегла.

– От чего?

– Он не узнал, как люди сотни лет будут почем зря трепать его имя.

– Да, для него это было бы трагедией. А знаете, что лично мне кажется самым убедительным доказательством, что Ричард не помышлял о власти?

– Нет.

– Он послал на север за войсками, когда Стиллингтон открыл свою тайну в парламенте. Если бы Ричард знал, что задумал Стиллингтон, или сам состряпал эту тайну с помощью Стиллингтона, он бы заранее позаботился о войсках. Вызвал бы их если не в Лондон, то в свой замок, где они были бы под рукой. То, что ему пришлось посылать за поддержкой в Йорк и к кузенам Невиллам, означает одно – признание Стиллингтона было ему как снег на голову.

– Пожалуй. Он взял с собой обычную свиту, собираясь стать регентом. В Нортгемптоне он узнал о выходке Вудвиллов, но не испугался, легко разделался с двухтысячной армией и как ни в чем не бывало явился в Лондон, чтобы присутствовать на самой обычной коронации. За дополнительными войсками он послал только после признания Стиллингтона. Послал на самый север Англии и в самый критический момент. Да, конечно, вы правы. Для него все получилось неожиданно. – Привычным жестом Каррадин поправил очки, прежде чем задать Гранту свой вопрос. – А знаете, что мне кажется самым убедительным доказательством вины Генриха?

– Что же?

– Тайна.

– Тайна?

– Таинственность. Все шито-крыто, все исподтишка.

– То есть его характер?

– Нет, не так просто. Разве не ясно? Ричарду тайна была не нужна, а у Генриха вся жизнь зависела от тайного исчезновения мальчиков. Непонятно, зачем Ричарду было действовать из-за угла. Он же не был сумасшедшим и не мог рассчитывать на то, что преступление сойдет ему с рук. Ведь рано или поздно пришлось бы держать ответ. Ведь он-то думал, что ему предстоит долгое правление. И никто за все это время так и не ответил на вопрос, зачем ему понадобилось идти таким трудным и опасным путем, когда в любой момент он мог выбрать что-нибудь попроще. Например, он мог задушить мальчиков и не прятать их. Тогда бы весь Лондон оплакал их безвременную смерть от горячки. Именно так он должен был поступить! Ведь если он был виновен в убийстве, то цель этого убийства – защита его права на корону. Выгоду он получил бы немедленно, оповестив всех о смерти принцев. Иначе весь замысел не стоил ни гроша. Теперь Генрих. Ему просто необходимо было найти способ убрать их с глаз долой – и при этом соблюсти тайну. Именно Генриху требовалось скрыть от всех, где и как умерли мальчики. У него все зависело от того, насколько он сумеет сохранить тайну.

– Все так, Брент, все так, – подтвердил Грант, с улыбкой глядя на юное взволнованное лицо своего помощника. – Мистер Каррадин, ваше место в Скотленд-Ярде.

Брент рассмеялся.

– Я теперь привязан к Тоунипанди, – сказал он. – Держу пари – неизвестных Тоунипанди гораздо больше, чем известных, а исторические книги просто кишат ими.

– Между прочим, не забудьте вашего сэра Гутберта Олифанта, – сказал Грант, доставая из ящика солидный том. – Историки должны изучать психологию, прежде чем браться за книги.

– Ха! Это им не поможет. Человек, которого интересуют в первую очередь люди, не будет писать исторический труд. Он станет романистом, психиатром, судьей…

– Или мошенником.

– Да, мошенником, предсказателем. Человек, понимающий людей, не будет заниматься историей, потому что история – это игрушечные солдатики.

– Ну-ну! Это вы слишком. Историки – образованные, эрудированные…

– Да я совсем не о том! Здесь как бы все время передвигаешь фигурки на доске, а это все-таки ближе к математике, если подумать.

– Если к математике, то они не имеют права пользоваться кухонными сплетнями, – с неожиданной яростью произнес Грант. Он еще не мог простить сэру Томасу Мору своего разочарования. Грант листал книгу сэра Гутберта, и чем ближе был конец, тем медленнее он переворачивал страницы. – Странно, с какой готовностью они все прославляют его храбрость. Пишут, как принято, и никаких тебе вопросов. И все-таки пишут, все пишут.

– Так сказать, «дань врагу», – напомнил ему Каррадин. – Это началось с баллады, сочиненной во вражеском стане.

– Да-да. Кем-то из Стэнли. «Тогда молвил рыцарь Ричарду-королю». Сейчас я ее найду. – Грант перелистнул страницу, другую. – Вот. «Добрый сэр Уильям Хэррингтон». Тот самый рыцарь.

«На ногах не стоит тот, кто ими побит,

кулаки этих Стэнли что сталь.

(Чертовы ублюдки!)

Ты вернешься, как путь сюда будет открыт,

я пока рисковать бы не стал.

Пусть твой будет скакун у тебя под рукой,

здесь воздаст тебе каждый почет,

И вручит твой народ тебе скипетр златой

и опять королем наречет!»

«Нет, подайте сейчас мне топор боевой

и корону британскую мне.

Я вам Богом клянусь и своей головой,

что я властвовать буду в стране.

Не пристало бежать от врагов королю,

попрошайничать в доме чужом».

Он не струсил, не предал себя в том бою

и покинул сей мир Королем [28] .

– «…Корону британскую мне…» – нараспев произнес Каррадин. – Кстати, ту самую корону, которую потом нашли в боярышнике.

– Наверно, ее там оставили, чтобы потом украсть.

– Я всегда представлял ее большой, шикарной, наподобие той, в которой был Георг, а это оказался простенький золотой обруч.

– Он мог его носить поверх шлема.

– Черт возьми! – с неожиданной яростью сказал Каррадин. – Будь я на месте Генриха, я бы ни за что не надел эту корону! Ни за что! – Он помолчал. – Знаете, что писали в городе Йорке? Что они записали в своей хронике о сражении, в котором погиб Ричард?

– Нет.

– Они записали: «В сей несчастливый день наш добрый король Ричард был побежден в бою и убит, отчего наступило в городе великое горевание».

Каррадин замолчал, молчал и Грант, лишь громко чирикали воробьи.

– Что-то не очень похоже на прощание с ненавистным тираном, – сухо заметил Грант.

– Вы правы, – согласился Каррадин. – «Великое горевание», – медленно повторил он, как бы не в силах выкинуть из головы эти слова. – Для них это было так важно, что, не считаясь с новым режимом, они в своей хронике черным по белому объявили об убийстве Ричарда и своей печали.

– Может быть, до них дошла весть о надругательстве над телом короля и им это не понравилось?

– Вы правы. Вряд ли кому это вообще понравится. Более того, они его обожали, а его, как мертвого зверя, бросают голого поперек седла и так везут…

– Так даже с врагом не принято было поступать, однако чувствительность среди людей Генриха – Мортона успехом не пользовалась.

– Ха! Мортон! – Брент произнес это имя, словно сплюнул. – Поверьте, никто не горевал, когда он умер. Знаете, что о нем пишут в Лондонской хронике? «В наше время нет ни одного человека, который бы хотел сравниться с ним, ибо прожил он свою жизнь, вызвав к себе великое презрение и великую ненависть народа».

Грант повернул голову и еще раз взглянул на портрет, в обществе которого он провел много дней и ночей.

– Знаете, – вдруг сказал он, – несмотря на кардинальскую мантию, я думаю, он проиграл. Несмотря ни на что, Ричард выиграл. Его любили современники.

– Неплохая эпитафия, – совершенно серьезно заметил Брент.

– Да, совсем неплохая. – Грант в последний раз захлопнул том Олифанта и отдал его Бренту Каррадину. – Немногие хотят большего, но это не всем дается.

Когда Каррадин ушел, Грант принялся разбираться в своих вещах. Модные, но непрочитанные романы он решил оставить в больничной библиотеке, может, они кого-нибудь порадуют. С собой он возьмет только альбом с горными пейзажами. Не забыть бы отдать Амазонке ее учебники.

Грант положил их на видное место, чтобы, когда она придет с ужином, они были под рукой. Он еще раз, во второй с тех пор, как начал свое расследование, просмотрел школьную сказочку о злодее Ричарде. В напечатанной черным по белому позорной истории не было ни тени сомнения в ее достоверности.

Грант уже хотел закрыть учебник, но его взгляд упал на первый параграф в разделе, посвященном Генриху VII: «Тюдоры в своей внутренней политике сознательно и целенаправленно стремились избавить себя от соперников, особенно из рода Йорков, которые были еще живы к моменту коронования Генриха VII. И они преуспели в этом, хотя кое-какая работа осталась и на долю Генриха VIII».

Грант не мог оторвать глаз от столь откровенного заявления. От простодушного признания всех убийств оптом. От недвусмысленной констатации факта искоренения целого рода.

Имя Ричарда III, обвиняемого в убийстве двух племянников, стало синонимом злодейства. Зато Генрих VII, который «сознательно и целенаправленно» уничтожил целый род, был проницательным и дальновидным монархом. Не очень любимым, но зато сильным, упорным и весьма удачливым.

Грант сдался. Нет, он никогда не поймет, что такое история.

Ее ценности так сильно отличались от всего того, что привык ценить он, что вряд ли он когда-нибудь приблизится к ней. Лучше ему вернуться в Скотленд-Ярд, где убийцы – это убийцы и все равны перед законом.

Грант отложил обе книжки и, когда Амазонка принесла ему тушеное мясо с черносливом, отдал их ей, произнеся при этом краткую, но выразительную речь, ибо и вправду был ей благодарен. Если бы сестра не сохранила свои учебники, наверное, он не занялся бы личностью Ричарда Плантагенета.

Амазонка смутилась, услышав от него добрые слова, и Грант подумал, неужели все это время он был таким чудовищем, что она не ожидала от него ничего, кроме грубостей? Ужасно.

– Мы будем скучать без вас, – сказала Амазонка, и ему показалось, что она сейчас заплачет. – Мы привыкли к вам. И даже к нему. – Она кивнула в сторону портрета.

И тут Грант подумал…

– Можете сделать для меня одну вещь? – спросил он.

– Конечно. Все, что в моих силах.

– Тогда возьмите фотографию, подойдите к окну и смотрите на нее, скажем, столько, сколько требуется, чтобы сосчитать пульс.

– Если вам так хочется… А зачем?

– Не важно. Доставьте мне это удовольствие. Я послежу за стрелкой.

Амазонка взяла фотографию и пошла к окну. Отсчитав сорок пять секунд, Грант спросил:

– Как?

Амазонка молчала.

– Ну?

– Забавно, – сказала она. – Если вглядеться, у него даже очень милое лицо, правда?

Приложение

Дом Йорков

Ричард (1411–1460), герцог Йоркский.

Женат на: с 1424 г. Сесилия Невилл (1415–1495).

Дети:

1. Жанна (1438–1438).

2. Анна (1439–1476), замужем за:

первый брак с 1447 г. (расторгнут в 1472) Генри Холланд, герцог Эксетер.

Дети:

1. Анна Холланд.

второй брак с 1472 г. сэр Томас Сент-Легер.

Дети:

2. Анна Сент-Легер.

3. Генри (1441—?).

4. Эдуард IV, король Англии.

5. Эдмунд (1443–1460), граф Рутланд.

6. Елизавета (1444–1503), замужем за: с 1460 г. Джон де ла Поул, герцог Суффолкский.

Дети:

1. Джон де ла Поул, граф Линкольн.

2. Эдуард де ла Поул, архидьякон Ричмондский.

3. Эдмунд де ла Поул, граф Суффолкский.

4. Хамфри де ла Поул.

5. Сэр Уильям де ла Поул.

6. Джеффри де ла Поул.

7. Ричард, граф Суффолкский.

8. Анна де ла Поль, монахиня в Сьонском аббатстве.

9. Екатерина де ла Поул.

10. Елизавета де ла Поул.

11. Дороти де ла Поул.

7. Маргарет (1446–1503), замужем за: с 1468 г. Карл Смелый, герцог Бургундский.

8. Уильям(1447—?).

9. Джон (1448—?).

10. Георг (1449–1478), герцог Кларенс, женат на: с 1469 г. Изабелла Невилл (1451–1476).

Дети:

1. Анна (1470–1470)

2. Маргарита (1473–1541), графиня Солсбери, замужем за: с 1494 г. Ричард Поул, герцог Суффолкский.

Дети:

1. Генри Поул, лорд Монтэгю.

2. Реджиналд Поул, кардинал Кентерберийский.

3. Сэр Джеффри Поул.

4. Артур Поул.

5. Урсула Поул.

3. Эдуард (1475–1499), граф Уорвик.

4. Ричард (1476–1477).

11. Томас (1450—?).

12. Ричард III, король Англии.

13. Урсула (1455—?).

* * *

Эдуард IV (1442), король Англии 1461–1470,1471—1483.

Женат на: с 1464 г. Елизавета Вудвилль (1437–1492).

Дети:

1. Елизавета (1466–1503), замужем за: с 1486 г.

Генрих VII Тюдор, король Англии

2. Мария (1467–1482).

3. Сесилия (1469–1507), замужем за:

первый брак с 1487 г. Джон, виконт Уэллс.

Дети:

1. Елизавета Уэллс.

2. Анна Уэллс.

второй брак с 1504 г. Томас Кайм.

Дети:

3. Ричард Кайм.

4. Маргарет Кайм.

* * *

Эдуард V (1470 – официально 1483), король Англии в 1483 г.

1. Маргарет (1472–1472).

2. Ричард (1473 – официально 1483), герцог Йоркский, женат на: с 1478 г. Анна Моубри (1472–1481), графиня Норфолк.

3. Анна (1475–1511), замужем за: с 1494 г. Томас Хауард, герцог Норфолк.

Дети:

1. Томас, лорд Хауард.

2. Сын.

3. Дочь.

4. Дочь.

4. Джордж (1477–1479), герцог Бедфорд.

5. Екатерина (1479–1527), замужем за: с 1495 г. Уильям Куртенэ, граф Девон.

Дети:

1. Эдуард Куртенэ.

2. Генри Куртенэ, маркиз Эксетер.

3. Маргарет Куртенэ.

6. Бриджита (1480–1517), монахиня в Дартфорде.

* * *

Ричард III (1452), герцог Глостер с 1461 г., король Англии 1483–1485.

Женат на: с 1472 г. Анна Невилл (1456–1485).

Дети:

1. Эдуард (1473–1484), принц Уэльский.

2. Джон Глостер.

Дом Тюдоров

Эдмунд Тюдор (1430–1456), граф Ричмонд.

Женат на: с 1455 г. Маргарет Бофорт (1443–1509), графиня Ричмонд.

Дети:

1. Генрих VII, король Англии.

* * *

Генрих VII Тюдор (1457), граф Ричмонд, король Англии

1485–1509.

Женат на: с 1486 г. Елизавета Йоркская (1466–1503) .

Дети:

1. Артур (1486–1502), принц Уэльский,

женат на: с 1501 г. Екатерина Арагонская (1485–1536).

2. Маргарет (1489–1541), замужем за:

первый брак с 1503 г. Джеймс IV Стюарт, король Шотландии;

второй брак с 1514 г. Арчибалд Дуглас, граф Ангус;

третий брак с 1528 г. Генри Стюарт, лорд Метвен.

3. Генрих VIII, король Англии.

4. Елизавета (1492–1495).

5. Мария(1496–1533), замужем за:

первый брак с 1514 г. Людовик XII, король Франции 1498–1515.

второй брак с 1515 г. Чарлз Брэндон (1484–1545), герцог Суффолкский.

Дети:

1. Генри Брэндон, граф Линкольн.

2. Франсэз.

3. Элеонора.

6. Эдмунд (1499–1500), герцог Сомерсет.

7. Эдуард.

8. Екатерина (1503–1503).

Дело о похищении Бетти Кейн

Глава первая

В этот весенний день Роберт Блэр уже подумывал о том, чтобы идти домой, хотя было всего четыре часа. Контора, разумеется, работала до пяти. Но если вы единственный Блэр фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», вы уходите, когда считаете нужным. И если вы занимаетесь главным образом завещаниями, документами о передаче имущества и вкладами, то ваши услуги в этот час уже мало кому требуются. И если вы живете в Милфорде, где последнюю почту разносят в три сорок пять, то всякая деловая жизнь городка замирает куда раньше четырех часов дня.

Телефон вряд ли зазвонит. Друзья Блэра по гольфу к этому времени, очевидно, находятся где-нибудь между четырнадцатой и шестнадцатой лунками. К обеду его никто не пригласит, ибо приглашения в Милфорде все еще по старинке отправлялись по почте. Не позвонит и тетя Лин с просьбой по дороге домой купить рыбы, потому что нынче ее день посещения кино и сейчас она уже, несомненно, там.

И вот этим весенним днем в ленивой тишине маленького города он сидел в конторе, уставясь на последний луч, освещавший стол красного дерева, и подумывал, не пойти ли домой. В солнечном луче стоял поднос с чаем. Ровно без десяти четыре каждый день мисс Тафф вносила в кабинет лакированный поднос, покрытый белой салфеткой, на ней чашка синего фарфора и такая же тарелка с двумя печеньями: масляное печенье по понедельникам, средам и пятницам, диетическое – по вторникам и четвергам.

Этот поднос Роберт помнил с тех пор, как помнил себя. Кухарка ходила с ним за хлебом в булочную, но мать Роберта, тогда еще совсем молодая женщина, пожертвовала поднос в контору. Что касается белой салфетки, то она возникла годы спустя, с появлением в фирме мисс Тафф. Мисс Тафф появилась во время войны. Это была первая женщина, занявшая место за рабочим столом уважаемой фирмы. Появление мисс Тафф чуть было не потрясло основ фирмы, но фирма с этим справилась, и теперь, почти четверть века спустя, трудно было себе представить, что худощавая, седовласая, строгая мисс Тафф могла когда-то вызвать такую сенсацию… В самом деле, единственным нарушением привычной рутины было появление белой салфетки: в доме мисс Тафф ничего никогда не ставилось прямо на поднос, без салфетки. Вот однажды она и принесла салфетку. Отец Роберта, хотя ему и нравился лакированный, ничем не покрытый поднос, был тронут заботой мисс Тафф и тем, что она как бы отождествляет себя с интересами фирмы. Салфетка прижилась, и теперь она такая же неотъемлемая часть фирмы, как медная дощечка на двери, ящики с документами и ежегодная простуда мистера Хэзелтайна.

И вот, в ту минуту, когда взгляд Роберта покоился на синей тарелке, он испытал странное чувство. Это чувство не имело связи с диетическим печеньем, во всяком случае связи физической. Это чувство было связано с ощущением неизбежности: по четвергам печенье диетическое, а по понедельникам – масляное. До последнего времени Роберт не находил ничего дурного в этом постоянстве, в этой нерушимости. Никогда он не желал себе другой жизни, кроме спокойного, мирного существования в этом городке, где вырос. Да и сейчас он не желал ничего другого! Но вот в последнее время уже дважды или трижды его посетила странная, ничем вроде бы не вызванная мысль: «И это все, что ты увидишь в жизни». С этой мыслью появлялось неприятное ощущение в груди, похожее на тот почти панический страх, сжимавший его десятилетнее мальчишеское сердце, когда он вспоминал, что назначен на прием к зубному врачу. Это и раздражало, и изумляло Роберта, считавшего себя вполне счастливым человеком. Откуда берется странная, сжимающая сердце мысль? Чего ему не хватает? Жены? Но он бы мог жениться, если бы захотел. Заботливой матери? Но какая мать могла бы так о нем заботиться, как милая, добрая тетя Лин? Богатства? Но разве было хоть что-нибудь, чего он хотел бы купить и не мог? Если это не богатство, то что ж тогда богатство? Жизнь, полная приключений? Никогда он не жаждал приключений, кроме тех, какие даются охотой… Но что же тогда? Что ему нужно?

Роберт Блэр всегда надеялся, что жизнь его так и будет идти без перемен до самой смерти. С детства он знал, что будет работать в фирме и со временем сменит своего отца. С добродушной жалостью он смотрел на мальчиков, у которых нет такого же заранее заготовленного удела, на тех, у кого нет Милфорда, где ждут друзья, где все полно воспоминаниями, на тех, у кого нет этой английской преемственности, уготованной фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Уже с 1843 года в фирме нет Хэйварда, но юный отпрыск рода Беннетов – Невил в этот момент занимал заднюю комнату фирмы. Именно «занимал», но трудно было вообразить, чтобы он там работал: он писал там поэмы, ибо ничто иное его не интересовало. Поэмы были столь оригинальны, что понять их мог лишь сам Невил.

Солнечный луч касался уже самого краешка подноса, и Роберт окончательно решил идти домой. Он пройдется пешком. Прогулка по Хай-стрит всегда доставляла ему удовольствие. Не то чтобы Милфорд был уж таким красивым городом. Но в этом городке было нечто, отражавшее устойчивость английской жизни за последние триста лет…

Внезапно зазвонил телефон. Позже Роберт часто думал, а что бы случилось, если бы этот звонок раздался минутой позже? Минутой позже он уже взял бы свою шляпу с крючка в передней и, просунувшись в дверь комнаты напротив, сообщил бы мистеру Хэзелтайну, что уходит. И на этот звонок ответил бы Хэзелтайн, сказав, что мистер Блэр уже ушел. И все последующее представляло бы для Роберта лишь отдаленный интерес… Но телефон зазвонил вовремя, и Роберт взял трубку.

– Мистер Блэр? – спросил женский низковатый голос. Чувствовалось, что в обычное время он звучит уверенно, но сейчас говорившая задыхалась. – Ох, как я рада, что застала вас! Я боялась, что вы уже ушли. Моя фамилия Шарп, Марион Шарп. Мы с матерью живем в доме Фрэнчайз на Ларборо-роуд.

– Знаю, – сказал Блэр. Он знал Марион Шарп по виду, как знал всех в Милфорде и его окрестностях: высокая, худощавая, темноволосая женщина лет сорока или около того. Обычно она щеголяла в ярких косынках, подчеркивающих ее цыганскую смуглость. В своем старом, видавшем виды автомобиле она приезжала в Милфорд за покупками, а тем временем ее седовласая старая мать сидела в машине, сидела выпрямившись, как-то не вписываясь в городской пейзаж, и чудилось, будто она против чего-то молчаливо протестует. У нее был резко очерченный профиль, а когда она поворачивалась к вам лицом, было видно, что глаза у нее ясные, бледные, холодные – глаза чайки и похожа она на колдунью. Словом, малоприятная старая дама.

– Вы меня не знаете, – продолжал голос, – но я видела вас в Милфорде, и вы показались мне добрым человеком. Мне нужен адвокат! Сейчас нужен, сию минуту! У меня неприятности…

– Если речь идет о вашем автомобиле… – начал Роберт. «Неприятности» в Милфорде означали лишь две вещи: либо задержка очередного взноса за автомобиль, либо нарушение правил уличного движения. Поскольку у Марион Шарп автомобиль был очень старый, речь шла, видимо, о втором. Но в любом случае это никак не касалось фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Он переадресует ее к Карлею, способному малому, чья контора на другом конце улицы. Карлей специалист по этим делам…

– Автомобиль? – спросила его собеседница таким тоном, будто ей было трудно вспомнить, что означает это слово. – А, поняла. Нет-нет, ничего похожего. Дело куда серьезнее. Скотленд-Ярд.

– Скотленд-Ярд!

Для мирного деревенского адвоката и джентльмена, каким был Роберт Блэр, слова «Скотленд-Ярд» звучали так же экзотически, как, скажем, Гонолулу, Голливуд или парашютные прыжки. В качестве сознательного гражданина он был в хороших отношениях с местной полицией, и на этом его связь с миром преступлений кончалась.

– Я никого не убила, если вы это думаете, – сказали на конце провода.

– Вопрос в другом: вас подозревают в том, что вы кого-то убили?

– Здесь дело не в убийстве. Меня подозревают в том, что я кого-то похитила. Короче, мне нужен адвокат сейчас же, сию минуту!

– По-моему, вам нужен не я, – ответил Роберт. – Я практически не разбираюсь в уголовном кодексе. Моя фирма такими делами не занимается. Я могу вам порекомендовать…

– Я не хочу адвоката по уголовным делам, я хочу друга! Чтобы он стоял рядом и следил, чтобы я не наговорила лишнего. Чтобы он подсказывал мне, на какие вопросы я могу не отвечать, если не желаю, и в этом роде… Для этого, по-моему, не обязательно быть специалистом по уголовным делам.

– Верно. И все же вам куда лучше поможет фирма, привыкшая к уголовным делам. Я думаю, будет разумнее…

– Знаете, что мне кажется? – перебила она. – У меня ощущение, будто я тону, не могу вылезти на берег, а вы, вместо того чтобы подать мне руку, убеждаете меня, что на противоположный берег вылезти куда проще…

Мгновение оба молчали.

– Напротив, – сказал Роберт, – я могу порекомендовать вам отличного специалиста по вытаскиванию тонущих на берег! Бенджамен Карлей куда лучше моего знает, как защитить тех…

– Что? Этот маленький человечек в полосатых костюмах?.. – Ее голос поднялся почти до крика. И снова секунда молчания. – Простите меня, – продолжала она затем своим обычным голосом. – Я говорю глупости. Но видите ли, я позвонила вам не потому, что считаю, что вы такой уж ловкий адвокат, но лишь потому, что я в беде и нуждаюсь в совете человека, который вызывает доверие… Мистер Блэр, прошу вас, приезжайте! Люди из Скотленд-Ярда сейчас у меня в доме. И если вы, приехав, увидите на месте, что не желаете этим заниматься, вы же всегда сможете передать дело кому-то другому, правда?

Роберт Блэр был слишком добродушен, чтобы отказать человеку в разумной просьбе, и, кроме того, ему дали лазейку на случай, если дело покажется неприемлемым. Ему уже расхотелось переадресовывать эту женщину к Бену Карлею. Несмотря на ее глупые слова о «полосатых костюмах», Роберт в общем-то понял, что она имела в виду. Если вы действительно что-то натворили и хотите избежать ответственности, то Карлей тут неоценим. Но если вы просто растеряны, если вы в беде и невиновны, то вряд ли Карлей с его нагловатыми манерами мог оказать помощь.

«О каком похищении идет речь? – думал Блэр, направляясь за своим автомобилем в гараж на Син-лейн. – Существует ли такое преступление в английском своде законов? И кого могла эта женщина похитить? Ребенка? Быть может, вундеркинда? Хотя обе женщины жили в большом доме на Ларборо-роуд, они производили впечатление людей очень и очень небогатых. А может, они похитили ребенка, потому что решили, что с ним плохо обращаются его законные опекуны? Возможно. У старухи лицо фанатички, да и сама Марион производила впечатление человека, способного при случае пойти на риск. Да, возможно, это просто дурно понятая филантропия». «Задержание с целью лишить родителей, опекунов и т. д. власти над…» Эх, подзабыл он уголовное право! Не мог вспомнить сейчас: похищение – это уголовное дело с соответствующим наказанием или же проступок? Делами о «похищении и задержании» фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет» не занималась с 1798 года, когда один молодой сквайр из Лессоус, выпив несколько больше, чем следует, на балу у неких Греттонов, перекинул через седло юную мисс Греттон и ускакал с ней, причем о намерениях сквайра не так уж трудно было догадаться…

На узенькой улочке Син-лейн прямо друг против друга стояли гараж и платная конюшня города Милфорда, пребывающие в состоянии вечной вражды. Автомобили пугали лошадей (так, во всяком случае, утверждали служители при конюшне), а возы с сеном и прочим фуражом для конюшни мешали выезду из переулка – это утверждали работники гаража. Владелец конюшни старый Мэт Эллис, бывший кавалерист, смотрел на работников гаража Билла Бору и Стэнли Питерса (во время войны оба были связистами) как на представителей поколения, уничтожавшего кавалерию и угрожавшего цивилизации… Зимой, во время охотничьего сезона, Роберт общался с кавалеристом и выслушивал его жалобы, в другое время года, когда автомобиль чинился и смазывался в гараже, он вникал в обиды работников гаража. Вот и сейчас Стэнли непременно понадобилось выяснить, какова разница между оскорблением и клеветой и можно ли считать диффамацией слова Мэта…

– Не знаю, Стэн. Надо подумать, – перебил Роберт, быстро нажимая на стартер. Но сразу уехать ему не удалось. Пришлось ждать, пока выезд из переулка не освободят верховые: трое толстых детей и их грум, возвращавшиеся с послеобеденной прогулки. «Ну вот, сами видите!» – сказал Стэнли за спиной Роберта.

Чем ближе к южному окончанию Хай-стрит, тем меньше становилось магазинов и лавок, тем больше жилых домов, затем шли виллы, окруженные садами, а потом – сразу поля. Поля, отгороженные друг от друга живыми изгородями, тянулись бесконечно, домов почти не видно, можно ехать милю за милей, не встретив ни единого живого существа.

Там дальше, за горизонтом, находился Ларборо – городок, застроенный домами из грязного кирпича. В двух милях отсюда на Ларборо-роуд стоял дом, известный под именем Фрэнчайз. Когда-то давно некто приобрел поле, называемое Фрэнчайз, построил посредине плоский белый дом и затем окружил высокой, крепкой кирпичной стеной, как бы наглухо отгородив этот дом от мира. Когда-то при доме была конюшня, но она тоже была спрятана за кирпичной стеной. Дом походил на детскую игрушку, случайно оброненную на пустынной дороге. С тех пор как Роберт себя помнил, тут жил одинокий старик, а сравнительно недавно в Милфорд стала наезжать за покупками Марион Шарп с матерью, и вскоре стало известно, что они поселились в доме Фрэнчайз, унаследовав его после кончины старика. «Как давно они переселились сюда? – старался вспомнить Роберт. – Три года назад? Четыре?»

Эти женщины не пытались завести знакомства среди обитателей Милфорда, держались особняком; у обеих был такой вид, будто им вполне хватает общества друг друга.

Когда Роберт остановил свой автомобиль у высоких железных ворот, он увидел, что там стоят еще две машины. Достаточно было взглянуть на ближайшую – такую незаметную, ухоженную, скромную, чтобы понять, чья она. «В какой другой стране мира, – подумал Роберт, – полиция старается быть такой вежливой и предупредительно-ненавязчивой?»

Он посмотрел на вторую машину и увидел, что она принадлежит Хэлламу – местному инспектору, классному игроку в гольф.

В полицейском автомобиле сидели трое: шофер, а на заднем сиденье – женщина средних лет и то ли ребенок, то ли юная девушка. Шофер скользнул по Роберту мягким, отсутствующим и все замечающим полицейским взглядом, а затем отвернулся. Лиц у сидящих сзади Роберту рассмотреть не удалось.

Высокие железные ворота были закрыты – Роберт не помнил, чтобы они когда-нибудь вообще бывали открыты, – и он толкнул одну из железных половинок, не скрывая любопытства. Ворота с их плоскими железными листами были сделаны явно все с той же целью – укрыться от посторонних взглядов. Стена была слишком высока, чтобы можно было что-то разглядеть с улицы, и, кроме крыши и труб, заметных издали, Роберт Блэр никогда не видел дома Фрэнчайз.

Его ждало разочарование: дом оказался уродлив. Все там было немножко не так, как хотелось бы: окна неправильного размера, слишком широкая дверь, слишком высокие ступени, и в целом у дома было хмурое выражение. Пока Роберт шагал через двор к негостеприимной двери, он догадался, что ему напомнил этот дом: собаку, внезапно разбуженную шагами прохожего и еще не знающую, что делать – накинуться на него или попросту залаять. «Что вам тут надо?» – вот с каким выражением смотрел на чужака этот дом.

Он не успел позвонить, как на пороге появилась не горничная, а сама Марион Шарп.

– Я увидела вас в окно, – сказала она, протягивая ему руку, – и боялась, что вы позвоните: мама обычно отдыхает в это время. Я надеюсь, что нам удастся поговорить до ее пробуждения. Хоть бы она никогда ничего об этом не узнала! Не могу выразить, как я вам благодарна за ваш приезд!

Роберт пробормотал что-то в ответ и тут только заметил, что глаза у нее вовсе не цыганские, черные, как он думал, а серо-карие. Она ввела его в дом, и он, кладя свою шляпу на комод в передней, обратил внимание на старый, потертый ковер.

Инспектор Хэллам пристроился на краешке вышитого бисером сиденья стула и выглядел смущенно. А у окна, чувствуя себя весьма и весьма свободно, восседал на старинном стуле Скотленд-Ярд в лице молодого человека в прекрасно сшитом костюме.

Оба встали, и Роберт поздоровался с Хэлламом.

– Значит, вы знакомы? – спросила Марион Шарп. – Ну, а это инспектор Грант из Скотленд-Ярда.

Пожимая Роберту руку, Грант сказал:

– Рад, что вы приехали, мистер Блэр, не только за мисс Шарп, но и за себя.

– За себя?

– Если бы мисс Шарп не имела поддержки, пусть даже просто дружеской, мне было бы трудно продолжать. Но вы адвокат, и тем лучше!

– В чем вы ее обвиняете?

– Мы ни в чем ее не обвиняем… – начал было Грант, но Марион его перебила:

– Предполагается, что я кого-то похитила и избила.

– Избила?

– Именно. Избила ее в кровь, до синяков.

– Ее?

– Девочку. Она сейчас там, за воротами, в машине.

– Разрешите я объясню, – мягко предложил Грант.

– Хорошо, – согласилась мисс Шарп, – объясняйте. Это ведь ваша версия!

«Интересно знать, – подумал Роберт, – уловил ли Грант насмешку в ее тоне?» Роберта несколько удивило присутствие духа мисс Шарп, позволившей себе насмешливо разговаривать с представителем Скотленд-Ярда. А по телефону она не казалась такой выдержанной и смелой. Тогда в голосе ее звучало отчаяние. Быть может, присутствие союзника подбодрило ее, а быть может, у нее попросту открылось второе дыхание.

– Как раз перед Пасхой, – заговорил Грант в сжатой и точной полицейской манере, – девочка по имени Элизабет Кейн, живущая со своими опекунами около Эйльсбери, поехала на каникулы к своей замужней тете в Мэйншил, в окрестности Ларборо. Она отправилась туда автобусом, потому что автобусы из Лондона в Ларборо, проходящие через Эйльсбери, также проходят через Мэйншил. Таким образом, она могла сойти с автобуса в Мэйншиле, откуда всего три минуты ходьбы до дома ее тети. Если бы она ехала поездом, ей пришлось бы выйти в Ларборо и затем ехать в обратном направлении. В конце недели ее опекуны мистер и миссис Уинн получили от нее открытку, в которой говорилось, что ей живется у тети весело и она собирается побыть тут еще. Опекуны поняли, что девочка решила остаться в Мэйншиле до конца школьных каникул, то есть еще на три недели. Но когда она не явилась домой к началу школьных занятий, опекуны решили, что она просто разленилась, и написали тете, чтобы та отправила девочку домой. Но тетя, вместо того чтобы позвонить по телефону из ближайшего почтового отделения, сообщила Уиннам в письме, что племянница уехала от нее уже две недели назад. Обмен письмами занял большую половину следующей недели, и когда опекуны обратились в полицию, то в общей сложности девочка отсутствовала уже три недели. Полиция приняла меры к розыску, но тут девочка явилась сама. Однажды ночью она пришла домой в платье на голое тело, без чулок, в одних башмаках, еле волоча ноги от усталости.

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать, вернее, почти шестнадцать. Она сказала, что ее похитили, увезли в автомобиле. И это все, чего опекуны смогли от нее добиться за два дня. Она была в полубессознательном состоянии. Примерно через двое суток она пришла в себя и тогда рассказала им…

– Им?

– Ну да, своим опекунам, Уиннам. Полиция намеревалась расспросить ее саму, но девочка так нервничала при упоминании о полиции, что пришлось от непосредственного контакта отказаться и довольствоваться тем, что она рассказала домашним. По ее словам, когда она ждала на перекрестке в Мэйншиле, рядом остановился автомобиль, в нем сидели две женщины. Та, что помоложе, была за рулем и предложила девочке довезти ее.

– Девочка была одна?

– Да.

– Почему же никто ее не провожал?

– Дядя работал, а тетку какие-то друзья попросили быть крестной матерью их младенца, и она в тот день отправилась на крестины… Девочка сказала, что ждет лондонский автобус, но женщины сообщили ей, что автобус уже ушел, и она им поверила. Она и сама боялась, что опоздала к автобусу, а было уже четыре часа, шел дождь, начинало темнеть. Женщины предложили довезти ее до местечка, название которого она не разобрала, откуда через полчаса пойдет автобус к Лондону. Девочка с благодарностью приняла это предложение и села рядом со старой женщиной… Дождь заливал стекла. Впрочем, девочка не обращала внимания на дорогу и рассказывала своей соседке о себе. Когда наконец она огляделась, уже совсем стемнело и казалось, что они едут уже очень долго. Тут она стала благодарить дам за их доброту, что они ради нее отклонились от своего пути, но женщина помоложе, которая до сих пор молчала, заявила, что нет, вовсе они не отклонились, они едут к своему дому, и предложила девочке зайти выпить кофе и перекусить, а затем ее отвезут к автобусу… Зачем, мол, двадцать минут под дождем ждать автобуса, когда за это время можно обогреться и поесть? Девочка согласилась. Они въехали в ворота, но было слишком темно, чтобы разглядеть дом. Девочку ввели на кухню…

– На кухню? – переспросил Роберт.

– Да. Старая женщина поставила на плиту кофейник – разогреть кофе, а другая стала делать бутерброды. Пока они пили и ели, старая дама сообщила, что у них сейчас нет горничной и, быть может, девочка согласится поработать у них хоть немного. Та наотрез отказалась. Женщины настаивали… Сказали, пусть хоть поднимется наверх, посмотрит, в какой славной комнатке ей предстоит жить, если она здесь останется… Девочка говорит, что в ту минуту она была такой усталой и растерянной, что подчинилась. Она помнит, что первый марш лестницы был застлан ковровой дорожкой, на втором же дорожки не было, а было под ногами «что-то твердое». И это все, что она запомнила, пока не проснулась следующим утром на узкой и низкой кровати в чердачной голой комнате. На девочке осталась лишь комбинация и никаких следов ее одежды. Дверь заперта, маленькое круглое окно – тоже. Во всяком случае…

– Круглое окно, – повторил Роберт с чувством какой-то неловкости.

– Да, круглое, – подтвердила Марион. – Круглое окно в крыше.

…Когда Роберт подходил к дому, у него мелькнула мысль: «До чего ж неудачно всажено в крышу это круглое оконце». Поэтому слова Марион показались ему вполне достаточным комментарием…

Грант, по своему обыкновению, сделал вежливую паузу и продолжал:

– Скоро более молодая женщина явилась с миской каши. Девочка отказалась есть, потребовав, чтобы ей вернули одежду и отпустили. Женщина ответила, что, мол, будешь есть, когда проголодаешься, и, оставив миску, ушла. Девочка просидела одна до вечера. Затем снова пришла эта женщина, принесла поднос с чаем и свежими булочками и вновь стала уговаривать девочку поработать горничной. Девочка снова отказалась. По ее словам, эти уговоры и даже угрозы продолжались несколько дней. Наконец она решила разбить окошко, выбраться на крышу и позвать на помощь какого-нибудь прохожего или бродячего торговца. К сожалению, единственным орудием был стул, и девочке не удалось разбить стекло, оно лишь треснуло. И тут ворвалась молодая женщина. Она выхватила у девочки стул, избила ее, унесла стул, затем вернулась с хлыстом и вновь стала бить девочку, пока та не потеряла сознание. На следующий день появилась старуха с охапкой постельного белья и заявила, что если девочка не хочет работать, то пусть хотя бы займется починкой. Если же и это не будет делать, то не получит еды. Но девочка слишком скверно себя чувствовала, чтобы взяться за шитье, и ей не дали есть. На другой день ее вновь угрожали избить, если она не возьмется за починку. Она починила кое-что из белья и ей дали тушеного мяса на ужин. Так продолжалось несколько дней, и, если девочка шила плохо или мало, ее лишали пищи и били. Однажды старуха принесла ей, как обычно, тарелку с тушеным мясом и ушла, оставив дверь незапертой. Девочка немного подождала, решив, что это ловушка, но затем выбралась на лестничную площадку. Было тихо, и она сбежала вниз по ступенькам. Из кухни раздавались голоса обеих женщин. Девочка кинулась к входной двери, тоже оказавшейся незапертой, и выскочила в ночную тьму…

– В комбинации? – спросил Роберт.

– Да, забыл сказать, что платье ей вернули. На чердаке нет отопления, и, если бы она оставалась в одной комбинации, она бы, возможно, простудилась и умерла.

– Если она вообще была на чердаке, – заметил Роберт.

– Если, как вы сказали, она вообще была на чердаке, – спокойно подтвердил инспектор. И продолжал: – Что было дальше, она плохо помнит. По ее словам, она долго брела в темноте. Ей показалось, что это шоссе, но навстречу не попадались ни машины, ни пешеходы. Затем появился грузовик. Шофер заметил ее в свете фар и остановился, предложив подвезти. Девочка так устала, что тут же уснула. Когда она проснулась, они стояли на обочине, и шофер грузовика со смехом сказал, что она похожа на куклу, из которой вытряхнули опилки. Шофер уверял, что она просила высадить ее именно тут. Он уехал, а она, оглядевшись, узнала местность: до ее дома оставалось менее двух миль. Тут она услышала, как часы пробили одиннадцать. И незадолго до полуночи явилась домой.

Глава вторая

Наступило короткое молчание.

– Это та девочка, которая сидит сейчас там, в машине? – спросил Роберт.

– Та самая.

– Видимо, у вас были причины привезти ее сюда?

– Да. Когда она вполне оправилась, ее удалось убедить рассказать полиции все, что с ней случилось. Ее рассказ застенографирован, она прочитала и подписала стенограмму. В этом заявлении было два пункта, которые помогли полиции. Вот они: «Когда мы находились в пути, то обогнали автобус со светящейся надписью «МИЛФОРД». Нет, я не знаю, где Милфорд. Я там никогда не бывала». И вот еще: «Из окна чердака мне были видны высокая кирпичная стена и большие железные ворота. Позади стены шла дорога, потому что я видела телеграфные столбы. Нет, я не могла видеть идущие по дороге машины, стена была слишком высокая. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже ничего не увидишь, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг у двери. Нет, я не помню никаких кустов или клумб, просто трава. Да, по-моему, лужайка. Нет, просто трава и тропинки».

Грант захлопнул блокнот.

– После тщательных поисков мы установили, что ни один дом между Ларборо и Милфордом не соответствовал этому описанию, кроме Фрэнчайза. А Фрэнчайз соответствует даже в мелочах. Когда девочка сегодня увидела стену и ворота, она прямо заявила, что это то самое место. Внутри она еще не была. Я хотел сначала поговорить с мисс Шарп и удостовериться, что она не возражает против того, чтобы увидеть девочку. Мисс Шарп справедливо предложила, чтобы при этом свидании присутствовал свидетель.

– Теперь вы понимаете, почему мне так спешно понадобилась помощь? – сказала Марион Шарп, повернувшись к Роберту. – Слышали вы когда-нибудь такую чепуху?

– И в самом деле, рассказ девочки – это довольно-таки пестрая смесь фактов и абсурдов, – ответил Роберт. – Конечно, домашнюю работницу найти трудно, но какому нормальному человеку может прийти в голову мысль заполучить прислугу насильно, не говоря уж об избиениях, о голоде?..

– Нормальному человеку – разумеется, – согласился Грант, пристально глядя на Роберта, – но, поверьте, за первый же год работы в Скотленд-Ярде мне пришлось столкнуться с вещами куда менее правдоподобными. Нет предела людским странностям.

– Верно. Но немало странностей и в поведении девочки. Кстати сказать, все странности начинаются именно с нее. Это ведь она пропадала неизвестно где целый месяц, а тем временем жизнь здесь, в этом доме, шла как обычно. Не сообщит ли нам мисс Шарп, что она делала в тот день, о котором идет речь?

– Алиби у меня нет, – сказала Марион Шарп. – Инспектор утверждает, что случилось это двадцать восьмого марта, с тех пор прошло немало времени, а жизнь наша так однообразна… Мы просто не в силах вспомнить, что именно делали двадцать восьмого марта, и вряд ли кто-нибудь сможет припомнить это за нас.

– Ваша служанка? – спросил Роберт. – Слуги порой помнят все мелочи, все, что случается в доме. На этот счет у них просто редкостная память.

– У нас нет служанки, – ответила Марион. – Нам трудно найти служанку: дом Фрэнчайз стоит на отшибе.

Присутствующие ощутили какую-то неловкость. Наступило молчание, и Роберт поспешил его нарушить:

– Эта девочка… Как ее имя, между прочим?

– Элизабет Кейн. Все зовут ее Бетти Кейн.

– Ах да, вы мне уже говорили, простите. Так вот, что известно об этой девочке? Полагаю, что, прежде чем поверить ее рассказу, полиция поинтересовалась ее прошлым? Почему, например, у нее опекуны, а не родители?

– Она сирота. Во время войны ее эвакуировали в район Эйльсбери. Она была единственным ребенком среди эвакуированных, и ее закрепили за Уиннами, у которых был сын четырьмя годами старше девочки. Примерно через год родители девочки погибли, и Уинны, которые всегда мечтали иметь дочь, с радостью оставили ее у себя. Она относится к ним как к родителям, так как едва помнит своих отца и мать.

– Понятно. Ее характеристика?

– Превосходная девочка, спокойная, тихая. Учится хорошо, хотя и не блестяще. Никаких историй ни в школе, ни вне ее. «Абсолютно правдива» – вот что сказала о ней ее школьная учительница.

– Когда она явилась домой после отсутствия, были ли на ней следы побоев?

– О да! Доктор семьи Уиннов осматривал девочку на следующее утро и заявил, что ее били, и били жестоко. Следы побоев сохранились и позже, когда она делала для нас заявление.

– Она не эпилептичка?

– Нет-нет, мы сразу же этим поинтересовались. Должен сказать, что Уинны – люди весьма разумные. Они были очень огорчены и взволнованны, однако не пожелали драматизировать случившееся, не хотели, чтобы девочка стала предметом нездорового интереса или чьей-либо жалости. Они отнеслись к происшедшему с достойной всяческих похвал сдержанностью.

– По-моему, единственное, что мне остается, – это тоже отнестись ко всему с достойной всяких похвал сдержанностью, – сказала Марион Шарп.

– Войдите в мое положение, мисс Шарп! Девочка не только описала дом, где, как она утверждает, ее заперли, но и обитательниц дома, и очень точно: «Худощавая старая женщина с мягкими седыми волосами, без шляпы, в черном, и женщина много моложе, высокая, тонкая, темноволосая, как цыганка, без шляпы, с яркой косынкой на шее».

– Да-да. Не придумаю никаких объяснений, но ваше положение мне понятно. Ну а теперь давайте пригласим девочку, но перед этим мне хотелось бы сказать…

Дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возникла старая миссис Шарп. После сна ее стриженые седые волосы были всклокочены, и она сильнее, чем обычно, походила на колдунью. Затворив за собой дверь, она оглядела собравшихся с каким-то злорадным интересом.

– Ха! – проговорила она хрипло, словно курица прокудахтала. – Трое незнакомцев.

– Позволь мне представить их тебе, мама! – сказала Марион, когда присутствующие вскочили на ноги. – Это мистер Блэр из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», у них еще такой красивый дом на Хай-стрит.

– Дому нужна новая крыша! – заявила старуха.

Замечание правильное, но весьма неожиданное.

Роберта отчасти утешило, что ее приветствие, обращенное к Гранту, оказалось еще более странным. Ее ничуть не удивило присутствие Скотленд-Ярда в их гостиной, и она просто сухо сказала:

– Вам не следовало садиться на этот стул, вы для него слишком тяжелы.

Но когда дочь представила ей инспектора местной полиции, старая дама бросила на него косой взгляд, лишь слегка наклонив голову, и явно тут же забыла о нем. Судя по выражению лица Хэллама, прием хозяйки его буквально сразил.

Грант вопросительно взглянул на мисс Шарп.

– Я расскажу ей все сама, – сказала она. – Мама, инспектор хочет, чтобы мы повидали девочку, которая сейчас ждет в машине. Она пропадала целый месяц, и наконец когда появилась у себя дома в Эйльсбери в очень неважном состоянии, то сообщила, что ее держали у себя люди, желавшие превратить ее в служанку. Они держали ее взаперти, и когда она отказывалась работать, морили ее голодом и избивали. Она описала и дом, и людей очень точно, и вышло так, что мы с тобой полностью совпадаем с этим описанием. Наш дом – тоже. По ее словам, мы запирали ее на чердаке с круглым окошком.

– Чрезвычайно интересно, – заявила старая дама, усаживаясь на диван. – Чем же мы ее били?

– Хлыстом для собаки, насколько я поняла.

– А у нас есть такой хлыст?

– По-моему, у нас есть старый собачий поводок, В случае надобности его можно превратить в хлыст. Но дело в том, что инспектор хочет, чтобы мы повидались с девочкой. Пусть она подтвердит, что мы те женщины, которые похитили ее.

– Вы не возражаете, миссис Шарп? – спросил Грант.

– Напротив, инспектор! Я с нетерпением жду этого свидания. Право, не каждый день я ложусь спать после обеда скучной старой женщиной, а просыпаюсь каким-то чудовищем.

Хэллам собрался было идти вниз, но Грант жестом остановил его. Очевидно, он сам решил понаблюдать за тем, какова будет реакция девочки на все, что она увидит внутри ограды.

Когда инспектор вышел, мисс Шарп объяснила матери, почему здесь присутствует Блэр.

– Было очень мило с его стороны сразу же согласиться и приехать так быстро!

– Я вам весьма сочувствую, мистер Блэр, – сказала старая дама, но при всем желании в голосе ее нельзя было уловить даже нотки сочувствия.

– Почему, миссис Шарп?

– Потому что уголовщина и психиатрия вряд ли ваша специальность.

– А на мой взгляд, все это очень интересно, – сказал Роберт и увидел на лице старой дамы некоторое подобие улыбки. Роберту даже вдруг показалось, что она почувствовала к нему расположение, хотя об этом трудно было догадаться по ее тону. Сухой голос по-прежнему язвительно произнес:

– Да, развлечений у нас в Милфорде маловато. Вот моя дочь, например, гоняет кусок гуттаперчи по гольфовому полю…

– Теперь гоняют не гуттаперчу, мама, – вставила дочь.

– …но для людей моего возраста в Милфорде нет даже таких развлечений…

Дверь отворилась, и на пороге появился инспектор Грант. Он вошел первым, чтобы видеть выражения лиц присутствующих, а вслед за ним вошли служащая полиции и девочка.

Марион Шарп медленно приподнялась с места, как бы желая достойно встретить то, что ей предстоит. Ее мать осталась сидеть на диване, лишь слегка выпрямившись, сложив на коленях руки, с таким выражением, будто она дает аудиенцию. И хотя волосы старой дамы были всклокочены, создавалось впечатление, что она хозяйка положения.

На девочке была школьная форменная куртка и детские, на низких каблуках, школьные туфли. Она выглядела моложе, чем предполагал Блэр. Ростом невысока, и хорошенькой ее не назовешь. Но было в ней – как бы это точнее сказать – какое-то скрытое очарование… Ее темно-голубые глаза были широко расставлены, светлые волосы красивой линией лежали над чистым лбом, а на щеках, под чуть выдающимися скулами, по маленькой ямочке, что придавало ее лицу детски-трогательное выражение. Нижняя губа, пожалуй, полновата, рот слишком маленький. И уши маленькие. Слишком маленькие и слишком плотно прижаты к голове. В общем, самая обыкновенная девочка, отнюдь не похожая на героиню столь сенсационной истории. «Интересно, как бы она выглядела в другом костюме?» – подумал Роберт.

Взгляд девочки остановился сначала на старухе, затем на Марион. В этом взгляде не было ни удивления, ни торжества, ни даже, как ни странно, простого любопытства.

– Да, это те самые женщины, – сказала она.

– Вы в этом уверены? – спросил Грант и добавил: – Помните, что это очень серьезное обвинение.

– Да, уверена. А как же иначе?

– Значит, эти две дамы – те самые женщины, которые заперли вас, отобрали у вас одежду, заставляли вас чинить белье и били вас хлыстом?

– Да. Те самые.

– Потрясающая лгунья, – сказала миссис Шарп таким тоном, каким обычно говорят: «потрясающее сходство».

– Вы сообщили, что мы отвели вас на кухню, где напоили кофе, – сказала Марион. – Можете описать кухню?

– Я не вглядывалась. Помню, что кухня большая с каменным полом.

– А какая там плита?

– Плиту я не заметила, но вот кастрюля, в которой старая дама разогревала кофе, была бледно-голубая, эмалированная, с темно-синей каймой, а внизу немножечко побитая.

– Полагаю, что в Англии нет кухни, где не было бы точно такой кастрюли, – заметила Марион. – У нас, например, таких три.

– Она девственница? – спросила миссис Шарп тем вежливо-заинтересованным голосом, каким спрашивают: «Как называется этот мост?»

Последовало изумленное молчание, и Роберт, оглядевшись, увидел вытянувшееся лицо Хэллама и яркий румянец на щеках девочки. Однако больше всего его поразило то, что со стороны Марион не последовало возгласа «Мама!», – которого он ожидал с каким-то подсознательным убеждением. Не означало ли это молчаливого одобрения? Или же Марион, всю жизнь проведя бок о бок с матерью, уже привыкла ничему не удивляться?

Первым прервал молчание Грант, заявив с укоризной в голосе, что это не имеет значения.

– Вы так думаете? – спросила старая дама. – Если бы я пропадала из дому целый месяц, именно на этот вопрос моя мать пожелала бы получить ответ в первую очередь. Ну-с, теперь, когда девочка нас опознала, что ж вы собираетесь делать? Арестовать нас?

– Нет-нет. Пока об этом не может быть и речи. Я собираюсь пойти с мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить, правильно ли ее описание. Если ее показания подтвердятся, доложу начальнику, а там уж он сам будет решать, что делать.

– Понимаю. Что ж, осторожность похвальная, инспектор. – Она медленно поднялась с дивана. – А теперь, с вашего разрешения, я вернусь в спальню и наверстаю прерванный по вашей вине отдых.

– Но разве вы не хотите присутствовать при том, как мисс Кейн увидит… не хотите сами услышать… – забормотал Грант, впервые с момента своего появления в доме утративший сдержанность, – видимо, от изумления.

– Боже мой, конечно, нет. Я ничуть не сомневаюсь, что мисс Кейн узнает чердак. И впрямь я была бы безмерно удивлена, если бы она его не узнала.

Старуха двинулась к двери, возле которой стояла Бетти Кейн, и в глазах девочки вдруг вспыхнула тревога, губы дрогнули от испуга. Служащая полиции шагнула вперед, как бы желая защитить девочку. Миссис Шарп спокойно продолжала путь, но, не дойдя двух шагов до Бетти, остановилась, так что они очутились друг против друга. Целых пять секунд старая дама молча и с интересом разглядывала юное личико.

– Мы знакомы, к сожалению, слишком мало, – проговорила наконец миссис Шарп, – хотя находимся на довольно-таки короткой ноге, раз один уже бьет другого. Надеюсь, мисс Кейн, узнать вас поближе в скором будущем! – Она повернулась к Роберту: – До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, мы и впредь не потеряем для вас интереса. – И, не обращая внимания на остальных, она подошла к двери, которую Хэллам ей открыл.

Когда она ушла, все вздохнули не без облегчения. Роберт почувствовал, что он просто восхищен старой дамой: право, не так-то было просто отвлечь внимание присутствующих от оскорбленной героини.

– Вы разрешите мисс Кейн осмотреть чердак и кухню? – спросил Грант у Марион.

– Разумеется. Но я хочу вам кое-что сказать. Очень рада, что мисс Кейн здесь и услышит меня. Так вот. Я никогда в жизни не видела эту девушку. Никогда и ни при каких обстоятельствах ее не подвозила. Ни я, ни моя мать никогда не вводили ее в наш дом и не запирали ее здесь. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

– Вполне, мисс Шарп. Итак, вы полностью отрицаете показания девочки?

– Полностью. С начала до конца. Ну, а теперь пойдемте взглянем на кухню.

Глава третья

Грант, Бетти, Роберт и Марион Шарп отправились осматривать дом, а Хэллам и служащая полиции остались в гостиной.

После того как девочка опознала кухню, она поднялась по лестнице и остановилась на площадке второго этажа.

– Мисс Кейн утверждала, – сказал Роберт, – будто второй лестничный марш был без ковра, но ковер здесь есть.

– Только до поворота, – отозвалась Марион. – Ковровая дорожка кончается как раз там, откуда снизу этого не видно. Так сказать, экономия времен королевы Виктории. В наши дни, если вы бедны, вы покупаете дешевую ковровую дорожку и застилаете ею всю лестницу. Но в те годы весьма и весьма считались с мнением соседей. Поэтому покупали дорожку получше, но покороче, и она кончалась там, откуда снизу этого не увидишь.

Девочка оказалась права и насчет третьего лестничного марша, ведущего на чердак. И тут тоже не было дорожки.

Чердак оказался низкой квадратной комнатушкой, потолок которой резко опускался с трех сторон, повторяя форму крыши. Единственным источником света было круглое окошко, выходящее на фасад. Черепичные плиты спускались от окошка к низкому белому парапетику. Окно было разделено рамой на четыре части, через одно стекло шла трещина. Окно, видимо, никогда не открывалось. Никакой мебели на чердаке не было.

«Какая противоестественная пустота, – подумал Роберт, – а ведь эта комната могла служить чуланом, складом ненужных вещей».

– Когда мы сюда переехали, тут валялось разное барахло, – сказала Марион, как бы отвечая на мысли Роберта, – но, коль скоро мы поняли, что большую часть времени придется обходиться без служанки, мы от этого барахла решили отделаться.

Грант вопросительно взглянул на девочку.

– Кровать стояла в этом углу, – заявила она, показывая на дальний угол, – а рядом был деревянный комод. А в этом углу, за дверью, было два чемодана и дорожный сундук с плоской крышкой. Еще был стул, но она его унесла после того, как я пыталась разбить окно. – Девочка говорила о Марион так равнодушно, будто ее рядом не было. – Вот я пыталась разбить это стекло.

Роберту показалось, будто трещина на стекле появилась не несколько недель назад, а куда раньше, но ничего не скажешь – она была налицо.

Грант прошел в дальний угол и наклонился, желая проверить пол, но можно было не наклоняться. Даже от двери, с того места, где стоял Роберт, можно было видеть следы, оставленные железными ножками кровати.

– Здесь была кровать, – подтвердила Марион. – Мы от нее отделались, как и от многих прочих вещей.

– Что вы с ней сделали?

– Дайте-ка вспомнить! Ах да. Мы отдали ее жене рабочего на молочной ферме в Стэйплс. Старший мальчик вырос из своей кровати, и мы им отдали нашу. Мы покупаем молочные продукты на этой ферме.

– Где вы держите пустые чемоданы, мисс Шарп? У вас есть еще чулан?

Впервые голос Марион дрогнул.

– У нас есть дорожный сундук с плоской крышкой, моя мать держит в нем свои вещи. Когда мы переехали в этот дом, в спальне стоял старинный комод. Мы его продали, и теперь мама пользуется этим сундуком, покрывая его ситцевой накидкой. Мои чемоданы я храню в шкафу на площадке второго этажа.

– Мисс Кейн, вы помните, что это за чемоданы?

– Да, конечно. Один – коричневой кожи с такими, знаете, медными штучками на углах, а второй – матерчатый в полоску.

– Ну что ж, описание довольно точное.

Грант еще немного задержался в комнатушке, внимательно оглядывая ее, постоял у окна, изучая открывавшийся оттуда вид, затем повернулся к присутствующим.

– Можно взглянуть на чемоданы в шкафу? – спросил он Марион.

– Разумеется, – ответила она. Вид у нее был несчастный.

Внизу на площадке она открыла дверцу шкафа и отошла в сторону. Роберт тоже отступил, чтобы не мешать. Случайно взглянув на девочку, увидел, что лицо ее осветилось торжеством, совершенно изменившим это спокойное полудетское личико. Роберт был буквально потрясен. В этом ликовании было нечто дикарское, жестокое и так удивительно не вязавшееся со всем обликом скромной школьницы – гордости своих опекунов и наставников.

На полках шкафа лежали стопки постельного белья, а внизу – четыре чемодана. Два больших, фибровых, а два других – точно такие, как описала девочка: один кожаный, другой матерчатый.

– Эти чемоданы? – спросил Грант.

– Да, – ответила девочка, – эти два.

– Я не собираюсь снова беспокоить мою мать, – заявила Марион с внезапным раздражением. – Да-да, сундук в ее комнате большой и с плоской крышкой. Он стоит в ее спальне последние три года.

– Хорошо, мисс Шарп. А теперь, с вашего позволения, мы пойдем в гараж.

Позади дома, в бывшей конюшне, превращенной ныне в гараж, маленькая группа принялась разглядывать старый, видавший виды автомобиль. Грант вслух прочитал описание, сделанное девочкой. Оно вполне подходило к этому автомобилю. «Впрочем, подошло бы оно и к тысячам других автомобилей, бороздящих дороги Англии», – подумал про себя Блэр. Но Грант читал дальше.

– «Одно колесо окрашено серым, но другого оттенка, чем остальные колеса, и кажется, будто оно от другой машины. Это переднее колесо, и его-то я и увидела, когда стояла на перекрестке», – закончил Грант.

В наступившем молчании четверо людей вглядывались в переднее колесо, отличавшееся от других более темной окраской. Добавить тут, казалось, нечего.

– Благодарю вас, мисс Шарп, – произнес наконец Грант, пряча свой блокнот. – Вы были очень любезны и помогали нам, и я весьма признателен. Скажите, я могу связаться с вами по телефону в ближайшие дни, если понадобится еще раз вас побеспокоить?

– Да, конечно, инспектор. Мы не собираемся никуда уезжать.

Грант поручил девочку служащей полиции, и обе они ушли, не оглянувшись. Затем удалился Грант вместе с Хэлламом. У Хэллама по-прежнему был такой вид, словно он извинялся за непрошеное вторжение.

Марион проводила их до передней, оставив Блэра в гостиной. Затем вернулась, неся поднос с бутылкой хереса и стаканы.

– Я не приглашаю вас остаться ужинать, – сказала она, ставя поднос и разливая вино. – Отчасти потому, что наши ужины – это весьма скромные сандвичи и мало похожи на то, к чему вы привыкли. Между прочим, обеды и ужины вашей тетушки славятся по всему Милфорду, даже я о них слышала… Ну, а отчасти потому, что, как сказала мама, уголовщина и психиатрия не по вашей специальности.

– Кстати, о моей специальности, – заметил Роберт. – Поняли ли вы, что у девочки перед вами огромное преимущество? Я имею в виду ее показания. Если предмет в указанном ею месте находится, это свидетельствует в ее пользу. Если его там нет, то это не может служить вам оправданием, а будет просто означать, что вы от этого предмета постарались отделаться. Если бы, скажем, в шкафу не оказалось чемоданов, она могла бы сказать, что вы избавились от них, так как они стояли на чердаке и она их видела.

– Но она описала их, никогда в глаза не видев!

– Вы хотите сказать – описала два чемодана. Если бы ваши четыре чемодана были одинаковыми, ну, то, что называется из одного гарнитура, то у нее был бы один шанс из пяти оказаться точной. Но у вас чемоданы разные, и все, скажем прямо, стандартные. Значит, у нее были почти равные шансы угадать правильно.

Он взял стакан хереса, отхлебнул и удивился: вино оказалось просто великолепным.

Марион улыбнулась:

– Мы экономим, но только не на вине!

Роберт почувствовал, что краснеет. Неужели его удивление было так заметно?

– А теперь поговорим об автомобильном колесе, – продолжала Марион. – Как она могла знать, что одно колесо более темного цвета? Да и вообще – все сплошная загадка! Каким, например, образом она знала мою мать, меня, знала даже, как выглядит наш дом? Ворота у нас всегда закрыты, если б даже она их открыла, – впрочем, не могу себе представить, почему вдруг она забрела бы на нашу пустынную дорогу. Так вот, даже если б она их открыла, все равно она ничего б не узнала ни о моей матери, ни обо мне…

– А не могла она случайно быть знакомой с вашей служанкой или с вашим садовником?

– У нас никогда не было садовника, на участке ничего не растет, кроме травы. А служанки нет вот уже целый год. Раз в неделю приходит девушка с фермы и помогает убирать дом.

Роберт посочувствовал хозяйке: дом велик и без прислуги обходиться трудно.

– Да, но мне вот что помогает. Я не из тех женщин, которые кичатся своим жильем перед соседками. А главное: иметь наконец собственное жилище так чудесно, что я готова мириться с любыми трудностями. Старый мистер Кроуль был двоюродным братом моего отца, но мы с ним не встречались. Мама и я много лет жили в лондонском пансионе. – Уголки губ дрогнули в кривой усмешке. – Вы не можете себе представить, какой популярностью пользовалась мама среди обитателей пансиона! – Усмешка исчезла. – Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был из породы оптимистов, из тех, кто всегда надеется завтра разбогатеть. Но в один прекрасный день, поняв, что все рухнуло, он покончил с собой, и маме пришлось выпутываться в одиночестве.

Роберт подумал, что это в какой-то мере объясняет характер миссис Шарп.

– У меня не было никакой профессии, пришлось хвататься за все, что подворачивалось. Только разве в экономках никогда не бывала – терпеть не могу домоводство, а так служила в магазинах, торгующих абажурами, цветами, разной мелочью. Когда старый мистер Кроуль умер, я работала в кафе. Знаете, есть такие кафе, где по утрам собираются дамы и сплетничают. Да, это нелегко.

– Что нелегко?

– Представить меня среди чайных чашек.

Роберт, не привыкший к тому, чтобы читали его мысли – тетушка Лин не была способна следовать за ходом мысли собеседника, даже если ей все внятно объясняли, – был и растерян, и сконфужен. Но Марион, забыв о своем собеседнике, продолжала:

– И вот, когда мы только-только стали привыкать к мысли, что у нас есть дом, что мы не беззащитны, так надо же было такому случиться!..

Впервые после телефонного звонка, когда Марион попросила о поддержке, Роберт ощутил желание ей помочь…

– И все потому, что какой-то девчонке понадобилось алиби, – сказал он. – Надо бы разузнать, что это за особа Бетти Кейн.

– Я могу вам кое-что о ней сообщить. Она сверх меры сексуальна.

– Это что же, женское чутье?

– Нет. Сама-то я не слишком женственна, и чутья на это у меня нет. Но такой цвет глаз, причем не важно – у мужчины или у женщины, явно свидетельствует о чрезмерной сексуальности. Темный, непрозрачный голубой цвет или, если угодно, поблекший синий – можете мне поверить на слово!

Роберт усмехнулся. Что бы она там ни говорила, сама она как раз женственна, даже очень!

– И не вздумайте смотреть на меня свысока лишь потому, что в словах моих нет вашей юридической логики, – добавила она. – Переберите-ка своих знакомых, и вы убедитесь, что я права.

И Роберт тут же вспомнил Джеральда Бланта, героя нашумевшего милфордского скандала. Конечно же, у Джеральда именно такой цвет глаз. И такой же цвет глаз у Артура Валлиса, который… Да ну ее, эту Марион Шарп. Не имеет она права делать глупые обобщения и при этом попадать в точку!

– Интересно бы узнать, что она делала в течение этого месяца, – сказала Марион. – Между прочим, я ужасно рада, что ее как следует избили. Есть по крайней мере кто-то, кто правильно оценил эту девочку. Надеюсь, рано или поздно с ним познакомиться и пожать ему руку.

– С «ним»?

– С таким цветом глаз это должен быть «он».

– Ну-с, – сказал Роберт, вставая, – я сильно сомневаюсь в том, что Гранту захочется доводить дело до суда. Показания девочки против ваших показаний, и никаких иных доказательств ни с той, ни с другой стороны нет. Против вас будет ее заявление, весьма обстоятельное и подробное. Против нее будет явная неправдоподобность всей этой истории. Вряд ли Гранту удастся добиться судебного разбирательства.

– Но ведь дойдет ли дело до суда или застрянет в папках Скотленд-Ярда, разница невелика. Рано или поздно об этом начнут говорить, пойдут сплетни. Пока все это не прояснится, успокаиваться нельзя.

– Значит, непременно прояснится, если уж я за это взялся. Но полагаю, нам следует денек-другой подождать, посмотреть, что собирается предпринять Скотленд-Ярд. У них куда больше возможностей добраться до истины, чем у нас с вами.

– Такие слова в устах адвоката – ценная похвала честности полиции.

– Поверьте мне, истина как таковая может быть добродетелью, но Скотленд-Ярд давно убедился в том, что истина необходима для дела. Им просто невыгодно, поймите, заменять ее чем-нибудь другим.

– Ну а если дело дойдет до суда, – спросила она, провожая его к двери, – если приговор будет вынесен, чем это нам грозит?

– Не могу сказать точно: то ли два года тюрьмы, то ли семь лет принудительных работ. Я вам уже говорил, что основательно подзабыл уголовный кодекс. Но я непременно справлюсь.

– Да, прошу вас. Это, знаете ли, довольно существенно.

Ее иронический тон пришелся ему по душе. Особенно если учесть, что впереди ее могло ожидать уголовное обвинение.

– До свидания. Спасибо, что приехали. Вы меня здорово поддержали!

А Роберт, направляясь к воротам, вспомнил, что чуть было не вручил ее судьбу в руки Бена Карлея, и почувствовал, что краснеет.

Глава четвертая

– Много работы было у тебя сегодня, мой милый? – спросила тетя Лин, расправив салфетку и положив ее на свои пухлые колени.

В этой фразе был известный смысл, и все ж по существу она ничего не значила. Фраза эта была таким же ритуалом перед ужином, как разглаживание салфетки на коленях, как шарканье правой ступни, которой пододвигалась скамеечка – на нее тетя Лин ставила свои короткие ножки. Она и не ждала ответа или, вернее, спрашивала, не думая, о чем спрашивает, и в ответ не вслушивалась.

Роберт поглядел на тетушку и понял, что нынче его расположение к ней как-то глубже, содержательнее, чем обычно. После визита в дом Фрэнчайз присутствие безмятежной тети Лин действовало успокоительно, и Роберт как бы новыми глазами смотрел сейчас на эту толстенькую старушку с короткой шеей, круглым розовым личиком и седыми волосами, небрежно заколотыми слишком крупными шпильками. Жизнь Линды Беннет была заполнена кулинарными рецептами, кинозвездами, благотворительными базарами, и, по ее мнению, эта жизнь была прекрасна. Недаром тетушка излучала благополучие и довольство. Она читала «Страницу женщины» (как превратить в бутоньерку старую перчатку) и не читала ничего другого. Случалось, убирая газету, брошенную Робертом, тетя Лин задерживалась взглядом на заголовке: «там-то нашли источник нефти» и комментировала: «…говорила я тебе, милый, что парафин подорожал на пенни?» Но вряд ли тетя Лин верила в существование того мира, о котором писали газеты. Ее мир начинался с Роберта Блэра и оканчивался в радиусе десяти миль от него.

– Почему ты сегодня так задержался, милый? – спросила она, отодвигая пустую тарелку.

Такой вопрос уже требовал ответа, и Роберт сказал:

– Мне пришлось съездить в дом Фрэнчайз, ну тот, который на Ларборо-роуд. Меня просили дать юридический совет.

– Эти странные люди? А я и не знала, что ты с ними знаком.

– Я не был с ними знаком. Они просто хотели посоветоваться.

– Надеюсь, они тебе заплатят, милый? Ведь у них нет ни гроша. Отец работал в какой-то фирме и допился до смерти. Оставил их, бедных, ни с чем. Старая миссис Шарп держала в Лондоне пансион, а дочка была в нем прислугой. Еще немножко, и они очутились бы на улице, но тут умер старый мистер Кроуль, владелец Фрэнчайза. Подумать только, какая удача!

– Тетя Лин, откуда у тебя эти сведения?

– Но все это правда, милый, совершенная правда. Забыла уже, кто мне рассказывал, по-моему, кто-то, кто жил в Лондоне на одной с ними улице, но, во всяком случае, это из первых рук. Я ведь, как тебе известно, не сплетница. Ну, дом хороший? Мне всегда хотелось знать, что там за железными воротами.

– Нет, дом довольно безобразный. Но есть хорошие вещи.

– Вряд ли они содержатся в таком же порядке, как наша мебель, – сказала тетушка Лин, не без гордости взглянув на прекрасный буфет и стулья, стоявшие вдоль стены. – Кстати, пастор вчера сказал: если бы он не знал, что это жилое помещение, он решил бы, что здесь музей.

Упоминание о пасторе навело ее на новую мысль…

– Кстати, будь особо терпеливым с Кристиной, прошу тебя. Кажется, она собирается вновь «спасать душу».

– Бедная, бедная тетя Лин, вот напасть! Сегодня за утренним чаем на блюдце оказался какой-то священный текст, начинавшийся словами: «Ты, Господь, меня видишь…» Она, что ж, снова меняет секту?

– Да. Уходит от методистов и вступает куда-то еще. Теперь-то она непременно спасется. Пела гимны все утро.

– Она всегда поет гимны!

– Да, но не «Меч Господен». Когда она поет про «жемчужные венцы» или «улицу золота», тогда я спокойна. Но стоит ей запеть «Меч Господен» – все кончено, мне самой придется возиться с пирогами.

– Но, тетушка, ты печешь ничуть не хуже Кристины!

– А вот и нет! – объявила Кристина, внося второе блюдо. Это была крупная, полная женщина с отсутствующим взглядом. – Ваша тетушка печет лучше меня только сдобные булочки, да и то раз в год. А если меня в этом доме не ценят, я могу и уйти.

– Кристина, душенька, – сказал Роберт, – вы же знаете, что без вас этот дом себе нельзя представить! А если вы уйдете, то я пойду за вами на край света. Хотя бы из-за одних только сливочных тортов. Кстати, нельзя ли сделать завтра сливочный торт?

– Нечего кормить сливочными тортами нераскаявшихся грешников. Да, по-моему, у нас и сливок-то нет. Ладно, посмотрим. Советую вам, мистер Роберт, подумать на досуге о своей душе.

Когда дверь за ней закрылась, тетя Лин тихо вздохнула.

– Двадцать лет, – произнесла она задумчиво, – целых двадцать лет. Ты даже вряд ли помнишь, когда она впервые здесь появилась сразу после приюта. Ей было всего пятнадцать, такое худенькое, несчастное существо. Она очень много ела за чаем и уверяла, что будет молиться за меня всю жизнь. И знаешь, я думаю, она действительно молится.

Что-то похожее на слезу блеснуло в голубых глазах мисс Беннет.

– Надеюсь, она повременит со спасением души, пускай сначала сделает сливочный торт, – отозвался Роберт, настроенный на грубо-материалистический лад. – Как тебе понравилось кино?

– Ах, милый, я никак не могу забыть. Ведь у него было пять жен!

– У кого?

– То есть не сразу, конечно, а по очереди. Сначала он был студентом. Юным и романтичным. И…

Тетя Лин принялась излагать содержание фильма, но Роберт не слушал. Ему вдруг припомнился дом Фрэнчайз, и вернулся он к реальности, когда было пора перейти в гостиную пить кофе.

– Очень миленькая вещица, если бы только горничные это могли понять!

– О чем ты?

– О переднике. Она, видишь ли, была горничной в замке и щеголяла в этой смешной муслиновой тряпочке, словом, в фартучке, и прехорошеньком! Между прочим, у этих женщин из Фрэнчайза есть горничная? Нет? Так я и думала. Морили голодом ту, которая у них была. Давали ей…

– Тетя Лин!

– Уверяю тебя! Утром – одни крошки, оставшиеся от их завтрака. А когда у них бывал молочный пудинг…

Роберт не дослушал, что там происходило с молочным пудингом. Несмотря на вкусный ужин, он внезапно почувствовал себя усталым и мрачным. Если добрая, глупенькая тетя Лин спокойно повторяет идиотские сплетни, не видя в том никакого вреда, что же произойдет в Милфорде, когда история с девочкой получит огласку?

– И кстати, о горничных… Маленькая горничная Карлея попала в беду!

– Ты, очевидно, хочешь сказать, что кто-то вовлек ее в беду?

– Да, Артур Валлис, официант из «Белого оленя».

– Как? Опять Валлис?

– Не могу взять в толк, почему этот человек не женится? Ему бы это обходилось гораздо дешевле.

Но Роберт снова перестал слушать. Он снова был в гостиной Фрэнчайз, и кто-то посмеивался над его нетерпимостью к разного рода обобщениям. Он снова был в неопрятной комнате с мебелью, не знавшей полировки, где на стульях валялись какие-то вещи, и никто в доме не думал их прибирать. И где, как вспомнилось ему сейчас, никто не бегал за ним по пятам с пепельницей.

Глава пятая

Прошло больше недели, и вот в один прекрасный день в дверь кабинета Роберта просунул свою маленькую седую голову мистер Хэзелтайн и сообщил, что пришел инспектор Хэллам. Затем голова исчезла: очевидно, ее владелец отправился за инспектором. Роберт с удивлением почувствовал, что волнуется – волнуется так, как в дни юности при виде доски с прикрепленным к ней листком, сообщавшим о результатах экзамена. Неужели жизнь его так безнадежно скучна, что чужая беда может до такой степени выбить его из колеи? Или дело в том, что всю последнюю неделю мать и дочь Шарп неотступно были в его мыслях и перестали быть ему чужими?

Из осторожных слов Хэллама Роберт понял, что на основании существующих сегодня показаний Скотленд-Ярд никаких действий предпринимать не собирается. Блэра особенно поразили слова «существующие сегодня показания». Итак, дело не закрывается. Просто они пока что будут сидеть тихо. Эта мысль о притихшем в ожидании Скотленд-Ярде не слишком успокаивала в данных обстоятельствах.

– Я так понимаю, что у них нет подкрепляющих свидетельств?

– Они не могут найти грузовик, который подвез девочку, – сказал Хэллам.

– Вряд ли это обстоятельство их так уж удивляет.

– Именно, – согласился Хэллам. – Ни один шофер не пойдет на риск потерять работу, сознавшись, что он кого-то подвез. В особенности девушку. Хозяева грузовиков весьма строги. А уж если с девочкой произошли неприятности и этим заинтересовалась полиция, то ни один человек в здравом рассудке в жизни не признается, что он ее видел. – Хэллам взял сигарету, предложенную Робертом. – Им вот как необходим шофер грузовика. Или кто-нибудь в этом роде.

– Да-а, – задумчиво протянул Роберт. – А что вы думаете о девочке, Хэллам?

– Девочка? Право, не знаю, что сказать… Славная девчушка. По-моему, искренняя. Могла бы быть моей дочкой.

«Вот оно, – подумал Блэр, – вот в чем главная опасность, если дело дойдет до суда. Каждому присутствующему непременно будет казаться, что девочка, дающая показания, могла бы быть его собственной дочкой. Не потому, что она беспризорная, а именно потому, что она небеспризорная. Форменная школьная курточка, юное, не тронутое косметикой личико, милые ямочки на щеках, широко расставленные честные глаза – для представителей обвинения лучшей пострадавшей и не придумаешь!»

– А в общем, такая, как и всякая другая девочка ее возраста, – добавил Хэллам. – Ничего худого о ней не скажешь.

– Значит, вы не судите людей по цвету их глаз? – заметил Роберт – без всякой, впрочем, надежды на отклик.

– Ого, еще как! – неожиданно заявил Хэллам. – Уверяю вас, существует особый оттенок детски-голубого цвета, и он-то вам скажет о человеке, прежде чем тот рот успел открыть. Обладатели таких глаз лжецы все как на подбор! – Он сделал паузу и затянулся сигаретой. – Они и к убийству предрасположены, хотя я встречал не так уж много убийц.

– Не пугайте меня, – засмеялся Роберт, – теперь я буду настороже в отношении детски-голубых глаз.

Хэллам ухмыльнулся.

– Если ваш бумажник надежно запрятан, можете не беспокоиться. Все такие голубоглазые лгут ради денег. А убивают только в том случае, если уж очень запутаются в собственном вранье. Настоящего убийцу можно узнать не по цвету глаз, а по тому, как они поставлены.

– Поставлены?

– Да. Обычно они поставлены неправильно. Глаза, я имеют в виду. Похоже, будто они взяты с разных лиц.

– Но если не ошибаюсь, вы сами сказали, что видели не так уж много убийц.

– Верно. Но я прочитал множество дел об убийствах и видел фотографии. Меня всегда удивляло, что ни в одной такой книге об убийствах об этом не говорится. Я хочу сказать – о глазах, неправильно поставленных.

– Значит, это ваша собственная теория?

– Вернее, результат собственных наблюдений. Но следовало бы этим вопросом заняться. Очень любопытно. Я, знаете, дошел до того, что теперь ищу их.

– На улице, среди прохожих?

– Нет, не до такой уж степени! Но при каждом новом деле об убийстве я жду сначала фотографий. А когда их получаю, думаю: «Вот оно! Ну, что я вам говорил?»

– А если на фотографии убийцы глаза его поставлены совершенно правильно?

– Тут это почти наверняка то, что называется случайным убийством, то есть убийство совершено при таких обстоятельствах, когда каждый мог бы стать убийцей.

– Ну, а если вам, скажем, попадется фотография его преподобия пастора местечка Назер Дамбльтона, сфотографированного его благодарными прихожанами, отмечающими пятилетие его преданного служения, и вы увидите, что глаза пастора поставлены неправильно. Ну-с, к какому заключению вы тогда придете?

– А вот к какому! Что он доволен женой, что дети его послушны, что денег ему хватает на жизнь, что политикой он не занимается, ладит с местной аристократией и никто в его дела не вмешивается. Другими словами, у него не было нужды кого-нибудь убивать.

– По-моему, вы умеете ловко выкручиваться.

– Ну вот еще, – мрачно заметил Хэллам, – я вижу, что зря делился с вами своими наблюдениями. А я было подумал, что адвокату они могут пригодиться.

– Если хотите знать, вы попросту развратили мой невинный ум, – улыбнулся Роберт. – Отныне при каждом разговоре с новым клиентом я буду подсознательно отмечать цвет его глаз и симметричность их расположения… Спасибо, что вы зашли и сообщили мне новости о деле Бетти Кейн.

– Сообщать что-либо по телефону в нашем городке, – сказал Хэллам, – это все равно что по радио объявлять.

Когда он ушел, Роберт поднял телефонную трубку. Он не мог, как совершенно справедливо заметил Хэллам, говорить по телефону с обитательницами Фрэнчайза из боязни быть подслушанным. Он просто скажет им, что ему надо их повидать. Но на звонок никто не ответил. Чуть не пять минут Роберт снова и снова безрезультатно набирал номер.

Пока он возился с телефоном, в комнату вошел Невил Беннет – как обычно, в своем невозможном костюме из твида, в розоватой рубашке и пурпурном галстуке. Прижав к уху трубку и глядя на Невила, Роберт в сотый раз подумал о том, что произойдет с фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет», когда она перейдет в руки юного отпрыска семейства Беннет. Вряд ли можно назвать Невила безмозглым, однако с такими мозгами, как у него, карьеры в Милфорде не сделаешь. Милфорд требовал, чтобы человек, достигший совершеннолетия, остепенился. Но Невил не проявлял ни малейшего желания остепеняться. С неослабеваемой энергией, возможно бессознательно, он продолжал эпатировать милфордцев. Взять хотя бы его костюм! Нет, Роберт совершенно не требовал, чтобы молодой человек ходил в черном костюме. Сам Роберт, например, носил костюм из серого твида, но ведь твид твиду рознь! Твид Невила был явно второсортен, просто из рук вон!

– Роберт, – начал Невил, когда Роберт положил трубку, – я покончил с бумагами, касающимися дела Кэлторн, и думаю смотаться в Ларборо, если, конечно, я тебе тут не понадоблюсь.

– А ты не можешь поговорить с ней по телефону? – спросил Роберт, поскольку Невил был женихом третьей дочери епископа из Ларборо.

– Да нет, я не к Розмари собираюсь. Она уехала на неделю в Лондон.

– Надо полагать, митинг протеста в «Альберт-холле»? – сказал Роберт. У него испортилось настроение от того, что ему не удалось сообщить обитательницам Фрэнчайза добрые вести.

– Нет, в «Гайд-холле». А протест по поводу того, что наша страна отказалась дать убежище патриоту по фамилии Котович.

– Этим «патриотом», насколько мне известно, весьма интересуются в его собственной стране.

– Его враги – да.

– Нет, полиция. Из-за двух убийств.

– Не убийств, а казни.

– Ты что, последователь Джона Нокса, что ли?

– Бог мой, конечно, нет, он тут при чем?

– А при том, что он верил в самосуды, в терроризм. Эта идейка, я вижу, нашла своих последователей и у нас. Во всяком случае, если выбирать между мнением Розмари по поводу Котовича и мнением уголовного отдела полиции, то я с полицией.

– Полиция делает то, что ей прикажет министерство иностранных дел, это всем известно. Но если я буду тебя просвещать, то опоздаю в кино.

– Какое еще кино?

– Французский фильм, его показывают в Ларборо.

– Ну ладно. А ты сможешь задержаться по дороге у дома Фрэнчайз и бросить записку в их почтовый ящик?

– Могу. Мне давно хотелось посмотреть, что там за забором. Кто там теперь живет?

– Старая дама и ее дочь.

– Дочь? – заинтересовался Невил.

– Дочь средних лет.

– А-а… Ладно. Я только пальто возьму.

Роберт набросал несколько строк: пытался, мол, дозвониться, не дозвонился, сейчас уходит по делу на час-другой, но позвонит снова, когда освободится, и что пока Скотленд-Ярд судебного дела возбуждать не собирается.

Появился Невил со своим жутким пальто реглан, переброшенным через руку, схватил записку и умчался со словами: «Передай тете Лин, что я могу опоздать. Она звала меня к ужину!»

Роберт отправился в кафе отеля «Роза и корона», где у него было назначено свидание с клиентом – старым фермером, страдающим от хронической подагры. Старика на месте не оказалось, и Роберт, человек хладнокровный и лениво-добродушный, вдруг почувствовал раздражение. Что-то в его жизни, вернее, сама схема его жизни переменилась. До сих пор жизнь текла ровно, одно цеплялось за другое, и он переходил от одного к другому, не торопясь и не волнуясь. А теперь в его жизни появился интерес, и все остальное сосредоточилось в нем как в фокусе.

Он уселся в холле на обитый ситцем стул и посмотрел на газеты, лежавшие на низком столике. Самой свежей из них была газета «Уочман», и Роберт неохотно взял ее. Обычное сборище протестов, поэм, поучений, а среди протестов отведено почетное место будущему тестю Невила, епископу Ларборо, который возмущался тем, что Англия отказалась дать приют бежавшему «патриоту». Епископ Ларборо полагал своим христианским долгом защищать всех тех, кого он считал угнетенными.

Роберт попробовал прочесть какие-то стихи, ничего в них не понял и бросил газету на столик.

– Выпьем чего-нибудь? – раздался голос Бена Карлея, остановившегося у стула Роберта.

– Привет, Карлей. Нет, спасибо. Я жду мистера Уиньярда. Он, очевидно, старается не делать лишних движений.

– Бедный старик. Это ужасно – страдать от последствий портвейна, которого сам в рот не брал. Грехи отцов! На днях я видел ваш автомобиль у ворот Фрэнчайза.

– Верно, – сказал Роберт, слегка удивившись. Как-то не похожа на Карлея такая прямолинейность. Но раз он видел автомобиль Роберта, то значит, видел и полицейские машины…

– Если вы с ними знакомы, вы можете кое-что мне рассказать. Меня всегда интересовало, справедливо ли все, что о них говорят.

– А что говорят?

– Они в самом деле колдуньи?

– А разве их считают колдуньями? – шутливо спросил Роберт.

– Во всяком случае, такой слух ходит в наших местах, – ответил Карлей, и его блестящие черные глаза впились в лицо Роберта. Но тут же он отвернулся, и глаза его забегали по сторонам с обычным для него выражением нескрываемого любопытства.

И тут Роберт понял, что Карлей снабдил его информацией, которая может ему пригодиться.

– А я-то думал, – сказал Роберт, – что с тех пор как в наших местах появилось такое развлечение, как кино, охоте за ведьмами пришел конец.

– Да бросьте вы! Дайте идиотам любой предлог, и они начнут гоняться за ведьмами! А вон и ваш старикан. Ну, всего хорошего!

По самой своей натуре Роберт искренне интересовался людьми и их неприятностями, что составляло главную и наиболее привлекательную черту его характера. Он выслушал старого мистера Уиньярда с таким вниманием и доброжелательством, что тот мысленно прибавил сто фунтов к имени Роберта, уже упомянутого им в завещании.

Сразу же после свидания Роберт отправился к отдельному телефону. Но желающих звонить было много, и он решил позвонить из гаража на Син-лейн. Контора была уже закрыта, да и далеко отсюда. Кроме того, в гараже – автомобиль, и если его, Роберта, попросят приехать, то это будет нетрудно.

– Добрый вечер, мистер Блэр, – сказал Билл Броу, с трудом протискивая свою массивную фигуру в узкую дверь гаражной конторы. На его круглом спокойном лице сияла улыбка. – Вам нужен ваш автомобиль?

– Нет, мне прежде всего нужен ваш телефон, если, конечно, можно.

– Еще бы, разумеется.

Роберт зашел в маленькую, жарко натопленную контору и поднял трубку.

Ответила Марион, и голос ее прозвучал тепло и радостно.

– Вы даже представить себе не можете, как легко мы вздохнули, получив вашу записку. А у вас, между прочим, очаровательный племянник!

– Племянник?

– Ну, тот молодой человек, которого вы к нам прислали…

– Он мне не племянник, – холодно отозвался Роберт. Почему это, когда тебя называют чьим-то дядей, сразу стареешь? – Это мой двоюродный брат.

Роберт надеялся, что его пригласят заехать, но его не приглашали. Надо было действовать энергичнее.

– Я бы хотел вас видеть, чтобы кое-что обсудить.

– Да, конечно. А что, если мы заедем в вашу контору как-нибудь утром, когда будем в Милфорде за покупками? Как вы считаете: что нам теперь делать?

– Понадобится частное расследование. Впрочем, это не телефонный разговор.

– Да-да. Так мы заглянем к вам в пятницу утром, хорошо? Или пятница вас не устраивает?

– Нет, вполне устраивает, – вяло отозвался Роберт, подавляя разочарование. – Около полудня?

– Прекрасно. Итак, в двенадцать часов послезавтра в вашей конторе. До свидания, и еще раз спасибо за поддержку!

И Роберт отправился на свою ежевечернюю прогулку по Хай-стрит, изо всех сил стараясь забыть, что его, так сказать, отвергли. Ведь поначалу он ничуть не хотел ехать в дом Фрэнчайз и даже не скрывал своего нежелания. Естественно, Марион хотела избежать повторения этой малоприятной сцены. Правда, он взял на себя защиту их интересов. Но это – дело, а дело должно обсуждаться по-деловому в конторе.

«Ну что ж, – думал Роберт, усаживаясь на свой любимый стул у камина и разворачивая вечернюю газету (напечатанную утром в Лондоне), – ну что ж! Когда они явятся в пятницу, то надо будет перевести деловые отношения в более личные и постараться стереть память о тогдашнем отказе».

Тишина в доме успокаивала. Кристина заперлась в своей комнате и выйдет оттуда только после двух дней молитвы и религиозных возвышенных размышлений, а тетя Лин возилась на кухне с ужином. Пришло письмо от Леттис, единственной сестры Роберта. Во время войны она была на фронте, водила грузовик, влюбилась в высокого молчаливого канадца и сейчас воспитывала своих пятерых детишек в Саскатшеване. «Приезжай, Робин, милый, – писала она, – пока мои ребята не выросли и пока ты сам не оброс мохом. Общество тети Лин тебе просто вредно!» Роберт даже услышал голос Леттис, произносящий эти слова. Она и тетя Лин никогда ни в чем не были согласны и смотрели на вещи по-разному.

Он улыбался, чувствуя себя отдохнувшим и спокойным, но этот блаженный покой был нарушен вторжением Невила.

– Почему ты мне не сказал, какая она? – с порога спросил Невил.

– Кто?

– Ну, эта самая Шарп. Почему не сказал?

– Я и не думал, что ты ее увидишь. Все, что от тебя требовалось, – бросить письмо в дверную щель.

– Никакой щели в двери нет. Я позвонил, а они как раз вернулись откуда-то. Она сама мне открыла.

– Я думал, после обеда она спит.

– По-моему, она никогда не спит. Она вообще не из людской породы – вся огонь и сталь.

– Ты прав, старая дама весьма резка на язык, но будь снисходителен. У нее была очень тяжелая…

– Какая еще старая? Ты это о ком?

– О старой миссис Шарп, разумеется.

– Да я и не видел старой миссис Шарп. Я говорю о Марион.

– О Марион Шарп? А откуда ты знаешь, что ее зовут Марион?

– Она мне сама сказала. А это имя ей идет, правда? Даже представить нельзя, чтобы ее звали как-нибудь иначе!

– Когда это ты успел так коротко с ней познакомиться, если видел ее только в передней?

– Она угощала меня чаем.

– Чаем? Я-то думал, что ты торопишься на французский фильм.

– Я никогда никуда не тороплюсь, если такая женщина, как Марион, приглашает меня к чаю. А ее глаза ты заметил? Ну конечно, заметил. Ведь ты ее адвокат. Великолепнейший оттенок серого, переходящий в светло-коричневый. А какая изумительная линия бровей, будто след кисти гениального художника! Крылатые брови. По дороге домой я сочинил о них стихи. Хочешь послушать?

– Нет, – твердо ответил Роберт. – А как тебе понравился фильм?

– Я его не видел.

– Не видел?

– Я же тебе говорил, что мы пили чай с Марион.

– Короче, ты хочешь сказать, что провел в доме Фрэнчайз несколько часов?

– Очевидно, – мечтательно отозвался Невил. – Но Боже мой, мне показалось, что я провел там всего семь минут.

– А как же твоя страсть к французским фильмам?

– Но Марион сама настоящий французский фильм. Даже ты должен это видеть! (Роберт поморщился, услышав «даже ты».) К чему мне отражение, когда передо мной сама действительность? Непосредственность. Вот в чем ее главная прелесть. Я никогда не встречал никого, кто был бы так непосредствен, как Марион.

– Даже Розмари? – Роберт был в том состоянии, которое тетя Лин деликатно называла «вышел из себя».

– А, Розмари – милочка, и я на ней непременно женюсь, но это совсем другое дело!

– Вот как? – произнес Роберт обманчиво-кротким тоном.

– Конечно. На таких женщинах, как Марион, не женятся, это все равно что обручиться с ветром или с облаком. Как обручиться с Жанной д’Арк. Просто оскорбительно думать о Марион как о будущей жене… Между прочим, она хорошо о тебе отзывается.

– Очень мило с ее стороны.

Слова эти были произнесены так сухо, что даже Невила проняло.

– Тебе она не нравится? – спросил он, бросив на двоюродного брата удивленно-недоверчивый взгляд.

Роберт уже перестал быть добрым, ленивым, терпимым Робертом Блэром. Теперь это был просто усталый человек, который не успел поужинать и который не забыл о том, что планы его были нарушены, а сам он отвергнут.

– Насколько я успел заметить, – проговорил он, – Марион Шарп попросту худощавая сорокалетняя женщина, которая живет вместе со своей резкой на язык старой матерью в уродливом старом доме и нуждается в юридической помощи, как, впрочем, и многие другие.

Но, еще не докончив фразы, он уже раскаивался в своих словах. Ему уже хотелось взять их обратно – словно он предал друга…

– Видимо, она просто не в твоем вкусе, – беззлобно заметил Невил. – Ты всегда предпочитал глуповатых блондинок, не правда ли?

– Не понимаю, откуда ты это взял?

– Все женщины, на которых ты чуть не женился, принадлежали именно к этому типу.

– Никогда я ни на ком «чуть не женился», – выдавил из себя Роберт.

– Это тебе только кажется. Молли Мандерс, например, едва тебя не заарканила.

– Молли Мандерс? – сказала разрумянившаяся у плиты тетя Лин, внося поднос с хересом. – Такая дурочка! Вечно смотрелась в карманное зеркальце.

– А спасла тебя тогда тетя Лин, правда ведь, тетя?

– Не знаю, о чем ты говоришь, Невил, милый. Перестань шагать взад и вперед, а подбрось-ка лучше полено в камин. Как тебе понравился французский фильм?

– Я его не видел. Я пил чай в доме Фрэнчайз… – Невил искоса взглянул на Роберта, очевидно, уже догадавшись, что Роберт воспринимал его слова не так безучастно, как могло показаться с первого взгляда.

– С этими странными людьми? О чем же вы говорили?

– О горах. О Мопассане. Обо всем…

Тетя Лин повернулась к Роберту:

– Если ты собираешься иметь с ними дело, милый, может, мне следует сделать им визит? Или попросить об этом жену пастора?

– Совершенно незачем делать визиты незнакомым людям, – сухо отозвался Роберт.

Тетя Лин растерянно взглянула на племянника, но тут же ее отвлекли домашние заботы.

– Не задерживайтесь за бутылкой хереса, иначе жаркое перепреет в духовке. Слава Богу, Кристина завтра приступит к своим обязанностям. По крайней мере я надеюсь, что приступит. Обычно спасение души занимает у нее не больше двух дней… Нет, если тебе все равно, я, пожалуй, не сделаю визита этим людям в доме Фрэнчайз. Мало того, что они нездешние и очень странные, я их боюсь!

«Так! Вот вам типичный образец того, как будут относиться к матери и дочери Шарп, замешанным в какой-либо истории, виновны они или нет», – думал Роберт. Недаром Бен Карлей старался сегодня внушить ему, что если у обитательниц Фрэнчайза возникнут недоразумения с полицией, то будет весьма нелегко рассчитывать на беспристрастных присяжных. Он должен сделать все, чтобы защитить Шарп. При свидании в пятницу он непременно посоветует им нанять агента и провести частное расследование. Полиция и в более важных делах не успевает разобраться, и есть надежда, что человек, работающий неторопливо и всецело посвятивший себя этой работе, сможет обнаружить то, чего не удалось обнаружить официальным следователям.

Глава шестая

Но в пятницу утром было уже слишком поздно…

Настойчивость полиции и то, что слухи вот-вот начнут распространяться по городу, – все это Роберт учел. Но вот «Эк-Эмму» он в расчет не принял.

Такого рода бульварные газетки, как «Эк-Эмма», были занесены в Англию с запада, из Америки. «Эк-Эмма» считала, что две тысячи фунтов штрафа за клевету – цена не слишком высокая при полумиллионном тираже. Газета охотно помещала кричащие заголовки, сенсационные фотографии, а также нескромные статейки, перещеголяв в этом отношении более сдержанную британскую прессу. На Флит-стрит эту газетенку называли коротким и непечатным словом, однако поделать с ней ничего не могли. За десять лет существования «Эк-Эммы» ее тираж достиг полумиллиона экземпляров: эта «желтая» газетка имела успех у любителей сенсаций. В пригородных поездах из десяти пассажиров, едущих на работу, семеро сидели, уткнув нос в «Эк-Эмму».

И именно из-за «Эк-Эммы» дело о похищении Бетти Кейн стало широко известным.

Утром в пятницу Роберту пришлось съездить за город к своей клиентке, старой женщине, которая пожелала внести в свое завещание кое-какие новые пункты. Эту процедуру она повторяла в среднем каждые три месяца, хотя ее врач полагал, что сил у нее вполне достаточно и она еще поживет. Но если клиентка просит своего адвоката срочно к ней явиться, то не может же он сказать ей, чтобы она перестала валять дурака. Роберт запасся пустыми бланками для завещания, взял автомобиль из гаража и отправился в путь. Хотя старуха и помучила его, как обычно, но обратно он ехал в отличном настроении, наслаждаясь весенним воздухом и любуясь весенним пейзажем. Он даже мурлыкал про себя, радуясь тому, что меньше чем через час увидит Марион Шарп. И решил в душе простить ее за то, что ей приглянулся Невил. В конце концов, Невил ведь не пытался спихнуть ее Бену Карлею. Справедливость прежде всего.

Роберт въехал в гараж, поставил автомобиль и тут вспомнил, что первое число уже прошло, и зашел в контору заплатить по счету Биллу Броу. Но в конторе сидел Стэнли.

– Я хочу заплатить, – пояснил Роберт, – обычно счет уже бывает готов.

– Он где-нибудь тут, – ответил Стэнли. – Поищите сами.

Роберт, привыкший к своеобразным порядкам этой конторы, приподнял лежащую на столе груду бумаг, и тут на него глянуло девичье лицо – газетная фотография девочки. Он не сразу узнал его, но что-то это лицо напомнило ему, всмотрелся внимательнее.

– Вот он, ваш счет! – торжествующе воскликнул Стэнли, извлекая откуда-то листок и сдвигая в сторону бумаги. Взору Роберта открылась теперь целиком первая страница сегодняшнего номера «Эк-Эммы». Похолодев от изумления, он уставился на фотографию. Стэнли, проследив за его взглядом, ухмыльнулся одобрительно:

– Ничего девочка. Напоминает мне одну, с которой я был знаком в Египте. Такие же широко расставленные глаза. Славная девчушка. Врунья, каких свет не видел.

Стэнли продолжал складывать разбросанные бумаги, а Роберт все стоял, уставясь на газету.

«ВОТ ОНА, ЭТА ДЕВОЧКА», – сообщала газета огромными черными буквами на верху страницы, а под ними треть полосы занимала фотография. И затем шрифтом поменьше: «ЭТО ТОТ САМЫЙ ДОМ?» Внизу – фотография Фрэнчайза. Еще ниже крупным шрифтом: «ДЕВОЧКА ГОВОРИТ – ДА. А ЧТО ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ?» Затем примечание: «Читайте подробности на такой-то странице».

Роберт перевернул страницу. Там было все, за исключением фамилии Шарп. Он вновь взглянул на первую полосу. Еще вчера Фрэнчайз был домом, защищенным четырьмя высокими стенами, защищен столь надежно, что даже обитатели Милфорда не знали, каков он – этот дом. А сегодня он открыт взорам всех…

Девочку, по-видимому, снимали в фотоателье. Она, очевидно, причесалась в парикмахерской и специально для этого случая надела выходное платье. Без школьной курточки она выглядела столь же невинно и вовсе не старше, нет, но… Роберт поискал слово, желая выразить свои чувства как можно точнее. Выглядела менее неприступно – так, что ли? Школьная курточка словно мешала видеть в ней женщину, как, скажем, мешает монашеское одеяние. Сейчас, без этой курточки, она казалась женственнее. Но это было все то же трогательно-невинное личико, юное и привлекательное. Открытый лоб, широко расставленные глаза, припухшая нижняя губка, придававшая ей выражение обиженного ребенка, – все вместе это производило поистине ошеломляющее впечатление. Не один только епископ Ларборо поверит всему, что написано на этом юном личике.

– Можно мне взять газету? – спросил он Стэнли.

– Берите. Только там ничего интересного нет.

– А это, по-вашему, неинтересно? – удивленно спросил Роберт, показывая на первую полосу.

Стэнли бросил взгляд на фотографию.

– Нет, разве что она напоминает мне ту девчонку в Египте с ее вечным враньем и прочими штучками.

– Так вы, значит, не верите этой истории, которую она рассказала?

– Да неужто верю? – презрительно заявил Стэнли.

– Ну, а как вы считаете, где была девочка все это время?

– Если вас интересует мое мнение, то, вспоминая ту, египетскую, могу сказать вполне определенно: шлялась где-то.

Роберт спрятал газету и пошел к себе. Ну, по крайней мере хоть один человек, хоть один житель Милфорда не поверил девочке. Впрочем, это, скорее, объясняется его прежним опытом и присущим ему цинизмом.

Очевидно, Стэнли прочитал газету не особенно внимательно, но так поступят лишь десять процентов читателей. Остальные же девяносто станут вникать в каждое слово, и сейчас уже, наверное, со смаком обсуждают прочитанное.

Придя к себе в контору, Роберт узнал, что Хэллам несколько раз пытался связаться с ним по телефону.

– Закройте дверь и войдите, – сказал он старому Хэзелтайну, который, сообщив о звонках Хэллама, продолжал стоять на пороге. – И полюбуйтесь вот на это.

Одной рукой Роберт снял телефонную трубку, другой пододвинул газету Хэзелтайну.

– Да-а, вляпались мы в хорошенькую историю, – произнес в трубку Хэллам и добавил несколько эпитетов, достаточно выразительных, по адресу «Эк-Эммы». – Будто у полиции мало своих дел, так нужно еще, чтобы эта чертова газетенка влезла!

– А что слышно из Скотленд-Ярда?

– Грант начал обрывать мой телефон с девяти утра. Но что они могут сделать? Усмехнуться и промолчать. Полиция ведет честную игру. И между прочим, вы тоже ничего не можете сделать.

– Ровно ничего, – согласился Роберт.

– Ваши клиентки знают?

– Не думаю. Уверен, что они таких газет, как «Эк-Эмма», не читают, и вряд ли какой-нибудь доброжелатель успел послать им этот номер. Но через десять минут они будут здесь, и я покажу им газету. Однако каким образом «Эк-Эмма» узнала об этом? Я считал, что родителям, то есть опекунам девочки, не улыбалось предавать эту историю огласке.

– Грант говорит, что брат девочки рассердился, мол, на то, что полиция, видите ли, не принимает мер, и по собственной инициативе отправился в редакцию «Эк-Эммы». Этакий защитник! Пусть-де «Эк-Эмма» вступится за правое дело!

Положив трубку, Роберт подумал, что раз опубликована фотография девочки, кто-нибудь может узнать ее и скажет: «Она не могла быть в доме Фрэнчайз в указанные ею дни, потому что тогда она была в другом месте». Хоть слабая, но надежда!

– Возмутительная история, мистер Роберт, – заявил Хэзелтайн, – и, если мне будет дозволено сказать, возмутительная публикация!

– Дом, о котором идет речь, – это Фрэнчайз, где живут старая миссис Шарп и ее дочь и куда я ездил на днях, как вы помните, чтобы помочь им советом.

– Вы хотите сказать, что это наши клиентки?

– Да.

– Но, мистер Роберт, ведь это совсем не по нашей части. Это вне нашей обычной… привычной… ну, в общем, вне нашей компетенции.

– Надеюсь, мы вполне компетентны для того, чтобы защитить любого клиента против публикаций, какие позволяет себе эта газета, – холодно отозвался Роберт.

Хэзелтайн снова уставился на газетную полосу. Чувствовалось, что мысленно он прикидывает преимущества уголовной клиентуры над «желтой прессой» и никак не может решить этот сложный вопрос.

– Верите ли вы истории, которую рассказала эта девочка? – спросил Роберт.

– Не вижу, каким образом она могла все это придумать, – признался Хэзелтайн. – Рассказ ее, по-моему, чрезвычайно обстоятелен, разве нет?

– Совершенно верно! Я видел эту девочку, когда ее привозили в дом Фрэнчайз, чтобы она его опознала, и не поверил ни единому ее слову. Ни единому! – добавил он, радуясь, что может произнести это громко и внятно, наконец убедившись в том, что сам этому верит.

– Но почему она выбрала именно дом Фрэнчайз, раз она там никогда не бывала?

– Не знаю. Понятия не имею.

– Казалось бы, выбор неподходящий: дом стоит на отшибе, невидим снаружи, на пустынной дороге, местечко редко кто посещает…

– Не знаю. Не знаю, как сработан этот трюк, но что это именно трюк – не сомневаюсь ни на минуту. Тут выбор не между двумя разноречивыми показаниями, а между человеческими существами. Убежден, что мать и дочь Шарп не способны на те безумства, в которых их обвиняет девочка. А вот девочка-то, по-моему, способна на многое. Вот к чему сводится все дело! – Он сделал паузу. – Вы можете верить моему суждению, Тимми! – добавил он, назвав старого клерка так, как называл его в детстве.

То ли из-за «Тимми», то ли потому, что доводы Роберта звучали убедительно, но Хэзелтайн замолчал.

– Сейчас вы собственными глазами увидите преступниц, – сказал Роберт, – я слышу их голоса в передней. Пригласите-ка их сюда.

Миссис Шарп, руководимая неким запоздалым инстинктом, на сей раз в соответствии с приличиями явилась в шляпке. Эта шляпка из черного атласа сильно смахивала на шапочку доктора наук. Очевидно, усилия миссис Шарп не пропали даром, судя по тому, как посветлело лицо мистера Хэзелтайна. Не таких клиентов он ожидал. К клиентам вроде миссис Шарп он давно привык.

– Не уходите, Тимми, – попросил его Роберт и обратился к пришедшим: – Позвольте мне представить старейшего члена нашей фирмы мистера Хэзелтайна!

Любезная улыбка явно красила старую миссис Шарп и подчеркивала ее сходство с королевой Викторией в ее милостивые минуты. Мистер Хэзелтайн не только успокоился, нет, он – сдался. Роберт выиграл свою первую битву.

Когда Хэзелтайн вышел, Роберт заметил, что Марион хочет что-то сказать.

– Странная вещь случилась сегодня утром. Мы зашли в кафе «Анн Болейн», чтобы выпить кофе, мы там часто бываем. Два столика были свободны, но, когда мисс Трулав увидела нас, она быстро прислонила стулья к столикам и заявила, что они заняты. Возможно, я бы ей и поверила, но уж очень смущенный был у нее вид. Как вы думаете, чем это объяснить? Неужели уже пошли слухи, сплетни? Поэтому-то она нас и не пустила, как, по-вашему?

– Нет, – печально отозвался Роберт, – она просто прочитала сегодняшний выпуск «Эк-Эммы». – Он перевернул газету. – К великому сожалению, я должен сообщить вам скверные новости. Не думаю, чтобы вы когда-нибудь видели эту ядовитую газетенку. Печально, что знакомство с ней должно произойти тогда, когда эта писанина коснулась лично вас.

– Ох нет! – воскликнула Марион, увидев фотографию дома Фрэнчайз.

В наступившем молчании обе женщины внимательно прочли статью.

– По-видимому, – сказала наконец миссис Шарп, – мы не можем требовать опровержения?

– Нет, – сказал Роберт, – все изложено совершенно правильно. Причем это именно изложение, а не комментарии. И даже если бы тут были комментарии, а я не сомневаюсь, что они скоро последуют, то опять-таки это неподсудно. Газета может комментировать историю, рассказанную девочкой, так, как редакции это заблагорассудится.

– Смысл статьи заключается в том, – произнесла Марион, – что полиция не выполняет свой прямой долг. Что ж, по их мнению, мы сделали? Подкупили полицию?

– Тут явный намек на то, что бедная жертва не имеет такого влияния на полицию, как злодеи-богачи.

– Богачи! – с горечью повторила Марион.

– Каждый, у кого собственный дом, считается богачом… А теперь давайте вместе подумаем. Мы знаем, что девочка никогда не была в вашем доме…

Марион перебила его:

– Вы это знаете?

– Да, – ответил Роберт.

И тут Марион опустила глаза, с вызовом смотревшие на Роберта, и тихо произнесла:

– Спасибо.

– Итак, если девочка в доме никогда не была, каким образом она могла видеть его? А ведь она видела. Трудно поверить, что она просто повторяла с чужих слов описание вашего дома. Так как же все-таки ей удалось его увидеть?

– Мне кажется, что наш дом можно увидеть с верхнего этажа автобуса, – сказала Марион. – Но двухэтажные автобусы не ходят по милфордской дороге. Или, например, с грузовика, перевозящего сено, если, конечно, взобраться на самый верх. Однако сено в это время года не возят.

– Сено-то в это время не возят, – проворчала миссис Шарп, – но остальные грузы возят во все сезоны. Сама я видела машины, груз которых был повыше копны сена.

– А что, если, – размышляла Марион, – девочку подвезли не в легковом автомобиле, а в грузовике?

– Нет, это неправдоподобно. Ее бы взяли в кабину, даже если бы пришлось посадить к кому-нибудь на колени. Неужели ее загнали бы на самый верх груза? Особенно в дождливый вечер! Скажите, а никто не приходил в дом спрашивать дорогу или предлагать какие-нибудь услуги? Девочка могла бы сопровождать этого человека, но держаться в стороне.

– Нет. – Обе дамы были уверены, что никто не приходил в течение тех недель, пока у Бетти Кейн были каникулы.

– В таком случае можно допустить, что она видела ваш дом с какой-нибудь вышки, что позволило ей заглянуть поверх стены. Возможно, мы никогда так и не узнаем, как ей это удалось, и ничего тут доказать не сможем. Следовательно, любой ценой нам надо доказать, что она не могла быть во Фрэнчайзе, ибо в то время была где-то еще.

– И у нас есть надежда это доказать? – спросила миссис Шарп.

– Есть. С момента напечатания этой статьи, – сказал Роберт, указывая на газету. – Вот оно – единственное светлое пятнышко в нашем мраке. Нам бы не удалось опубликовать фотографию девочки в надежде получить сведения о месте ее пребывания в течение того месяца. Но теперь ее фотографию опубликовали ее же сторонники. Конечно, скверно, что история предана огласке, но зато фотография стала известна тысячам людей, а это позволяет нам надеяться, что кто-нибудь, взяв газету, увидит, что концы с концами тут не сходятся. Тот, кто знает, что Бетти была тогда не в вашем доме, а в другом месте.

Хмурое лицо Марион немного прояснилось, и даже костлявая спина миссис Шарп уже не казалась неестественно напряженной. То, что сначала было катастрофой, могло стать их спасением.

– Ну, а что мы сможем сделать в смысле частного расследования? – спросила миссис Шарп. – Вы понимаете, надеюсь, что денег у нас очень мало, а частный детектив стоит дорого.

– Трудно сказать заранее, во сколько он обойдется, предвидеть все его расходы невозможно. Но я сам повидаю кое-кого из специалистов и постараюсь узнать, с чего начинать и на чем строить расследование. Надо себе представить, что эта девочка могла делать.

– И вам это скажут?

– Нет, конечно. Кто же знает, какой у нее нрав. Но если заняться ею по-настоящему, возможно, сложится общая картина. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Несколько секунд длилось молчание. Королева Виктория вновь отразилась в манерах миссис Шарп, но в выражении ее лица появилось и нечто другое. Скорее всего удивление, с каким человек, не привыкший к проявлениям добра и не ожидающий его от других, смотрит на своего ближнего. Ее сдержанная признательность была так красноречива, будто она произнесла вслух: «Вы знаете, что мы бедны, что мы не сможем оплатить ваши хлопоты по заслугам и мы не такие уж выгодные для вас клиенты, однако вы делаете все, чтобы помочь нам, и мы благодарны вам за это».

– Когда вы едете? – спросила Марион.

– Сразу после обеда.

– Сегодня?

– Чем скорее, тем лучше.

– Тогда не будем вас задерживать.

Миссис Шарп встала. Взгляд ее на секунду задержался на газетном листе.

– А мы-то так наслаждались тем, что наш дом стоит в стороне от других домов, так радовались нашему уединению!

Проводив дам, Роберт вызвал Невила в свой кабинет и затем поднял телефонную трубку, чтобы попросить тетю Лин уложить ему саквояж.

– Ты видел сегодняшнюю «Эк-Эмму»? – спросил он Невила.

– По-моему, это вопрос чисто риторический, – ответил Невил.

– А вот – взгляни-ка! Привет, тетя Лин!

– А что, – оживился Невил, – кто-нибудь возбуждает против этой газетенки дело за клевету? Если так, то для нас это верные деньги. Редакция просто не вылезает из суда. У них выделен специальный фонд для…

Невил замер, уставившись на первую полосу газеты. Роберт поверх телефонной трубки взглянул на своего кузена и не без удовольствия увидел его ошеломленное лицо. Современная молодежь уверяет, что она застрахована от удивления, поэтому приятно убедиться, что, столкнувшись с обычным явлением жизни, представитель юного племени ведет себя как любое другое человеческое существо.

– Тетя Лин, будь ангелом, приготовь мне саквояж. Всего на одну ночь…

Невил перевернул страницу.

– Полагаю, что только в Лондон и обратно, но не уверен. В любом случае маленький саквояж и минимум вещей. Только, пожалуйста, не клади вещей, которые мне не понадобятся, лишь самые необходимые… Да, да, буду к обеду через десять минут.

– Сволочи! – произнес поэт и интеллектуал.

– Ну, что ты об этом думаешь?

– Думаю? О чем?

– О рассказе девочки.

– Разве надо об этом что-то думать? Обыкновенная жажда сенсации, типичная для неуравновешенного подростка.

– А если я тебе скажу, что этот подросток – очень спокойная, вполне обыкновенная школьница, причем с хорошей репутацией и весьма далекая от всяких сенсаций?

– Ты ее видел?

– Да. Вот почему я ездил в дом Фрэнчайз на прошлой неделе: хотел быть там, когда Скотленд-Ярд привезет эту девочку на очную ставку. Вот так-то, мой юный Невил. С тобой она может говорить о Мопассане, а ко мне обращается в беде.

– Ты был там представителем их стороны?

– Разумеется.

Невил внезапно успокоился.

– А, ну тогда все в порядке. Я было подумал, что ты против Марион… то есть против них. Значит, все хорошо. Соединим силы, чтобы вставить палки в колеса этого… – он щелкнул по фотографии девочки, – этого щенка! Что ты собираешься предпринять, Роберт?

Роберт объяснил и добавил:

– А ты оставайся на посту, пока меня нет.

Он увидел, что внимание Невила вновь приковано к «щенку». Роберт подошел ближе, и оба уставились на юное личико, спокойно глядевшее на них.

– А в общем, миленькая девочка, – сказал Роберт. – Как, по-твоему?

– По-моему, – прошипел юный эстет с ненавистью в голосе, – я бы мог ее как следует отлупить!

Глава седьмая

Дом Уиннов поблизости от городка Эйльсбери стоял уже в деревенской местности: ряды одинаковых двухквартирных домов [29] тянулись по краям еще незастроенных, пощаженных человеком лужаек, и у домов был вид незаконно вторгшихся сюда самозванцев.

Среди однообразных строений из красного кирпича, таких ветхих и уродливых, что Роберт поморщился, и находился дом Уиннов. Но, медленно ведя свою машину вдоль домов в поисках нужного номера, Роберт даже растрогался, заметив, с какой любовью обитатели этих неказистых домишек украшали свои жилища. Палисадники у домов можно было с правом назвать чудом ухоженности, каждодневных и неустанных забот.

Перед домом номер тридцать девять палисадника не оказалось, его заменяла зеленая лужайка. Дом этот отличался от других и тем, что на окнах не было занавесок. Окна были открыты солнцу, воздуху и человеческим взглядам. Это удивило Роберта, как, возможно, удивляло и соседей. Тут чувствовалась какая-то самобытность, нежелание быть как все.

Он позвонил, неловко ощущая себя просителем – новая роль для Роберта Блэра!

Сама миссис Уинн удивила его еще больше, нежели окна их дома. Лишь увидев ее, он понял, что его воображение успело нарисовать портрет женщины, приютившей и удочерившей Бетти Кейн: седые волосы, полная фигура, широкое, некрасивое, добродушное лицо и, возможно, передник или эдакий цветной халатик, какие носят домашние хозяйки. Но миссис Уинн оказалась совсем иной. Молодая, и тоненькая, и современная, и темноволосая, и розовощекая, и все еще хорошенькая… А главное, она обладала парой светло-карих глаз с таким внимательно-умным взглядом, какой Роберту не часто приходилось встречать.

Увидев незнакомца, она инстинктивно отступила, собираясь прикрыть дверь, но передумала. Роберт объяснил, кто он, и она выслушала его, не перебивая, что тоже было чрезвычайно приятно. Мало кто из клиентов Роберта, будь то женщина или мужчина, умел слушать, не перебивая.

– Вы не обязаны пускаться со мной в разговоры, – заключил он, – однако, надеюсь, вы не откажетесь побеседовать со мной. Я сообщил инспектору Гранту, что навещу вас сегодня по делу моих клиентов.

– Ну, если полиция знает и не возражает… – Она отступила, давая ему пройти. – Я отлично понимаю: вы должны сделать все, что в ваших силах, для людей, чьим адвокатом являетесь. Нам скрывать нечего. Но если вы хотите повидать Бетти, то это, боюсь, невозможно. Я послала ее погостить к друзьям, чтобы избежать всей этой шумихи. Лесли хотел как лучше, а получилась глупость.

– Лесли?

– Да. Мой сын. Садитесь, прошу вас! – Она указала ему на кресло в мило обставленной, просторной гостиной. – Лесли ужасно сердился на полицию, кричал, что она не принимает мер, хотя все яснее ясного. Он очень привязан к Бетти. Они были просто неразлучны, пока он не стал женихом.

Роберт навострил уши. Что-то в этом роде он и надеялся услышать.

– Женихом?

– Да. Сразу после Нового года он сделал предложение прелестной девушке. Мы все очень рады.

– И Бетти тоже?

– Она ничуть не ревнует, если вы это имеете в виду, – сказала миссис Уинн, подняв на Роберта свои умные глаза. – Я-то считала, что ей будет неприятно уступить кому бы то ни было свое место около Лесли, но она восприняла эту новость вполне спокойно. Она славная девочка, мистер Блэр! Поверьте мне. Я сама была до замужества школьной учительницей – правда, видимо, не такой уж хорошей, вот почему я и вышла замуж при первой возможности – но я знаю девочек. Бетти никогда не доставляла мне никаких тревог.

– Да, знаю. Все отзываются о Бетти с самой лучшей стороны. Скажите, невеста вашего сына училась в школе вместе с Бетти?

– Нет, она не здешняя, ее родители только недавно сюда переехали. Лесли познакомился с ней на танцах.

– А Бетти ходит на танцы?

– На танцы для взрослых, конечно, нет. Она ведь еще подросток.

– Так что раньше она не была знакома с невестой вашего сына?

– По правде говоря, никто из нас не был знаком. В один прекрасный день Лесли просто привел ее к нам. Но она сразу нас очаровала, так что мы ничего не имели против.

– Не слишком ли он молод, чтобы жениться?

– Откровенно говоря, все это довольно нелепо. Ему двадцать, а ей восемнадцать. Но это такая очаровательная пара! Я и сама совсем молодой вышла замуж и очень счастлива. Единственно, чего мне не хватало, – это дочери, но Бетти заменила мне дочь.

– Что она собирается делать после окончания школы?

– Она и сама еще не знает. Насколько я понимаю, особых талантов у нее нет. Думаю, что она рано выйдет замуж.

– Потому что она привлекательна, не так ли?

– Нет, потому что… – Миссис Уинн запнулась и, очевидно, раздумала говорить то, что хотела. – Она из тех, кого не пугает раннее замужество.

А Роберт подумал: уж не имеет ли то, что хотела сказать миссис Уинн, отношения к темно-голубому цвету глаз Бетти?

– А когда Бетти не появилась вовремя к началу школьных занятий, вы, надо полагать, просто решили, что она хочет продлить каникулы, хотя всегда безупречно себя ведет?

– Видите ли, Бетти ужасно надоела школа, и она твердила – а это, между прочим, совершенно верно, – что первый день занятий – день потерянный. Вот мы и подумали, что она воспользовалась случаем и пропустила начало занятий. «Попробовала», как выразился Лесли, узнав, что она не вернулась.

– Понимаю. Во время каникул она ходила в школьной форме?

Впервые в глазах миссис Уинн мелькнула растерянность: она, видимо, не поняла, почему ей задали такой вопрос.

– Нет-нет, на ней был ее праздничный костюм… Вы знаете, что она вернулась домой в одном платье и башмаках?

Роберт кивнул.

– Бывают же такие испорченные женщины, которым не стыдно жестоко обращаться с беспомощным ребенком! Просто не верится.

– Если бы вы увидели этих женщин, миссис Уинн, то вам бы совсем не поверилось.

– Но говорят, что преступники часто выглядят невинными?

Роберт пропустил этот вопрос мимо ушей. Ему хотелось расспросить о ссадинах на теле девочки.

– Ссадины были свежие?

– Да, совсем свежие. Некоторые все еще кровоточили.

Роберт недоуменно пожал плечами:

– Но были и старые ссадины?

– Если и были, то они уже зажили, и их не было заметно.

– А как выглядели ссадины? Как, скажем, следы хлыста?

– Нет, нет. Ее просто били. Били даже по ее личику. У нее справа опухла челюсть и на виске была ссадина.

– До меня дошли слухи, что когда полиция просила ее рассказать, что случилось, она чуть не впадала в истерику.

– Это только в первые дни. Она отдохнула, успокоилась и затем все рассказала нам. А потом уже было нетрудно уговорить ее сделать заявление в полицию.

– Миссис Уинн, я знаю, что вы ответите мне откровенно. Скажите, не возникало ли у вас когда-нибудь подозрение, ну хоть на минуту, что все рассказанное Бетти – неправда? Хоть на минуту?

– Ни на секунду! Да и с какой стати? Она правдивая девочка. И даже при всем желании, как могла бы она выдумать такой длинный, обстоятельный рассказ? Полицейские задавали самые разнообразные вопросы и на все получали ответы.

– Она рассказала все сразу?

– Нет, рассказывала она два дня. Сначала нарисовала картину, а затем вспоминала отдельные подробности. Ну, например, вспомнила, что чердачное окно круглое.

– Итак, болезнь не затемнила ее памяти?

– Думаю, что этого не могло случиться. Я хочу сказать, что с Бетти этого произойти не могло, у нее фотографическая память.

«Интересно!» – подумал Роберт, вновь насторожившись.

– Даже когда она была совсем маленькой, она, взглянув на страницу книги – детской книжки, разумеется, – могла тут же рассказать все, что там нарисовано. А когда мы играли в эту игру – ну, знаете, ставятся на поднос различные предметы, разрешается только раз взглянуть на них, а затем всех вызывают по очереди и спрашивают, что было на подносе, – мы обычно исключали из игры Бетти: она неизменно выходила победительницей. Уж Бетти-то запомнит все, что видела!

«А ведь есть еще и такая игра: теплее, теплее, горячо!» – подумал Роберт.

– Вот вы говорили, что она всегда была правдивым ребенком, и это подтверждают все. Но скажите: никогда она не фантазировала, не романтизировала свою жизнь, пусть даже по-детски?

– Никогда, – твердо ответила миссис Уинн. Это предположение даже, казалось, позабавило ее. – Да и она при всем желании не могла бы! Выдуманное никогда не интересовало Бетти. Даже когда она играла в куклы и куклы ходили друг к другу пить чай, то Бетти отказывалась воображать, как другие дети, что на тарелках, мол, бутерброды. Нет. Ей требовался кусочек хлеба, пусть крошечный, но настоящий. Конечно, чаще всего ей перепадал не только хлеб, а кое-что повкуснее – удобный способ получить сладкое сверх полагающегося, а Бетти всегда была чуточку жадной.

Роберта невольно восхитило, что миссис Уинн умеет взглянуть со стороны на дочь, о которой так долго мечтала и которую, видимо, очень любила. Что это – свойственный учителям цинизм, пусть даже самый безобидный? Во всяком случае – это ценное качество и куда более полезное для ребенка, чем слепая любовь. Ужасно, что ум и преданность этой женщины будут так плохо вознаграждены!

– Мне бы не хотелось касаться неприятного для вас предмета, – сказал Роберт, – но не могли бы вы сообщить мне что-нибудь о ее родителях?

– О ее родителях? Но мы их совершенно не знали. Никогда даже не видели.

– Но если я не ошибаюсь, Бетти жила у вас целых девять месяцев до того, как погибли ее родители?

– Да, но вскоре после того как Бетти поселилась у нас, ее мать написала, что не приедет навестить девочку, это лишь расстроит и огорчит ребенка, и для всех будет лучше пока не дергать его. И просила меня каждый день говорить о ней с Бетти.

Сердце Роберта болезненно сжалось, ему стало чуть не до слез жаль погибшую женщину, которая соглашалась страдать вдали от единственного ребенка, лишь бы не огорчать его. Сколько же любви и заботы встретилось на пути Бетти Кейн!

– Она долго привыкала к вам? Плакала она о матери?

– Плакала потому, что ей не нравилась наша еда. Я не помню, чтобы она когда-нибудь плакала или скучала по матери. Она сразу же влюбилась в Лесли, она была тогда совсем малюткой, и это чувство, видимо, заглушило в ней все прочие. А он был на четыре года старше, как раз на столько, чтобы ощутить себя ее защитником. Он и до сих пор считает себя ее защитником, поэтому-то мы и попали в эту скверную историю с газетой!

– А как именно произошла история с «Эк-Эммой»? Я знаю, что ваш сын отправился в редакцию, а вы и ваш муж…

– Боже мой, нет! – негодующе перебила миссис Уинн. – Ни мужа, ни меня не было дома, когда Лесли явился к нам с репортером. Редакция послала с ним человека, чтобы тот записал непосредственно то, что услышит от самой Бетти.

– Бетти все охотно рассказала?

– Уж не знаю, охотно или нет, меня не было дома. Мы с мужем вообще впервые узнали об этом сегодня утром, когда Лесли положил перед нами газету. Кстати, вид у него был немного смущенный. Видно, он и сам раскаивался в том, что сделал.

Роберт встал.

– Я чрезвычайно благодарен вам, миссис Уинн, за вашу любезность.

Тон Роберта был так сердечен, что миссис Уинн вопросительно подняла на него глаза. «Что я тебе такого наговорила, что ты так обрадовался?» – прочел он в ее встревоженном взгляде.

Он спросил, где именно жили родители Бетти в Лондоне. Хозяйка дома сообщила ему адрес, но добавила:

– Только там теперь ничего не осталось. Просто пустая площадка. Говорят, она входит в часть какого-то строительного плана и поэтому на ней до сих пор ничего не построено.

У входной двери Роберт столкнулся с Лесли. Лесли оказался на редкость красивым юношей, о чем сам, видимо, представления не имел – черта, сразу примирившая с ним Роберта, хотя, честно говоря, до этой минуты Роберт не испытывал к юноше особой симпатии. Роберт почему-то воображал его эдаким неуклюжим малым, а Лесли, напротив, был стройным, худеньким мальчиком с добрым взглядом серьезных глаз и с растрепанными мягкими волосами. Когда мать познакомила их и объяснила, зачем Роберт приехал, Лесли взглянул на адвоката с нескрываемой враждебностью. Но миссис Уинн сказала правду: во всем облике ее сына чувствовалась какая-то скованность. Очевидно, он не был убежден в том, что поступил правильно, посетив редакцию «Эк-Эммы».

– Пусть всякий, кто поднимет руку на мою сестру, знает, что безнаказанным ему не остаться, – сердито буркнул Лесли, когда Роберт в самой мягкой форме попенял юношу за его поступок.

– Я вас прекрасно понимаю, – подхватил Роберт, – но пусть меня лично бьют целую неделю подряд, только бы не видеть свою фотографию на первой странице «Эк-Эммы». Особенно будь я молоденькой девушкой.

– Если б вас били целую неделю подряд и никто бы за вас не вступился, вы бы охотно поместили свою фотографию в любой газетенке, только бы добиться справедливости! – упрямо заявил Лесли и, не глядя на Роберта, вошел в дом.

Миссис Уинн улыбнулась смущенно, как бы прося прощения за грубость сына, а Роберт, пользуясь этой минутой, спросил:

– Миссис Уинн, если когда-нибудь вам покажется, что в истории, рассказанной Бетти, есть какие-то несообразности, вы не промолчите об этом?

– Не надейтесь, мистер Блэр!

– Вы что же, хотите, чтобы пострадали невиновные?

– Нет, я имела в виду не это. Просто я никогда не усомнюсь в рассказе Бетти!

– Кто знает? Ум у вас от природы аналитический, и то, что до поры до времени находилось в подсознании, может выйти наружу. Ну, скажем, то, что удивило вас, но о чем вы не захотели думать.

Они дошли уже до ворот дома, и в ту минуту, когда Блэр произносил эти слова, хозяйка дома повернулась к нему, чтобы проститься. И к удивлению Роберта, в лице ее что-то дрогнуло.

«Итак, полной уверенности у нее нет. Оказывается, было нечто, что смущало этот трезвый, аналитический ум, пусть мелочь, пустяк. Но что именно?»

А затем произошло то, о чем он позже вспоминал как об удивительном феномене передачи мыслей на расстоянии. Это случилось с ним впервые в жизни. Он уже собрался было сесть в автомобиль, но обернулся и спросил:

– А что было у Бетти в карманах, когда она вернулась домой?

– У нее всего один карман – на платье.

– И там что-нибудь было?

Лицо миссис Уинн заметно напряглось.

– Только губная помада, – сказала она спокойно.

– Губная помада? Не слишком ли рано для ее возраста?

– Дорогой мистер Блэр! Они теперь начинают возиться с губной помадой чуть ли не с десяти лет. Лучшее их развлечение в плохую погоду – это примерять шляпки и платья матери.

Она улыбнулась и вновь попрощалась, а он сел в машину.

«Так что же все-таки показалось ей странным в простом тюбике губной помады? – раздумывал Роберт, сворачивая на черное гладкое шоссе Эйльсбери – Лондон. – Очевидно, то, что эти ведьмы из Фрэнчайза не отобрали помаду у девочки? Что, что именно показалось ей странным?»

Удивительно, что ее беспокойство, запрятанное далеко в подсознании, с быстротой молнии передалось ему. Ведь он вовсе не собирался задавать вопрос о карманах Бетти и сам удивился, услышав свой голос. Ему бы и в голову не пришло таким пустяком интересоваться! Ему бы и в голову не пришло, что в платье вообще имелся карман!

Итак, губная помада и то, что она осталась в кармане, почему-то озадачило миссис Уинн. Ну что ж, добавим и эту соломинку к тем немногим, которые ему посчастливилось собрать. К тому факту, что у девочки фотографическая память. К тому факту, что ей надоела школа. К тому факту, что ей нравится все «реальное». И к тому – и этот факт важнее всех прочих, – что никто в доме, и даже разумная, отнюдь не эмоциональная миссис Уинн, не знает, что творится в душе Бетти Кейн. Как-то не верится, что пятнадцатилетняя девочка, бывшая чуть ли не кумиром юноши, так спокойно, без драм встретила известие, что ее место занято кем-то другим. Но оказывается, Бетти приняла это «очень хорошо».

А значит, открытое, юное лицо вовсе не отражало, как послушное зеркало, то существо, каким была Бетти Кейн.

Глава восьмая

Роберт рассчитывал, что за ночь, проведенную в Лондоне, ему удастся убить одним ударом не двух, а нескольких зайцев.

Первым делом ему надо было с кем-то посоветоваться, кому-то поплакаться. И в данных обстоятельствах не было человека более пригодного для этой цели, чем его старый школьный друг Кевин Макдэрмот. Кевин хорошо знал уголовное право, был известным адвокатом и в качестве такового глубоко и всесторонне изучил человеческую натуру.

В школе их свела общая тяга к юриспруденции, а затем, уже взрослыми, они поняли, что прекрасно дополняют друг друга. Ирландца Макдэрмота забавляла и подстегивала хладнокровная невозмутимость Роберта и в минуты усталости служила отдохновением. А в глазах Роберта пылкий кельтский нрав Кевина был чуть ли не экзотикой, но экзотикой привлекательной. Да, характеры у них были разные. Роберт мечтал вернуться в свой родной маленький город и продолжать ту жизнь, какую вел его отец. А Кевин стремился перевернуть всю, как он выражался, юриспруденцию и тем самым произвести как можно больше шума.

Правда, пока что Кевин перевернул не так уж много, но шуму наделал достаточно. Одно появление Кевина в суде сразу превращало процесс в газетную сенсацию и, следовательно, повышало тиражи этих газет.

Он женился счастливо, жил в уютном доме около Уэйбриджа и имел трех здоровых сыновей, стройных, темноволосых и веселых, как их отец. Кроме того, в Лондоне была маленькая квартира, где Кевин останавливался, когда дела требовали его присутствия в Лондоне. Когда в Лондон приезжал Роберт, друзья вместе ужинали либо на квартире Кевина, либо в ресторане.

Позвонив из Милфорда, Роберт узнал от секретаря Кевина, что тот вечером занят – деловой ужин с коллегами-адвокатами, но если Роберт зайдет попозже на квартиру Кевина, тот будет рад его видеть.

А пока что Роберт позвонил Гранту в Скотленд-Ярд и попросил уделить ему завтра утром несколько минут. Необходимо знать, какую позицию занимает сейчас Скотленд-Ярд.

В маленькой гостинице на Джермин-стрит, где Роберт останавливался с тех самых пор, как ему, зеленому юнцу, стали разрешать самостоятельно ездить в Лондон, его встретили как родного, дали ту самую комнату, где он жил в «последний приезд», и сразу же подали поднос с чаем. Этот чай и особенно душевный, ласковый, дружеский прием как-то освежили Роберта, и он вышел прогуляться по вечерним улицам в самом благодушном настроении.

Но так как даже в такие вот минуты его не оставляла мысль о Бетти Кейн, вернее, желание обнаружить истину, то он чуть ли не машинально забрел на тот пустырь, где стояли когда-то дешевые многоквартирные дома, – там жили и погибли родители Бетти. Пустырь этот ждал, когда до него дойдет очередь, когда о нем вспомнят строители, а пока ничто не говорило о том, что здесь произошла катастрофа. А у домов уцелевших был тот отрешенный вид, как у умственно отсталых детей, не способных понять значение случившегося. Их-то миновала беда – и это все, что они знали или хотели знать.

На другой стороне улицы – ряд лавчонок, и каждая, очевидно, простояла тут полсотни лет, если не больше. Роберт пересек мостовую и подошел к табачно-газетному киоску. Торговцы табаком и газетами обычно в курсе всех событий.

– Вы были здесь, когда это случилось? – спросил Роберт, кивая на противоположную сторону улицы.

– А что случилось? – спросил румяный плотный человечек, так, видимо, привыкший к пустырю напротив, что даже перестал его замечать. – А, инцидент? Нет, я был на дежурстве. Работал санитаром.

Роберт пояснил, что он имел в виду другое, а именно существовала ли в то время табачная лавка? О да, конечно, она тут очень давно. А он сам, ее владелец, родился и вырос неподалеку и унаследовал лавку от отца.

– Значит, вы знали обитателей этого квартала? Скажите, не помните ли вы смотрителя вон тех разрушенных домов и его семью?

– Кейнов? Еще бы! Как мне их не помнить? Они курсировали здесь весь день. Он утром выходил за газетой, а вскоре появлялась она за сигаретами, затем являлся он за вечерней газетой, а потом она, кажется, опять за сигаретами. Ну, а позже, когда мой сынишка, окончив свои уроки, мог меня заменить, мы с Кейном тут поблизости пили пиво. А вы их знали, сэр?

– Нет. Но мне о них рассказывали. Как же это все случилось?

Маленький человечек причмокнул языком:

– Да уж больно домишки были хлипкие, вот в чем дело. Строили их кое-как, на скорую руку… Бомба упала тут, по соседству, а Кейны сидели в своей полуподвальной квартирке и считали, что они в безопасности. И вдруг все строение рухнуло, как карточный домик. Ужас! А ей-то как не повезло! Единственный вечер за несколько недель, что она сидела с мужем дома, и вот вам – пожалуйста!

Казалось, что эти последние слова он проговорил не без некоторого удовольствия.

– А где же она обычно бывала по вечерам? – спросил Роберт. – Работала?

– Работала! – презрительно протянул торговец. – Она? – И вдруг спохватился: – Прошу прощения. Может, они были друзьями каких-нибудь ваших…

Роберт поторопился заверить его, что это не так. Просто кто-то упомянул при нем Кейнов как смотрителей этого жилищного массива.

– Но скажите, если миссис Кейн вечерами не работала, то что же она делала?

– Развлекалась, конечно! Да-да, даже тогда кое-кому удавалось развлекаться! Кейн требовал, чтобы его жена поехала в эвакуацию вместе с их маленькой дочкой, да куда там! Разве она поедет? Объявила, что не выдержит и трех дней в деревне! Даже не поехала навестить малютку, когда ее эвакуировали. Я хочу сказать: власти эвакуировали вместе с другими детьми. По-моему, она радехонька была, что с нее сняли заботы о ребенке и могла теперь хоть каждый вечер шляться на танцы.

– С кем же она танцевала?

– Офицеры, – лаконично отрезал маленький человечек. – А с офицерами повеселее, чем дома сидеть. Нет, нет, я не желаю говорить о ней дурно, – торопливо добавил он, – ни в чем не хочу ее обвинять, ведь она уже не может оправдаться, раз ее нет в живых. Но она была дурной матерью и дурной женой, поверьте на слово, это вам каждый подтвердит.

– Хорошенькая она была? – спросил Роберт, думая о том, что напрасно он тогда у Уиннов посочувствовал матери Бетти Кейн.

– В общем-то да, хотя вечно ходила с надутой физиономией. В ней, как бы это получше выразиться, будто какой-то огонек тлел. Любопытно было поглядеть, какой она бывала, когда огонек разгорится. Развеселится, я хочу сказать, а не то, что выпьет лишнее. Я ее нетрезвой ни разу не видел, не этим она развлекалась.

– Ну а муж?

– Славный он был малый, этот Берт Кейн. Заслуживал лучшей жены. Хороший он был, Берт! Обожал дочку. Баловал ее, конечно. Все, что ей захочется, непременно достанет. Она была тихая девчушка, на вид такая скромненькая, воды не замутит. Нет, Берт заслуживал лучшую жену, а не такую любительницу развлечений, как его супружница. Да и дочка, хотя совсем маленькая была, а вечно чего-то от него требовала, прямо какая-то ненасытная. – Он задумчиво взглянул на пустырь. – Их тела искали чуть ли не целую неделю…

Роберт заплатил за сигареты и пошел прочь, испытывая смешанное чувство огорчения и облегчения. Он жалел Берта Кейна, который заслуживал лучшей доли, но не мог не радоваться тому, что матерью Бетти Кейн оказалась совсем не та женщина, которую нарисовало его воображение. Он-то решил, что мать Бетти предпочитала страдать вдали от своего ребенка, лишь бы только не огорчать его. И Роберту тогда была неприятна мысль, что это горячо любимое дитя стало такой вот Бетти Кейн. А Бетти, по-видимому, была истинной дочерью своей матери.

«Ненасытный ребенок». Так-так. А что сказала миссис Уинн? «Она плакала, потому что ей не нравилась наша еда, но я не помню, чтобы она плакала, скучая по матери». Она и по отцу не скучала, по отцу, который ее баловал.

Вернувшись в гостиницу, Роберт вынул из портфеля номер «Эк-Эммы» и за одиноким своим ужином не торопясь прочитал статью на второй странице. Статью, начинавшуюся незамысловатыми словами: «В одну апрельскую ночь к себе домой вернулась девочка, одетая лишь в платье на голое тело и туфли на босу ногу. Она покинула дом веселой, счастливой школьницей, не зная, что…» – и кончавшуюся целым фонтаном сочувственных вздохов… Надо признать, в своем роде искусную статью! Автор ее умело выполнил свою задачу, взывая к чувствам самых различных читателей. Для любителей секса упоминалось об отсутствии одежды на девочке, люди сентиментальные вздыхали, читая о беззащитности очаровательного юного существа, лица с садистическими наклонностями получали подробный отчет о том, как девочку избивали, людям, ненавидящим богатых, предлагалось описание большого белого дома за высокой стеной, а просто добросердечной британской публике сообщали о том, что полиция не выполняет своего прямого долга и что справедливость не торжествует. Да, сделано умно, ничего не скажешь!

Роберт сунул газету в портфель и, захватив его, отправился к Кевину Макдэрмоту. Того еще не было дома, но привратнице велено было дать Роберту ключ. Квартирка Кевина была премилой – теплой и тихой, особенно теперь, когда умолк шум уличного движения. Роберт налил себе виски, сел в кресло и уже начал дремать, когда услышал скрип ключа, поворачивающегося в замке. Проходя за спиной Роберта к столику с бутылками, Кевин шутливо ущипнул Роберта за шею и сказал:

– Ну, старик, началось!

– Что такое?

– Твоя прелестная шея потолстела.

Роберт лениво потер то место, куда его ущипнули:

– Да, пожалуй, я вроде бы и сам это чувствую.

– Ах, Боже мой, Роберт! – Светлые и ясные глаза Кевина насмешливо блеснули из-под темных бровей. – Неужели ничто не способно вывести тебя из равновесия? Даже то, что ты уже не столь прекрасен, как был в свои юные годы?

– В данный момент я выбит из равновесия. Но отнюдь не из-за моей наружности.

– Ну, если фирме «Блэр, Хэйвард и Беннет» не грозит банкротство, то, значит, тут замешана женщина!

– Верно, но не в том смысле, как ты думаешь.

– Решил жениться? Давно пора, Роберт!

– Ты это и раньше говорил.

– Тебе же нужен наследник для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет»?

Кевина почему-то раздражали мир и благодать, царившие в этой фирме.

– А вдруг родится девочка? И во всяком случае, о наследнике позаботится Невил!

– Единственное, что может родиться от невесты Невила, – это граммофонная пластинка. Она опять выступала в защиту угнетенных, я сам слышал! – Кевин уселся, держа стакан в руке. – Нечего и спрашивать, что ты приехал по делу. Полагаю, завтра с утра ты помчишься на свидание с клиентом…

– Нет, – ответил Роберт. – На свидание со Скотленд-Ярдом.

Рука Кевина со стаканом задержалась на полпути.

– Роберт, это неслыханно! Какое отношение имеет Скотленд-Ярд к твоей башне из слоновой кости?

– В том-то и дело, – спокойно ответил Роберт, игнорируя этот намек на безмятежное существование милфордцев. – Мне нужно, чтобы меня кто-то выслушал, помог мне разобраться. Сам не знаю почему, но приходится обременять этим тебя. А ты и так загружен делами. Но ты ведь всегда решал за меня алгебраические задачи.

– Ну, и ты немало делал для меня, Роберт. Что там у тебя?

Роберт вынул из портфеля копию показаний Бетти Кейн, сделанных ею для полиции.

– Прочитай и скажи, какое у тебя впечатление.

Макдэрмот быстро пробежал глазами первый абзац и сказал:

– Ага, это протеже газеты «Эк-Эмма».

– Вот уж не думал, что ты читаешь «Эк-Эмму»!

– Помилуй, эта газета – моя главная духовная пища! Если нет преступлений, значит, нет и громких дел, а если нет громких дел, то нет и Кевина Макдэрмота!

Он замолчал и так углубился в чтение газеты, что Роберту даже показалось, будто он в комнате один.

– Так, так, – сказал наконец Кевин.

– Ну?

– Твои клиенты, надо думать, это те две женщины, а не девочка?

– Да, конечно.

– А теперь расскажи, что тебе известно обо всем этом.

Роберт рассказал все от начала до конца. Свое первое посещение дома Фрэнчайз, когда он отправился туда без всякой охоты, затем то, как он заинтересовался этим делом, когда встал выбор между Бетти Кейн и теми двумя женщинами. Упомянул о решении Скотленд-Ярда ничего не предпринимать, пока не найдутся улики, и, наконец, сообщил об опрометчивом поступке Лесли Уинна, обратившегося в газету «Эк-Эмма».

– Если я не ошибаюсь, – заметил Макдэрмот, – Скотленд-Ярд переворачивает сейчас небо и землю, лишь бы найти улики, подкрепляющие рассказ девочки.

– Полагаю, – мрачно заметил Роберт. – Но ты-то, ты-то веришь или нет рассказу девочки?

– Я никогда никому не верю, – злорадно отозвался Кевин. – Ты хочешь знать, правдоподобен ли рассказ девочки? Безусловно!

– Но это же сплошная нелепость! – произнес Роберт и сам заметил, что говорит горячее, чем бы ему хотелось.

– А что тут нелепого? Одинокие женщины способны и на более дикие поступки, особенно если это обедневшие дворянки. Совсем недавно, например, было установлено, что одна пожилая дама держала свою сестру на цепи, приковала ее к кровати в комнате величиной с просторный платяной шкаф. Несчастная провела так целый год, причем сестра кормила ее только сухими корками, картофельными очистками и прочими отбросами. Когда это дело открылось, то сестра-тюремщица заявила, что, мол, деньги их таяли слишком быстро и она таким образом решила экономить. На самом деле у нее был неплохой счет в банке, но она так боялась разориться, что рехнулась. Уверяю тебя, случались истории куда менее правдоподобные, чем рассказала эта девочка.

– Да ну? Случай с сестрами – это, по-моему, типичный случай сумасшествия!

– Ты говоришь так, потому что знаешь, как это было. А вот предположи, что никто этого своими глазами не видел, а просто пополз слушок. Безумная сестра освободила свою жертву еще до начала расследования, и когда к ним пришли, то увидели двух пожилых женщин, ведущих, по-видимому, вполне нормальную жизнь. Правда, у одной из них был несомненно болезненный вид. Ну что? Поверил бы ты в историю с цепями? Или назвал бы ее нелепостью?

Роберт окончательно помрачнел.

– А в твоем случае две одинокие женщины получили наследство – большой дом в деревне. Одна из них слишком стара, чтобы вести домашнее хозяйство, другая же домашнее хозяйство терпеть не может. В чем должно было проявиться их безумие? Ну, конечно, в том, чтобы похитить девчонку и превратить ее в служанку.

Черт бы побрал этого Кевина с его адвокатскими штучками и рассуждениями! А Роберт-то думал, что хочет узнать мнение Кевина, но на самом деле хотел, чтобы Кевин поддержал его мнение.

– На их беду, похищенная девочка оказалась школьницей, и притом безупречной. Поскольку девочку никогда не уличали во лжи, а эти две дамы держались особняком и никто их как следует не знал, то, по-видимому, легче поверить девочке. Раз нет улик, то придется выбирать, кому верить. На месте полицейских я бы рискнул начать процесс. Они, по-моему, напрасно трусят.

Бросив насмешливый взгляд на Роберта, Кевин уселся глубже в кресло и вытянул длинные ноги к камину. Так он сидел секунду-другую, наслаждаясь замешательством своего друга.

– Конечно, – произнес он наконец, – они могли бы вспомнить аналогичное дело: все поверили душераздирающей истории молодой девушки, а потом выяснилось, что она все налгала.

– Аналогичное дело! – воскликнул Роберт, выпрямившись в кресле. – Когда?

– В тысяча семьсот каком-то году. Забыл точную дату.

– О Боже мой! – проворчал Роберт.

– Не знаю, почему «о Боже мой», – мягко сказал Макдэрмот. – Характер алиби не так уж изменился за два столетия.

– Алиби?

– В том деле, о котором я говорю, единственное, что толкнуло юную девушку на ложь, – это надежда найти себе алиби.

– Значит, ты веришь, я хочу сказать, считаешь возможным, что все рассказанное девочкой – выдумка?

– Совершеннейшая выдумка, от начала до конца.

– Кевин, ты можешь любого свести с ума! Ты же сам сказал, что история правдоподобна.

– Так я и считаю. Я считаю также, что это сплошная ложь. С одинаковым успехом я мог бы защищать как ту сторону, так и другую. Но в общем-то я предпочел бы защитить это юное создание из Эйльсбери. Как она будет мила на скамье для свидетелей! А судя по тому, что ты мне рассказал, эти две дамы не столь уж заманчивое зрелище для присяжных.

Он встал, чтобы налить себе виски, и протянул руку за стаканом Роберта. Но тот молча покачал головой, не отрывая взгляда от огня, полыхавшего в камине. Рассуждения Кевина раздражали его. Когда человек столько времени адвокатствует в уголовных процессах, он уже не слышит убеждений, для него существуют лишь точки зрения. Зря он приехал сюда! Скорей бы Кевин допил виски, и тогда он, Роберт, пойдет к себе в гостиницу. Как хорошо будет положить голову на подушку и забыть, что ты отвечаешь за проблемы других людей. Вернее, за решение этих чужих проблем…

– А интересно бы знать, что она делала целый месяц, – задумчиво протянул Кевин, отглотнув почти неразбавленное виски.

С губ Роберта чуть не сорвалось: «Так, значит, ты веришь, что девчонка все выдумала?» – но он вовремя удержался. Не желал он больше плясать под дудку Кевина!

– Если ты будешь глушить виски после ужина, во время которого, очевидно, так же глушил вино, то ясно, что ты будешь делать целый месяц: лечиться, мой милый! – сказал Роберт.

К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и захохотал, как мальчишка.

– Ах, Роб, я тебя просто обожаю. В тебе есть как раз все то, что мы ценим в Англии, все, чем мы в ней восхищаемся. Сидишь тихо, такой скромный, вежливый, молчишь, когда тебя дразнят, – словом, тряпка, с какой можно вытворять что угодно, и вот тут-то высовывается твоя лапа без перчатки – и хлоп!

Он выхватил из рук Роберта пустой стакан и подлил туда виски. Роберт не протестовал. Настроение его явно улучшилось.

Глава девятая

По черной прямой ленте дороги Лондон – Ларборо взад и вперед неслись машины. Скоро дороги будут так забиты машинами, что придется опять ездить поездом. И это называется цивилизацией.

Вчера вечером Кевин заметил, что с современной быстротой передвижения Бетти Кейн могла провести месяц каникул где угодно, от Камчатки до Перу, и цель Роберта – доказать одно: что в это время она не была, не могла быть в доме на дороге Ларборо – Милфорд.

Если бы утро не выдалось таким солнечным, если бы Роберт не жалел работников Скотленд-Ярда и если бы Кевин вчера не поддержал его, то Роберт, пожалуй, сегодня совсем бы скис.

Да, да, он жалел сотрудников Скотленд-Ярда, как это ни странно, но жалел. Со всей энергией Скотленд-Ярд ищет доказательств вины Шарпов и правдивости рассказа Бетти Кейн. Но сотрудников Скотленд-Ярда рассердила статья в «Эк-Эмме». Хорошо бы разоблачить эту гнусную газетенку, но тогда придется доказать, что история Бетти – сплошная выдумка.

Инспектор Грант был, как обычно, любезен, спокоен и охотно согласился сообщать Роберту обо всех письмах, которые придут в ответ на эту гнусную статью.

– Однако вы на это не сильно надейтесь, ладно? – дружески предупредил он. – Мы получаем пять тысяч писем и лишь одно из них заслуживает внимания, остальные – сплошная чепуха. Писание писем – это отдушина для людей ущербных, для тех, кто любит во все вмешиваться, для тех, кому нечем занять себя, для ненормальных, конечно, ну и для тех, кто «считает своим долгом…». Все они пишут письма. Пишут и пишут. Бог мой, сколько же они пишут!

– Ну а вдруг все же?..

– Да-да. Бывает и так. Поэтому-то и приходится читать все эти идиотские письма. Все, что заслуживает внимания, будет отправляться вам. Но еще раз хочу напомнить, что разумный гражданин пишет редко – одно письмо из пяти тысяч! Он обычно человек занятой, и с чего это он вдруг станет писать в полицию о деле, которое его не касается…

Итак, Роберт ушел из Скотленд-Ярда и довольный им, и ощущая к нему какую-то жалость. По крайней мере теперь он знал, в каком направлении ему действовать. Теперь уж он не будет сомневаться в том, с какой стороны ему взяться за дело. Больше того: направление было одобрено самим Кевином.

– Я и в самом деле считаю, – сказал Кевин, – что полиция могла бы рискнуть возбудить дело. Основания для этого есть. А также весьма приятная мыслишка: а вдруг я на этом получу повышение? К несчастью или к счастью для всех нас, лицо, решающее, есть ли основания для процесса или нет, находится наверху, а оно не так уж заинтересовано в быстром повышении своих подчиненных… Но имей в виду: стоит им получить хоть одну улику – и они явятся с ордером на арест обитательниц Фрэнчайза быстрее, чем ты успеешь снять телефонную трубку!

– Да откуда им взять подтверждение? – возразил слегка подвыпивший, а посему благодушно настроенный Роберт. – Каким образом удастся им его получить? Наш долг – доказать, что рассказ девочки – ложь, чтобы мать и дочь Шарп могли жить спокойно. Завтра я повидаю тетю и дядю этой девочки, постараюсь побольше узнать о ней и тогда пойму, с чего начинать расследование.

Свернув с главного шоссе в сторону Мэйншила, Роберт замедлил ход. Вот на этом углу Бетти ждала автобус или же уверяла, что ждала. Черрил-стрит являла собой длинные ряды эркеров в грязной красной кирпичной облицовке, причем выступающая часть окон почти касалась низкой красно-кирпичной стенки, отделяющей их от тротуара. Клочки земли по обе стороны окон, очевидно, игравшие роль палисадников, были не так ухожены, как садики в Эйльсбери: кроме тощих желто-фиолетовых чахлых и облезлых незабудок, там ничего не росло. Туго накрахмаленные занавески, гордость домашних хозяек, украшали и здешние окна, но если на Черрил-стрит водились эстеты, то они находили отраду не в садоводстве, надо полагать, а в чем-то ином…

Он позвонил, затем постучал в дверь дома № 93, ничем от других, кроме номера, не отличавшегося. Из соседнего окна высунулась женщина и крикнула:

– Вам миссис Тилзит? Она ушла за покупками. Бакалея на углу.

– Спасибо. Я подожду.

– Не советую ждать, если вы намерены ее увидеть. Лучше сами сходите за ней.

– Она что, еще куда-нибудь пойдет?

– Нет, только в бакалею, тут у нас нет другого магазина поблизости. Но она там может проторчать несколько часов, решая, какой из двух сортов муки выбрать. Надо просто взять пакет и сунуть ей в сумку. И продавцу хорошо, и она будет довольна.

Роберт поблагодарил за сведения и направился было к магазину, но его окликнули:

– Не оставляйте здесь автомобиль. Заберите его с собой.

– Но это же рядом!

– Верно, но нынче суббота.

– Ну и что же?

– Школьники выходные.

– А, понял. Но там ведь нечего… – Роберт хотел сказать «украсть», но передумал. – Оттуда нечего вынести.

– Вынести? Ха-ха. У миссис Лаверти на той стороне улицы были ворота. А миссис Баддин имела два хороших деревянных столба и крепкую веревку для белья. Обе они тоже думали, что такого не вынесешь. Ладно, оставляйте автомобиль, и если, вернувшись, обнаружите хоть одно колесо, то благодарите Бога.

Роберт послушно сел в автомобиль. По дороге в магазин одна мысль внезапно его озадачила. Именно здесь была так счастлива Бетти Кейн! Эти мрачные, унылые улицы как две капли воды похожи одна на другую, а Бетти все было здесь по душе, так по душе, что она решила пробыть тут до конца каникул… Что ж такого интересного она тут нашла?

Мучаясь этим вопросом, Роберт вошел в магазин, думая опознать миссис Тилзит среди других покупательниц. Но гадать не пришлось. В магазине была всего одна женщина, и беглого взгляда на лицо продавца и на два бумажных пакета в руках покупательницы было достаточно, чтобы убедиться – перед вами миссис Тилзит.

– Что вам угодно, сэр? – спросил продавец, отходя от погрузившейся в раздумье покупательницы (на этот раз предметом ее раздумий была не мука, а стиральный порошок) и сделав шаг в сторону Роберта.

– Ничего, спасибо, – сказал Роберт. – Я жду эту даму.

– Меня? – удивилась женщина. – Если насчет газа…

Роберт заверил, что он не насчет газа.

– У меня есть пылесос, и он прекрасно работает.

Роберт сказал, что подождет ее в автомобиле, пока она кончит с покупками, и направился было к выходу, но она воскликнула:

– Автомобиль? Так вы меня подвезете со всеми этими пакетами? Сколько я вам должна, мистер Карр?

Мистер Карр подсчитал, взял деньги, дал сдачу, пожелал всего хорошего и кинул сочувственный взгляд на Роберта, который последовал за миссис Тилзит к выходу.

Миссис Тилзит принадлежала к породе женщин, не способных сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном предмете, оно у них всегда направлено не на то, о чем в данный момент идет речь. Они весело болтают с вами, соглашаются, даже хвалят ваш вкус и дают советы, но на самом деле думают о том, как лучше поступить с рыбой (сварить или поджарить?), или вспоминают, что Флорри на днях рассказала о старшем сыне Минни, или куда задевался счет от прачки, а возможно, и то, как неудачно запломбирован ваш правый передний зуб, – короче говоря, думают обо всем, кроме предмета беседы.

Машина Роберта произвела впечатление на миссис Тилзит, и она пригласила его выпить с ней чашку чаю. Но Роберт не хотел пить с ней чай, пока она не поймет, что он – представитель противоположной стороны. Он и так и эдак пытался ей это втолковать, но в душе сильно сомневался, что она в это вникла, ибо мысли ее были в то время поглощены вопросом: предложить ли гостю закуску к чаю или просто печенье? Упоминание о племяннице не произвело особого впечатления на миссис Тилзит.

– Неслыханная история, не правда ли? – протянула она. – Увезли и били. Чего они, собственно, думали этим достигнуть? Садитесь, мистер Блэр, войдите и сядьте. А я сейчас…

Душераздирающий вопль на высокой ноте, донесшийся из глубины дома, не дал ей закончить фразу.

– Чайник! – прокричала миссис Тилзит в ухо Роберту. – Минуточку! Я сейчас!

Роберт уселся и, оглядевшись, вновь подивился тому, что могло здесь так привлекать Бетти Кейн. Гостиная в доме миссис Уинн была приятным жилым помещением, согретым человеческим теплом. А здешняя гостиная была явно парадной комнатой, предназначенной для посторонних, во внутренние покои не допускавшихся. Настоящая жизнь дома текла где-то в кухне или в комнате при кухне. И все же Бетти Кейн решила провести каникулы здесь. Быть может, она нашла тут друга? Соседскую девочку? Соседского мальчика?

Минуты через две вернулась миссис Тилзит, неся поднос с чаем. Роберт удивился было такой быстроте, но, кинув взгляд на поднос, все понял. Миссис Тилзит не стала мучиться над решением рокового вопроса: она принесла и печенье, и закуску… Наблюдая за тем, как она разливает чай, Роберт, как это ни странно, нашел объяснение одной из загадочных сторон этой истории. Он понял теперь, почему, получив письмо от Уиннов, требовавших немедленного возвращения Бетти домой, миссис Тилзит не кинулась в ту же минуту сообщить по телефону, что Бетти уехала уже около двух недель назад. Уехавшая две недели назад Бетти занимала куда меньше места в мыслях миссис Тилзит, чем желе, поставленное охлаждаться в кухне на подоконник.

– Я о ней ничуть не беспокоилась, – заявила миссис Тилзит, как бы отвечая на мысли Роберта. – Они мне писали из Эйльсбери, но я была уверена, что она найдется. Когда мистер Тилзит вернулся – он, знаете, уезжает то на неделю, то на десять дней, работает коммивояжером для фирмы «Уиксис», – вот он очень беспокоился, но я ему сказала – увидишь, ничего с ней не сделается!

– Она была очень довольна своим пребыванием у вас?

– Полагаю, что да, – протянула миссис Тилзит неопределенным тоном, без того удовлетворения, какого вполне можно было ожидать. Взглянув на нее, Роберт понял, что ее мысли блуждали где-то далеко. Судя по направлению ее взгляда, по-видимому, ее занимал вопрос: достаточно ли крепок чай?

– Как же она проводила время? Завела друзей?

– Нет-нет, большую часть времени она проводила в Ларборо.

– В Ларборо?

– Ну, не совсем так, не большую часть времени… Утром она помогала мне по дому, но дом у нас маленький, и я привыкла все делать сама, так что работы было немного. Кроме того, она же приехала на каникулы, бедняжка отдыхала от школьных занятий. Кстати, не понимаю, зачем нужна молодой девушке вся эта книжная премудрость? Дочь миссис Хэрроп, та, что живет через дорогу, едва может подписать свое имя, а вышла замуж за третьего сына лорда. А может, он был третий сын третьего сына, – задумчиво добавила она. – Право, не помню точно…

– Как же она проводила время в Ларборо? Я имею в виду Бетти…

– В основном-то картины…

– Картины? А, кино! Понимаю.

– В Ларборо вы этим можете заниматься с утра до вечера. Большие кинотеатры открываются в полдесятого, каждую неделю дважды меняется программа. А кинематографов там чуть не сорок, так что можно ходить из одного в другой весь день.

– Значит, Бетти и ходила?

– Нет, зачем же? Она девочка разумная. Ходила в кино утром, потому что до полудня билеты по сниженным ценам, а потом каталась на автобусах.

– Каталась? Куда ж она ездила?

– А куда глаза глядели. Возьмите еще печенья, мистер Блэр, оно совсем свежее. Как-то она отправилась поглядеть на замок в Нортоне. Нортон – главный город графства. Считается, что главный – Ларборо, ведь он куда больше, но Нортон всегда был…

– Значит, к обеду домой она не возвращалась?

– Бетти? Нет. Она пила где-нибудь кофе, ела бутерброд и все. Мы-то в основном едим вечером. Раз мистер Тилзит весь день отсутствует, значит, когда он вернется, его должен ждать обед. Признаться, я горжусь тем, что мы хорошо едим и у меня всегда готов горячий обед к его приходу…

– В какое же время? В шесть?

– Нет, мистеру Тилзиту редко удается попасть домой раньше половины седьмого.

– А Бетти обычно возвращалась раньше, чем он?

– Как правило, да. Только однажды она запоздала, потому что пошла в кино на вечерний сеанс, а мистер Тилзит рассердился, хотя я не понимаю почему. Какой вред от кино? После того случая Бетти всегда приходила раньше его. Это когда он не был в отъезде. А в его отсутствие являлась и позже.

Итак, в течение добрых двух недель девочка была предоставлена самой себе. Могла приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Единственной помехой был лишь недостаток карманных денег, выданных ей на каникулы. Что ж, две недели были проведены вроде бы невинно: утром ходила в кино или же глазела на витрины, затем кофе и бутерброд, поездки на автобусе во вторую половину дня – ну, чем не блаженное времяпрепровождение для подростка, впервые ощутившего сладостный вкус свободы?

Но Бетти Кейн была не совсем обычной девочкой. Ведь именно эта девочка, не дрогнув, поведала полиции длинную и обстоятельную историю. Ведь эта девочка неизвестно где пребывала четыре недели.

С этой девочкой приключилась странная история: кто-то жестоко избил ее. Какое же употребление нашла такая девочка для своей свободы?

– А в Милфорд она ездила на автобусе?

– Нет. Они меня об этом, конечно, спрашивали, но я не могла ответить ни да, ни нет.

– Кто они?

– Полиция.

Ну, конечно, он совсем забыл, что полиция сделала все, что в ее силах, лишь бы проверить каждое слово Бетти Кейн.

– А сами-то вы не оттуда? Кажется, вы говорили, что из полиции?

– Нет. Я адвокат. И представляю тех двух женщин, которые якобы похитили Бетти.

– А, да, правда, правда. Ну конечно, им, бедняжкам, нужен адвокат. Чтобы он вместо них задавал вопросы. По-моему, я рассказала вам все, что вы хотели знать, мистер Блэр.

Он выпил еще чашку чаю в тайной надежде выжать из хозяйки дома еще хоть несколько слов. Но кроме повторения сказанного, он ничего не услышал.

– А полиция знает, что Бетти была весь день предоставлена самой себе? – спросил он.

– Право, не помню, – задумчиво ответила миссис Тилзит. – Они меня спрашивали, как Бетти проводила день, и я сказала, что большую часть времени она ходила по кино или каталась на автобусе. И они еще спросили, бывала ли я с ней… Должна признаться, что тут я немного отступила от истины, я сказала, что и я с ней иногда ездила. Я вовсе не желала, чтобы они думали, что Бетти всюду ходила одна. Хотя, впрочем, не вижу в этом большого вреда.

Мучение разговаривать с этой женщиной. Ведь у нее полный сумбур в голове!

– Она получала письма, когда жила у вас? – спросил Роберт, поднимаясь.

– Только из дому. Я бы знала. Я всегда сама вынимала почту. Во всяком случае, ведь не стали бы они ей писать?

– Кто они?

– Ну те две женщины, которые ее похитили.

Роберт вздохнул с облегчением, очутившись на шоссе, ведущем в Ларборо. «Интересно, всегда ли мистер Тилзит уезжал из дому «дней на десять», или же он нанялся коммивояжером только затем, чтобы не сбежать окончательно или не кончить самоубийством?»

В Ларборо Роберт разыскал главный автобусный парк. Постучался и вошел в дверь маленькой конторы. Человек в форме автобусного контролера разбирал какие-то разбросанные на столе бумаги. Он кинул равнодушный взгляд на Роберта и снова принялся за свои бумаги. Роберт сказал, что хотел бы узнать, какие автобусы и в какие часы ходят в Милфорд.

– Расписание висит вон там, на стене.

– Мне не расписание нужно, я его знаю, я сам живу в Милфорде. Меня интересует, ходил ли когда-нибудь по этой дороге двухэтажный автобус?

Молчание длилось долго, молчание, умело рассчитанное на то, чтобы вывести Роберта из себя.

– Нет, – наконец произнес инспектор.

– Так-таки никогда и не ходил? – осведомился Роберт.

На сей раз ответа вообще не последовало. Этим инспектор, очевидно, хотел дать понять, что интервью окончено.

– Послушайте, – сказал Роберт, – это очень важно. Я представитель адвокатской фирмы в Милфорде, и я…

– Да будь вы хоть самим шахом персидским! Двухэтажных автобусов нет на милфордской линии! А тебе чего? – добавил он, обращаясь к невысокому механику, появившемуся в дверях за спиной Роберта.

Механик на мгновение замялся, будто забыл, зачем он сюда явился. Затем объяснил:

– Это по поводу записок для Нортона. Надо ли мне…

Но когда Роберт проходил мимо него, он почувствовал, что его толкнули, и догадался, что механик хочет с ним побеседовать. Роберт вышел, открыл капот, склонился над мотором. Вскоре рядом с ним возник механик.

– Вы, по-моему, спрашивали о двухэтажных автобусах? Там, в конторе, я не мог ему возражать. Он сейчас в таком настроении, что мог бы в два счета меня уволить! Вы что, хотите воспользоваться двухэтажником или просто хотите знать, ходят ли они по этой линии? Дело в том, что достать двухэтажник сейчас трудно, потому что они…

– Знаю-знаю. Они не ходят, а ходят одноэтажные. Я хотел лишь знать, пускали ли когда-нибудь двухэтажные автобусы по милфордской линии?

– Видите ли, предполагается, что нет, но в этом году раз или два пришлось пустить двухэтажный автобус, когда один из обычных, одноэтажных, вышел из строя. Рано или поздно, конечно, двухэтажные пойдут по этой линии, но сейчас не так много пассажиров и двойные автобусы не оправдываются, поэтому только обычные…

– Спасибо! А нельзя ли узнать точно, когда именно ходил по милфордской дороге двухэтажный автобус?

– Можно, конечно. Фирма все регистрирует. Только бумаги-то там… – он показал на контору, – и пока он там сидит, ничего не сделаешь.

– А нельзя ли все-таки что-нибудь сделать?

– Кончает он работу, когда и я, в шесть. Но я постараюсь задержаться на несколько минут и посмотрю расписание, если это так для вас важно.

Роберт представления не имел, где он будет болтаться до шести часов, но, где бы он ни болтался, в шесть он будет здесь.

– Давайте так, встретимся в «Белл», – предложил механик. – Это пивная в конце улицы. Эдак в четверть седьмого.

– Идет! – отозвался Роберт.

Глава десятая

– Надеюсь, ты сам знаешь, что делаешь, дружок, – сказала тетя Лин, – но только я все время думаю: до чего странно, что ты взялся защищать таких людей, как они!

– Я их не защищаю, – терпеливо пояснил Роберт, – я их представляю. И пока у нас нет никаких оснований называть их «такими людьми».

– Но заявление девочки! Не могла же она все это выдумать?

– А почему бы и не могла?

– Какой ей прок от всей этой лжи? – Тетя Лин перекладывала молитвенник из одной руки в другую, так как медленно натягивала белые перчатки. – Что же она могла делать, раз не была во Фрэнчайзе?

Как хотелось Роберту бросить в ответ: «Тебе-то, конечно, этого и не вообразить!» Но было лучше не спорить с тетей Лин.

Она разгладила перчатки.

– Это все потому, что ты слишком благороден, Роберт, милый, и, по-моему, тебе просто заморочили голову. И почему это тебе непременно надо ехать к ним? Они же могут завтра приехать к тебе в контору. Ведь нет никакой спешки. Право, можно подумать, что их с минуты на минуту арестуют!

– Я сам им предложил, что приеду во Фрэнчайз. Слушай, если бы тебя обвинили в магазинной краже, приятно тебе было бы среди бела дня ходить по главной улице Милфорда?

– Если бы понадобилось, я бы и пошла! Между прочим, не мог бы ты сначала заглянуть в церковь, а уж потом поехать во Фрэнчайз? Ты так давно не был в церкви, милый!

– Боюсь, что ты простоишь здесь всю службу, тетя Лин! Иди скорее и помолись о том, чтобы я оказался прав.

– Непременно помолюсь за тебя, милый. Я всегда за тебя молюсь. И за себя тоже немножко помолюсь. Ведь все это мне тоже не так-то легко.

– Тебе?

– Теперь, когда ты представляешь этих людей, я просто не могу ни с кем говорить. Подумай сам, милый: сидеть и слушать, как все выдают за святую правду то, о чем ты твердо знаешь, что это заведомая неправда. Это как если бы тебя тошнило, а деваться некуда. О Боже мой, колокола, по-моему, уже отзвонили! Придется незаметно проскользнуть на скамью Браккетов, они не будут ничего иметь против. Ты там не останешься обедать, нет, милый?

– Боюсь, что меня не пригласят.

Но Роберта приняли в доме Фрэнчайз так тепло, что вполне можно было рассчитывать на приглашение к обеду. Роберт, разумеется, откажется – не потому, что его ждет у тети Лин жареный цыпленок, а потому, что Марион придется самой мыть посуду. Надо думать, что, когда у них нет приглашенных, они едят на кухне что-нибудь незатейливое и холодное.

– Простите, что мы вчера вечером не отвечали по телефону, – вновь извинилась Марион. – Но знаете ли, четвертый или пятый звонок – это уж чересчур! И мы никак не ждали, что вы вернетесь так скоро. Ведь вы же уехали в пятницу, во второй половине дня.

– А кто вам звонил: мужчины или женщины?

– Один мужчина и четыре женщины, если память мне не изменяет. Когда вы позвонили утром, я подумала: ну, опять начинается, – но те, по-видимому, встают поздно. Мы, несомненно, дали местной молодежи дополнительное субботнее развлечение. Они собрались вчера вечером в нашем дворе и мяукали во все горло. Невилу, слава Богу, удалось разыскать в сарае деревянную палку…

– Невилу?

– Ну да, вашему племяннику, то есть двоюродному брату. Он явился с «визитом соболезнования», как он выразился, что очень мило с его стороны. Он-то и разыскал палку и просунул ее в петли для замка, ведь ворота у нас не запираются и ключа-то нет. Но этим засовом наших дорогих гостей удержать надолго не удалось. Они влезли на стену и долго еще орали, пока не охрипли и не отправились домой.

– Отсутствие образования, – задумчиво проговорила миссис Шарп, – многое объясняет. Просто эти люди не умеют себя занять.

– У попугаев тоже нет образования, – возразил Роберт, – но вы же знаете, как могут действовать на нервы их крики. Надо бы поговорить с полицией, возможно, вам дадут охрану. А теперь хочу сообщить вам кое-что приятное насчет вашей стены. Теперь я знаю, каким образом девочка могла видеть ваш дом поверх стены.

И он рассказал им о своем посещении миссис Тилзит, а затем и автобусного парка.

– За две недели, что Бетти гостила в Мэйншиле, дважды ломался автобус, курсирующий по милфордской линии, и его каждый раз заменяли двухэтажным. Вы, очевидно, знаете, что автобус совершает три рейса ежедневно. Как нарочно, в середине дня обычный автобус ломался и его заменяли двухэтажным. Таким образом, девочка могла по крайней мере дважды видеть дом, двор, вас обеих и ваш автомобиль.

– Но как же можно увидеть столько проездом?

– А вы когда-нибудь ездили по деревенской местности на втором этаже автобуса? Обычно он идет не быстрее тридцати миль в час. Сверху видно все: и даль, и окрестности, и вполне хватает времени все разглядеть хорошенько. Это одно. А второе: у девочки фотографическая память.

Он передал им слова миссис Уинн.

– Нужно ли сообщить об этом полиции? – спросила миссис Шарп.

– Нет. Это не доказательство, а просто ответ на вопрос, каким образом девочка могла столько о вас узнать. Когда ей понадобилось алиби, она вспомнила о вас и понадеялась, что вы не сможете доказать, что были не дома в то время… Когда вы подводите свою машину к дверям, какая ее сторона ближе к двери?

– Когда я вывожу машину из гаража или же въезжаю с улицы, то обычно ставлю ее правой стороной к двери, так проще выехать.

– Таким образом, та сторона, где колесо окрашено более темной краской, повернута к воротам, – заметил Роберт. – Итак, вот что она видела: трава, тропинка, расходящаяся в две стороны, автомобиль у дверей с одним колесом, окрашенным в другой цвет, вы и ваша мать, обе незаурядной наружности, круглое чердачное окошко на крыше. Ей требовалось лишь восстановить в памяти эту картину и описать то, что она видела. С того дня, когда она была якобы похищена, целый месяц прошел, она имела тысячу шансов против одного, что вы не вспомните, где вы были и что делали в тот день.

– Я понимаю так, – сказала миссис Шарп, – что шансы у нас явно неравные, ибо мы не можем сказать, что она делала и где она была весь тот месяц?

– Вы правы, преимущество на ее стороне. Как справедливо заметил мой друг Кевин Макдэрмот, ничто не мешало ей быть где угодно, хотя бы в Австралии. И все же сегодня я настроен более оптимистично. Мы знаем теперь об этой девочке куда больше.

– Но расследования полиции разве не могут установить, что делала девочка весь тот месяц?

– Полиция не расследует это, а проверяет ее заявление. В противоположность нам полиция не исходит из предположения, что ее рассказ – ложь от первого до последнего слова. У полиции нет особых причин сомневаться. У девочки прекрасная репутация, и после допроса ее тетки в Мэйншиле выяснилось, что девочка проводила время весьма невинно: бывала в кино, каталась в автобусах…

– А что вы думаете о ее времяпрепровождении? – прервала его миссис Шарп.

– Думаю, что она с кем-то познакомилась в Ларборо. Во всяком случае, таково самое простое объяснение. И думаю, что с этого предположения и нужно начинать расследование.

– Нам необходимо нанять агента, – сказала миссис Шарп. – У вас есть кто-нибудь на примете?

– Видите ли, – ответил Роберт после мгновенного колебания, – я подумал, а что, если я, с вашего позволения, пока продолжу собственные расследования, а уж потом прибегну к помощи профессионала? Мне известно, что…

– Мистер Блэр, – вновь прервала его старая дама, – вас втянули в это неприятное дело чуть ли не против вашего желания, и вы пошли на это и делаете для нас все, что в ваших силах. Но мы не можем ожидать, что ради нас вы превратитесь в частного сыщика. Нет, нет! Мы небогаты, мы с трудом сводим концы с концами, но, пока у нас вообще есть хоть что-то, мы заплатим столько, сколько полагается за оказанные нам услуги. А превращать вас в ищейку…

– Но если мне нравится роль ищейки? Поверьте, миссис Шарп, я делаю это не потому, что щажу ваш карман. Когда я вчера вечером вернулся домой, радуясь, что мне удалось хоть что-то сделать, я вдруг почувствовал, как мне не хочется прерывать расследование и прибегать к чужой помощи. Это стало вроде моей собственной охоты. Пожалуйста, разрешите мне…

– Если мистеру Блэру хочется продолжать, – перебила Марион, – то нам, думаю, остается его сердечно поблагодарить и согласиться. Я вполне понимаю его чувства. Я и сама бы не прочь поохотиться!

– Настанет время, когда нам придется прибегнуть к помощи профессионала. В том случае, если след поведет далеко от Ларборо, мне придется сложить оружие. Но пока охота идет в нашем округе, мне хочется действовать самому.

– А как вы намерены продолжать? – с интересом спросила Марион.

– Решил начать с кафе в Ларборо. Там их не так уж много, это, во-первых. А во-вторых, нам известно, что, во всяком случае, в начале своего пребывания она бывала именно в кафе и завтракала там.

– Почему вы говорите «в начале»? – спросила Марион.

– Как только она познакомилась с кем-то, назовем его Иксом, то она перестала бывать в кафе. До этого знакомства она сама платила за свои завтраки. Девочки такого возраста обычно предпочитают выпить чашечку кофе и съесть булочку, даже если у них есть деньги на обед из двух блюд. Буду показывать официанткам фотографию в «Эк-Эмме» и, быть может, узнаю, видели они эту девочку или нет. Как, разумно?

– Вполне! – одобрила Марион.

– Все же, – сказала миссис Шарп, – остается большой пробел между ее знакомством с господином Икс и возвращением домой в одном платье и до крови избитой. Марион, у нас там, по-моему, еще оставался херес…

После ухода Марион воцарилось молчание. Нет деревьев во дворе, шелестящих от ветра, нет птичьего щебета, и тут только Роберт понял, как глубока эта тишина, окутывающая дом. Она была столь же нерушима, как полночная тишина в маленьком городке. Несла ли она успокоение, думал Роберт, после суеты лондонской жизни в пансионе? Или же тишина эта действовала угнетающе и даже, быть может, чуть пугала? «Мы так ценили свое уединение!» – сказала миссис Шарп в конторе Роберта. Но так ли уж хороша такая жизнь за высокими стенами, в этой вечной тишине?

– Мне кажется, – прервала молчание миссис Шарп, – девочка сильно рисковала, назвав Фрэнчайз. Ведь она не знала, как мы тут живем.

– Известный риск, конечно, был, – согласился Роберт, – но не такой уж большой, как вы думаете. Вы полагаете, что девочка могла совершить промах, решив, что у вас тут много народу и, главное, что у вас прислуга?

– Да.

– А мое мнение, она прекрасно знала, что это не так!

– Каким же образом?

– Очевидно, она болтала с шофером автобуса или, и это более вероятно, слышала разговоры других пассажиров. Ну, знаете, как это бывает? «Вон Шарп. Это надо же, живут одни в таком большом доме! И прислугу им не найти: кто же согласится пойти сюда, здесь от всего далеко – и от кино, и от магазинов…» Ну, и так далее и тому подобное. Автобус-то курсирует по дороге Ларборо – Милфорд, возит местных жителей. Шоссе пустынное, нет ни домов у дороги, ни деревень, разве что Хэм-Грин. И естественно, что ваш дом именно по этой причине вызывает живой интерес. Как человек, проезжая мимо вашего дома, сможет удержаться от замечаний? Да это свыше его сил!

– Понятно. Да, это похоже на правду.

– Мне очень бы хотелось, чтобы сведения о вас она получила от кондуктора. Тогда бы он ее наверняка запомнил. Ведь девочка заявила, что никогда не бывала в Милфорде, даже не знает, где он находится. Если бы кондуктор ее запомнил, мы могли бы уличить ее во лжи, хотя бы в этой части заявления.

– Если я хоть что-то понимаю в этом юном существе, то догадываюсь, как оно поступит: широко раскроет свои детские глазки и скажет: «Разве это был Милфорд? Я просто села в автобус, доехала до конечной остановки и вернулась к тете».

– Конечно, это не главный наш козырь. Если мне удастся напасть на ее след в Ларборо, то я буду показывать ее фотографию местным кондукторам. Авось кто-нибудь ее опознает.

Они сидели в гостиной против окна, рассеянно поглядывая на зеленый квадрат двора и блекло-розовую кирпичную стену. И тут ворота вдруг распахнулись, пропустив группу в семь или восемь человек. Непрошеные посетители вели себя непринужденно, показывали друг другу на «исторические» места, причем, если судить по их жестам, то круглое чердачное окно пользовалось самым большим успехом. Если дом Шарп служил субботними вечерами развлечением для местной молодежи, то сегодня, воскресным утром, тут решили поразвлечься взрослые обитатели Ларборо. Женщины были в легких туфлях и в одних платьях – за воротами их, несомненно, ожидала парочка автомобилей.

Роберт взглянул на миссис Шарп, но она даже не шевельнулась, лишь сжала свои и без того всегда сурово сжатые губы.

– Наши туристы, – спокойно заключила она.

– Не пойти ли мне их выгнать? – спросил Роберт. – Это моя вина. Я забыл запереть ворота на засов.

– Пускай их, – сказала старуха. – Сами уйдут. Ведь выносит же королевская семья ежедневно целые толпы зевак, значит, и мы можем потерпеть до поры до времени.

Но посетители не собирались уходить. Одна группа отправилась в обход дома, другие же стояли, уставившись на круглое окошко. Тут вернулась Марион, неся херес. Роберт опять извинился, что не запер ворота. Он чувствовал себя униженным. Нелепо сидеть здесь сложа руки, глядя, как чужие люди спокойно расхаживают по двору, будто они владельцы дома или же собираются его купить. Но предположим, он выйдет и попросит их уйти, а они не уйдут, что тогда делать? Хорошенького мнения будут о нем мать и дочь Шарп, если он уедет домой, оставив их наедине с этими людьми.

А туристы, обойдя вокруг дома, вернулись и теперь с хохотом рассказывали о том, что они видели. Роберт услышал, как Марион что-то прошептала, и испугался: уж не выругалась ли она? Чувствовалось, что при случае она умеет ругнуться. Марион поставила поднос на стол, но вино налить забыла – уж очень неподходящий момент для гостеприимства. Роберт сгорал от желания сделать для нее хоть что-то – совсем так же, как пятнадцатилетним подростком мечтал он спасти из пламени девочку, в которую был тогда влюблен. Но увы, теперь ему уже сорок, и он понимал, что разумнее подождать пожарных.

Пока он сидел в нерешительности, злясь на себя и на тех людей за окном, пожарные явились, правда, в лице всего одного высокого молодого человека в ужасающем твидовом костюме.

– Невил! – прошептала Марион, не спуская глаз с окна.

Невил со своим обычным видом превосходства оглядел группу, и, казалось, осаждающие слегка дрогнули, но позиций не сдали. Невил все так же молча смотрел на них, затем извлек что-то из внутреннего кармана. При первом же его движении ряды паломников смешались. Те, кто стоял поближе к воротам, поспешили ретироваться, и даже самые нахальные притихли. Наконец и эта группа отошла, не приняв боя, и присоединилась к тем, кто успел уже скрыться за воротами.

Невил захлопнул за ними ворота, сунул на место деревянный засов и пошел к двери, брезгливо вытирая на ходу руки носовым платком. Марион побежала открыть ему дверь.

– Невил! Как же вам это удалось? – услышал Роберт ее голос.

– А я просто попросил их сообщить свои фамилии и адреса, – объяснил Невил. – Вы и представить себе не можете, как тушуются люди, когда вы вынимаете записную книжку и начинаете спрашивать их адреса. Это все равно как сказать: «Беги, все открылось!» Они даже не интересуются, кто вы такой, имеете ли вы право… Привет, Роберт! Доброе утро, миссис Шарп. Я, собственно, ехал в Ларборо, но когда увидел распахнутые ворота и эти два чужих автомобиля, то решил выяснить, в чем тут дело. Я и не знал, Роберт, что ты здесь.

Этот невинный намек на то, что Роберт мог бы и сам не хуже Невила разогнать назойливых туристов, был явным выпадом, и выпадом злым. Роберту ужасно захотелось размозжить Невилу голову.

– Ну, уж раз вы здесь и так ловко избавили нас от этой кутерьмы, то вам не мешает присесть и выпить стаканчик хереса, – сказала миссис Шарп.

– А можно, я заеду и выпью этот самый стаканчик вечером, на обратном пути? Я, видите ли, еду завтракать с моим будущим тестем, это уж вошло у нас в воскресные традиции. И не дай Бог опоздать.

– Ну разумеется, вы можете заглянуть к нам по дороге домой, – ответила Марион. – Мы будем очень рады. А как мы узнаем, что это вы? Я имею в виду ворота!

– Вам знакома азбука Морзе?

– Мне знакома, но не говорите, что и вы ее знаете. Это так на вас не похоже!

– Ну почему же? Когда мне было лет четырнадцать, я мечтал стать моряком и, воспарив в мечтах, выучил множество всякой ерунды… Итак, я просигналю инициалы вашего дивного имени автомобильным гудком – два длинных и три коротких. Бегу. Одна надежда побеседовать вечером с вами поддержит меня во время завтрака с тестем!

– А разве присутствие Розмари тебя не поддержит? – спросил Роберт, давая волю низменным инстинктам.

– Не думаю. По воскресеньям Розмари – дочь в доме своего отца, и только. Эта роль ей не к лицу. Оревуар, миссис Шарп. Смотрите, как бы Роберт не выпил весь херес.

– И когда же вы раздумали стать моряком? – услышал Роберт голос Марион, которая пошла проводить Невила.

– Когда мне стукнуло пятнадцать…

«Почему им так легко друг с другом? – удивлялся про себя Роберт. – Будто они знакомы давным-давно. И почему ей нравится этот легкомысленный Невил? Знала бы она, сколько профессий он перепробовал, а потом бросал…»

– Быть может, херес вам кажется слишком сухим? – спросила миссис Шарп.

– Нет-нет, благодарю вас, превосходный херес…

Неужели у него было такое кислое выражение лица? Черт побери! Он покосился на старую даму, и ему почудилось, что ее что-то слегка развеселило. Это выражение на лице старой миссис Шарп не сулило ничего доброго.

– Я, пожалуй, поеду, – сказал он, – а то мисс Шарп запрет ворота за Невилом и ей снова придется туда идти.

– Пообедайте с нами!

Но Роберт, извинившись, отказался. Ему не по душе был Роберт Блэр, которым он становился в этом доме. Мелочный, ребячески-обидчивый. Сейчас он поедет домой, пообедает, как обычно по воскресеньям, в обществе тети Лин и снова станет прежним Робертом Блэром из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» – ровным, терпимым, приветливым.

Глава одиннадцатая

В понедельник, в половине десятого утра, Роберт уже сидел перед дымящейся чашкой кофе в кафе «Карена». Начал он с «Карены», ибо если хочешь выпить в Ларборо хороший кофе, то на ум приходит «Карена», где умеют варить кофе.

В руке он держал газету «Эк-Эмма», развернув ее на той полосе, где была фотография девочки, смутно надеясь, что кто-нибудь из проходящих мимо официанток скажет: «А, это та девочка, что являлась сюда частенько!» К его изумлению, кто-то деликатно вынул газету из его рук, и, подняв голову, он увидел, что официантка смотрит на него с доброй улыбкой.

– Это же старый номер, от пятницы. Возьмите новый! – И она протянула свежий экземпляр «Эк-Эммы».

Роберт поблагодарил и сказал, что с удовольствием прочитает свежий номер, но этот ему хотелось бы сохранить… Не случалось ли ей видеть в этом кафе девочку, изображенную на первой странице?

– Нет-нет, уж мы бы запомнили, если б она сюда приходила. Мы в пятницу только об этом и говорили! Это надо же, избить ребенка до полусмерти!

– Вы думаете, что ее в самом деле избивали?

Официантка озадаченно взглянула на Роберта:

– Но ведь в газете сказано, что избивали. Разве бы они стали это печатать, будь это неправдой? Вы сыщиком работаете?

– В свободное время, – ответил Роберт.

– А сколько вам платят за час?

– Не слишком-то много.

– Так я и думала. Это потому, что у вас нет профсоюза, а если нет профсоюза, то вам своих прав не добиться.

– Совершенно верно, – сказал Роберт. – Дайте мне, пожалуйста, счет.

Затем Роберт побывал в ресторане кинотеатра «Палас», самого крупного и самого модернового, выпил там чашку водянистого кофе, причем официантка со жвачкой за щекой даже не удостоила его взглядом. За четверть часа, которые Роберт тут провел, он установил, что остальные официантки ведут себя точно так же: видимо, готовятся в кинозвезды и считают ниже своего достоинства обращать внимание на провинциальных клиентов… В другом кинотеатре – «Кастл» – ресторан открывался лишь во второй половине дня.

В кафе крупного магазина «Гриффон и Уолдрон» был час пик, и официантка, которой он показал газету, огрызнулась: «Не мешайте работать!» А администраторша, глядя рассеянным и подозрительным взглядом, добавила: «Мы никогда не даем сведений о наших посетителях!»

В кафе «Олд оук», маленьком, темном, уютном, пожилая официантка с удовольствием посудачила насчет истории с девочкой:

– Бедняжечка! Что ей только пришлось пережить! И такое милое личико. Совсем еще ребенок. Бедняжечка!

К полудню Роберт обошел все кафе и ресторанчики, расположенные в центре Ларборо, и выяснил, что никто Бетти не видел. Хуже того: все утверждали, что если бы видели, то запомнили бы. Затем Роберт решил позавтракать в ресторане известного ему отеля «Мидланд». Когда официант Альберт, низенький, плотный человек, поставил на стол аперитив, Роберт спросил скорее по привычке, уже ни на что не надеясь:

– Вы, вероятно, никогда не видели здесь эту девчушку, Альберт?

Альберт посмотрел на первую страницу:

– Нет, сэр. Не помню. Да и слишком она юна для таких мест, как наш отель.

– А если бы она надела шляпку, она не выглядела бы такой юной?

– Шляпку? – Альберт помолчал. – Постойте-ка… Шляпку!

Он схватил со стола газету, вгляделся.

– Ну да, конечно! Это девушка в зеленой шляпке!

– Вы хотите сказать, что она приходила сюда пить кофе?

– Нет. Чай.

– Чай? [30]

– Ну конечно, это она! Подумать только, как это я не заметил раньше, а ведь мы тут с пятницы только об этом и говорим! Правда, она бывала тут давно, недель шесть, кажется, назад… Всегда приходила рано, около трех, когда мы только начинали разносить чай.

Значит, вот что она делала… Как он раньше об этом не подумал? До полудня, когда билеты дешевые, она бегала по кинотеатрам, а затем около трех являлась сюда и пила чай, а вовсе не кофе. Но почему именно сюда, в этот отель, где выпить чашку чаю дорого? Ведь могла бы она съесть свою булочку в кафе попроще…

– Я заметил ее потому, что она всегда приходила одна. В первый раз я еще подумал, что она ждет родственников. Во всяком случае, мне так показалось по ее виду: одета хорошо, но просто и без претензий.

– Вы не помните, что было на ней?

– Как же, помню. Всегда одно и то же. Зеленая шляпка и платье того же цвета и светло-серое легкое пальто. И всегда сидела одна. А потом подцепила мужчину, сидевшего за соседним столиком. Я прямо глазам не поверил!

– Вы хотите сказать, что он ее подцепил?

– Да что вы! Он и не смотрел на нее. Я же вам сказал, сэр, что она не была похожа на такого рода девушек, так по крайней мере казалось мне. Вот-вот, думалось, придет ее мама или тетя и скажет: «Извини меня за опоздание, деточка!» Да ни одному мужчине в жизни не пришло бы в голову к ней пристать! Она сама пристала. И так ловко это проделала, – право, можно было подумать, что она давно такими делами занимается. Господи Боже, как же это я не узнал ее без шляпки?!

И Альберт вновь уставился на фотографию.

– А мужчина? Какой он был? Вы его знали?

– Нет, он не наш постоянный посетитель. Темноволосый, молодой, похож на коммивояжера. Теперь-то вспоминаю, что я был несколько огорошен ее выбором…

– Вы могли бы его узнать?

– Пожалуй, смог бы, сэр. Но поклясться не могу. А вам, э-э… надо, чтобы я поклялся, сэр?

Роберт знал Альберта двадцать лет и весьма ценил его умение держать язык за зубами.

– Дело вот в чем, Альберт. Эти люди – мои клиенты. – И он показал на фотографию дома Фрэнчайз.

Альберт тихо присвистнул:

– Нелегкое для вас дельце, мистер Блэр!

– Вот именно: нелегкое! Но главным образом для них. Вы, очевидно, понимаете, как им тяжело. Неизвестно откуда появляется однажды эта девчонка в сопровождении полиции, которой она рассказала какую-то фантастическую историю. До того дня ни одна из этих двух женщин девчонку в глаза не видела. Полиция ведет себя более или менее сдержанно и решает начать дело только тогда, когда будут собраны доказательства. А тут вмешивается «Эк-Эмма», и дом Фрэнчайз и его обитательницы приобретают довольно печальную репутацию. Полиция не в состоянии выделить людей, чтобы наладить постоянную охрану дома, так что можете себе вообразить, какую жизнь ведут теперь эти женщины. Мой кузен вчера вечером рассказал мне, что автомобили катят вереницами из Ларборо, а их владельцы либо устраиваются на крышах своих машин, либо залезают на стену и фотографируют оттуда дом. Телефон у них звонил беспрестанно, пока они не попросили дежурную по коммутатору не соединять их.

– Ну и что, полиция так и не собирается ничего предпринять?

– Пока нет, но нам-то она ничем не поможет. Она теперь ищет подтверждений истории, рассказанной девочкой.

– Ну, это не так-то просто, как, по-вашему?

– Да, но и наше положение не просто. Пока мы не установим, где была эта девочка в течение тех недель, когда, по ее словам, ее держали в доме Фрэнчайз, моих клиенток будут постоянно обвинять в том, в чем они не виноваты.

– Ну, если это была девочка в зеленой шляпке, а я уверен теперь – это она и была, то думаю, что она, как говорится, шлялась. А на вид тихоня, воды не замутит.

«Воды не замутит», – сказал продавец табачного киоска. А слово «шлялась» употребил механик Стэнли, глядя на помещенную в газете фотографию, потому что, по его словам, Бетти ужасно похожа на одну девчонку, которую он знавал в Египте.

Роберт потратил немало времени, стараясь дозвониться до миссис Уинн, но не дозвонился. У миссис Тилзит телефона не было, да Роберту и не хотелось начинать с ней разговор, если этого можно избежать. И вдруг его осенило: Скотленд-Ярд с его дотошностью уж непременно должен знать, что было надето на Бетти во время ее исчезновения. Меньше чем через семь минут информация была получена: зеленая фетровая шляпка, платье в тон тоже зеленое, бледно-серое пальто с большими пуговицами, серые чулки и черные туфли на среднем каблуке.

По дороге домой он решил, что не станет заезжать к Шарп. Зачем вызывать Марион к воротам и сообщать ей то, о чем можно сказать по телефону? Роберт назовет барышне из коммутатора свое имя, объяснит, что звонок деловой, и его соединят. А вдруг завтра дом перестанет интересовать местное население и можно будет вынуть засов из ворот? Впрочем, Роберт в этом сомневался. Уж что-что, а сегодняшний выпуск «Эк-Эммы» не был рассчитан на то, чтобы успокоить общественное мнение. Правда, на первой странице прежних кричащих заголовков не было, дело о похищении Бетти Кейн перешло на одну из внутренних полос там, где «письма читателей». Но опубликованные редакцией письма лишь подливали масло в огонь.

Пока Роберт выбирался из Ларборо на шоссе, идиотские фразы из этих писем лезли ему в голову, и он вновь и вновь удивлялся тому, с какой ненавистью отнеслись читатели «Эк-Эммы» к двум неизвестным им женщинам. Полуграмотные в основном письма дышали яростью и были полны жаждой мести. Забавно, но каждый возмущенный насилием горел желанием отхлестать до полусмерти вышеупомянутых женщин. А те, кто не упоминал о рукоприкладстве, требовали полицейских реформ. Так, один автор предлагал учредить фонд имени несчастной девочки, пострадавшей от нерасторопности полиции, покрывающей богатых. Другой призывал всех граждан писать в парламент своему депутату, требуя, чтобы были приняты меры для восстановления справедливости. А еще один автор письма вопрошал: заметил ли кто-нибудь поразительное сходство Бетти Кейн со святой Бернадеттой? Дело, по-видимому, шло к причислению несчастной Бетти к лику святых. Хорошо еще, если после всей этой газетной кампании публика не попытается мстить обитательницам Фрэнчайза.

Роберт приближался к злополучному дому, и на душе его было неспокойно. А вечер, как нарочно, выдался тихий и ясный. Закатное солнце посылало последние свои лучи на весенние поля. Неужели опять у ворот дома торчат чужие автомобили? Но дорога перед домом оказалась пустынной, и, подъехав ближе, Роберт понял почему. У ворот Фрэнчайза, освещенный вечерним солнцем, твердо, непоколебимо и солидно застыл весь темно-синий с серебром полицейский.

Какой же молодец Хэллам, не пожалел выделить человека из своего маленького штата! Роберт остановил машину, чтобы поболтать с полицейским, но слова замерли у него на устах. Слева от ворот во всю длину высокой стены белыми буквами, размером чуть не в шесть футов, было выведено: «Фашисты». И снова, справа от ворот: «Фашисты».

– Проезжайте, проезжайте, – заявил полицейский, приближаясь к Роберту медленно, вежливо, но угрожающе. – Здесь нельзя останавливаться!

Роберт вышел из машины.

– А, мистер Блэр! Не узнал вас, сэр. Прошу прощения.

– Это что – известь?

– Нет, сэр, краска, и притом лучшего качества.

– Боже милосердный!

– Бывают люди, которые так никогда и не станут взрослыми.

– В каком смысле?

– А в таком, что их так и подмывает написать какую-нибудь пакость на стене или на заборе. Одно хорошо: могли написать что и похуже!

– Виновных не поймали?

– Нет, сэр. Я пришел сравнительно недавно разогнать зевак, их тут было порядочно, а надписи на стене уже были.

– Шарп знают?

– Да, я сообщил им. Мы выработали код связи. К полицейской дубинке я привязываю платок и, когда мне надо с ними поговорить, размахиваю им над воротами. Хотите войти, сэр?

– Нет. Попробую им дозвониться. Не стоит вызывать мисс Шарп к воротам. Если так пойдет и впредь, то надо будет найти ключ к воротам, а мне иметь дубликат.

– Похоже, что продолжаться будет, сэр. Видели сегодняшнюю «Эк-Эмму»?

– Видел.

– Ну и болтовня, – сказал полицейский, теряя свое хладнокровие при упоминании об «Эк-Эмме». – Ведь что пишут-то, что мы ни на что не годные людишки. Лучше бы они агитировали за то, чтобы нам платили побольше, а они только и знают, что ругать нас напропалую.

– Если только это вас может утешить, вы попали в хорошую компанию, – отозвался Роберт. – Эта газетенка оскорбляет все, что заслуживает уважения и похвалы. Сегодня или завтра утром я пришлю кого-нибудь, пусть уничтожат эту мерзкую надпись. Вы тут долго пробудете?

– Мне велено оставаться до темноты.

– А не на всю ночь?

– Нет, сэр. У нас людей не хватает. Но все будет в порядке. Когда стемнеет, люди расходятся по домам. Особенно жители Ларборо. Они не любят бродить за городом, когда темно.

Роберту стало не по себе, ему вдруг вспомнилась та неестественная тишина, царившая в этом одиноком доме. Страшно думать, что две женщины – одни в этом поруганном, окруженном ненавистью доме. Правда, ворота на засове, но если люди взбираются на стену, чтобы выкрикивать оскорбления, то им ничего не стоит и спрыгнуть во двор.

– Не беспокойтесь, сэр, – сказал полицейский, увидев помрачневшее лицо Роберта. – Ничего с ними не случится. Это Англия, в конце концов!

– Так же как и «Эк-Эмма»! – отозвался Роберт. Но все-таки сел в свою машину. В самом деле, это же Англия, а английские деревни славятся тем, что в чужие дела не лезут. Да и после наступления темноты все, пожалуй, действительно разойдутся по домам.

Глава двенадцатая

Когда машина подъехала к гаражу на Син-лейн и остановилась, Стэнли, снимавший комбинезон у дверей конторы, взглянув на лицо Роберта, спросил:

– Неудачно поставили, сэр?

– Тут не в лошадях дело, – сказал Роберт, – а в человеческой натуре.

– Ну, если вы начнете думать о несовершенстве человеческой натуры, у вас ни на что другое и времени-то не хватит. Вы что, хотите кого-то перевоспитать?

– Нет, я хочу найти кого-нибудь, чтобы стереть краску со стены. Необходимо, чтобы кто-нибудь стер слова, намалеванные на стене дома Фрэнчайз. Но почему-то ни у кого на это времени нет.

– А что за надпись? – спросил Стэнли.

Тем временем из узкой двери конторы высунулся Билл. Роберт объяснил, что это за надпись, и добавил:

– Белая краска высшего качества. Так по крайней мере сообщил мне полицейский, который там дежурит.

Билл присвистнул. Стэнли молчал, задумчиво глядя себе под ноги.

– Кого вы просили? – поинтересовался Билл.

– Многих, – ответил Роберт, – но никто не пожелал этим заняться ни сегодня вечером, ни завтра утром. Мне сказали, что все мужчины с утра уйдут на работу.

– Трудновато поверить, – протянул Билл. – Только не говорите мне, что они боятся тех, кто это написал.

– Нет, я так не думаю, будем справедливы. Возможно, хотя никто мне этого прямо не сказал, они считают, что обитательницы Фрэнчайза эту надпись заслужили.

Стэнли вдруг стал снова натягивать свой комбинезон.

– Когда я служил в армии, пришлось мне побывать в Италии. Вот оттуда-то я вынес сильную нелюбовь ко всяким заборным лозунгам.

– А чем ее можно уничтожить? – спросил Билл.

– Какой смысл иметь самую современную и прекрасно оборудованную станцию техобслуживания, если у нас ничего не найдется, чем бы смыть краску? – проворчал Стэнли, застегивая молнию на комбинезоне.

– Вы и впрямь возьметесь за это дело? – спросил Роберт с радостным удивлением.

Билл улыбнулся своей широкой улыбкой:

– Два бывших солдата и пара добрых щеток. Что вам еще надо?

– Спасибо вам. Спасибо вам обоим! Только бы уничтожить эту надпись до рассвета, больше я ничего не хочу. Хотите, я приеду вам помочь?

– Ну, знаете, – возразил Стэнли, – для такой нехитрой работы помощь не нужна. В крайнем случае прихватим с собой Гарри (Гарри был мальчиком на побегушках в гараже). – Вы, по-моему, еще не ужинали, а я слышал, что мисс Беннет терпеть не может, когда у нее на кухне что-нибудь пережаривается. Вы не против, если на стене останутся пятна? Мы же, в конце концов, не маляры!

Когда Роберт шел по Хай-стрит к своему дому, все магазины были уже закрыты, и внезапно он почувствовал себя чужим в этом городе, на этих улицах. Он был далек мыслями от Милфорда, а теперь, после дня, проведенного в Ларборо, ему казалось, что он отсутствовал целую вечность. Приятная тишина дома после мертвой тишины Фрэнчайза действовала успокаивающе. Слабый запах печеных яблок шел из кухни. В полуоткрытую дверь гостиной было видно, как полыхает огонь в камине. Здесь было тепло, уютно, а главное – безопасно.

С чувством смутной вины за этот уют Роберт поднял телефонную трубку.

– А, это вы, как хорошо! – воскликнула Марион, после того как Роберту удалось наконец убедить коммутатор, что намерения его вполне благородны, и радость, прозвучавшая в ее голосе, застала Роберта врасплох. Перед глазами его все еще стояла надпись на стене, и у него сжалось сердце и перехватило дыхание. – Я так рада! Я все думала, каким образом мы сможем поговорить с вами, но надеялась, что уж вы-то сумеете прорваться. Вы, вероятно, сказали, что вы – Роберт Блэр, и коммутатор предоставил вам полную свободу действий.

«Как это похоже на нее!» – подумал он. В словах «уж вы-то сумеете прорваться» прозвучала благодарность, а конец фразы она произнесла иным тоном, слегка насмешливым.

– Полагаю, вы видели украшение у нас на стене?

Роберт сказал, что видел, но никто не увидит, ибо до восхода солнца надпись будет уничтожена.

– Два парня, работники гаража, решили смыть надпись сегодня же.

– И смоют?

– Не знаю, но уж если Стэнли и Билл что-то решили, они своего добьются. А у меня для вас есть добрые вести. Я установил, что Икс существует. Она встретилась с ним однажды в кафе. Подцепила его в отеле «Мидланд».

– Подцепила? Но ведь она же совсем ребенок, и… А впрочем, раз этот ребенок смог выдумать такую историю, значит, он способен на все! Каким образом вы это узнали?

Он рассказал ей, а затем спросил:

– Нелегко вам пришлось сегодня?

– Да, у меня такое чувство, будто я выпачкалась с головы до ног. Пожалуй, самое отвратительное – это письма. Почтальон вручал их полиции для передачи нам. По-моему, редкий случай, когда полиция распространяет гнусную литературу.

– Могу себе представить эти письма. Хотя этого и следовало ожидать.

– Вообще-то мы с мамой получаем мало писем, и мы решили, что просто будем, не распечатывая, сжигать конверт, если на нем незнакомый почерк.

– Вы сегодня видели Невила?

– Нет, но от него тоже пришло письмо. Впрочем, вовсе даже не письмо, а поэма.

– Так, так. Вы ее поняли?

– Нет, конечно. Но звучит она приятно.

– Велосипедный звоночек тоже звучит приятно.

Ему показалось, что она усмехнулась.

– А знаете, это действительно приятно, когда целая поэма посвящена твоим глазам и бровям. Но еще приятнее, когда стену твоего дома очищают от разной пакости. Я очень благодарна вам и этим двоим, как их… Стэнли и Биллу. Если вы хотите быть еще более добрым, то, может, пришлете нам что-нибудь поесть?

– Боже мой! – воскликнул он, ужаснувшись своей собственной тупости. Вот что значит, когда тетя Лин ставит все перед тобой и только что не жует за тебя! – Ну да, разумеется! Я забыл, что вы не можете пойти за покупками.

– Не только это. Каждый понедельник нам привозили заказ. А сегодня не привезли. Возможно, – быстро добавила она, – шофер приезжал и просто не мог до нас добраться. Во всяком случае, мы будем очень, очень благодарны, если вы… У вас карандаш под рукой?

Она продиктовала ему то, что нужно купить, а затем спросила:

– Мы не видели сегодняшней «Эк-Эммы». Там было что-нибудь про нас?

– Увы. Я привезу вам номер завтра утром вместе с продуктами.

– Боюсь, мы отнимаем у вас слишком много времени.

– Ваше дело стало и моим личным делом, – возразил он.

– Личным?

– Мечта всей моей жизни – разоблачить Бетти Кейн.

– А, понимаю. – Голос ее звучал полуоблегченно-полу… – но, быть может, ему это почудилось? – разочарованно. – Ну что ж. Будем рады видеть вас завтра.

Но им пришлось увидеться задолго до назначенного часа.

Лег он рано, но заснуть сразу не смог: то репетировал телефонный разговор (завтра он собирался звонить Кевину Макдэрмоту), то пытался разгадать загадку Икса, то думал о том, спит ли Марион в этом старом, погруженном в немую тишину доме или не спит, прислушиваясь к каждому шороху… Спальня Роберта выходила на улицу, и около полуночи он услышал, как у дома остановился автомобиль, а затем послышался голос, вернее, не голос, а хриплый шепот:

– Мистер Блэр! Мистер Блэр!

Роберт высунулся в окно. У машины стоял Билл.

– Неприятности в доме Фрэнчайз! Я еду в полицию. Позвонить было нельзя: отрезан провод, но я решил, что и вы должны знать. Заеду за вами на обратном пути.

– Какие неприятности?

– Хулиганы. Заеду минут через пять.

Прежде чем Роберт успел одеться, он услышал, как мимо его окон легко прошелестели шины автомобиля, и догадался, что это полиция. Без воя сирен, раздирающих ночную тишину, машина пронеслась, произведя не больше шума, чем дуновение ветерка в тени деревьев – Закон ехал на место происшествия. Когда Роберт осторожно, боясь разбудить тетю Лин, открыл дверь (Кристину ничто не могло разбудить, кроме трубы Страшного суда), Билл уже подъехал к дому.

– Ну, а теперь расскажите все по порядку, – попросил Роберт, сев в машину.

– Мы, значит, кончили нашу работенку. Работали при свете фар, не так уж чтобы очень профессионально, но все же стена стала получше, чем была, когда мы приехали. Ну, выключили мы свет, стали вещи укладывать. Не спеша так, торопиться-то нам некуда, а ночь уж больно хорошая выдалась. Закурили, собрались ехать и вдруг слышим звон разбитого стекла. С нашей стороны к дому никто не подходил, и мы сразу смекнули, что кто-то пробрался с другой стороны. Стэн выхватил из машины фонарь – мой лежал на сиденье, когда мы им пользовались, – и говорит: «Давай лезем через стену и пойдем кругом – ты налево, я направо, так мы их и прижмем». Ну, пришлось лезть. Это и в обычной-то одежде непросто, а в комбинезоне совсем уж несподручно. Стэну-то хорошо, он худой… Ну кое-как перелез, и пошли мы с ним друг дружке навстречу и встретились в середке задней стены, так никого и не увидев. Тут слышим – опять стекла бьют. Стэн говорит: есть ли у меня что-нибудь, кроме фонаря? Я говорю: есть, гаечный ключ, а Стэн говорит: да к черту твой ключ, кулак у тебя посильнее…

– А у него-то самого было оружие?

– Да палку какую-то подобрал… В общем, идем мы в темноту – туда, где стекла били. Но видать, опоздали. Они как раз закончили обход вокруг дома и по ходу дела выбивали стекла. Мы с ними столкнулись на углу фасада дома и сразу направили на них фонари. Думаю, было их человек семь. А мы-то думали, между прочим, что куда меньше. Мы тут же погасили фонари, чтобы они не заметили, что нас всего двое, и Стэн как крикнет: «Возьмите этого, сержант!» Я сначала подумал, что это он по привычке, потому что я в армии до сержанта дослужился, но тут смекнул, что он нарочно, что будто мы из полиции. Кто-то из них тут же дал деру, и сразу стало совсем тихо, и я догадался, что они сейчас смоются, и Стэн как закричит: «Хватай их, Билл, пока они не перемахнули через стену!» Ну я и побежал, и снова с фонарем. Уже последний из них лез на стену, я ухватил его за ноги и повис. Но он, проклятый, лягался, что твоя лошадь, а у меня в руке фонарь, ну он и выскользнул, будто форель. А я что мог поделать? Пошел обратно к Стэну. А он на земле сидит, его кто-то по голове двинул бутылкой, как он уверяет, и вид у него был не слишком-то веселый. А тут мисс Шарп выходит из дому и спрашивает: «Кто-нибудь ранен?» Ну, значит, доставили мы Стэна в дом. Старая дама тоже, видать, еще спать не ложилась, во всех комнатах свет горит, и я пошел к телефону, а мисс Шарп говорит: «Зря вы это, телефон приказал долго жить. Мы сами пытались вызвать полицию, когда стекла зазвенели». Тогда я сказал, что поеду за полицией. И сказал, что и вас привезу. А мисс Шарп сказала, что не надо, что у вас был тяжелый день и зачем вас беспокоить. А я все-таки решил, что вам надо побывать на месте и все самому узнать.

– Совершенно верно, Билл, мне все следует знать.

Когда они подъехали, ворота были настежь, полицейская машина стояла у дверей, передние комнаты ярко освещены и занавески мягко колыхались на разбитых окнах. В гостиной Марион перевязывала Стэна, ему рассекли лоб как раз над бровью. Сержант полиции что-то записывал, а его помощник собирал вещественные доказательства, то есть битые кирпичи, бутылки и кусочки бумаги с надписями.

– Ах, Билл, я же просила вас этого не делать! – с упреком произнесла Марион, увидев Роберта.

Роберт заметил, как искусно она перевязывала Стэнли. Он поздоровался с сержантом и наклонился над вещественными доказательствами. На бумажках были надписи: «Убирайтесь!», «Вон отсюда или мы вас выдворим силой!», «Иностранные суки!», «Это только начало!».

– Как будто мы все подобрали, – сказал сержант. – Сейчас пойдем во двор искать следы.

Тут он кинул профессиональный взгляд на подошвы Билла и Стэнли, которые по его просьбе разулись и подняли ботинки подошвами вверх, затем вместе с помощником отправился во двор. Как раз в эту минуту вошла старая миссис Шарп с подносом – на нем стояли дымящийся кувшин и чашки.

– А-а, мистер Блэр, – проговорила она, – вы по-прежнему находите нас интересными?

Она была одета, видимо, еще не ложилась, зато Марион в халате выглядела какой-то очень домашней и ничуть не была похожа на Жанну д’Арк. Ее, по-видимому, не взволновало ночное происшествие, и Роберт подумал: что же может выбить эту женщину из колеи?

Явился из кухни Билл, притащил охапку хвороста и разжег погасший камин, миссис Шарп разлила дымящийся кофе. Когда полицейские вернулись со двора, в комнате уже царила уютная семейная атмосфера, хотя ветер раздувал занавески на окнах, лишенных стекол. Роберт заметил, что ни Билл, ни Стэн не ощущали неловкости, напротив, они чувствовали себя непринужденно, как дома. Возможно потому, что обе женщины отнеслись к присутствию Билла и Стэна как к чему-то само собой разумеющемуся, будто ночное вторжение незнакомцев – дело самое обычное. Во всяком случае, Билл входил и выходил из комнаты, будто у себя дома. А Стэн, не дожидаясь приглашения, налил себе вторую чашку кофе. И Роберт вдруг подумал, что тетя Лин обращалась бы с этими двумя рабочими и вежливо, и заботливо, но они бы сидели на самом краешке стула и все время помнили о своих грязных комбинезонах. Не это ли умение принимать все как должное привлекло в обеих женщинах поэтически настроенного Невила?

– Вы собираетесь оставаться здесь, мэм? – спросил вернувшийся сержант.

– Нет-нет, – сказал Роберт. – Ни в коем случае! Я найду вам спокойный отель в Ларборо, где…

– И слышать не хочу о такой нелепости! Конечно, мы останемся тут! Ну, выбито несколько стекол, что из этого?

– А вдруг они этим не ограничатся? – спросил сержант. – Ведь пока вы здесь, на нас ложится огромная ответственность, а нам не справиться: людей не хватает!

– Право, сержант, мне очень жаль, что мы вам причиняем столько беспокойства. Поверьте, сами мы вряд ли стали бы кидать кирпичи в собственные окна. Но это наш дом, и мы будем тут жить. Не говоря уж об этической стороне вопроса, объясните мне, что останется от нашего дома, если мы уедем и оставим его на произвол судьбы? Если у вас не хватает полицейских охранять живых людей, то вряд ли у вас найдутся люди для охраны пустого дома.

Сержант растерянно взглянул на миссис Шарп, как, впрочем, почти все, к кому она обращалась.

– Вообще-то да, мэм, – произнес он неохотно.

– Ну, а значит, вопрос о нашем переезде из Фрэнчайза отпадает. Сахару, сержант?

Но когда полицейские ушли, Роберт вновь заговорил о переезде… Тем временем Билл принес из кухни метлу и совок и вымел осколки из комнат. И хотя Роберт настаивал на переезде в гостиницу как на вполне разумной мере, в душе он чувствовал уязвимость своих доводов. На месте Шарп он тоже бы ни за что не стал уезжать и к тому же он не мог не признать справедливости слов миссис Шарп: и впрямь, какая судьба постигнет пустой дом?

– Что вам требуется, так это жилец! – заявил Стэнли, которому как пострадавшему в рукопашной не разрешили убирать стекла. – И не просто жилец, а жилец с пистолетом. А что вы скажете, если я буду тут ночевать? Еды мне не требуется, буду просто ночным сторожем. Все равно ведь ночные сторожа всегда спят.

Судя по выражению лиц обеих женщин, они прекрасно поняли, что Стэнли отныне их союзник в разгоревшейся войне, однако они не стали его смущать изъявлением благодарности.

– Жена у вас есть? – спросила Марион.

– Не моя собственная, – скромно отозвался Стэн.

– Будь у вас жена, она, возможно, и не возражала бы против ваших ночевок здесь, – сказала миссис Шарп. – Но как насчет вашей работы?

– Работы?

– А вдруг ваши клиенты, прослышав, что вы стали ночным сторожем в доме Фрэнчайз, не захотят больше пользоваться вашими услугами?

– Э нет, – спокойно возразил Стэн, – а куда им деваться? Линч пьян пять дней из семи, а Биггинс и цепь на велосипеде вряд ли сумеет вам поставить. И во всяком случае, я не позволю своим клиентам мне указывать, что я должен делать в свободное время.

Билл поддержал Стэна. Билл был человеком женатым и вряд ли имел право отлучаться из дома на ночь. Но то, что Стэнли будет ночевать во Фрэнчайзе, казалось обоим совершенно естественным.

Роберт вздохнул с облегчением.

– Ну что ж, – сказала Марион, – если вы будете нашим ночным гостем, давайте начнем действовать. Южная комната вас устроит?

– Вполне, – серьезно отозвался Стэн. – Далеко от кухни и прочих шумов.

Билла попросили сунуть записку под дверь квартиры Стэнли, чтобы его не ждали к завтраку.

– Она обо мне беспокоиться не будет, – заявил Стэнли, подразумевая свою квартирную хозяйку. – Мне и раньше приходилось не ночевать дома… – И добавил, поймав взгляд Марион: – Перегонял машины клиентов на паром, а это обычно делается по ночам.

В комнатах нижнего этажа опустили занавески, и Роберт обещал как можно скорее достать стекольщиков, решив про себя, что обратится в какую-нибудь фирму в Ларборо, дабы не получать вежливых отказов в Милфорде.

– Заодно закажу вам ключ для ворот и другой для себя, – сказал он, когда Марион вышла проводить его с Биллом и закрыть за ними ворота на засов. – И таким образом избавлю вас от необходимости ходить туда и обратно.

Марион на прощание протянула руку Биллу:

– Никогда не забуду того, что вы трое для нас сделали. Когда я буду вспоминать об этой ночи, я вспомню не это вот, – она кивнула в сторону выбитых окон, – а только вас троих.

На обратном пути Роберт сказал Биллу:

– Напрасно я вчера вечером поверил полицейскому. Он клялся, что, как только стемнеет, все, мол, разойдутся по домам. А я-то думал! Надо было вспомнить предупреждение, сделанное мне как-то насчет охоты на ведьм.

Но Билл, не слушая, говорил свое:

– Странное дело, до чего себя чувствуешь незащищенным в доме с разбитыми окнами. Возьмите, к примеру, дом, где не запираются двери, и вы себе в ус не дуете, если у вас окна целы. Но вот без окон – дело швах…

Вряд ли это замечание подействовало на Роберта особенно успокаивающе.

Глава тринадцатая

– Не мог бы ты по дороге домой купить рыбы, мой милый? – спросила тетя Лин по телефону во вторник. – Невил придет обедать, и мы решили приготовить лишнее блюдо.

Провести лишний час, а то и два в обществе Невила не так уж улыбалось Роберту, однако он находился в благодушном настроении, был доволен собой и поэтому легко смирился со своей участью. А доволен собой он был потому, что договорился с фирмой в Ларборо о замене выбитых стекол в доме Фрэнчайз, чудом обнаружил ключ, подходящий к воротам их дома, и заказал два дубликата, которые завтра будут готовы. Кроме того, он купил продукты и отвез их во Фрэнчайз вместе с цветами – лучшими, какие только можно было достать в Милфорде.

В обеденный перерыв он позвонил Кевину Макдэрмоту и попросил его секретаря, чтобы вечером, как только Кевин освободится, он позвонил Роберту домой. Наступало время, когда без советов Кевина Роберту могло бы прийтись туго.

Он отказался от трех приглашений играть в гольф, заявив своим удивленным партнерам, что у него нет времени «гонять по полю дурацкий кусок гуттаперчи».

Ему пришлось съездить к клиенту, который с минувшей пятницы раз десять безуспешно пытался поймать Роберта и наконец даже осведомился по телефону, работает ли еще мистер Блэр для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет»?

Вернувшись в контору, он с головой погрузился в дела, ощущая молчаливое неодобрение мистера Хэзелтайна, который хоть и примирился с дамами Шарп, однако до сих пор считал, что дело о похищении Бетти Кейн – не то дело, каким должна заниматься столь уважаемая фирма.

Ну и, конечно, мисс Тафф в обычное время принесла на лакированном подносе, покрытом белой салфеткой, чай и два диетических печенья на тарелке.

И вот поднос стоял сейчас рядом с ним на столе, точно так же стоял, как две недели назад, когда зазвонил телефон. Роберт поднял трубку и впервые услышал голос Марион Шарп. Всего две короткие недели! Тогда он сидел, уставясь на позолоченный солнечным лучом край подноса, и не мог отделаться от смутного беспокойства: жизнь его до ужаса монотонна и время проплывает вроде бы мимо. А сегодня он спокойно жевал диетические печенья, ибо его уже вынесло за рубеж обыденности, составной частью которой он являлся. Он познакомился теперь со Скотленд-Ярдом, был представителем двух женщин – виновниц крупного скандала, известного чуть ли не всей стране, стал сыщиком-любителем и был свидетелем бессмысленной ярости толпы. Весь его мир переменился. Даже люди, которых он встречал, стали иными. Так, темноволосая худощавая женщина, которую он изредка видел на Хай-стрит, превратилась в Марион Шарп.

Домой он попал лишь к семи вечера. Двери гостиной были настежь распахнуты, и Роберт услышал возглас Невила:

– А я думаю, что это ты чрезвычайно глупа!

Роберт сразу узнал этот тон. Невилом владела та холодная ярость, с какой он, четырехлетний мальчуган, сказал однажды своему ровеснику-гостю: «Я чрезвычайно сожалею, что пригласил тебя сегодня!» Невил был явно вне себя.

Так и не сбросив пальто, Роберт задержался в передней, прислушиваясь.

– Ты вмешиваешься в дело, о котором не имеешь ни малейшего представления, что никак не свидетельствует о твоем уме.

Ответов слышно не было, значит, Невил говорил с кем-то по телефону. «Только зря занимает линию как последний идиот, а тем временем Кевин Макдэрмот, быть может, пытается к нам дозвониться».

– Вовсе я не ослеплен. Меня никто никогда не ослеплял. Это ты ослеплена своими идеями! И ведешь себя чрезвычайно глупо, как я уже сказал! Ты бросаешься защищать полоумную девчонку, хотя представления о деле не имеешь. Вот это и есть ослепление! И можешь сказать от меня своему батюшке, что в его поступке ровно ничего христианского нет, он попросту вмешивается в чужие дела, возможно, призывает к насилию! Да, да, вчера ночью… Нет, все окна выбиты и надписи на стене… Если он так обожает справедливость, вот пускай и подумает над этим! Но такие, как вы, никогда не заинтересованы в справедливости, вам плевать на нее, вам не справедливость нужна! Что я имею в виду под словами «такие, как вы»? А то, что я сказал! Вы вечно носитесь с какими-то мерзавцами, подонками и пальцем о палец не ударите, чтобы помочь хорошему, работающему человеку!.. А, надоело! Да-да, именно так! Именно ты мне надоела! Хватит!

Брякнула брошенная на рычаг трубка – поэт высказал все, что хотел.

Роберт повесил пальто в стенной шкаф и вошел в гостиную. Невил наливал себе виски, и глаза его метали молнии.

– И мне налей, – сказал Роберт. – Извини, но я слышал твой разговор. Это, случайно, не с Розмари?

– А с кем же еще? Кто же еще в Британии способен на такую дикую глупость?

– На какую глупость?

– Ах, ты еще не слышал? Она, видите ли, встала на сторону невинно пострадавшей Бетти Кейн!

Невил отхлебнул виски и взглянул на Роберта с таким видом, будто тот был виноват во всех грехах Розмари.

– Ну, я полагаю, что если она разделяет мнение читателей «Эк-Эммы», то беда не велика!

– «Эк-Эмма»? Это уже не «Эк-Эмма», это газета «Уочман». Умственно отсталое существо, которое она называет своим отцом, написало в эту газету письмо. Как будто в этой газете и без такого письма мало дешевой, трехкопеечной слюнявой сентиментальности.

Роберт вспомнил, что «Уочман» была единственной газетой, рискнувшей опубликовать стихи Невила, и решил про себя, что подобный отзыв свидетельствует о неблагодарности. Но в общем-то отзыв верен.

– Быть может, они не напечатают?

– Ты прекрасно знаешь, что они напечатают все, что он им ни пошлет. Когда они в третий раз прогорали, чьи деньги их спасли? Епископа, конечно!

– Ты хочешь сказать: деньги его жены.

Епископ был женат на одной из двух внучек главы фирмы «Коуан Крэнбери соус».

– Ну ладно, пусть жены! «Уочман» у епископа в кармане. Какую бы чушь он ни написал, они все равно напечатают. Помнишь девку, которая хладнокровно щелкала шоферов такси и забирала их выручку? Кто защищал ее с рыданиями, вздохами и полным набором сусальных фразочек? Епископ! Он послал душераздирающее письмо в «Уочман», в нем писал, какая она родилась несчастненькая, не могла поступить в школу, потому что родителям не на что было купить учебники и одеть ее, и поэтому, дескать, она попала в дурную компанию и ей ничего другого не оставалось, как убивать шоферов. Впрочем, об этой мелочи епископ даже не упомянул… Ну а читатели «Уочман» просто обожают такие истории. Их хлебом не корми, а дай пролить слезу над падшим ангелом. Если судить по «Уочману», то все преступники – падшие ангелы. А теперь вот почтенный епископ собирается пролить слезу над Бетти Кейн.

– А если я завтра съезжу повидать его?

– Письмо уже завтра идет в набор.

– А если позвонить ему?

– Если ты воображаешь, что кто-нибудь или что-нибудь может удержать его милость от опубликования уже готового произведения, то ты просто-напросто наивен!

Зазвонил телефон.

– Если это Розмари, то я уехал в Китай! – крикнул Невил.

Но это был Кевин Макдэрмот.

– Как дела, сыщик? – спросил он.

Роберт рассказал ему о событиях минувшей ночи и добавил:

– Надо что-то предпринимать и как можно скорее очистить их от гнусного подозрения.

– Словом, ты хочешь, чтобы я рекомендовал тебе частного сыщика, так?

– Пожалуй… Но видишь ли… Слушай, а что, если я пойду к Гранту в Скотленд-Ярд и откровенно расскажу ему все, что я узнал: каким образом Бетти Кейн могла видеть и даже разглядеть дом Фрэнчайз, как она познакомилась с мужчиной в Ларборо и что у меня есть тому свидетель?

– И что же, по-твоему, они после этого предпримут?

– Будут проверять вместо нас, что делала и где была девочка в течение этого месяца.

– А ты уверен, что они будут?

– Конечно. Почему бы нет?

– А потому что для них это пустяки! Узнав, что Бетти особого доверия не заслуживает, они попросту закроют дело. Присягу она не приносила, стало быть, преследовать ее за лжесвидетельство нельзя.

– А разве за обман они не могут ее преследовать?

– Могут, но, повторяю, им это ни к чему. Не так-то просто, поверь, установить, чем она занималась весь этот месяц. А это значит, что, кроме ненужного им расследования, им еще придется готовить дело и представлять его в суд. Не думаю, что уголовный отдел Скотленд-Ярда, который буквально погряз в серьезнейших делах, будет тратить время на такую историю. Куда проще дело закрыть.

– Но ведь они заинтересованы в справедливости! Ведь Шарп…

– Нет, они заинтересованы в законности. В справедливости заинтересован суд. И ты сам прекрасно знаешь, Роб, что пока никаких точных доказательств дать им не можешь. Даже не знаешь, была ли она в Милфорде. А если даже она подцепила какого-то типа в отеле «Мидланд» и пила с ним чай, то это еще не опровергает того, что потом Шарп могли ее похитить. Короче, единственный, кто тебе сейчас нужен, – это Алек Рамсден, Спринг-Гарденс, дом 5, Фулхэм, юго-запад Лондона.

– Это кто же?

– Частный сыщик. И прекрасный сыщик, уж поверь мне. У него есть помощники, и если он сам сейчас занят, то даст тебе кого-то из своих подручных. Скажи ему, что я тебя послал, он не откажет. Хотелось бы мне выкроить один денек, приехать к вам и посмотреть на твоих колдуний из дома Фрэнчайз. Это уже становится интересно! Ну, будь здоров!

Роберт положил трубку, потом позвонил в справочную и узнал телефон Алека Рамсдена. Никто не ответил, тогда Роберт послал телеграмму, в которой было сказано, что он, Роберт Блэр, нуждается в частном агенте и что Кевин Макдэрмот рекомендовал ему Рамсдена.

– Роберт, – раздался голос тети Лин. Она неслышно появилась на пороге, вся раскрасневшаяся и взволнованная. – Известно ли тебе, что ты оставил пакет с рыбой в передней на столе, рыба протекла на красное дерево, а Кристина сидит и ждет?

– А какое из двух зол меньше: то, что рыба протекла на красное дерево, или то, что Кристина сидит и ждет?

– Право, Роберт, что это с тобой происходит? С тех пор как ты занялся делом Фрэнчайз, ты уже не тот. Две недели назад тебе бы в голову не пришло оставить пакет с рыбой на столе красного дерева. А уж если оставил, ты бы хоть извинился!

– Я извиняюсь, тетя Лин, мне очень, очень жаль, что я испортил красное дерево и заставил ждать Кристину. Но сейчас на мне лежит огромная ответственность, и ты должна меня простить, ведь я совсем измучен.

– Не вижу, чтобы ты был так уж измучен. Напротив, у меня впечатление, будто ты весьма доволен собой. По-моему, ты просто наслаждаешься всей этой довольно-таки скверной историей. Только сегодня утром мисс Трулав из кафе «Анн Болейн» выразила мне сочувствие по поводу того, что мой племянник ввязался в такое дело.

– Ах, неужели? А я выражаю сочувствие сестре мисс Трулав.

– Это почему же?

– А потому, что у нее такая сестрица, как мисс Трулав! Значит, тебе несладко приходится, тетя Лин?

– Пожалуйста, без шуточек, мой милый. Всем нам, милфордцам, неприятна эта история и эта шумиха, поднятая вокруг нее. А ведь Милфорд всегда был такой тихий, такой достойный маленький городок!

– Теперь Милфорд мне нравится куда меньше, чем две недели назад, – сказал Роберт, – и плакать о нем я никак не собираюсь.

– Жена пастора уверяет, что мы должны отнестись ко всему этому как христиане, и я думаю, что она совершенно права.

– А что она имеет в виду?

– Ну… Не судите, да не судимы будете. Роберт, я ни с кем не обсуждаю это дело, даже с ней. Ты не бойся, я – могила. Но жена пастора сама знает, что я должна испытывать в подобных обстоятельствах, а я знаю ее чувства, так что тут и обсуждать нечего.

Из глубокого кресла послышался звук, похожий на фырканье.

– Ты, кажется, что-то сказал, Невил, мой милый?

Добродушный тон явно смутил Невила, и он пробормотал:

– Да нет, тетя Лин.

Но такими пустяками отделаться ему не удалось: кто же мог фыркнуть, кроме него?

– Я не хочу тебя упрекать, мой милый, но не третий ли стакан виски ты уже пьешь? – кротко спросила тетя Лин. – У нас к ужину хорошее вино, но вряд ли ты почувствуешь его вкус после такого крепкого напитка. Да и вообще не следует приобретать дурные привычки, особенно если собираешься жениться на дочери епископа.

– А я не собираюсь!

Мисс Беннет обомлела:

– Что? Что?

– Уж лучше я женюсь на всем благотворительном обществе разом!

– Невил!

– Уж лучше я женюсь на радиоприемнике! (Тут Роберту вспомнились слова Кевина, уверявшего, что Розмари не способна родить ничего, кроме граммофонной пластинки.) Уж лучше я женюсь на крокодиле! (Так как Розмари была очень хорошенькой, Роберт подумал, что слово «крокодил» сорвалось с языка Невила лишь потому, что ему вспомнилось слово «слезы».) Уж лучше я женюсь на «Эк-Эмме»!

– Но, Невил, милый, почему же, почему?

– А потому, что она глупенькая, тетя Лин, почти такая же глупенькая, как газета «Уочман».

Роберт героическим усилием воли воздержался от того, чтобы напомнить Невилу, что газета «Уочман» в течение шести лет была для юного поэта чуть ли не Библией.

– А-а, перестань, мой милый. Вы просто повздорили, женихи и невесты часто ссорятся. И это даже к лучшему. Те, кто не ссорится до свадьбы, умирают от скуки после брака. Так что не принимай этого близко к сердцу. Позвони ей перед тем, как пойдешь домой.

– Наши разногласия слишком серьезны, – холодно возразил Невил. – И вряд ли я вообще когда-нибудь ей позвоню.

Послышались три надтреснутых удара гонга, и тетя Лин уже успела забыть о только что разыгравшейся драме под воздействием более земных забот.

– Гонг! Возьми в столовую свой стакан с виски, мой милый. Кристина, как известно, подает суп сразу после того, как она вбила в него яйцо. А она и без того в дурном настроении, потому что пришлось ждать рыбу. Хотя, в сущности, я не понимаю: почему? Рыбу-то надо было лишь поджарить, а это минутное дело. И не Кристине пришлось вытирать стол красного дерева, я сама его вытерла.

Глава четырнадцатая

Роберт попросил подать ему завтрак без четверти восемь, чтобы он мог пораньше явиться в контору. И это снова огорчило тетю Лин: вот вам еще одно доказательство того, что дело о похищении Бетти Кейн совсем выбило Роберта из колеи. Если бы он спешил к утреннему поезду или ехал на похороны клиента, все было бы понятно. Но завтракать ни свет ни заря и являться в контору вместе с курьерами – это, право же, негоже для главы фирмы!

У еще запертых дверей конторы Роберта поджидал какой-то длинный седой человек, такой худой, что, казалось, он состоял лишь из одних костей.

– Доброе утро, – сказал Роберт. – Вы хотите меня видеть?

– Нет, – ответил незнакомец, – это вы хотите меня видеть.

– Я?

– Так, во всяком случае, было сказано в вашей телеграмме. Ведь вы мистер Блэр?

– Но каким образом вы очутились здесь так быстро?

– Тут недалеко, – лаконично отозвался незнакомец.

– Входите!

Уже в кабинете, отпирая свой стол, Роберт спросил:

– А вы завтракали?

– Да. Съел яичницу с ветчиной в кафе «Уайт харт».

– Я ужасно рад, что вы смогли приехать сами.

– Я как раз закончил одно дело. А Кевину Макдэрмоту я многим обязан.

Что верно, то верно. Кевин, несмотря на его напускной цинизм и огромную занятость, всегда находил время помочь тем, кто его помощи заслуживал. Чем и отличался от епископа Ларборо, который предпочитал вступаться за тех, кто вообще никакой помощи не заслуживал.

– Для начала, по-моему, вам следует прочитать вот это! – И Роберт протянул Рамсдену заявление, сделанное Бетти Кейн для полиции. – А затем я расскажу вам все остальное.

Рамсден взял машинописные листки и погрузился в чтение, а Роберт тем временем занялся делами. Вскоре его отвлек голос:

– Итак, мистер Блэр?..

Роберт рассказал ему все, что произошло, и в заключение сообщил, что ему удалось установить факт существования Икса.

– Узнать, кто такой этот Икс, – вот ваша задача, мистер Рамсден. Официант Альберт знает, как он выглядит, а это список тех, кто жил тогда в гостинице «Мидланд». Нам, разумеется, повезло бы, если бы он жил в гостинице… Между прочим, скажите Альберту, что вас послал я.

– Прекрасно. Я сейчас же отправлюсь в Ларборо. Завтра у меня будет фотография этой девочки, а пока дайте-ка мне номер «Эк-Эммы».

– Пожалуйста. Но как вы достанете настоящую фотографию?

– Это уж мое дело.

– Быть может, кондуктор одного из двухэтажных автобусов случайно запомнил девочку, – добавил Роберт, когда Рамсден направился к двери. – Это автобусы, обслуживающие Ларборо и его окрестности. Их парк на Виктория-стрит.

К половине девятого явился весь штат, и одним из первых Невил, что весьма удивило Роберта. Обычно Невил являлся последним и последним садился за работу. Снимал пальто в своем маленьком кабинете, затем расхаживал туда и сюда по конторе, здоровался со служащими, заглядывал в приемную, предназначенную для ожидающих клиентов, там здоровался с мисс Тафф и наконец усаживался в кабинете Роберта, где читал газеты и комментировал их вслух, возмущаясь плачевным состоянием дел в Англии. Но сегодня Невил пришел вовремя, засел в своей комнате, затворил дверь и, судя по громкому стуку выдвигаемых ящиков, сразу же приступил к работе.

Рабочий день Роберта по-настоящему начался лишь после того, как в его кабинете побывала мисс Тафф со своим блокнотом и в ослепительно белом воротничке. Роберт трудился до половины одиннадцатого, когда почувствовал, что голоден, так как завтракал непривычно рано. Надо пойти выпить кофе и съесть сандвич в кафе «Анн Болейн», но в этот час там полно дам. («Как я рада видеть вас, милочка! Нам так вас не хватало на вечере у Ронни! А вы слышали?..») Нет, даже лучший кофе в мире не заманит туда Роберта. Итак, он отправится в «Розу и корону», затем купит продукты для обитательниц Фрэнчайза, а позже осторожно сообщит им неприятные новости насчет газеты «Уочман». По телефону, конечно. Но ведь у них сейчас телефона нет.

Час второго завтрака еще не наступил, и в кафе отеля было пусто, если не считать Бена Карлея, который сидел у окна и читал очередной номер «Эк-Эммы». Роберт никогда особенно не симпатизировал Карлею, да и сам вряд ли так уж ему нравился, но их связывала общая профессия, а это в таком маленьком городке, как Милфорд, предполагало дружеские отношения. Поэтому Роберт сел за столик Карлея, с благодарностью вспомнив, что Бен в свое время предупредил его о том, как ополчится окрестное население на обитательниц Фрэнчайза.

Опустив газету, Карлей взглянул на Роберта своими неестественно живыми черными глазами.

– По-видимому, замирает, – сказал он. – Сегодня лишь одно письмо по поводу дела Бетти Кейн.

– В «Эк-Эмме»-то замирает. Зато включается «Уочман».

– «Уочман»? Ей-то зачем гнаться за «Эк-Эммой»?

– Это уж не в первый раз, – сказал Роберт.

– Пожалуй, – согласился Карлей. – Если вдуматься, это две стороны одной монеты. Да ладно, не тревожьтесь зря. Тираж «Уочман» всего тысяч двадцать, если не меньше. – Карлей помолчал. – А в общем, конечно, обидно. Именно тогда, когда «Эк-Эмма» готова отступиться. Еще два дня, и они забыли бы обо всем этом. Не помню, чтобы они возились с каким-нибудь делом больше чем в трех номерах. Но разумеется, для них это дар небес! Не каждый день похищают и избивают девочек. Дело о похищении Бетти Кейн, вероятно, здорово подняло их тираж… Между прочим, известно ли вам, что толстая блондинка, знаете, та, что работает в магазине спортивных принадлежностей около «Анн Болейн», жила в том же самом лондонском пансионе, что и Шарп?

– Вот как?

– И она с наслаждением рассказывает о том, как Марион Шарп в приступе ярости однажды избила собаку до полусмерти. Покупатели обожают этот рассказ. Клиенты кафе «Анн Болейн» – тоже. Блондинка именно туда ходит пить кофе. – Криво усмехнувшись, Карлей посмотрел на сердито вспыхнувшее лицо Роберта. – Нечего вам и говорить, что у блондинки имеется собачонка, чрезвычайно избалованная и до того разжиревшая, что еле ходит…

Бывали минуты, когда Роберту хотелось обнять Бена Карлея, несмотря на его полосатые костюмы и многое другое, что его коробило.

– Ну, да ладно, все рассосется, перемелется, пройдет, – улыбнулся Карлей, и в этих словах прекрасно выразилась гибкая философия человека, умеющего укрыться и переждать грозу, не высунув головы.

– Не вижу, какая радость в том, что все перемелется. Моим клиенткам это не поможет!

– А что вы собираетесь делать?

– Бороться, конечно!

– Бороться с чем? Если вы намерены добиться обвинения в клевете, то зря.

– Нет. Я о другом: я собираюсь узнать, где на самом деле была эта девочка в течение трех недель.

Карлей усмехнулся:

– Только-то!

– Знаю, что это нелегко и, возможно, им придется истратить все, что у них есть, но иного пути я не вижу.

– Они могут уехать отсюда. Продадут дом и поселятся где-нибудь в другом месте. Через год никто, за исключением Милфорда и его окрестностей, не вспомнит об этой истории.

– Они этого никогда не сделают. Во всяком случае, я им этого не посоветую. Если к вашему хвосту привязана жестянка, то трудновато делать вид, что ее нет. А кроме того, не хочется думать, что девчонка выйдет сухой из воды. Это уже вопрос принципа.

– Вам придется дорого заплатить за ваши чертовы принципы! Тем не менее желаю вам удачи. Не нужен ли вам частный сыщик? А то я одного знаю, весьма искусного…

Роберт сказал, что частный сыщик есть и уже приступил к работе.

Фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет», славящаяся своим консерватизмом, – и вдруг такая неслыханная быстрота! Карлей не мог сдержать насмешливой улыбки, пробежавшей по его подвижному лицу.

– Как бы нашему Скотленд-Ярду не лишиться своих лавров! – сказал он. И тут взгляд его упал на окно, и глаза из веселых превратились в напряженно-внимательные. Секунду-другую он глядел в окно и затем тихо произнес: – Нет, надо же!

В словах послышалось восхищение, и Роберт повернулся к окну – посмотреть, что именно так восхитило Карлея.

На другой стороне улицы стоял старый автомобиль Шарп, причем отсюда, из кафе, были видны разномастные колеса. Сзади на обычном своем месте и с обычным своим видом протеста против подобных средств передвижения возвышалась миссис Шарп. Машина стояла у бакалейной лавки: Марион, видимо, делала покупки. Два мальчишки-курьера, соскочив с велосипедов, уже уставились на автомобиль, желая насладиться этим бесплатным зрелищем. А пока Роберт стоял у окна, народ уже валил из соседних лавок: очевидно, новость передавалась из уст в уста.

– Ну и глупость! – воскликнул Роберт.

– Глупость или нет, – отозвался Карлей, не отрываясь от окна, – но мне, ей-богу, жаль, что они не мои клиентки.

Он стал шарить по карманам мелочь, чтобы расплатиться за кофе, а Роберт выскочил на улицу. Он подошел к автомобилю с той стороны, где сидела старая дама, и одновременно из магазина вышла Марион.

– Миссис Шарп, – сурово начал Роберт, – согласитесь, что вы действуете чрезвычайно неосторожно. Вы возбуждаете…

– А, доброе утро, мистер Блэр! – протянула она вежливо-светским тоном. – Вы уже пили кофе, или мы выпьем вместе в кафе «Анн Болейн»?

– Мисс Шарп! – воззвал Роберт к Марион, которая укладывала покупки на заднее сиденье. – Поймите же вы, что этого делать не следовало!

– Честно говоря, сама не знаю, – отозвалась Марион, – но я решила, что нам необходимо выехать из дому. Не спорю, быть может, это в самом деле ребячество, но мы с мамой не можем забыть, как нас тогда встретили в кафе «Анн Болейн», не можем забыть этот приговор без суда.

– Мы, видимо, страдаем моральным несварением желудка, мистер Блэр, а ведь известно, что лечиться следует тем, чем ушибся. Чашка прекрасного кофе у мисс Трулав…

– Но в этом нет никакой необходимости! Ведь…

– Мы почему-то считаем, что в половине одиннадцатого утра должна быть масса свободных столиков в «Анн Болейн», – добавила миссис Шарп.

– Не беспокойтесь, мистер Блэр, – сказала Марион. – С нашей стороны это только жест. Мы хотим только выпить кофе у «Анн Болейн» и больше уж никогда не переступим порога этого кафе.

– Но это даст Милфорду лишний повод…

– Пусть Милфорд привыкает к нам, как к занимательному зрелищу, – сухо перебила миссис Шарп. – Жить безвыходно в четырех стенах не так уж весело.

– Но…

– Ничего, скоро они привыкнут к виду таких чудовищ, как мы, и перестанут обращать на нас внимание. Если вы видите жирафа раз в год – это действительно зрелище. Но если вы видите его каждый день, он входит составной частью в пейзаж. Так вот, мы решили стать составной частью милфордского пейзажа.

– Что ж, решение стать составной частью пейзажа не так уж плохо. Но выполните одну мою просьбу. (А уже поднимались занавески на окнах первых этажей, уже появлялись в окнах лица.) Не ходите в «Анн Болейн»! Хотя бы сегодня! Пойдемте выпьем кофе в отель «Роза и корона».

– Пить с вами кофе в «Розе и короне», мистер Блэр, и впрямь прелестно, но это не избавит нас от морального несварения, а оно прямо-таки убивает меня!

– Мисс Шарп, я взываю к вашему благоразумию! Сами же вы сказали, что, быть может, поступаете по-ребячески, ну, так в виде личного одолжения мне, вашему адвокату, умоляю вас: не ходите в «Анн Болейн»!

– А это называется шантаж! – заметила миссис Шарп.

– Во всяком случае, возразить мне нечего. Будь по-вашему! – Марион слабо улыбнулась Роберту. – По-видимому, придется идти пить кофе в «Розу и корону», – со вздохом добавила она. – И именно тогда, когда я так ждала этой минуты, когда этот жест удался бы мне особенно хорошо…

– Нет, это надо же! – послышался голос сверху, видимо, из какого-то окна. Но в этих словах, ранее произнесенных Карлеем, на этот раз звучало не восхищение, а искреннее негодование.

– И ставить здесь автомобиль нельзя, – сказал Роберт, – это не полагается, не говоря о том, что ваша машина привлекает общее внимание.

– А мы и не планировали ее здесь ставить, – отозвалась Марион. – Стэнли собирался что-нибудь сделать с нашей машиной, и мы думали отвести ее туда. Надо сказать, что Стэнли не в большом восторге от нашей машины.

– Понятно. Ладно, еду с вами, а вы садитесь, пока мы не собрали тут целую толпу.

– Бедный мистер Блэр, – вздохнула Марион, нажимая на стартер. – Как, должно быть, ужасно появляться на людях в таком малопочтенном обществе, особенно после долгих лет спокойной и безмятежной жизни.

Она произнесла это без всякого злорадства, без насмешки. Напротив, в голосе ее звучала искренняя симпатия, и эти слова запали в голову Роберта и не отставали от него всю дорогу.

Навстречу вышел Билл, вытирая руки промасленной тряпкой.

– Доброе утро, миссис Шарп, рад вас видеть. Привет, мисс Шарп. А вы здорово починили лоб Стэнли! Рана заросла так, будто ее доктор зашил. Из вас бы вышла образцовая медсестра.

– Ох нет! У меня не хватило бы терпения выносить капризы больных. Хирург – другое дело. На операционном столе не покапризничаешь.

– Когда вам понадобится эта развалина? – спросил незаметно подошедший Стэнли.

– Часа хватит? – спросила Марион.

– Года не хватит, но попробую сделать все, что можно, за час. – Стэнли поднял глаза на Роберта: – Что слышно о Гинеас?

– Мне сказали, будто надо ставить на Бали-Буджи.

– Чепуха! – отрезала старая миссис Шарп. – Никто из потомства Гиппокраса никогда не приходил первым к финишу. Сдавались без борьбы.

Трое мужчин с изумлением уставились на нее.

– Неужели вы интересуетесь скачками? – спросил Роберт.

– Нет. Лошадьми. Мой брат выращивал чистокровок… – Взглянув на их лица, она засмеялась коротким сухим смешком, словно курица прокудахтала. – Вы, очевидно, воображаете, что я, отдыхая после обеда, читаю Библию, мистер Блэр! Или, быть может, книгу по черной магии? Ошибаетесь, я выписываю газету, где ежедневно одна страница посвящена бегам и скачкам. Поэтому-то я и не советую Стэнли ставить на Бали-Буджи. Если какая-нибудь лошадь и заслуживала такого идиотского имени, то именно эта.

– А на кого тогда ставить?

– Уж если вы непременно собираетесь делать такую глупость, как играть на скачках, то лучше ставьте на Комински.

– Комински! – воскликнул Стэнли. – Но там крупные ставки!

– Вы, конечно, можете потерять свои деньги и делая ставки поменьше, – сухо сказала она. – Идемте, мистер Блэр.

– Ладно, – согласился Стэнли. – Пусть будет Комински. А десятая часть выигрыша – вам.

По сравнительно безлюдной Син-лейн они вышли на оживленную магистраль, и у Роберта было ощущение, будто он этим ясным, солнечным утром очутился на улице мало того что беззащитным, но еще и неодетым. Он краснел за себя, ведь рядом спокойная и равнодушная шла Марион, и он надеялся, что она не заметит этого его состояния. Он пытался болтать как ни в чем не бывало, но вовремя вспомнил, как легко и безошибочно Марион умела угадывать его душевное состояние, и понял, что вряд ли ему удастся держать себя естественно.

В кафе отеля было пусто, если не считать одинокого официанта, подбиравшего мелочь, оставленную на столике Беном Карлеем. Когда они уселись вокруг черного дубового стола, на котором красовалась ваза с желтофиолями, Марион спросила:

– Вам известно, что нам вставили стекла?

– Да.

– Вы что, подкупили их? – поинтересовалась Марион.

– Нет, просто сказал, что стекла выбили хулиганы. Если бы стекла выбило ветром, грозой, возможно, до сих пор их бы не вставили. А хулиганы – это другое дело, с хулиганством следует бороться. Поэтому-то у вас и новые стекла.

Роберт и не узнал бы, что голос его звучит не так, как обычно, если бы Марион, вглядевшись в его лицо, не спросила:

– Что-то случилось?

– Боюсь, что да. Я как раз собирался сегодня приехать к вам и рассказать. Именно теперь, когда газете «Эк-Эмма» приелась история Бетти Кейн, за дело взялась газета «Уочман».

– Великолепно, – сказала Марион. – «Уочман» выхватывает факел из ослабевших рук «Эк-Эммы». Просто очаровательно!

– Очевидно, у вас есть осведомители в редакции «Уочман», мистер Блэр? – спросила старая дама.

– Нет, это мне сказал Невил. Редакция собирается напечатать письмо его будущего тестя епископа Ларборо.

– Ого, – хмыкнула миссис Шарп, – Тоби Бирн!

– Вы его знаете?

– Он учился с моим племянником, сыном брата, у которого был конный завод. Итак, Тоби Бирн. Значит, он не изменился.

– Судя по вашим словам, он вам не нравится?

– Я его едва знаю. Однажды он приехал на каникулы вместе с моим племянником, но с тех пор его больше не приглашали.

– Да ну?

– Он узнал, что мальчики при конюшне должны вставать на заре, и пришел в ужас. Заявил, что это рабовладельческий строй, и отправился уговаривать ребят бороться за свои права. Если они объединятся, сказал им Тоби, то ни одна лошадь не выйдет из конюшни раньше девяти часов. Мальчишки, конечно, подняли его на смех и еще годы спустя вспоминали его советы…

– Видно, он не изменился, – заметил Роберт. – Чем меньше он знает о существе дела, тем больше суетится. Невил предупредил меня, что говорить с ним бесполезно, и все же я позвонил ему вчера вечером и со всей возможной тактичностью объяснил, что дело это весьма сомнительно и что своим письмом он повредит двум женщинам, возможно, ни в чем не виновным. Куда там! Мне напомнили, что «Уочман» существует именно для свободного выражения мнений, и намекнули, что я пытаюсь этому свободному выражению помешать. Поэтому я спросил, как он относится к линчеванию, ибо, мне кажется, что именно это его идея… Спросил, конечно, после того как понял, что говорить с ним бесполезно.

Он принял чашку кофе из рук Марион.

– Он, кажется, богат, Тоби Бирн? – поинтересовалась миссис Шарп.

– В этом повинна компания «Коуан Крэнбери соус».

– Да-да, жена. Я и забыла. Вам сахару, мистер Блэр?

– Между прочим, вот два ключа к вашим воротам. Один, если не возражаете, я оставлю себе. Второй, по-моему, будет правильно отдать полиции, пусть время от времени делают обход. Могу также сообщить вам, что теперь в вашем распоряжении имеется частный сыщик. Некий Алек Рамсден.

– Никто не узнал фотографию, опубликованную в «Эк-Эмме», и не написал об этом в Скотленд-Ярд? – спросила Марион. – Я так на это надеюсь!

– Пока еще нет. Но будем надеяться. С помощью Бога и Алека Рамсдена мы победим.

Она внимательно взглянула на него:

– Вы в самом деле в это верите? Верите в конечную победу добра?

– Верю.

– Почему?

– Сам не знаю. Потому, быть может, что иной выход для меня был бы просто невыносим.

– Моя вера в Бога была бы крепче, не дай Бог Тоби Бирну стать епископом, – добавила миссис Шарп. – Кстати, когда появится письмо Тоби?

– В пятницу, утром.

– Жду с нетерпением! – сказала миссис Шарп.

Глава пятнадцатая

Однако во вторую половину дня пятницы Роберт уже не был так уверен в конечном успехе.

И покачнуло эту веру вовсе не письмо епископа, появившееся утром на страницах «Уочман».

Дело в том, что его милость несколько переборщил. Епископ писал, что газета «Уочман» всегда боролась против насилия, никогда не являлась его защитником, однако бывают случаи, когда насилие свидетельствует о глубоком социальном беспокойстве и негодовании. Как, например, в недавнем деле Наллабед. (Дело это заключалось в том, что два вора, явившись в дом с целью украсть опаловый браслет и не обнаружив его, в знак протеста убили семь человек, мирно почивавших в своих постелях.)…Бывают минуты, когда люди сознают свою беспомощность в борьбе со злом, и в такие минуты наиболее страстные натуры не могут удержаться от личного протеста, что, в сущности, и неудивительно. (Роберт подумал, что вряд ли Билл и Стэнли сообразят, что под «страстными натурами» подразумеваются самые обыкновенные хулиганы, а под «личным протестом» – разбитые стекла первого этажа дома Фрэнчайз.) Свою эпистолу святой отец заключал такой сентенцией: согласно английским традициям, должна торжествовать справедливость, и торжество ее должно быть зримо каждому, арена для этого – открытый суд.

– Интересно, неужели он впрямь надеется принести пользу полиции, побуждая ее начать дело, явно обреченное на провал? – спросил Роберт Невила, который читал письмо, наклонившись над плечом Роберта.

– Пользу это принесет нам, – сказал Невил, – о чем мой несостоявшийся тесть, видимо, не подумал. Если магистрат не начинает дела, то само собой возникают подозрения, что малютка со следами «глубоких ран» не заслуживает особого доверия. Ты уже дошел до «глубоких ран»?

– Нет.

– Это в самом конце. «Бедное израненное тело» сей юной и невинной девушки, пишет его милость, прямой и грозный упрек закону, который поначалу не мог защитить ее, а теперь не может отомстить за нее.

– Воображаю, как веселятся сегодня утром сотрудники Скотленд-Ярда! – заметил Роберт.

– Веселиться они начнут после полудня, – уточнил Невил. – Скотленд-Ярд вряд ли выписывает эту газетенку, и там ее не увидят, пока кто-нибудь им не пошлет.

Но случилось так, что Грант прочитал эту статью утром в поезде. Купил газету в киоске вместе с тремя другими газетами, купил случайно, ибо перед ним был выбор: либо газеты, либо журналы с цветными обложками, на которых были изображены красотки в бикини.

Уходя из конторы, Роберт захватил с собой экземпляр «Уочман» и экземпляр «Эк-Эммы», которая явно потеряла всякий интерес к делу о похищении Бетти Кейн. Стояла прекрасная погода. Трава во дворе дома Фрэнчайз была изумрудно-зеленой, солнце, освещавшее грязно-белый фасад дома, явно облагородило его, а отраженный свет, падавший в окна гостиной от розовой кирпичной стены, наполнил эту обычно унылую комнату каким-то особенно милым теплом и уютом. И они сидели там втроем в самом приятном расположении духа: «Эк-Эмма» перестала публично раздевать обитательниц Фрэнчайза; письмо епископа в конце концов оказалось довольно безвредным; Алек Рамсден работает в Ларборо и, конечно, рано или поздно разыщет нужные им факты; пришло лето с его светлыми короткими ночами; Стэнли оказался «чудесным малым»; вчера они снова побывали в Милфорде во исполнение своего плана «стать частью местного пейзажа» и ничего дурного не произошло, если не считать хмурых взглядов и нескольких громких замечаний по их адресу. В общем, они считали, что все могло быть куда хуже…

– Что из этого воспоследует? – спросила миссис Шарп, постукивая худым указательным пальцем по письму епископа, опубликованному газетой «Уочман».

– Полагаю, ничего особенного. Даже сотрудники этой газеты не слишком серьезно относятся к епископу.

– Да, чтобы не забыть, – продолжала миссис Шарп. – По-моему, вам пора знать, каково наше финансовое положение. А для этого свяжитесь, пожалуйста, с адвокатской фирмой в Лондоне, которая вела дела старого мистера Кроуля. Я им напишу, чтобы они предоставили вам все данные. Вам надо знать, чем именно мы располагаем и сколько сможем истратить на защиту нашего доброго имени… А мы-то думали истратить эти деньги иначе…

– Слава Богу, что они у нас есть! – подхватила Марион. – Ты только подумай, каково было бы совсем уж бедному человеку, очутившемуся в нашем положении.

Роберт записал адрес адвокатской фирмы и отправился домой обедать с тетей Лин, впервые после появления статьи в «Эк-Эмме» ощущая себя в самом добром расположении духа.

Даже тетя Лин, казалось, забыла о существовании дома Фрэнчайз и стала вновь самой собой – доброй и заботливой тетей Лин, все помыслы которой были заняты покупкой подарков ко дню рождения близнецов сестры Роберта – Леттис, живущей в Канаде. На обед были поданы любимые блюда Роберта – ветчина, вареный картофель и торт со сливками. И тем труднее было Роберту осознать, что сегодня та самая пятница, которой он так боялся, зная, что «Уочман» именно в этот день начнет кампанию против них.

Все в том же добром настроении он вернулся в свою контору и в этом же настроении поднял телефонную трубку, чтобы ответить на звонок инспектора Хэллама.

– Мистер Блэр, – сказал Хэллам, – я в отеле «Роза и корона». Боюсь, огорчу вас. Инспектор Грант здесь.

– В отеле?

– Да. И у него ордер.

Но в такой день, как нынче, Роберт не был в состоянии осмыслить всю важность этого события.

– Ордер на обыск? – глупо спросил он.

– Нет. Ордер на арест.

– Не может быть!

– Боюсь, что именно так. Понимаю, что для вас это удар. Да я и сам этого не ожидал.

– Вы имеете в виду, что Гранту удалось отыскать свидетеля?

– Даже двух.

– Не верю!

– Вы к нам приедете или мы к вам? Полагаю, что вы захотите поехать с нами.

– Куда? Ах да-да. Конечно. Где вы? В холле?

– Нет, у Гранта. Номер пятый.

– Еду! Да, между прочим… Ордер на арест обеих?

– Да.

Несколько секунд Роберт сидел не шевелясь, стараясь собраться с мыслями. Невила в конторе не оказалось, впрочем, вряд ли Невил мог быть моральной поддержкой, необходимой сейчас Роберту. Он встал, взял шляпу, пошел в комнату, именуемую «конторой», и вызвал в коридор мистера Хэзелтайна.

– Тимми, у нас беда. Инспектор Грант явился с ордером на арест двух дам из Фрэнчайза.

Даже после того как он произнес вслух эти слова, все равно поверить в них он не мог. Не мог поверить и Хэзелтайн. Это было заметно по выражению его лица. Он молчал, вытаращив свои бесцветные старческие глаза.

– Какой удар для нас, правда, Тимми?

Но уже произнеся эти слова, Роберт понял, что напрасно он ждал помощи от старого клерка… Однако к его удивлению, мистер Хэзелтайн, как бы ни был он стар и хил, являлся юристом и помощь оказать мог. Именно благодаря долголетнему опыту он автоматически отреагировал на создавшееся положение.

– Ордер, – повторил он. – Но почему именно ордер?

– Потому что без ордера нельзя никого арестовать, – нетерпеливо отозвался Роберт. «Бедный старый Тимми! Где его былая сметка, его сообразительность?»

– Я не это имел в виду. Их же обвиняют в судебно наказуемом проступке, а не в уголовном преступлении! Стало быть, они могут ограничиться повесткой, мистер Роберт. Не обязательно их арестовывать. Речь-то идет о проступке?!

Как раз об этом Роберт и не подумал.

– Повестка в суд, – протянул он. – А верно! Почему бы и нет? Хотя вряд ли что может помешать им арестовать человека, если они того пожелают.

– А зачем им это желать? Такие люди, как Шарп, никуда не убегут. И пока их вызовут в суд, ничего дурного не натворят. А кем подписан ордер?

– Не знаю. Спасибо, Тимми, спасибо за помощь! Спешу в «Розу и корону», там меня ждут Грант и Хэллам. Предупредить Шарп невозможно, телефон не работает. Придется тащить туда Гранта и Хэллама – веселенькое дело! А ведь еще сегодня утром нам казалось, что все идет так хорошо! Скажите Невилу, когда он появится, ладно? И пожалуйста, удержите его от необдуманных поступков!

– Вам прекрасно известно, мистер Роберт, что мистер Невил всегда делает, что ему хочется, и удержать его не в моих силах. Впрочем, по-моему, эту неделю он вел себя на редкость трезво. Это, конечно, метафорически.

– Будем надеяться, что он и впредь станет действовать сообразно этой метафоре, – вздохнул Роберт, выходя на залитую солнцем улицу.

В отеле «Роза и корона» был мертвый послеполуденный час, и Роберт, не встретив ни души, прошел через холл, поднялся по широкой пологой лестнице и постучал в дверь номера пять. Дверь открыл Грант, спокойный и вежливый, как обычно. Хэллам стоял, прислонившись к столу у окна, и вид у него был расстроенный.

– Для вас это неожиданность, мистер Блэр? – спросил Грант.

– Говоря откровенно, не неожиданность, а удар.

– Садитесь, – сказал Грант. – Я не хочу вас торопить.

– Мне сообщил инспектор Хэллам, что у вас новые факты?

– Да. И мы их считаем бесспорными.

– Позвольте узнать, какие именно?

– Разумеется. У нас есть человек, видевший, как Бетти Кейн на автобусной остановке села в легковую машину.

– В какую-то легковую машину, – добавил Роберт.

– Пусть будет по-вашему: «в какую-то». Но ее описание вполне соответствует внешнему виду машины Шарп.

– Так же как и десяти тысяч других автомобилен в Британии. А еще?

– Девушка, которая раз в неделю ходила к Шарп убирать дом, готова поклясться, что слышала крики, раздававшиеся с чердака.

– Ходила? А теперь не ходит?

– Нет, с тех пор как дело Кейн приобрело такую огласку.

– Понятно.

– Улики сами по себе не такие уж серьезные, но весьма ценные, ибо подтверждают рассказ девочки. Например, она в самом деле пропустила автобус Ларборо – Лондон. Наш свидетель говорит, что ему встретился автобус на шоссе примерно в полумиле от остановки. А когда через несколько секунд автобусная остановка оказалась в поле зрения нашего свидетеля, то он увидел, что там стоит девочка. Это главная дорога через Мэйншил, длинное прямое шоссе…

– Знаю, знаю…

– Итак, издали он увидел, как остановился автомобиль и девочка в него села.

– А он видел, кто был за рулем?

– Нет, этого он рассмотреть не мог, было слишком далеко.

– Ну, а та девушка с фермы, она что ж, сама пришла сообщить полиции о криках на чердаке?

– Нет, она рассказала об этом друзьям. Мы с ней связались, и она охотно подтвердила свой рассказ.

– А она рассказала об этом друзьям до того, как дело о похищении Бетти Кейн стало широко известно в городе?

– Да.

Это новое и неожиданное сообщение потрясло Роберта до глубины души. Если и впрямь девушка сообщила о криках до огласки дела, то такое свидетельство – действительно удар, и удар смертельный. Роберт вскочил и нервно зашагал по комнате.

– Благодарю вас, – сказал он наконец. – Поймите меня правильно. Я знаю, что обвинение весьма серьезное, однако это судебно наказуемый проступок, а не уголовное преступление. Зачем же тогда арест? Почему не просто повестка о вызове в суд?

– Повестка будет послана в свое время, – спокойно отозвался Грант. – Но в иных случаях – а мое начальство считает, что дело это весьма серьезно, – мы получаем ордер на арест.

«Интересно знать, – думал Роберт, – повлияло ли осиное жужжание «Эк-Эммы» хоть в какой-то степени на обычно столь выдержанных работников Скотленд-Ярда?» Он поймал на себе взгляд Гранта и понял, что тот прочел его мысли.

– Девочка пропадала почти целый месяц, – пояснил Грант, – и вернулась домой избитой, сильно избитой. К такому делу нельзя легко отнестись.

– Правильно, но что даст арест? Ведь мать и дочь Шарп никуда не денутся и явятся в суд. Никакого нового преступления за этот промежуток времени они не совершат. – Роберт повторял доводы мистера Хэзелтайна. – Между прочим, когда они должны явиться?

– В понедельник.

– Ну, вот я и предлагаю передать им повестку.

– Наше начальство настаивает на аресте, – холодно отозвался Грант.

– Хорошо, но тут можно и самому разобраться! Ваши начальники, к примеру, незнакомы с местными условиями. Если дом Фрэнчайз останется пустым, его попросту разнесут. Об этом ваши начальники подумали? Далее. Если вы их арестуете, то сможете держать под арестом лишь до понедельника, так как в понедельник я обращусь с ходатайством выпустить их на поруки. Так зачем же мы сами провоцируем новый взрыв хулиганства, оставив на произвол судьбы дом Фрэнчайз? Неужели лишь для того, чтобы сделать красивый жест, то есть арестовать их? Ведь у инспектора Хэллама нет лишних людей для охраны дома.

Поразительно, до чего же крепко засело в душе каждого англичанина уважение к собственности! Только при упоминании о том, что дом Фрэнчайз может быть разрушен, что-то впервые дрогнуло в лице Гранта. Роберт в душе даже благодарен был этим молодчикам, бьющим стекла в чужих домах, ибо они снабдили его веской аргументацией. А уж Хэллам совсем не жаждал схваток своих подчиненных с хулиганьем. И после минутной паузы Хэллам осторожно заметил:

– А ведь в том, что говорит мистер Блэр, есть доля истины. Окрестное население слишком близко принимает к сердцу это дело, и если дом оставить пустым, то он вряд ли уцелеет. Особенно если пойдет слух об аресте его владелиц.

И все же понадобилось не меньше получаса, чтобы убедить Гранта. Роберту казалось даже, что такое упрямство объяснялось каким-то личным мотивом, но что это за мотив, он понять не мог.

Наконец Грант произнес:

– Хорошо, повестку можете передать и без меня. Я вернусь в город, а это дело предоставлю Хэлламу. Но я буду на суде в понедельник. Судебное разбирательство неизбежно, и, раз мы не берем обвиняемых под стражу, дело переходит прямо в суд. Вы будете готовы защищать их в понедельник?

– Инспектор, с теми фактами, которыми я располагаю, я буду готов защищать их хоть сегодня вечером! – с горечью отозвался Роберт.

К его удивлению, Грант улыбнулся ему широкой, доброй улыбкой:

– Мистер Блэр, вы убедили меня не арестовывать обвиняемых, но я не против вас. Напротив, считаю, что вашим клиенткам повезло куда больше, чем они этого заслуживают. Иметь такого адвоката – не шутка! Надеюсь, что с присяжными им повезет меньше.

Итак, Роберту не пришлось тащить во Фрэнчайз Гранта и Хэллама. Он отправился только с Хэлламом на его автомобиле. По дороге Роберт сказал Хэлламу:

– У меня такое впечатление, будто у Гранта есть какая-то личная заинтересованность в том, чтобы арестовать моих клиенток. В чем тут дело? Неужели «Эк-Эмма» не дает ему покоя?

– Э-э нет, – отозвался Хэллам. – К таким вещам Грант более чем равнодушен. Мне кажется – но это, конечно, строго между нами, – он не может простить себе того, что обманулся. Грант славится во всем Скотленд-Ярде своим умением видеть и понимать людей, ну и – это опять-таки между нами – ему не слишком-то понравились девчонка Кейн и ее россказни. А после того как он познакомился с обитательницами Фрэнчайза, Бетти Кейн стала ему еще более неприятной, хотя все подтверждало ее рассказ. И теперь ему кажется, будто его ввели в заблуждение, а этого он перенести никак не может. По-моему, Грант с огромным удовольствием преподнес бы им в их гостиной ордер на арест.

Они подъехали к воротам. Роберт вынул ключ, и Хэллам сказал:

– Откройте обе створки, я въеду внутрь. Незачем всем знать, что в доме полиция.

Из-за угла дома вышла Марион. На ней были садовые перчатки и очень поношенная юбка. Она уже успела загореть от первых, еще неярких солнечных лучей и больше, чем когда-либо, напоминала цыганку. Она не ожидала увидеть Роберта и не успела уследить за выражением своего лица, и лицо это осветилось такой радостью, что сердце Роберта невольно дрогнуло.

– Как славно! – сказала она. – Мама еще отдыхает, но скоро сойдет вниз, и мы выпьем вместе чаю… – Тут она заметила Хэллама, и голос ее изменился. – Добрый день, инспектор.

– Добрый день, мисс Шарп. Боюсь, что мне придется нарушить отдых вашей матушки, но, быть может, вы попросите ее спуститься вниз. Это необходимо.

Она секунду помолчала, затем пошла к дверям.

– Разумеется. А что?.. Что-то новое произошло? Входите, садитесь.

Она ввела их в гостиную, которую Роберт уже успел изучить (прелестное зеркало, ужасающий камин, стул с чехлом, вышитым бисером, два-три старинных ценных стула, потертый розовый ковер, превратившийся в грязно-серый), и остановилась посреди комнаты, тревожно вглядываясь в лица посетителей, как бы ощущая смутную угрозу.

– Что случилось? – обратилась она к Роберту.

Вместо него отозвался Хэллам:

– Будет лучше, если вы пригласите сюда миссис Шарп и я скажу вам обеим сразу.

– Да-да, конечно. – Марион направилась было к двери, но нужды в этом не оказалось. Миссис Шарп вошла в комнату совершенно такая же, какой Роберт увидел ее впервые: короткие седые волосы растрепаны после сна, в светлых, ясных, как у морской птицы, глазах – немой вопрос.

– Только два рода людей, – проговорила она, – ездят в бесшумных автомобилях: миллионеры и полицейские. Поскольку у нас нет знакомств среди первых и все расширяется круг знакомств среди вторых, то я заключила, что явился кто-то из наших знакомых.

– Боюсь, что мое появление порадует вас еще меньше, чем обычно, миссис Шарп. Я привез вам повестки в суд.

– Повестки? – озадаченно переспросила Марион.

– Да. Вы должны явиться в полицейский суд в понедельник. Вас обвиняют в похищении и насилии… – Чувствовалось, что Хэлламу нелегко даются такие слова.

– Не верю, – медленно проговорила Марион. – Не верю. Значит, нас все-таки обвиняют?

– Да, мисс Шарп.

– Но почему? Почему именно теперь? – Она повернулась к Роберту.

– Полиция полагает, что нашла новые свидетельства против вас, – ответил Роберт.

– Какие свидетельства? – спросила миссис Шарп.

– Сделаем так: инспектор Хэллам передаст вам повестки, а затем уж мы не торопясь все обсудим.

– И мы должны их принять? – спросила Марион. – Мы с мамой должны предстать перед судом, где нас будут публично обвинять?

– Боюсь, что иного выхода нет.

Эти слишком лаконичные ответы были ей явно не по душе, а возможно, ей подумалось, что он чего-то не сделал, что мог и должен был сделать. Почувствовал это и Хэллам и, передавая повестки, сказал:

– Возможно, мистер Блэр об этом умолчит, но скажу я: если бы не он, то не повестки бы я вам сейчас передавал, а ордер на арест, и вам пришлось бы ночевать не дома, а в тюрьме. Нет-нет, не беспокойтесь, мисс Шарп, я сам открою ворота!

После его ухода Роберт рассказал о приезде Гранта.

– Но не меня следует благодарить, а старого мистера Хэзелтайна из нашей фирмы. Это он первый сообразил, как избежать ареста.

– И какие же новые улики они якобы нашли?

– Они их нашли в самом деле, – сухо отозвался Роберт.

Он сообщил о человеке, видевшем, как девочку подобрал автомобиль, и добавил:

– Ну это как раз подтверждает то, что мы уже подозревали, а именно: когда она покинула дом тетки, она шла на свидание с кем-то. А вот другая улика куда более серьезная. Вы как-то говорили мне, что к вам ходила женщина или, вернее, молодая девушка убирать дом.

– Да. Некая Роз Глин.

– Как я понял, после огласки дела она больше не приходит?

– После огласки? Вы имеете в виду дело Бетти Кейн? Нет-нет, мы отказались от ее услуг еще до этого.

– Отказались? – резко спросил Роберт.

– Почему это вас так удивляет? Что тут необычного?

– Ничего. Но это может многое объяснить. За что вы прогнали ее?

– За воровство, – отрезала старая миссис Шарп.

– Она вечно таскала то шиллинг, то два из кошелька, если он валялся на виду, – добавила Марион. – Но нам так нужна была уборщица, что мы делали вид, будто ничего не замечаем, только старались прятать подальше кошельки и прочие мелкие предметы, ну, скажем, чулки… А затем она украла часы, которые у меня были целых двадцать лет. Я их сняла, хотела что-то постирать, а когда решила надеть, они исчезли. Это уж слишком. Часы эти, как бы вам объяснить, были частью меня, вроде как волосы или ногти. У нас не было никаких доказательств против нее и не было надежды получить часы обратно. На следующий день мы зашли на ферму, где она жила, и заявили ей, что в ее услугах больше не нуждаемся. Было это во вторник – Роз Глин приходила к нам по понедельникам, – и в тот же вторник, после полудня, явились инспектор Грант и Бетти Кейн.

– Понятно. Кто-нибудь еще был рядом, когда вы сказали девушке, что в ее услугах больше не нуждаетесь?

– Нет, по-моему. Насколько мне помнится, мы встретили ее на дороге около коттеджа.

– Ну и как она приняла ваши слова?

– Покраснела. А почему вы спрашиваете?

– Потому что она показала, что когда работала здесь, то слышала крики с чердака.

– Ах вот как, – презрительно протянула миссис Шарп.

– Есть свидетельство, что она упомянула об этих криках еще до того, как дело Бетти Кейн получило огласку.

Наступило молчание. И еще раз Роберт подивился тому, какая мертвая тишина царит в этом доме.

– Это уж, – сказала наконец Марион, – называется удар прямо в лицо.

– Вы совершенно правы.

– Но это удар и для вас.

– Удар для нас всех.

– Нет, я имею в виду с точки зрения профессиональной.

– Как это?

– А то, что мы, возможно, налгали вам! И с таким случаем вы впервые столкнулись в вашей практике.

– Бог с вами, Марион! – сказал он нетерпеливо, впервые назвав ее по имени и сам того не заметив. – С чем я действительно столкнулся, если уж столкнулся, то с выбором: верить вашим словам или словам Роз Глин и ее дружков.

Казалось, она не расслышала его слов…

– Я хочу, – страстно произнесла она, – Господи, как я хочу, чтобы у нас было одно, пусть самое маленькое, крошечное свидетельство в нашу пользу! Этой девчонке везет во всем, всегда, везде! Мы твердим: «Неправда!» – но ничем не можем доказать, что это неправда! И все, как нарочно, складывается так, чтобы подтвердить ее наглое вранье, и ровно ничего не доказывает, что мы говорим правду! Ничего!

– Сядь, Марион, – сказала ее мать, – гнев еще никогда никому не помогал.

– Я могла бы убить эту девчонку, понимаете, убить! Господи, да я бы била ее дважды в день целый год подряд и снова принялась бы ее бить с первого дня нового года. Господи, когда я подумаю, что она с нами сделала…

– А вы не думайте, – перебил ее Роберт. – Думайте лучше о том дне, когда ее разоблачат на открытом заседании суда. Если я хоть что-то понимаю в людях, то для мисс Кейн это будет куда больнее, чем если бы ее попросту избили.

– Вы верите, что такое возможно?

– Верю. Правда, не знаю, как мы этого добьемся, но верю!

– Интересно знать, это оптимизм чистой воды, мистер Блэр, – осведомилась миссис Шарп, – или ваша внутренняя вера в конечное торжество добра?

– Не знаю. Думаю, что правда обладает своей собственной силой.

– Дрейфус почему-то этого не находил, а также другие невинно осужденные, – сухо произнесла она.

– Но в конце концов имели случай в этом убедиться.

– Ну, откровенно говоря, мне не так уж улыбается проводить всю жизнь в тюрьме, ожидая, пока правда воссияет во всей своей силе.

– Не верю, что дело дойдет до тюрьмы. Полицейский суд состоится в понедельник, и, так как у нас нет доказательств для защиты, дело передадут на выездную сессию главного суда. Но я попрошу взять вас на поруки, и, следовательно, вы останетесь здесь до суда в городе Нортоне. А до той поры, надеюсь, Алеку Рамсдену удастся напасть на след девчонки. Все, что нам требуется, – это доказать, что она была в те дни не у вас, а где-то в другом месте. Если мы это докажем, вся ее версия рухнет. А для меня это уже вопрос чести!

– Вы намерены публично раздеть ее, как «Эк-Эмма» публично раздела нас? – спросила Марион. – И вы думаете, что на нее это подействует так же, как на нас?

– Быть героиней газетной сенсации, быть кумиром любящей семьи и вдруг предстать перед публикой вруньей, обманщицей, распутницей? Еще бы на нее это не подействовало! Этого-то она больше всего и боится! Пока что вся эта эскапада шла ей на пользу. Ей вновь удалось сблизиться с Лесли Уинном. Ведь когда он полюбил другую девушку и решил жениться, то в их отношения вкрался холодок. А пока она оскорбленная героиня, Лесли будет подле нее. Но стоит ему узнать, какова она на самом деле, он будет для нее потерян навсегда.

– Вот бы не подумала, что вы можете быть таким жестоким, мистер Блэр, – заметила миссис Шарп.

– Вы не правы. Я от души пожалел бы ее, если бы помолвка Лесли причинила ей настоящее горе. Это было бы вполне вероятно: она находится в переходном возрасте, и помолвка была для нее, конечно, ударом. Но не думаю, что все дело в этом. Она истинная дочь своей матери, только лишь несколько раньше, чем мать, вступила на ту же дорожку. Это существо эгоистичное, себялюбивое, жадное, ей ни до кого нет дела, кроме себя. Ну, мне пора. Я обещал Рамсдену, что буду дома после пяти, он может позвонить. А сам я хочу позвонить Кевину Макдэрмоту, спросить у него совета… Ходит к вам кто-нибудь вместо воровки и клятвопреступницы Роз? Вы же не можете сами убирать этот огромный дом!

– Бог с вами, кто же к нам сейчас пойдет! Но Стэнли, – ах, что бы мы делали без Стэнли? – Стэнли знает какую-то женщину в Ларборо и попытается уговорить ее ходить к нам раз в неделю. Когда мне становится невмоготу думать об этой девчонке, я вспоминаю Стэнли…

В половине шестого позвонил Рамсден. Он старался во что бы то ни стало отыскать следы девочки, ибо никаких сведений о мужчине добыть не удалось. Но никаких следов пока не обнаружено. Помощники Рамсдена, имея на руках копии фотографии Бетти, наводят справки на аэродромах, в различных бюро путешествий, на конечных остановках железной дороги и даже в отелях. Но никто ее не видел. Сам Рамсден прочесал весь Ларборо и был доволен хотя бы уже тем, что по фотографии многие узнали Бетти. Ее узнали в тех местах, где она бывала, например, в крупных кинотеатрах, куда, по свидетельству кассирш, она всегда приходила одна, и в дамской комнате на автобусной станции. Рамсден побывал в автобусных гаражах, но тоже безрезультатно.

– Ну да, – сказал Роберт, – этот мужчина посадил ее в свою машину на автобусной остановке на шоссе Лондон – Мэйншил, там, где она ждала автобуса…

Затем Роберт сообщил Рамсдену все, что случилось за день, добавив:

– Итак, надо торопиться. Их вызывают в понедельник. Если бы нам удалось доказать, что она села в автомобиль к мужчине…

– А что это был за автомобиль? – спросил Рамсден и вздохнул, услышав ответ Роберта.

– Да, – сказал Роберт, – десять тысяч точно таких же машин мчатся по дорогам Англии. Ну, до свидания! Мне еще надо позвонить Кевину Макдэрмоту.

Кевин выслушал Роберта очень внимательно, затем сказал:

– Мой тебе совет: плюнь ты на полицейский суд, главное – это выездная сессия в Нортоне!

– Кевин, а не мог бы ты приехать к нам на конец недели?

– Я обещал сынишке съездить с ним в воскресенье в Ньюбери и купить ему пони.

– Но неужели нельзя отложить? Объясни сыну…

– Ну, знаешь, это ему все равно. Моими делами, как ты догадываешься, он не слишком интересуется. Слушай, а ты меня познакомишь с твоими колдуньями?

– Ну конечно же! Значит, приедешь?

– Приеду. Но послушай, Роб… А не думал ты о том, что полиция вдруг права?

– Ты хочешь сказать, что нелепейшая история, рассказанная девчонкой, не выдумка?

– Да. Допускаешь ты такую возможность, вот что я хочу знать!

– Я бы допускал… – начал было Роберт сердито, но тут же рассмеялся: – Приезжай и сам посмотри на них!

– Приеду, приеду! – И Кевин положил трубку.

Роберт позвонил в гараж и спросил Билла, там ли Стэнли.

– Удивительно, что вы не слышите его голоса, – отозвался Билл. – Он выгоняет пони, забежавшего на нашу территорию. Позвать Стэна?

– Не обязательно. Попросите его взять у меня записку и передать ее мисс Шарп, когда он туда поедет.

– Ясно. Скажу. Слушайте, мистер Блэр, в том деле какие-то новые неприятности, или мне неудобно вас об этом спрашивать?

«Вот он, Милфорд!» – подумал Роберт. Но каким образом распространяются слухи?

– Да, к сожалению, – неопределенно ответил он. – Полагаю, мисс Шарп сама обо всем расскажет Стэну.

В записке Роберт спрашивал миссис Шарп, можно ли привезти во Фрэнчайз в воскресенье Кевина Макдэрмота, который приезжает в субботу?

Глава шестнадцатая

Кристина считала Кевина Макдэрмота «дьяволом в человеческом образе», но обожала его. В его дьявольских свойствах повинна была не только его наружность (что-то от дьявола в нем было), но, главное, то, что он «ради злата защищал дурных людей». На самом же деле Кристина обожала Кевина потому, что Кевин был хорош собой и, пусть грешник, но, возможно, еще не безнадежно погрязший в грехах, и еще потому, что он восторгался ее стряпней…

– Как ты думаешь, – спросил Невил Роберта, – удастся тебе убедить Макдэрмота защищать Шарп на выездной сессии суда в Нортоне?

– Полагаю, что он вряд ли найдет время, даже если это дело его заинтересует.

– Никак не пойму, почему Марион должна мучиться и угощать Макдэрмота? Ведь ей придется и стряпать, и чистить, и убирать, и посуду мыть…

– Она сама предложила, чтобы Макдэрмот у них пообедал. Видимо, считает, что игра стоит свеч.

– Ты всегда восхищался Кевином, а таких женщин, как Марион, ценить не умеешь. Это же черт знает что: ей, ей приходится тратить свою энергию на домашнее хозяйство! Такие, как она, должны прокладывать новые пути в джунглях, открывать дикие племена, исследовать пещеры. Подумать только, что десять тысяч дурех блондинок щеголяют в норковых шубках, палец о палец не ударяют, только ногти полируют, а Марион сама таскает уголь для камина. Уголь! Марион! Боюсь, что к тому времени, как дело закончится, у них ни гроша не останется, не на что будет нанять уборщицу, даже если кто и согласится к ним пойти.

– Будем надеяться, что к моменту окончания дела им не придется заниматься принудительным трудом.

– Роберт, что ты говоришь! Это немыслимо!

– Немыслимо. Когда кто-нибудь из твоих друзей или хороших знакомых попадает в тюрьму, это всегда кажется немыслимым.

– Хватит того, что им придется предстать перед судом! Марион, которая за всю свою жизнь не совершила жестокого или дурного поступка. И только потому, что… Знаешь, вчера ночью я читал книгу о пытках и до двух ночи не спал, все прикидывая, какую именно пытку я бы выбрал для этой Бетти Кейн.

– Поговори с Марион. Она тоже об этом мечтает.

– А ты сам? – Голос Невила прозвучал чуть презрительно, будто он начисто отказывался верить, что мягкосердечный, деликатный Роберт способен на какие-нибудь сильные чувства. – Сам-то ты, конечно, и не думал об этом.

– Мне об этом нечего думать, – медленно проговорил Роберт. – Я собираюсь публично ее раздеть.

– Что-что?

– Не в буквальном, разумеется, смысле слова. Я собираюсь по тряпочке, по лоскутку сорвать с девчонки ее белое одеяние невинности, ее маску святой.

– Аминь! – помолчав, произнес Невил. – А я и не знал, что ты так близко принимаешь это к сердцу…

Он хотел еще что-то добавить, но открылась дверь, вошел Макдэрмот, и вечер начался.

Тетя Лин в этот вечер устроила поистине королевский ужин, и Роберт подумал про себя: уж не зря ли он собирается завтра вести Кевина обедать к Шарп? Ему ужасно хотелось, чтобы Шарп понравились Кевину, но Кевин – человек темпераментный, а мать и дочь Шарп – женщины слишком своеобразные, чтобы привлечь к себе симпатию с первого взгляда. Поможет ли делу обед в доме Фрэнчайз, приготовленный неопытной кулинаркой Марион для гурмана Кевина?

Поначалу, получив приглашение на обед, переданное Стэнли, Роберт обрадовался, но затем его стали одолевать сомнения. В столовой красного дерева тети Лин одно великолепное блюдо следовало за другим, то и дело появлялось широкое добродушное лицо Кристины, уютно горели свечи, и все это лишь вносило смятение в душу Роберта. Его самого умилило признание Марион, что «тушеное мясо не удалось», но вряд ли это произведет такое же впечатление на Кевина…

Зато Кевин веселился от души, объяснялся в любви тете Лин, время от времени бросал ласковое словцо Кристине, чтобы в душе ее не погас огонь обожания… Бог мой, до чего же эти ирландцы умеют нравиться!

Невил был на высоте: вежлив, внимателен, называл Кевина «сэр» достаточно часто, чтобы показать к нему свое уважение, но не слишком часто, чтобы не дать Кевину почувствовать себя пожилым. Тонкое, чисто английское умение польстить!

Тетя Лин с девическим румянцем на щеках впитывала лесть, как губка. Прислушиваясь к застольной беседе, Роберт заметил, что тетя Лин круто изменила свое мнение о Шарп. Теперь, когда им грозила тюрьма, они из «этих людей» превратились в «бедняжек».

«Как странно, – думал Роберт, оглядывая стол, – как странно, что за этот семейный ужин, такой веселый, теплый, благополучный, нас, в сущности, привела беда, случившаяся с двумя беспомощными женщинами, которые сидели сейчас в одиноком, темном, молчаливом доме, окруженном бескрайними полями…»

Утром, когда еще не было и восьми, Роберт услышал шум подъехавшего автомобиля, и кто-то свистнул под окном. Явно Стэнли. Роберт высунул голову из окна. Стэнли, как всегда без шапки (Роберт никогда не видел на этом человеке головного убора), заявил:

– С поручением к вам от мисс Шарп. Она говорит, когда вы к ним поедете, чтобы захватили заявление Бетти Кейн и ни в коем случае не забыли. Она говорит, что это очень важно. И я от себя скажу: очень важно, потому что у нее такой вид, будто она миллион выиграла…

– Неужели у нее счастливый вид? – удивился Роберт.

– Как у невесты. Ей-богу, я не видывал, чтобы женщина так сияла, с той поры как моя двоюродная сестра Бэлла выходила замуж и была в тот день похожа на Венеру, Клеопатру и даже на Елену Троянскую!

– А вы не знаете, чему так радуется мисс Шарп?

– Нет. Пытался узнать, но она, видать, приберегает новость для вас. Вы вот заявление не забудьте, в нем все дело, как я понимаю.

В ожидании утреннего кофе Роберт достал заявление Бетти Кейн и с новым вниманием прочитал его. Что обнаружила там Марион, в чем дело? Возможно, Бетти говорила, что в тот вечер шел дождь, а Марион вспомнила, что дождя не было. Но это вряд ли что-то изменит. Что еще? Он страстно надеялся, что Марион в своем стремлении найти хоть «крошечное свидетельство» в их пользу не преувеличила значение своей находки. Переход от надежды к отчаянию еще страшнее, чем полное отсутствие надежды.

Это вполне реальное беспокойство возобладало в его душе над суетным беспокойством насчет обеда в доме Фрэнчайз, и Роберт даже решил, что не так уж существенно, понравится Кевину или нет обед во Фрэнчайзе. И когда тетя Лин, собиравшаяся в церковь, спросила его: «Как ты думаешь, милый, чем они намерены вас угощать? Уверена, что они, бедняжки, обходятся одними консервами!» – Роберт ответил: «Зато они знают толк в хорошем вине, и это Кевину понравится!»

– Что произошло с молодым Беннетом? – спросил Кевин по дороге к Шарп.

– Его не пригласили.

– Я имел в виду не это. Куда девались его вызывающие костюмы, его высокомерие, а главное, почему изменилось его отношение к газете «Уочман»?

– Из-за позиции «Уочман». Впервые Невил имел случай лично познакомиться с делом, которое подхватила и раздувает сейчас эта газета. Ему это послужило хорошим уроком.

– Ты думаешь, это с ним надолго?

– Знаешь, я не удивлюсь, если и надолго. Не говоря уж о том, что он достиг возраста, когда люди перестают ребячиться и как-то сразу взрослеют. Он, полагаю, произвел также некоторую переоценку ценностей, убедившись на примере Бетти Кейн, что «Уочман» не всегда выступает в защиту тех, кто защиты достоин.

– Хочу ради тебя, чтобы это и впрямь продлилось. У мальчика неплохая голова, и если он перестанет выкидывать свои цирковые номера, то это пойдет на пользу вашей фирме.

– Тетя Лин ужасно расстроена, что он порвал с Розмари из-за дела Бетти Кейн и так и не женится на дочери епископа.

– Еще одно очко в его пользу! Мальчик начинает мне определенно нравиться! Поддерживай в нем этот дух, Роберт, эдак исподволь, ненавязчиво… Это тот самый дом?

– Да. Это Фрэнчайз.

– Типичный «таинственный дом»!

– Он вовсе не был таинственным, когда его построили. Ворота были решетчатые, резные, дом был отлично виден с дороги. Несложная операция – закрыть прорези листовым железом – превратила дом из обыкновенного в таинственный.

– Идеальное место для версии нашей дражайшей Бетти Кейн. Как же ей повезло, что она его запомнила!

Угрызения совести пришли потом… Как же мог он, Роберт, усомниться и в значении открытия Марион по поводу заявления Бетти Кейн и по поводу способности Марион прилично угостить гостя! Как мог он забыть о ее умении владеть собой, о ее аналитическом уме! Как мог забыть о том, что мать и дочь Шарп всегда и везде остаются самими собой! Они и попытки не сделали, чтобы подняться до уровня изысканной кулинарии тети Лин, и усилий не приложили, чтобы устроить официальный обед в столовой. Стол на четырех был накрыт в гостиной у окна, откуда падали солнечные лучи. Очень красивый стол вишневого дерева, однако сильно нуждавшийся в полировке. Но зато бокалы для вина были вымыты и протерты до зеркального блеска. Как это характерно для Марион – заботиться о том, что существенно, и не замечать того, что служит лишь для внешнего соблюдения приличий.

– Наша столовая – ужасно мрачное местечко, – заявила миссис Шарп. – Пойдемте взглянем на нее, мистер Макдэрмот!

И это характерно! Без всякой предварительной легкой, светской беседы за бокалом хереса. «Идемте взглянем на ужасную столовую». И гость, сам того не подозревая, сразу же становится чуть ли не членом семьи.

– Скажите, – обратился Роберт к Марион, когда они остались одни, – что вы нашли такого в заявлении?

– Нет-нет, до обеда об этом ни слова. Это будет на десерт. Меня осенило вчера вечером, вернее, просто безумно повезло. Разумеется, это ничего не изменит, и полицейский суд состоится, однако это та самая «мелочь», говорящая в нашу пользу, о которой я так молила Бога. Вы говорили об этом мистеру Макдэрмоту?

– О вашей записке? Нет, не говорил. Решил, что лучше подождать.

– Роберт! – воскликнула она, весело глядя на него. – А ведь вы в меня не верите!

– Я просто боялся, что это какая-нибудь мелочь…

– Не беспокойтесь, не мелочь. Давайте пойдем со мной на кухню, и вы поможете мне донести поднос с супом…

Роберт принес поднос с четырьмя плоскими чашками, а следом вошла Марион, неся большое блюдо под серебряной крышкой. Когда суп был съеден, Марион поставила перед матерью блюдо, а перед Кевином – бутылку вина. Под крышкой лежал жареный цыпленок, окруженный овощами, а вино оказалось «Монтраше».

– О-о, «Монтраше»! – воскликнул Кевин. – Да просто великолепно.

– Роберт сказал нам, что вы любитель кларета, – отозвалась Марион, – но в погребе старого мистера Кроуля хорошего красного не осталось. Так что пришлось выбирать между этим вином и красным бургундским. Однако бургундское хорошо только в зимние вечера и вряд ли уж так хорошо в летний день, да еще при цыпленке.

Кевин заметил, что не часто встречаются женщины, понимающие толк в напитках, если, конечно, последние не шипят и не взрываются.

– Мы обе, – сказала миссис Шарп, – с молодых лет умеем разбираться в винах. У моего мужа был недурной погреб, но вкус, признаться, был хуже моего. А у моего брата в Лессуэйс и прекрасный погреб, и тонкий вкус.

– Лессуэйс, – повторил Кевин, вглядываясь в миссис Шарп, будто искал в лице ее какое-то сходство. – А вы не сестра Чарли Мередита?

– Родная сестра. Вы знаете Чарли? Быть не может, вы для этого слишком молоды.

– Мой первый пони, так сказать личный, был выращен вашим братом. Этот пони прожил у меня семь лет, и ничего дурного я от него не видел.

После этого, конечно, оба забыли о присутствии других и даже о еде. Поймав на себе взгляд Марион, Роберт, веселый и довольный, сказал:

– А вы наклеветали на себя, уверяя, что не умеете готовить!

– Будь вы женщиной, вы бы заметили, что ничего я и не готовила! Суп – это консервы, я лишь туда прибавила немного хереса и разных травок. А цыпленок прибыл с фермы Стэйплс. Я облила его кипятком, прибавила всего, что только могла придумать, и, помолившись, поставила в духовку. Что касается сыра, то он тоже с фермы Стэйплс.

– Ну, а прекрасные хлебцы к сыру?

– Их испекла хозяйка Стэнли.

Оба засмеялись. Завтра она предстанет перед судом, завтра она будет одной из героинь процесса, эдаким развлечением милфордцев… Но сегодня жизнь была еще ее собственной, и Марион могла смеяться и радоваться обществу. Так говорили ее веселые глаза.

Они взяли тарелки прямо из-под носа двух других своих сотрапезников – а те продолжали говорить, ничего не замечая, – унесли поднос с грязной посудой на кухню и стали варить там кофе. Кухня была большим мрачным помещением с каменным полом и старинной раковиной для стока воды, и вид ее наводил тоску…

– Мы топили плиту только по понедельникам, когда приходила уборщица, – сказала Марион, – а вообще-то мы готовим на керосинке.

И Роберт подумал о горячей воде, которая, стоит повернуть кран, бежит в сияющую чистотой ванну, и почувствовал себя пристыженным. Роберт привык к комфорту и нелегко было ему вообразить, как живут люди, которым надо греть воду для мытья и стряпни на керосинке.

– А ваш друг – человек обаятельный! – сказала Марион, наливая горячий кофе в кувшин. – В нем есть нечто мефистофельское. Вообразить его своим противником не очень-то приятно, но он обаятельный!

– Ирландская кровь, – мрачно отозвался Роберт. – Ирландцам ничего не стоит обольщать людей. Нам, бедным англосаксам, остается только удивляться, как они это делают!

Она повернулась, чтобы передать ему поднос, и стояла лицом к нему, руки их почти соприкасались.

– У англосаксов есть два качества, которые я ценю превыше всего: доброта и то, что на них можно положиться. Или так: терпимость и надежность. Вот этих качеств кельтам как раз и недостает… А черт! Сливки забыла. Сейчас, сейчас. Я их в чуланчике охлаждаю.

Она вернулась со сливками и сказала, подражая крестьянскому говору:

– Я вроде бы наслышана, что у некоторых есть такие штуки, которые зовут «холодильниками», что ли, но нам-то они ни к чему!

Роберт нес поднос с кофе в гостиную, залитую солнцем, и представлял себе, какой адский холод стоит зимой на кухне. Ведь плита там не топится! Это не прежние времена, когда в распоряжении кухарки была дюжина слуг и можно было заказывать уголь в любом количестве. Ему страстно захотелось забрать отсюда Марион. Он сам хорошенько не знал куда: ведь его дом был заполнен присутствием тети Лин.

Во время кофе Роберт завел разговор о возможности продажи дома Фрэнчайз и покупки вместо него коттеджа.

– Да наш дом никто не купит, – сказала Марион. – Кому он нужен? Для школы слишком мал, для семьи слишком велик и уж очень от всего удален. Между прочим, он вполне бы годился для сумасшедшего дома, – задумчиво добавила Марион, уставившись на розовую кирпичную стену за окном, и Роберт поймал быстрый любопытный взгляд, который Кевин метнул на Марион, – тут очень тихо. Ни деревьев со скрипом веток, ни плюща, постукивающего в окна, ни птиц, поднимающих с раннего утра такой громкий щебет, что кричать хочется… Чрезвычайно подходящее место для истерзанных нервов. Вот, может быть, это качество кому-то и подойдет!

Итак, ей нравилась тишина, та тишина, которая ему казалась такой угнетающей. Видимо, именно о такой тишине она мечтала во время своей тесной, шумной, бедной лондонской жизни. Этот большой, тихий, безобразный дом оказался убежищем! Но отныне он перестал быть убежищем.

Настанет день – Господи, помоги, чтобы он настал! – и Бетти Кейн лишится доверия и любви окружающих.

– Ну а теперь, – сказала Марион, – приглашаю вас взглянуть на «роковой чердак».

– С удовольствием, – отозвался Кевин, – интересно взглянуть на предметы, якобы опознанные девочкой. По-моему, все ее заявления – результат логических догадок. Ну, например, отсутствие ковра на втором марше лестницы или деревянный комод – что-то в этом роде всегда есть в деревенском доме. Или ящик с плоской крышкой…

– Вот именно! Сначала мне было просто страшно слышать, как она называла одну вещь за другой, и я не могла собраться с мыслями, но позже поняла, что не так-то уж много она перечислила правильно в своем заявлении. И она сделала одну серьезную ошибку, которую никто не заметил. Ее заявление с вами, Роберт?

Роберт кивнул и вместе с Марион и Кевином отправился на чердак.

– Вчера вечером, – сказала Марион, – я зашла сюда. Это мой обычный субботний рейд с влажной тряпкой по всему дому…

Кевин подошел к окну:

– Итак, этот вид из окна она описала…

– Да. Этот вид она описала. И если я правильно вспомнила вчера вечером ее слова, то… Роберт, прочитайте, пожалуйста, то место, где она говорит о том, что видела из этого окна.

Роберт отыскал нужный абзац и стал читать. Кевин слегка наклонился вперед к маленькому круглому оконцу, а Марион, стоя за его спиной, улыбалась загадочно.

– «Из окна чердака я могла видеть высокую кирпичную стену и большие железные ворота. Позади стены шла дорога, потому что я видела телеграфные столбы. Нет, я не могла видеть идущие по дороге машины, стена была слишком высока. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже ничего не увидишь, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг у двери. Нет, я не помню никаких кустов…»

– Ну и ну! – крикнул Кевин.

– В чем дело? – удивился Роберт.

– Прочитай-ка снова насчет дорожки!

– «От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг…»

Чтение прервал громкий смех Кевина. Смех звучал торжествующе.

– Поняли? – спросила Марион, когда наступило молчание.

– Понял. Да. Тут она провралась!

Роберт подвинулся к окну и тоже понял, в чем дело. Край крыши с маленьким парапетом загораживал дорожку. Отсюда никак нельзя было увидеть, что дорога разветвлялась, делая два полукруга у входной двери.

– Инспектор читал это заявление, когда мы были в гостиной, – сказала Марион. – Мы знали, что все так и есть, и подсознательно восприняли все как должное. Даже инспектор. Ведь я помню, что он потом смотрел из этого окна, но чисто автоматически. Никому из нас не пришло в голову усомниться, ведь и в самом деле все описано верно, кроме одной маленькой детали.

– Именно: маленькой детали, – подтвердил Кевин. – Она приехала сюда в темноте, сбежала отсюда тоже в темноте и утверждала, что все время сидела взаперти здесь, на чердаке. Таким образом, о разветвленной дорожке она ничего знать не могла. Ну-ка, Роб, что она там рассказывает о том, как приехала сюда?

– «Автомобиль наконец остановился, и более молодая женщина, та, у которой темные волосы, вышла и открыла обе створки ворот. Затем вновь села в автомобиль и подвела его к входной двери. Нет, было слишком темно, чтобы рассмотреть дом. Я видела только крыльцо и несколько ступенек. Четыре или пять, кажется». Ну а затем она говорит, что ее повели на кухню и дали кофе.

– Ну а по поводу ее побега? – спросил Кевин. – В какое время дня это было?

– «Когда я спустилась на лестничную площадку первого этажа, то я могла слышать, как они разговаривают на кухне. В передней не было света. Я побежала к двери, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь из них выскочит и поймает меня, а затем ринулась наружу – дверь оказалась незапертой. Я побежала к воротам и вышла на дорогу. Да, это была дорога с твердым покрытием – шоссе, и я бежала, пока не устала. Легла полежать на траву, а когда немного отдохнула, встала и пошла дальше».

– Итак, дорога с твердым покрытием – шоссе, – комментировал Кевин, – она это ощутила, а значит, было так темно, что видеть покрытия она не могла.

Наступило короткое молчание.

– Мама думает, что этого достаточно, чтобы ее разоблачить, – полувопросительно произнесла Марион, взглянув на Роберта, затем на Кевина и снова на Роберта. – Вы этого не думаете?

– Нет, этого одного мало. Тут она может выпутаться с помощью ловкого адвоката. Ну, например, можно сказать, что она догадалась о разветвлении дорожки, когда автомобиль сделал поворот. Разумеется, поворот еще ни о чем не говорит, дорожка, образующая круг, встречается редко, догадаться об этом не так-то просто. Девчонка видела ее из окна автобуса и запомнила, вот в чем дело. Но так или иначе, это мы припасем для главного суда, для выездной сессии в Нортоне.

– Я ждала, что вы так скажете, а потому не сильно разочарована, – откликнулась Марион. – И все равно я ужасно рада этому открытию – не потому, что оно избавляет нас от обвинений, а потому, что избавляет от сомнений, которые… которые могли бы… – Она замолкла, избегая взгляда Роберта.

– …которые могли бы омрачить наши светлые умы! – закончил за нее Кевин и покосился на Роберта с веселым злорадством.

– Так ты считаешь, что завтра нам надо молчать и все приберечь для выездной сессии? – спросил Роберт.

– Вот именно. Это не составит разницы для мисс Шарп и ее матушки. Что в одном суде появиться, что в другом… Причем им будет куда легче в Нортоне, чем завтра в полицейском суде Милфорда, где их все знают. Чем короче будет завтрашнее заседание, тем лучше. Завтра защититься вам будет нечем, так что все пройдет быстро и формально. Выскажется их сторона, ты заявишь, что приберегаешь защиту для выездной сессии, подашь просьбу о взятии обвиняемых на поруки – и все.

Роберта это вполне устраивало. Не хотелось продлевать их завтрашнюю пытку, и он, во всяком случае, куда больше доверял суду, который состоится за пределами Милфорда. Но главное – Роберт не хотел, чтобы дело было закрыто из-за отсутствия улик с той и с другой стороны. Нет, Бетти Кейн должна быть разоблачена. Рассказ о том, что она делала в течение месяца, непременно должен прозвучать в открытом суде в ее присутствии. А к тому времени, когда в Нортоне откроется выездная сессия, он – Господи, помоги! – соберет нужные факты.

По дороге домой Роберт спросил Кевина:

– Надо ведь найти адвоката, специалиста по уголовным делам, чтобы их защищать. Кого бы ты рекомендовал?

Кевин достал из кармана записную книжку, видимо, подумал Роберт, собирается найти чей-то адрес, но Кевин спросил:

– Когда именно назначена выездная сессия в Нортоне?

Роберт сказал когда и, затаив дыхание, ждал, что будет дальше.

– А что, возможно, я и сам за это возьмусь. Посмотрим, посмотрим…

Роберт молчал, боясь неосторожным словом что-нибудь испортить.

– Пожалуй, возьмусь, если, конечно, не случится что-нибудь непредвиденное… Мне, знаешь ли, по душе пришлись твои колдуньи. Приятно будет избавить их от этого гнусного поклепа. А забавно, что она сестра Чарли Мередита! Чудесный был старик. Единственный честный торговец лошадьми, известный в истории. Я ему вечно благодарен за моего пони. Для мальчика очень важно, какова его первая лошадка. Она влияет на всю его дальнейшую жизнь, ей-богу, уверяю тебя! В том доверии и дружбе, какие завязываются между мальчиком и лошадью, есть нечто…

Роберт слушал с чувством облегчения и радости. Он уже понял – и думал об этом с легкой, лишенной горечи иронией, – что Кевин отбросил все подозрения насчет вины Шарп задолго до того, как Марион обратила его внимание на вид из чердачного окна. Кевину казалось немыслимым, чтобы сестра Чарли Мередита могла кого-то похитить.

Глава семнадцатая

– Это просто поразительно, – сказал Бен Карлей, глядя на заполненные скамьи маленького зала суда, – каким образом такое количество людей ухитряются быть свободными в понедельник утром. А женщин тут сколько, женщин! Эту тетку из кафе «Анн Болейн» я, между прочим, вижу в суде впервые! Ну-с, а еще…

Роберт не вслушивался. Он сам видел, что публика в суде – это не обычные бездельники, ищущие развлечений. Новости, распространившиеся по загадочным милфордским каналам, согнали в зал суда чуть не весь городок. Всем хотелось услышать, как будут обвинять мать и дочь Шарп. Казенную обстановку зала оживляли яркие пятна – платья женщин, а тишина, этому учреждению присущая, была нарушена женским щебетом.

А вот и миссис Уинн… В последний раз Роберт видел ее, когда прощался с ней в ее хорошеньком саду в городке Эйльсбери. Трудно было видеть в миссис Уинн врага. Роберту она нравилась, даже восхищала его, и он заранее жалел ее. Хотелось подойти поздороваться, но поздно. Игра началась, а их команды носили разные цвета.

Гранта еще не было, но был Хэллам, беседующий с сержантом, который стоял у ворот Фрэнчайза в ту ночь, когда хулиганы выбили в доме стекла.

– Ну как действует ваш сыщик? – спросил Бен Карлей. – Довольны вы им?

– Сыщик-то хорош, да задача у него колоссальная, – ответил Роберт. – Это похуже, чем искать иголку в стоге сена.

– Ну, девочка! – усмехнулся Бен Карлей. – Мечтаю поскорее взглянуть на нее. Думаю, что после всех сочувственных писем, предложений руки и сердца – она их, несомненно, получала! – а также сравнений ее со святой Бернадеттой скромный полицейский суд в маленьком городе – арена для нее слишком ничтожная. Кстати! Ее уже приглашали играть в театре или кино?

– Откуда мне знать?

– Ее мама, вероятно, такие приглашения отклонила бы. Это ведь она в коричневом костюме? Выглядит вполне разумной, вполне уравновешенной женщиной. Странно, что у нее такая дочь… Ах да! Ведь дочь-то приемная: страшное для всех предостережение! Часто думаю: как мало известно людям о тех, кто живет бок о бок с ними. Вот у одной женщины из деревушки Хэм-Грин была дочь, которая…

Тем временем суд занимался разными мелкими делами, появлялись правонарушители, уже опытные, уже так привыкшие к судебной процедуре, что занимали свои места автоматически. А в голове Роберта звенели слова: «Погоди, погоди, сейчас начнется!»

Тут он увидел Гранта, тихо вошедшего и занявшего позицию наблюдателя позади скамьи для прессы. И понял: да, сейчас начнется.

Они обе вошли вместе, как только были названы их имена, и сели на ужасную скамью для обвиняемых – сели с таким видом, будто заняли места в церкви в ожидании начала службы: глаза у обеих спокойные, внимательные, без тревоги. Роберт внезапно понял, что бы он испытывал, если б на месте старой миссис Шарп сидела тетя Лин, и впервые осознал, как же должна страдать Марион за свою мать. Даже если обвинение будет с них снято, что вознаградит их за вынесенные муки? Какого наказания заслуживает преступление Бетти Кейн?

Роберт, человек старомодный, верил в искупление, верил в то, что каждый преступник должен понести соответствующее его вине наказание. Воспитательные беседы, обещания исправиться мало к чему приведут! «Настоящий преступник, – сказал однажды Кевин, – обладает двумя неизменными чертами (они-то и делают из него преступника!) – величайшим тщеславием и величайшим эгоизмом. От этого так же трудно избавиться, как и от цвета глаз!» «Но, – возразил кто-то, – существуют люди, наделенные неслыханным эгоизмом и таким же тщеславием, а преступниками не ставшие!» «А только потому, что они делают жертвой собственную жену, а не посторонних! – ответил Кевин. – Написаны тома, авторы которых пытаются определить: что же такое преступник? Но ответ прост! Преступник – это лицо, для которого удовлетворение его сиюминутных потребностей превыше всего, это движет всеми его поступками».

Кевин считал, что преступников не в тюрьме следует держать, а ссылать на остров, где бы они как следует работали. Такая реформа была бы выгодна тюремщикам: на острове они могли бы иметь собственные домики и садики, а так как преступники ненавидят труд больше всего на свете, то именно труд и был бы для них лучшим наказанием.

Старая миссис Шарп была в той самой шляпке, в которой она явилась однажды в контору Роберта, и выглядела весьма достойно, хотя и странновато. Надела шляпу и Марион, но не из уважения к суду, как догадался Роберт, а лишь затем, чтобы хоть немного защититься от устремленных со всех сторон взглядов. Простая фетровая шляпа с узкими полями скрывала черные волосы Марион, затеняла ее блестящие глаза, и она казалась не более смуглой, чем каждая женщина, много времени проводящая на воздухе. Роберту не хватало ее черных волос, блеска ее глаз, но он понимал, как правильно ее стремление выглядеть как можно более обыденно, не выделяться, не бросаться в глаза. Именно так, именно обыденно и следовало выглядеть в атмосфере враждебно настроенной публики, заполнившей зал, готовой заклевать Марион до смерти…

А затем он увидел Бетти Кейн.

О ее появлении ему сказало оживление на местах для прессы.

Обычно эти места занимали два скучающих юноши, овладевавшие ремеслом репортера: представитель еженедельной газеты «Милфорд адвертайзер» и представитель сразу двух газет: «Нортон курьер» и «Ларборо таймс». Но сегодня на местах для прессы сидели люди не молодые и отнюдь не скучающие. На лицах их было написано ожидание чего-то интересного, пикантного. И в этом интересе на две трети была повинна Бетти Кейн.

С той поры, когда она стояла в гостиной дома Фрэнчайз в своей темно-синей школьной курточке, Роберт не видел Бетти Кейн. И вновь он был поражен ее юностью, ее чистосердечной невинностью. За те недели, что он не видел ее, она превратилась в его глазах в какое-то чудовище, в извращенное существо, испортившее жизнь двум хорошим женщинам. А сейчас, увидев реальную Бетти Кейн, Роберт ощутил растерянность, замешательство. Он знал, что эта девочка и чудовище – одно и то же лицо, но даже если ему, Роберту, которому казалось, что он-то в этом убежден, было сейчас невозможно в это поверить, то какое впечатление должно произвести ее юное очарование на людей посторонних?

Она была не в школьной форме, а в выходном костюме облачно-голубого цвета, напоминавшем о незабудках, о дыме костра, о летнем небе, как бы рассчитанном на то, чтобы повлиять на членов суда, лишить их возможности здравого суждения. Простенькая, скромная шляпка открывала ее чистый лоб. Невинно и честно смотрели ее широко расставленные глаза. Роберт никак не мог заподозрить миссис Уинн в том, что она сознательно одела Бетти в этот костюм, но с горечью подумал: если бы миссис Уинн не спала ночами, обдумывая туалет Бетти для появления в суде, то ничего лучшего подобрать бы не смогла.

Когда Бетти заняла место для свидетелей, Роберт стал вглядываться в лица сидевших в зале. За единственным исключением Бена Карлея – он разглядывал ее с тем интересом, с каким изучают музейный экспонат, – на лицах всех мужчин было одно и то же выражение нежного сочувствия. А вот женщины, заметил Роберт, так легко не поддались. Пожилые явно завидовали ее юности и очарованию, а что касается молодых – ими владело одно лишь жадное любопытство.

– Нет, не верю! – раздельно сказал Бен Карлей, в то время как Бетти произносила над Библией слова клятвы. – Не верю! Вы утверждаете, что этот ребенок пропадал неведомо где целый месяц? Не верю, что она когда-нибудь целовала что-нибудь, кроме Библии!

– Я достану свидетелей, которые вам скажут другое! – пробормотал Роберт, рассердившись, что дрогнул даже Карлей, циничный и опытный Карлей!

– Можете привести хоть десяток безупречнейших свидетелей, а присяжные все равно не поверят. Все ведь дело в присяжных, друг мой!

Он прав. Какие присяжные смогут поверить чему-то дурному об этой девочке?

Бетти начала свой рассказ, а Роберт, глядя на нее, вспоминал слова официанта Альберта: «Хорошо воспитанная девочка» и «Никто бы не решился увидеть в ней женщину» – и о том, как Бетти умело привлекла к себе внимание мужчины за соседним столиком…

Голос у нее был приятный, молодой, чистый, звонкий, и никакого намека на аффектацию. Она рассказывала свою историю как образцовый свидетель, избегая ненужных подробностей, но ясно очерчивая главное. Журналисты, стенографируя, едва удерживались от того, чтобы не смотреть на нее. Горячее сочувствие было написано на лицах полицейских. Члены суда замерли, затаив дыхание.

Ни одна актриса не могла бы пожелать лучшего приема!

Она была совершенно спокойна и, очевидно, не подозревала о том, какое производит впечатление. Говорила просто, без нажима, без попыток как-то драматизировать свой рассказ. И Роберт не мог понять, сознательно она это делает или нет.

– И вы чинили их белье?

– В ту ночь после побоев я очень скверно себя чувствовала. Но позже я немного белья починила.

Это было сказано тем тоном, каким говорят: «Я очень устала после игры в бридж». Слова ее звучали поэтому чрезвычайно правдоподобно…

Ни нотки торжества, ни мстительной нотки не было в ее голосе. Она подробно описала чердак – место своего заключения, описала чисто внешне, не вкладывая в это никаких чувств. Когда ее спросили, признает ли она в женщинах, сидящих на той скамье, своих тюремщиц, она устремила на них серьезный взгляд и после секунды молчания сказала: да, признает.

– Мистер Блэр, у вас есть вопросы?

– Нет, сэр. У меня нет вопросов.

Роберт почувствовал, что его слова вызвали в зале, ожидавшем драмы