Book: Бог пятничного вечера



Бог пятничного вечера

Чарльз Мартин

Бог пятничного вечера

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пролог

Он сидел на полу с полотенцем на шее, весь потный, и не сводил глаз с экрана. Футбольный мяч в одной руке, половинка банана в другой, бутылка «Гаторейда»[1] на коленях. Она сидела рядом: джинсы, старенькая толстовка, ноги скрещены. В одной руке пульт, в другой – лазерная указка, а на носу очки для чтения. Волосы когда-то глубокого, насыщенного цвета красного дерева напоминали серый, грязный снег. Само по себе явление естественное, разве что случилось не в свою пору – жизнь подтолкнула генетику. Строго говоря, в свои тридцать с небольшим она могла бы быть его матерью, но последние лет десять дались женщине нелегко. И дело было не столько в морщинках, сколько в тенях за ними. Он – восходящая звезда школьной команды, семнадцатилетний мальчишка с огромным талантом и тайными мечтами. Шесть футов три дюйма – почти на пять дюймов выше ее – и весом под двести фунтов, ни капли жира; от подростка в нем осталось не так уж много. Это можно было увидеть невооруженным взглядом. Она подняла бровь и медленно, вполголоса произнесла:

– Далтон Роджерс.

Иногда она называла его «Ди». В присутствии посторонних он уважительно называл ее «сестрой Линн», а когда они были одни – «Мамой».

Имевшая некоторый опыт наблюдения за такими талантами, она могла реально оценить его перспективы и сдерживать ожидания, стараясь в то же время не подрезать крылья мечтам. Поддерживать столь хрупкий баланс – дело нелегкое. Игра на экране шла в замедленном режиме, по кадрам. В середине поля стоял центровой под номером 8. Известный в свое время игрок, он был тем стандартом, по которому мерили всех остальных, поэтому они и смотрели запись. Ди хотел учиться у лучших, а сильнее этой восьмерки, пожалуй, и не было.

Женщина нажала на «паузу» и подсветила экран зеленым лазером, наведя кружок на ноги футболиста.

– Там все и начинается. – Она легонько постучала его по голове пультом. – Ноги. Ноги. Ноги. Они – первое звено в кинетической цепочке. Когда игрок делает бросок, то, что выходит из рук, начинается с ног.

– Рука в миллион долларов, нога – в два миллиона, – процитировал Ди фразу из издания «Спортс иллюстрейтед», анализирующего игру восьмого номера в этом матче.

Женщина снова постучала по его голове.

– Само собой ничто не приходит. Запомни… – Она усмехнулась. – Футбол – это шахматы в формате 3D в придачу с небольшой нагрузкой на сердечную мышцу. Не говоря…

– Не говоря уже о шайке мародеров. – Он отмахнулся от Мамы, как от назойливо жужжащего над ухом комара, и откусил банан. – Тысячу раз слышал.

Она улыбнулась и перевела зеленую точку на шлем.

– Куда он смотрит? Покажи его глаза. – Они смотрели игру пятнадцатилетней давности, но женщина говорила в настоящем времени.

Ди проследил за направлением взгляда – до левого корнербека[2] – противника, стоявшего в трех ярдах от принимающего – способного паренька по имени Родерик. Друзья и поклонники называли его не иначе как Родди.

Ди протянул руку с огрызком банана. Мама заставляла его съедать по одному банану в день; содержащиеся в нем калий и магний помогали снять мышечные спазмы в икрах.

– Парень в трех ярдах от Родди. Прикрывающий. Играет из инсайда, то есть отжимает Родди к боковой, чтобы Ракете пришлось бросать на внешнее плечо, – пробубнил Ди. Игра шла на равных, и команду соперников нисколько не смущали ни прилепившаяся к «Святым» репутация непобедимых, ни звездный статус их квотербека.

Мама нажала «плей», и запись пошла дальше в замедленном режиме. Квотербек начал отсчет, посмотрел вправо, сделал паузу. Заметив движение лайнбекера[3] и сейфти[4], он остановил отсчет, указал на обоих и, пройдя вдоль линии нападения, объявил смену комбинации. Шум стоял невообразимый, и квотербек сделал знак принимающим и одинокому тейлбеку[5]. Игроки кивнули и растянулись шире. Весь маневр занял меньше четырех секунд.


Ди смотрел на экран во все глаза, делая мысленные заметки. Он мог смотреть футбол часами и даже всю ночь напролет, если бы позволила Мама. Ее видеотека насчитывала более сотни записей. Большая часть школьных матчей сохранялась на катушках. Что-то оставалось на видеокассетах. Некоторые передачи спортивных каналов и почти все чемпионаты лежали на жестком диске. Для того чтобы дать Ди доступ к этому богатству, избавить его от необходимости постоянно переключаться между тремя разными технологиями, женщина конвертировала все в электронные файлы и перенесла их на лэптоп «Мак», откуда они через кабель проектировались на огромный телевизор. Ей не нужно было смотреть на экран, чтобы знать, как развивается игра, – она была там и до сих пор слышала рев трибун и эхо, слышала, как звякают монетки в молочном кувшине, вдыхала запах срезанной травы. Эту игру и многие другие она видела почти каждый раз, когда закрывала глаза.

Перешагнув несколько кадров, Мама навела зеленую точку на защитный шлем.

– Глаза. Покажи мне, где они сейчас.

Мяч на экране как будто съежился, когда Ди вытянул руку.

– Здесь. Судья на линии защиты.

– Почему?

– Он ведет отсчет игрового времени.

Женщина обвела судью кружком зеленого света.

– Внимательно смотри, что будет, когда его руки пойдут вверх. – Луч метнулся через экран и остановился на квотербеке. – Что игрок делает?

– Становится под центрового – начинает новый отсчет. А сейчас торопится, потому что знает, что у него осталось секунды три.

Она улыбнулась – чему-то все же научила. Зеленый свет, как гало, окружил «восьмерку» на экране.

– Представь, что творится сейчас у него в голове. Да, физически игрок хорош, но от других его отличает то, чего ты не видишь. – Женщина взяла в круг весь экран. – Это шахматная партия. Он просто передвигает фигуры по доске.

Ди кивнул, не сводя глаз с экрана. Ракета собирался выявить слабость в обороне и в очередной раз выиграть чемпионат штата.

Она нажала «плей» и шепнула:

– Шах и мат.

Игра продолжалась. Центровой, напоминающий верного лабрадора, здоровенный весельчак по кличке Вуд, ввел мяч и встал, казалось бы, непроходимой стеной защиты. Квотербек, изобразив откидку раннингбеку[6], встал в Б-гэп, тем самым поддержав Вуда и блокировав лайнбекера сильной стороны. Затем игрок сделал три быстрых и длинных шага назад от линии, давая принимающим время, чтобы открыться. Когда же защитные тэклы бросились к восьмерке, Ракета повернулся к принимающим. Опасный в покете, он был столь же дерзок в прорыве. Это знали все. В знак признания таланта и скорости «Спортс иллюстрейтед» окрестил его «Ракетой». Прозвище приклеилось к игроку, и в тот вечер десятки скаутов и тренеров подались вперед в предвкушении возможного рывка. Подхваченный единодушным порывом стадион поднялся и замер. Ракета бросил мяч… Но не туда, где был в данный момент принимающий, Родди, а туда, где Родди будет, когда туда попадет мяч.

Женщина выключила видео и включила свет. Ди принялся собирать книги. Раньше его раздражало, что она никогда не досматривает концовку. Но потом понял – воспоминания еще живы, и если их ворошить, боль бывает невыносимой. Пара вышла в крытый переход, ведущий к школе, его общежитию и ее коттеджу, отделенному высокой кирпичной стеной – ее щитом от внешнего мира. Мама взяла его под руку.

– Расчеты закончил?

Он улыбнулся и кивнул:

– Да, мэм.

– Физику?

– Тест завтра. Второй.

Она вскинула бровь, спрашивая, подготовился ли он.

Ди пожал плечами.

– Немного.

Женщина взглянула на часы. Было уже начало одиннадцатого.

– Еще не очень поздно. – Она ткнула в него пальцем. – И никакого «Спортс-центра». Нельзя смотреть ерунду и одновременно готовиться к тесту.

Молодой человек улыбнулся и показал пальцем за спину, в комнату.

– У него получалось.

Она кивнула – парень был прав.

– И чем это для него закончилось?

Ди хмыкнул, но не ответил. Иногда лучше промолчать. Зажило еще не все. Пауза. Он хотел утешить ее, но не знал как.

– Теперь это во всех новостях – он выходит завтра.

Женщина кивнула и посмотрела в сад.

– Планы есть? – не отставал Ди.

Она покачала головой.

– Он знает, что вы здесь?

Тот же жест.

– Думаете, будет искать вас?

– Не знаю. – Она скрестила руки на груди. – Я не знаю, что он будет делать.

Ди чувствовал, что ей тяжело, но не знал, как помочь. Эту тяжесть Мама предпочитала нести одна, без посторонней помощи. Молодой человек согнул ноги в коленях и заглянул ей в глаза.

– Вам что-нибудь нужно?

Она чмокнула его в щеку.

– Поспи и подготовься к тесту по физике.

Он забросил на плечо рюкзак.

– Знаете, я ведь и в самом деле пятерку получил.

Она подняла палец.

– Пятерку с минусом.

– Класс-то продвинутый, – прошептал он.

Женщина улыбнулась.

– Спокойной ночи.

Она возвращалась петляющими дорожками, под фонарями и обступавшими частные колледжи могучими дубами, и тень женщины появлялась то впереди, то сзади. Дома она заперла дверь и легла, свернувшись, на кровать. Прошло немного времени, и женщина поймала себя на том, что поглаживает висящую на цепочке подвеску, маленькую голубку. Ей всегда хотелось работать с детьми. Но не так.

Через два часа она вытряхнула на ладонь три таблетки и, проглотив их, запила водой. Потом приняла душ. Таблетки уже действовали, и веки потяжелели. Женщина включила телевизор, щелкнула пультом, устроилась поудобнее, подтянув колени к груди, и начала засыпать под рев зрителей, скандирующих «Ракета! Ракета! Ракета!». На экране застыл последний, известный всей стране кадр – мальчишка на трибуне с недельным выпуском «Спортс иллюстрейтед». То был первый случай, когда школьник-квотербек удостоился чести попасть на обложку журнала, даже в особенном ракурсе – фотограф сделал снимок, лежа на траве. Восьмой номер стоял на поле – воплощение обещания и возможности, в руках мяч, за спиной ворота, весь мир у ног. Заголовок гласил: БОГ ПЯТНИЧНОГО ВЕЧЕРА.

Она моргнула все же со слезами на глазах и соскользнула в сон, в то время, когда сбылись все мечты Мамы.

Глава 1

Тринадцать лет назад

Ассистентка прикрепила микрофон к лацкану моего костюма, прошлась щеточкой по плечам и похвалила одежду, еще день назад висевшую в магазине.

– «Молдоун» на Пятой?

В точку.

– Да.

Ассистентка пробежалась щеточкой по воротнику и повернулась к Одри.

– Симпатично.

Одри откликнулась на комплимент кивком. Ассистентка оглянулась через плечо и подала футбольную карточку «Топпс»[7] с моей фотографией.

– Брат от меня откажется, если не попрошу.

– Как его зовут?

– Бен. – Она покраснела. – Смотрит записи с вашими играми. Носит футболку с вашим номером. На двери его комнаты плакат с вашей фотографией.

«Топпс» отпечатал специальную серию карточек со всеми парнями – кандидатами на вылет в первом раунде драфта[8]. Глянцевые карточки с толстым картоном, содержащие на одной стороне фотографию, а на другой – статистику выступлений за команды школы и колледжа.

– Через минуту впускаем публику – в эти двери. Можете пообщаться, если хотите. Решайте сами. У людей инструкции строгие – эту линию не пересекать, но у вас полная свобода – поступайте как угодно. Вот те парни в черных футболках, – ассистентка кивнула в сторону, – помогут, если понадобится, поддержать порядок. Они пониже, но руки у них не слабее ваших. Джим будет… – женщина бросила взгляд на цифровые часы на стене, – через двадцать три минуты. В прямой эфир выходим через двадцать три с половиной минуты. Вопросы есть?

– Нет. Все в порядке. Спасибо.

Ассистентка вышла, а я посмотрел через плечо на Одри. Она вскинула бровь и указала пальцем на мой костюм.

– Говорила же.

Я сел на софу, отправил две эсэмэски, в третий раз выключил звонок и стал ждать, нервно постукивая правой ногой. Галстук жал, лицо горело, в костюме было неудобно. У дальней стены, за камерами, стоял стол с плюшками, бубликами, свежими фруктами и ягодами. Я подумал, что с удовольствием поел бы малины, но тогда придется отстегивать микрофон, возиться со шнуром, а еще зернышко может застрять между зубами. По спине стекал пот. Восемь лет выходил на поле стартовым квотербеком, а вот к медийной шумихе последних дней оказался не готов.

Одри держалась в сторонке, так, чтобы не попасть в камеру. Руки за спиной. Плечи расслабленно опущены. Вуд назвал ее «истинной силой, стоящей за троном». Вуд был прав. В промежутке между школой и колледжем на долю Одри пришлось девяносто шесть матчей. Солнце. Дождь. Снег. Грозы. Перебои в электроснабжении. Отчисления. Сотрясения. Растяжения. Вывихи. Ее мало что могло отпугнуть. Именно отсюда и не самое лестное прозвище – Престон – как марка антифриза.

Продюсер выдал женщине комплект наушников, чтобы она могла слушать интервью. Я похлопал по софе около себя, потом показал на пустой стул Джима Нилза.

– Он возражать не будет.

Одри покачала головой.

– Даже не думай. Ты втянул меня во все это, и в ближайший месяц ни на что не рассчитывай.


Два дня назад Одри отвела меня в магазин мужской одежды «Молдоун» на Пятой, куда пускают далеко не всех. Три часа я позировал в разных вариантах цвета и текстуры и за это время проникся уважением к моделям и новым маркам. Я выходил из примерочной, поднимался на подиум, стоял в костюме, однотонном или в полосочку, а она рассматривала меня и так и этак и качала головой. Я чувствовал себя голым. Одри крутила пальцем, я поворачивался на месте, показывая себя в нужном ей ракурсе, и либо получал одобрительный кивок, либо удостаивался жеста, которым в парке отгоняют голубей. После пятой примерки я запротестовал.

– Меня вполне устраивает мой немнущийся костюм от «Сирза».

– Милый, что мне в тебе, помимо прочего, нравится, так это глубокая провинциальность – предмет твоей гордости. – Женщина повернулась к Молдоуну, стоявшему в сторонке с мерной лентой на шее и в очках на кончике носа. – Вы уж извините его, мистер Молдоун. Он давно играет в футбол и слишком часто получает по голове.

Я улыбнулся и повернулся к выходу, решив, что она наконец-то открыла глаза.

– Спасибо.

Очевидно, я ошибался.

– Но… – Одри подняла палец, заворачивая меня назад. – Сейчас-то мы в городе.

Я незаметно указал на ценник, зная, что Одри по натуре скряга и благоразумие берет у нее верх над всем прочим.

Одри поднялась и провела ладонью по лацкану моего пиджака.

– Знаю. С ума сойти, да? Но в этом городе полным-полно сумасшедших. Ты видел цифры в своем контракте?

– Да, но…

– Вот и успокойся.

– Все будут знать, что я только что это купил.

Одри погладила меня по щеке.

– В этом костюме у тебя глаза блестят.

Когда я открыл рот, чтобы возразить против очередной словесной комбинации, она ткнула в меня пальцем и вскинула брови. Пришлось примерить еще дюжину костюмов и примерно столько же пар обуви.

Из магазина мы вышли с тремя костюмами, шестью рубашками, пятью галстуками, двумя ремнями, двумя парами обуви и выпотрошенной картой «Виза». Провожал нас счастливый мистер Молдоун. Столько денег я потратил только раз в жизни, отдав их за одну штучку на ее левой руке.

Без двадцати минут десять двойные двери широко распахнулись, и публика устремилась внутрь, сражаясь за места в первом ряду. Большинство вели себя спокойно, приветственно махали, принимались негромко переговариваться или фотографировать меня цифровыми камерами. Другие вопили, хлопали или выкрикивали слова поддержки. Один парень свистнул. Всего набралось человек, наверно, двести. Шум нарастал, и в дело вмешались «вышибалы». Я подумал, что глупо просто сидеть, и, отстегнув микрофон, смешался с публикой – пожимал руки, подписывал карточки, позировал для фотографий.

Одна женщина обняла меня.

– Милый, я проехала двести шестьдесят четыре мили. Весь полдень после ланча простояла под дождем.

Я поблагодарил женщину, подписал корешок билета и футболку, а потом посмеялся, когда «вышибалы» попытались помешать обнять меня еще раз. Пробившись через толпу, я уже поднялся было по ступенькам, но снова спустился, заметив женщину в инвалидной коляске и форме моего колледжа. Ее звали Дженни. Я присел, сфотографировался с инвалидом и оставил ей автограф. Женщина сидела и плакала. Я поцеловал ее в лоб, и несчастная сжала мою руку. Мышцы не слушались женщину-инвалида, и даже глаза смотрели в разные стороны, но я увидел красоту и нежность. Мальчишка лет десяти, потерявшийся в огромном форменном свитере и бейсболке с названием моей будущей команды, тронул меня за плечо и сунул под нос карточку «Топпс». Я подписал ее, сфотографировался с мальчиком и сказал:

– Мне нравится твоя бейсболка.

Он пожал плечами, покачал головой и, подбоченясь, заявил:

– Подложил ты мне подлянку.

– Правда? – усмехнулся я, еще стоя рядом с юным болельщиком на коленях. – Как так?

Парнишка повертел бейсболку в руках.

– Я этих ребят ненавижу, а теперь придется болеть за них.

Значит, я встретил равного и легко не отделаюсь. Я протянул руку.



– Мэтью.

– Мак. Мак Пауэлл.

Мальчишка держался с уверенностью и солидностью сорокалетнего мужчины.

– Вот что, Мак… – Я наклонился к нему и, понизив голос, сказал: – Раз уж ты поднял эту тему… Мне они тоже не очень нравились. Я их терпеть не мог. – Парень встретил мое признание с улыбкой. – Но… – Я оглянулся, как будто собирался поделиться с ним секретом. – Выбирать, в общем-то, не приходилось, и, судя по моим недавним встречам, новые владельцы – хорошие ребята. Между нами, я даже начал подумывать, не промахнулись ли они со мной. Я к тому, что то дело два года назад, в плей-офф, это ведь не их вина. – Парнишка согласно закивал. – В третьем их просто засудили.

Мальчишка поднял палец.

– Да, но они же сами взяли того травмированного раннингбека, Джексона, вообще не видевшего поля.

Публика уже собралась. Один из операторов включил камеру и уже навел на нас. Несколько взрослых, также обративших внимание на мальчишку, записывали наш разговор на цифровые камеры.

– Да, но… – Я тоже поднял палец. – Зато у них появились денежки, так что они смогли подписать… – я ткнул себя в грудь, – меня. А что касается того парнишки, Джексона… Я видел его – он вполне здоров. Да, совершенно здоров. – Мой юный собеседник улыбнулся. – Думаю, он тебя еще порадует. Так что давай дадим ему шанс, а там будет видно. – Болельщик с серьезным видом кивнул, как будто все понял. – Не говоря уж о том, что Джексон теперь мой одноклубник, а значит, я болею за него. – По глазам было видно, что аргумент подействовал.

Парнишка посмотрел на бейсболку, натянул ее поглубже и сунул руки в карманы.

– Ты играешь? – спросил я.

Мак посмотрел на собеседника и поджал губы.

– А что, похоже? – Весил Мак, учитывая носки и бейсболку, наверно, фунтов шестьдесят. – Хочу его работу. – Парень посмотрел на стул Джима Нилза.

Дерзости ему определенно было не занимать. Я усмехнулся.

– Ну, может быть, когда ты получишь ее, то пригласишь меня, и мы все сделаем еще раз.

Мак протянул руку.

– Договорились.

Я повернулся к Одри и показал на горку футбольных мячей – продюсеры канала хотели, чтобы я раздал их зрителям после шоу. Женщина протянула один из них, и я написал на нем: Мак, пусть сбудутся твои мечты. Мэтью № 8.

Мальчишка внимательно прочел пожелание, осмотрел мяч и, удостоверившись, что все в порядке, сунул его под мышку.

– О’кей.

За спиной открылась дверь, вспыхнул яркий свет, и ассистентка жестом пригласила меня на сцену, снова прикрепила микрофон. Не успел я сесть, как в студию вошел и сел слева от меня великий Джим Нилз. Лет десять, а может быть дольше, я видел Джима на телеэкране. Больше его интервьюировал знаменитостей разве что Говард Коселл. Пожав мне руку, он мельком оглядел зал и посмотрел на Мака Пауэлла.

– Быстро схватываешь.

– Я не против.

– Что ж, лови момент. – Мужчина вроде бы хотел еще что-то добавить, но не стал. Положил бумаги, разгладил, пробежал глазами верхний лист и сказал: – Вопросы?

Я пожал плечами. Джим был мужчина крупный, широкоплечий, высокий, крепкий. Бывший профессиональный лайнбекер. Выступал за «Рейдеров», потом за «Стилерс». На правой руке – перстень, причем один из четырех за победу в мировом чемпионате. Дома у меня, в обувной коробке, лежала его карточка.

– Я подумал, задавать вопросы – дело ваше.

Нилз рассмеялся и кивнул.

– У тебя получится.

Вспыхнул зеленый огонек. Единственный живой член футбольного Зала Славы, Джим Нилз закинул ногу на ногу и выдержал паузу. Если его отношения с камерой напоминали танец, то роль ведущего партнера определенно принадлежала ему.

– Вернемся назад, – начал Джим и взглянул на листок. – Основной игрок школьной команды на протяжении четырех лет. Никогда не проигрывал. – Мужчина выдержал эффектную паузу. – Набрал больше ярдов, чем любой другой ученик в школьной истории. – Еще одна пауза. – Заработал больше всех тачдаунов[9]. – Долгая пауза. – Дальше колледж, где тебе предложили едва ли не рекордную стипендию. Отказав большинству, ты предпочел остаться поближе к родному городу, Гарди, и поступил в университет штата, где побил почти все рекорды Национальной ассоциации студенческого спорта для первокурсника. – Джим откашлялся. – Потом ты взял еще пару наград. – В зале послышался смех. – Сыграл пару больших матчей. – Снова смех. – Два часа назад тебя определили первым номером в драфте Национальной футбольной лиги. – Джим Нилз пристально посмотрел на меня, откинулся на спинку стула. – О таких, как ты, пишут книги. Как самочувствие?

– Отличное.

Он помолчал.

– Я наблюдаю за тобой со средней школы. С полдюжины раз брал интервью. Знаю тебя лучше многих, кто смотрит сейчас эту передачу. Я в этом бизнесе почти тридцать лет и временами скептически воспринимаю парней с такими способностями, как у тебя, видящих свое лицо на бутылках «Гаторейда», рекламах «Найка», коробках готового завтрака и при этом произносящих такие слова, как «отлично». Однако в твоем случае они звучат искренне, и мне трудно не верить.

Джим посмотрел на меня поверх очков, потом снова взглянул на листок.

– Через несколько часов ты улетаешь из Нью-Йорка на Гавайи, где вы с Одри проведете долгожданный и заслуженный двухнедельный медовый месяц. – Он посмотрел на Одри и повернулся к камере. – Для тех, кто не знает, – Мистер Скромник сдержал данное в школе обещание… – Джим кивнул молодой женщине. Другая камера вывела на экран ее лицо. Одри помахала, уверенная, прекрасно чувствующая себя в тени, не добивающаяся внимания. – Прежде чем вернуться в колледж и доказать критикам, как сильно они ошибались, он женился на любимой девушке. Те, кто следят за футболом, знают ее как Леди Восемь или… – тут Джим Нилз усмехнулся и покачал головой, – Престон. – Он посмотрел на Одри. – Извини. Пришлось. Впрочем, лично мне еще больше нравится Коата – паукообразная обезьяна. – Публика одобрительно захлопала. – Да что ж такое с футболом и прозвищами? – На экране замелькали фотографии Одри в моем свитере. – В снег и слякоть, дождь и иссушающий зной, под неусыпным оком прессы эта молодая женщина всегда, каким бы ни было давление, сохраняла спокойствие и благоразумие. Она – его болельщик номер один. – Снова фотографии на экране. Джим посмотрел на меня. – И восьмой номер – заслуга в той же степени ее, как и твоя. – Нилз снова заглянул в шпаргалку. Он мог бы обойтись и без нее, но делал это для пущей важности. Похоже на отрепетированный сайд-степ в танце, а для меня – обычный переход.

– Ты обладаешь невероятной способностью везде и во всем выигрывать. Одноклубники называют тебя хирургом, фельдмаршалом, Ти-рексом защиты, авторитетом и вместе с тем характеризуют словом «бескорыстный». Говорят, ты не падок на похвалы, что необычайно, учитывая твои достижения. С чем это связано?

Я показал пальцем за спину.

– Если у меня начинает пухнуть голова, она всегда воткнет булавочку.

Зрители засмеялись. Джим ждал.

– А когда не срабатывает?

– Может и ножкой погладить в не самом подходящем месте.

Снова смех. Джим кивнул ассистенту, забравшему у Одри наушники и, подведя ее к софе, усадившему рядом со мной.

– Одри? – Джим поднялся и сделал жест рукой. – Пожалуйста.

Она ущипнула меня за ногу и шепнула:

– Один месяц.

Публика захлопала. Джим подождал.

– Что она привносит в вашу команду?

– Прежде всего, что бы кто ни говорил и ни писал, я пришел сюда не один. Мы пришли вместе. Два года назад, когда на последней минуте я запорол пас Родди в эндовую зону[10] и мы проиграли чемпионат, критики заговорили, что успех ударил мне в голову и я никогда не выиграю ничего крупного. Одри отключила телевизор, отрубила радио в машине, переделала мой график так, чтобы отрезать от репортеров, да еще и отправила на поле с Родди. Не хотела, чтобы я слышал голоса сомневающихся. В одной игре несколько месяцев назад, когда до конца оставалось семь секунд, я отдал Родди тот же пас – в похожей ситуации. Я не собираюсь отбирать что-то у Родди. Он, конечно, хорош. Я многим ему обязан, но если бы он сидел сейчас здесь, он бы сказал вам, что тот кэтч – не столько наших рук дело, сколько этой женщины. – Я показал на лежавший перед Джимом листок. – Вся эта история – о нас с Одри. О том, что мы сделали. Не я. Большая разница.

Он повернулся к Одри.

– Есть что добавить?

– Мэтью рожден для футбола, им он сейчас и занимается. Он лучше многих просчитывает игру. У него сильные руки. Хорошие бедра. Зрение. Вполне приличная скорость. – Одри усмехнулась. – Довольно смазливый. – Она посмотрела в зал, ожидая реакции – зрители отозвались ободряющими криками и свистом, – и снова повернулась к Джиму. – Спокоен под прессингом. Развивается. Постоянно смотрит записи. Фильмотека у него преогромная. Хотя есть и еще кое-что – ему до всего есть дело. Глаза в хадле. Это важное знание, оно не воспитывается тренировками. Команда для него – не номера на свитерах и не средство достижения цели. Для Мэтью сама команда – цель. Он – первый, кого они видят, приходя в себя после хирургической операции. Голос Мэтью слышат в пять часов утра, когда наступает время для пробежки. Он не раз опаздывал на обед со мной из-за того, что у кого-то какие-то проблемы. Если вы просмотрите эсэмэски, отправленные с его телефона после объявления результатов драфта, то увидите, что они адресованы товарищам по команде, тренерам, инструкторам. «Спасибо», «Без тебя это было бы невозможно» – такого рода тексты. Мэтью – искренний. Он не притворяется. – Одри посмотрела на меня. – Он такой, какой есть.

Джим повернулся к залу.

– Неплохая коммерческая реклама, не правда ли? Мы сейчас вернемся. – Зеленый огонек сменился красным. Джим посмотрел на Одри, потом на меня. – Друг мой, ты женился не по рангу – тебе до нее расти и расти.

Я кивнул.

– Так и есть.

До конца паузы Джим принял пару вопросов из зала. Я расписался на нескольких мячах, бросил их публике и вызвал замешательство у ассистентов, когда поднялся, чтобы передать мяч Дженни в инвалидной коляске. Когда свет снова переключился на зеленый, Джим повернулся ко мне.

– Ни для кого не секрет, что о Гарди, штат Джорджия, страна узнала благодаря тебе. Учитывая все твои заслуги перед городом, неудивительно, что там едва ли не все твои болельщики. Ты – почетный мэр. Джим, тебе вручены ключи от города. Критики, если они у тебя и есть, ведут себя довольно тихо. На то есть причины. Благодаря тебе город получил семь чемпионств. В прошлом году главную городскую улицу переименовали в бульвар имени Мэтью Ракеты. Школьный стадион в Сент-Бернаре назвали в твою честь. Согласно данным статистики, последние пять лет самое популярное мужское имя в Гарди – Мэтью. – Джим вскинул бровь. – Итак… Что еще осталось?

Я указал на моего нового друга в зале. Сидевший на краешке кресла Мак расцвел от удовольствия.

– Я теперь новичок в Национальной футбольной лиге. Завтра утром я проснусь в самом низу их иерархии. Все то, о чем ты говорил, помогло мне попасть сюда. Вот так. Это не значит смотреть на ветеранов снизу вверх. Я возвращаюсь в школу с лучшими в данной игре. В игре, которую люблю. Похоже, у меня талант, хотя, конечно, мне еще нужно его развить. В любом случае это игра между двумя командами, в каждой из которых одиннадцать собранных вместе парней могут делать такое, чего никогда не сделает любой одиночка. В этом величие и магия футбола. Вот почему мы играем в него.

Джим помолчал.

– Любимый момент в игре?

– Когда проигрываем и игра не получается, когда все против нас. В такие моменты и выясняется, из чего мы сделаны. В такие моменты мы учимся доверять друг другу и полагаться друг на друга. Вот тогда важны глаза за маской.

Джим молча свернул листок и сунул в задний карман.

– Прошел слушок, что после интервью ты отправишься в конференц-зал, где подпишешь несколько контрактов, оценивающихся, как говорят, в десятки миллионов, а потом договор на еще несколько десятков. Большая часть этих миллионов гарантирована – при условии, что ты появишься в расположении команды. Потом, как все утверждают, улетишь… – он усмехнулся, – эконом-классом на Гавайи. Через считаные секунды ты станешь мультимиллионером. Это что-то изменит в твоей жизни?

Я глубоко вздохнул.

– Надеюсь. – Публика рассмеялась. Журналист посмотрел на Одри. – Она не позволяет мне включать по ночам кондиционер. Говорит, мы не можем себе это позволить, и, если учитывать, как я ем, надеюсь, она даст мне небольшое послабление.

Джим поднял последний номер «Спортс иллюстрейтед» с моей фотографией на обложке – второй за четыре года. Я стоял на поле с мячом в руке, спиной к камере и лицом к воротам вдалеке. Хороший снимок. Мне он нравился потому, что объектив смотрел на поле, на ворота, на игру, а не на меня. Джим повернул фотографию к камере, чтобы зрители увидели ее на экране. Заголовок гласил: «БУДЕТ ЛИ БОГ ПЯТНИЧНОГО ВЕЧЕРА ПРАВИТЬ В ВОСКРЕСЕНЬЕ?» Журналист постучал по обложке. – Твой ответ?

– Мне неудобно на него отвечать.

– Почему?

– Я себя не придумывал. Я – это просто я. – Я покачал головой и указал на Дженни в инвалидном кресле. Камера поместила на экран ее улыбающееся лицо с глазами, глядящими в разные стороны – Дженни, извините, если не в тему, но… – Я посмотрел на Джима. – Думаю, вот она знает, как брать препятствия и преодолевать трудности. В футболе принес пару тачдаунов, и тебя уже называют великим. Люди создают статуэтки по твоему подобию и дают ключи от города. А у этой женщины вся энергия уходит на то, чтобы встать с постели, одеться и приехать в студию. И где ее аплодисменты? Я играю на поле. Она играет в жизни. – Я остановился и окинул взглядом публику. – Мне нравится футбол. Я счастлив, что играю в него. Я люблю видеть улыбки на лицах и понимаю желание почитать о том, как живут парни вроде меня. Впрочем, в общем раскладе вещей мое поведение на поле несравнимо с жизнью людей за его пределами.

Джим посмотрел на экран.

– Леди и джентльмены, Одри Райзин со своим мужем и, временами, футболистом Мэтью Райзином, известным также как Айсмен, Тирекс, Мэр Гарди и Ракета. – Он протянул руку сначала Одри, потом – мне. – Спасибо, что заскочили в этот многообещающий вечерок.

– Спасибо вам, сэр.

Глава 2

Настоящее время

Серые стены. Стальные решетки. Запертая дверь. Без ручки. По крайней мере, с моей стороны. Унитаз из нержавеющей стали. Полрулона бумаги. Одна картина. Цементный пол. Одно окно. Восемь на восемь футов.

Моя жизнь на шестидесяти четырех квадратных футах.

Любой звук разносится эхом, пляшет вокруг, как теннисный мячик, и наконец находит выход в открытое окно или незапертую дверь. Через подоконник над моей головой вползает дневной свет. Иногда по утрам во дворе сидят голуби и воркуют друг с дружкой. Я их не вижу – доносится лишь их воркование.

Подложив руки под голову, я словно открыл ворота памяти, хотя днем гнал от себя картины прошлого. Отвлекался. Сейчас, в предрассветной тишине, занять себя нечем, поэтому этим утром – как и каждое утро – эпизоды из памяти вернулись. Одним файлом. Бесконечной вереницей кадров. Когда-то они были ясными и четкими. Цветными. Даже объемными. Со временем картинки поблекли, покрылись пятнами, уголки загнулись. Цвет сепии вобрал все остальные. Состояние не бог весть какое, но это все, что у меня есть. Я внимательно просматриваю каждый кадр.

Первая фотография – всегда Одри. Разные ее образы. Чаще всего картинка с последнего вечера: она в платье, красивыми складками ниспадающем с плеч. Мерцающая свеча, огни Центрального парка, простирающиеся перед нами, серебряная голубка, поблескивающая на шее, ее лоб, прижимающийся к моему. Вскоре возвращаются и запахи. Новая одежда, духи Одри, пузырьки шампанского, лопающиеся у меня в горле, автомобильные клаксоны на Бродвее внизу, тяжесть ручки у меня в руке, моя подпись, отель, она в моей пижаме…

Неприятные ощущения в лодыжке возвратили меня в настоящее. Я посмотрел: вчера мне установили ножной браслет, а затем попытались предупредить насчет реакции людей. Сказали, что парни вроде меня удивляются, как этот неодушевленный предмет может пробуждать ненависть. Даже отвращение. Вообще-то он весит несколько унций и позволяет им отслеживать мои передвижения в пределах трех футов. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В смысле эмоций это вторая по тяжести вещь, которую я когда-либо носил.

За двенадцать лет здесь, больше четырех тысяч трехсот дней, я понял одну простую истину: существует разница между сбывшейся мечтой и мечтой выжившей. Тюрьма держит твое тело, а воспоминания приходят и уходят, когда хотят, просачиваясь сквозь решетки, подобно воде. Несчастный, кто помнит, и счастливчик, кто забывает.


Как только послышались шаги Гейджа, фотоальбом в моей голове закрылся. Через несколько секунд он появился с другой стороны двери. Странная противопоставленность – свобода, отделенная одним дюймом плюс миллионом миль. Мяч выглядел маленьким в его лапищах. Он подбросил его в воздух. Тот взлетел, вертясь, достиг своей высшей точки и упал, но мужчина быстро подхватил его и снова подбросил. Я поднялся с койки, а Фрэнк в стеклянной дежурке в конце блока нажал кнопку и открыл мою дверь. Она отворилась, и я, по кивку Гейджа, вышел в общую зону тюремного блока Д коррекционно-исправительного учреждения Уайрграсс. Впрочем, исправились здесь немногие.



Общая зона четырехугольной формы высотой в четыре этажа, открытая посредине. Позади каждого из нас лестничный колодец. Нас разделяли двадцать пять ярдов. Гейдж ухмыльнулся и бросил мне мяч. До того как стать тюремным надзирателем, он был неплохим ресивером. Помню, я видел его по телевизору: самый ценный игрок матча «Розовой чаши». После колледжа мужчина подписал контракт, но во второй год своей карьеры травмировался, сменил несколько команд, поболтался еще несколько лет, поучаствовал в нескольких играх, однако нигде надолго не задерживался. Через пять лет после вступления в лигу, проиграв почти все свои деньги, потеряв надежду до конца вылечить раздробленное колено, Гейдж пристроился на эту работу с постоянным заработком и привилегиями. Растрать он свои деньги на дозы, этой работы ему, конечно, было бы не видать. С другой стороны, пусть азартные игры и сломали его почти так же быстро, но его не дисквалифицировали. Наоборот, Гейдж снискал расположение других надзирателей, с жадным интересом слушавших его истории о Вегасе, Атлантик-Сити и об одной легендарной неделе в Монако. Когда мы впервые встретились, Гейдж улыбался, правда, улыбка не скрывала грусти. Удалить игрока из игры – это одно, а вот отобрать у него игру – совсем другое.

Скороварка без стравливающего клапана – не скороварка. Это бомба.

Держа мяч в руке, Гейдж смотрел на меня через открытое пространство.

– Сколько мы этим занимаемся? – он знал ответ, но все равно спросил.

– Пару лет.

– Семь лет, десять месяцев и четырнадцать дней. – Он пожал плечами. – Плюс-минус.

– Пятнадцать.

– Уверен?

Я поймал мяч, опустил к коленям и бросил. Бросок от колен – тренировочное упражнение для квотербеков, улучшающее бросковое движение, направленное кверху. Я прицелился и метнул на то короткое расстояние, что было между нами.

– Был вторник.

– Да, срок приличный.

Еще как.

– Целая жизнь.

Мы перебрасывали друг другу мяч, разминаясь. Через несколько минут снаряд уже летал со свистом. Как любой хороший ресивер, он ловил мяч, прижимал к себе, прикрывал, потом бросал назад.

– Куда поедешь?

– Домой.

– Уверен, что тебе это надо?

Я не ответил.

– …

– Где остановишься?

– Найду что-нибудь.

Гейдж помолчал.

– Она того стоит?

Пауза. Я указал на его больное колено.

– Если бы тебе позвонили из какой-нибудь команды, неважно какой, и сказали: «Эй, мы бы хотели взять тебя на просмотр». Сколько времени тебе понадобилось бы, чтобы сесть на самолет?

Он снова изобразил позу Хайсмена[11].


– Примерно столько.

Я кивнул. Он понял.

Когда двое мальчишек или мужчин играют в мяч, может появиться ритм. Что-то вроде пульсации: поймал, бросил, поймал… Так бывает не всегда, но у нас с Гейджем это случалось почти постоянно. И это была моя терапия. Я отпустил мяч, стряхнув пот со лба и пальцев. Мяч вылетел из моей руки и вонзился ему в ладони, обжигая кожу. Он покачал головой.

– Ты бросал так же сильно в колледже?

Я пожал плечами.

– Какая разница.

Мужчина усмехнулся. Кое-кто из других заключенных проснулся, и их белки поблескивали за решетками.

– Разница есть, если ты слушал радио последние пару недель, то увидишь ее. Несколько тренеров изъявили желание посмотреть тебя. Кое-кто из игроков уже высказался на этот счет.

Я приподнял штанину, показывая черный ножной браслет. На пару минут воцарилась тишина, только мяч продолжал летать между нами. Наше время почти истекло. Гейдж взглянул на дверь, окно, оценил расстояние до ограды.

– Один разок?

Я покачал головой.

– Для меня?

Я знал, что камеры пишут.

Надзиратель потрусил к двери, ведущей во двор, и нажал кнопку, чтобы опустить автоматическое окно над дверью, служившее вентиляционной отдушиной. Окно размером восемнадцать квадратных дюймов находится на высоте двенадцать футов, и через него поступает свежий воздух в камеры. Без сетки и решеток оно выходит во двор, который окружен двумя рядами пятнадцатифутового ограждения под напряжением, со спиралью колючей проволоки наверху. А еще оно позволяет человеку с футбольным мячом сделать бросок в угол тюремного двора на расстояние в пятьдесят девять ярдов – при условии, что бросающий попадет в это игольное ушко, полуторафутовое окошко, находящееся как раз на полпути. Места для ошибки немного. Гейдж бросил мне мяч и пробежал через две автоматические двери в дальний угол двора. К этому времени другие заключенные проснулись и глазели на нас через решетки камер. Кое-кто делал ставки, заключал пари.

Бросок требовал точности, и это означало, что мяч не должен подняться выше двенадцати футов над землей. В футбольных терминах это называется «бросать на замерзшей веревке». К тому же от игрока требуется запустить мяч со скоростью 600 об/мин – примерно с такой же скоростью летает пневматический гайковерт у команд НАСКАРа в смотровой яме.

Гейдж махнул, сигнализируя, что все чисто. Я смотрел на него через окошки двух дверей, поэтому очертания были искажены, расплывчаты. Я повернул мяч в руке, пальцами нащупав шнуровку, определил цель, отступил на три шага и бросил снаряд Гейджу. Он вылетел из моих пальцев, просвистев тугой спиралью, чисто прошел окно, ввинтился в воздух и пересек внешний двор, влепившись в руки на дюйм или два левее той воображаемой точки, нарисованной мной у него на лбу. Мужчина поймал мяч, подержал, словно говоря тем, кто смотрел, – вот так-то бывает. Затем потрусил обратно, подождал, пока Фрэнк отопрет, откроет, закроет и запрет каждую дверь. Вручая мне мяч, покачал головой.

– Знаешь, сейчас во всей лиге только один, ну, может, два игрока в состоянии сделать такую передачу. А может, их и за все время только пара и наберется.

Я пожал плечами.

Я вошел в свою камеру и повернулся. Мне не разрешалось протягивать руку, и Гейдж знал это. В ответ он протянул мне мяч вместе с авторучкой. За все это время не попросил ни разу. От пота и жира наших рук мяч за годы потемнел. Я расписался и вернул. Гейдж повертел в руках кожаную сферу, взглянул через плечо на окно, в угол двора, потом снова на меня.

– Буду хранить его… где-нибудь в надежном месте.

– Тебе лучше спрятать его. – Я махнул на внутренние камеры, записывающие наши утренние занятия. – Вместе со всем остальным.

Гейдж шагнул за дверь, зашептал в свой микрофон. Дверь закрылась, щелкнул замок. Он – с одной стороны, а я – с другой. Надзиратель бросил взгляд на свои часы.

– Ты тут особенно не устраивайся. Сейчас подойдут двое – закончить с бумагами.

Я окинул взглядом камеру.

– Никогда не чувствовал себя вольготно с тех пор, как вошел сюда.

Он улыбнулся, потом повернулся и зашагал прочь.

– Береги себя, Ракета.

– Гейдж? – окликнул я.

Он остановился, но не обернулся.

– Спасибо.

Он взглянул влево, на внутренний двор, потом на восемнадцатидюймовое окно над дверью, ведущей во двор, покачал головой, буркнул что-то себе под нос и ушел, подбрасывая мяч.

Глава 3

Американский футбол вышел преимущественно из регби, и до конца 1860-х эти два вида спорта практически ничем не отличались. Затем в конце девятнадцатого века Уолтер Кэмп, отец американского футбола, предложил внести в правила некоторые изменения. Игра американизировалась и, по сути, приобрела современный вид.

Первым из внесенных Кэмпом фундаментальных новшеств была неслыханная дотоле концепция «даун энд дистанс». Владеющей мячом нападающей команде дается четыре попытки для продвижения на десять ярдов. В случае успеха она получает еще четыре попытки. Во-вторых, Кэмп сократил количество полевых игроков с пятнадцати до одиннадцати, так что свободного места стало больше.

Но самым на ту пору радикальным нововведением был «снэп», передача неподвижного мяча между ногами здоровенного волосатого громилы в руки другого игрока. Игрока иного плана. Игрока, не похожего ни на какого другого на поле, квотербека, или КБ. Учредив снэп, Кэмп, сам того не сознавая, создал совершенно новую ситуацию – как для игроков, так и для зрителей. Снэп породил паузу. Перегруппировку за линиями. То, что стало называться «хадл». Во время хадла игроки получают указания – кто с кем и против кого играет. В эти короткие секунды квотербек смотрит на своих товарищей и, не произнося ни слова, как бы задает один вопрос: «Вы в меня верите?»

И ответ либо соединяет их сердца неразрывными узами, либо раскалывает команду клином.

В каждой игре половина из находящихся на поле – защищающаяся команда – готова разорвать квотербека на части. Другая – нападающая – делает все возможное, чтобы не допустить этого и помочь квотербеку перенести мяч через одну из двух линий ворот, разделенных ровно сотней ярдов поля.

В первое время после введения снэпа квотербек передавал мяч хавбеку или бежал с ним сам. Но потом эта тактика стала слишком предсказуемой и однообразной. По правде говоря, игра была просто скучной, и тогда Кэмп предложил еще одно изменение.

Пас вперед.

И игра изменилась до неузнаваемости.

Новые стратегии рождались, развивались и менялись либо отбрасывались. Популярность игры резко возросла, как и репутации игроков. Прежде мужчины-здоровяки, способные поднимать грузовые вагоны, просто выстраивались друг против друга и, словно сорвавшись с цепи, толкались и месились в облаке пыли, соплей и крови. После нововведения в игру включились уже не Голиафы, а пастухи Давиды. Вот они и стали главными.

С изменением правил изменилась и ответственность игроков, в первую очередь квотербеков. Как бы игра ни усложнилась – а она действительно усложнилась, – задача квотербека заключается в том, чтобы доставить мяч в руки других плеймейкеров, дать сыграть им, помочь своей команде доставить мяч за линию ворот.

Короче, взять очко.

Его роль – наиважнейшая. Строго говоря, без какого-либо другого игрока играть можно – пусть и без особого успеха, – но без этого игрока никак нельзя. Квотербек – это тот, кто принимает решение. Он – мозг, определяющий фактор, без него игры нет, и мяч никогда не пересечет линию ворот.

Сегодня, сто тридцать лет спустя, американский футбол – это многомиллиардная индустрия. Болельщики сходят с ума по своим командам и игрокам, стадионы принимают сотни тысяч зрителей, одетых в свитера с именами их кумиров. В их честь они называют детей и собак и тратят немалые деньги, покрывая себя татуировками с названиями любимых команд.

Поскольку принести славу может в принципе каждый снэп, фанаты моментально возносят этих смертных на пьедестал. Некоторые и поныне стоят на нем – Хайсмен, Юнитас, Старр. И мы бываем в шоке, когда идол вдруг оказывается обычным человеком, и у него ломаются кости, растягиваются и рвутся мышцы. Кумир снимает шлем, и мы удивляемся, не обнаруживая крылатого Пегаса, улыбающегося Геракла или Зевса-громовержца. Мы любим их, когда они побеждают, печалимся, когда они проигрывают, приветствуем, когда они, уйдя, возвращаются, и презираем, когда они не оправдывают наших надежд.

Мы ненавидим кумиров, когда они подводят нас.

Правда заключается в том, что у квотербека есть, если можно так сказать, срок годности, причем довольно ограниченный. Он – туман, что проносится над полем. Каждый сделает столько-то пасов, пройдет столько-то ярдов, выиграет столько-то матчей и чемпионатов. В конце концов его карьера выражается в числах. У каждого квотербека есть первая игра и есть игра последняя. Одни попадают в Зал Славы, другие упоминаются в статистике. Разница есть. Вот почему болельщики постоянно ищут тех, кто сможет удовлетворить их ненасытный аппетит.

Некоторые квотербеки, то ли по Божьему промыслу, то ли собственными волевыми усилиями, задерживаются дольше других. За это мы их любим. Некоторые становятся великими. Некоторые – бессмертными. Мы возлагаем на них свои надежды, а они взамен делают то, чего не делает никто другой. Одни отдают игре часть себя. Бессмертные отдают все до капли: чтобы сбылись надежды других, нужно опустошить себя. Уберите краски, разговоры и суету, и остается суть: футбол – это война. Жестокая, варварская война. И те, кто играет, это знают. Одни говорят, что играют, чтобы подраться, выплеснуть злость, ненависть. Такие игроки – обманщики. Злостью матч не выиграешь, и после финального свистка футболистов судят не по силе ненависти, а по глубине любви.

Вот почему, когда наши идолы плюют на нас, когда они не ценят то, что ценим мы, когда отбрасывают наши надежды, словно надоевшие одежды, сметают их, словно крошки со стола, боль предательства пронзает душу, и только одно лекарство исцеляет ее.


Ворота исправительного учреждения Уайрграсс захлопнулись за моей спиной по ту сторону. На асфальте под стелющимся серым туманом темнели лужи. Между трещинами проклевывалась трава. Слева, поверх пятнадцатифутовой стены, растянулась колючая проволока. Влажный воздух словно одеялом накрыл меня. На караульной вышке с винтовкой в руках стоял Гейдж. Взмах рукой, кивок, полуулыбка – и все. Тишина. Какой контраст с тем медийным цирком, сопровождавшим мое поступление сюда.

Постояв немного (к лучшему за это время ничего не изменилось), я потихоньку двинулся дальше, подняв воротник и повернувшись лицом к ветру; в плюсе – двенадцать лет на ногах, в минусе – двадцать фунтов живого веса.

На выходе из города мужчина в фургоне, с Библией на приборной доске, предложил подбросить до места, и я уже было согласился, но потом увидел на заднем сиденье его дочь и, поблагодарив, отказался. День клонился к сумеркам. Я поднял руку. Долго ждать не пришлось – остановилась женщина лет сорока с небольшим в похожем на коробку «Шевроле».

– Вам куда?

– Гарди.

– Это где?

– Восточнее Джесапа.

– До полпути могу подбросить.

Я открыл дверцу и сел, стараясь не смотреть ей в лицо и убедившись, что штанина прикрывает лодыжку.

Она, похоже, нервничала и первые двадцать минут больше говорила сама. Потом все же переменила тему.

– Ну, хватит обо мне. Расскажите о себе.

У меня сдавило горло.

– Возвращаюсь домой. Хочу увидеться кое с кем, кого давно не видел.

– А что у вас с машиной?

– Машины у меня сейчас нет. Собираюсь купить, как только смогу.

– А работа есть?

– Я… – Мысли забегали. Каким словом теперь обозначают безработных? Не сразу, но вспомнить все же удалось. – Я сейчас в поиске. Надеюсь найти что-нибудь дома.

– Подружка есть?

– Нет. Подружки нет.

– Жена?

– Уже нет.

Судя по тому, как изменилось выражение лица, какие-то подозрения у нее все же зародились.

– Ну, милый, с этим надо что-то делать. Хобби-то какое-то есть?

Врать, как и говорить полуправду, у меня всегда получалось плохо.

– Мэм, я только что из Уайрграсса. – Само название учреждения говорило о серьезности моего преступления.

– Когда?

– Пару часов назад. Если хотите остановиться, обижаться не стану.

Она посмотрела на меня. Внимательно, испытующе. Ехали мы теперь медленнее, но ее нога оставалась на педали газа. Держа руль левой рукой, она сунула правую в сумочку, лежавшую между ней и дверцей.

– За что?

– Я отсидел двенадцать лет.

– Двенадцать лет? – Она убрала ногу с педали, и теперь мы ехали по инерции.

– Да, мэм.

Она не выказала никаких чувств. Пока. Ситуация сложилась для нее нелегкая.

– Мэм, меня зовут Мэтью Райзин.

Секунды три эти слова кружили по салону, прежде чем попасть в ту часть мозга, где у нее хранились воспоминания. Мы посмотрели друг на друга, она узнала меня, и ее губы напряглись, а глаза сузились. Злость и неприязнь вытеснили доброту. Не говоря ни слова, она съехала на обочину и нажала кнопку замка.

Я спокойно вышел, поблагодарил и закрыл дверцу. Больше она на меня не посмотрела и, не сказав ни слова, отъехала и скоро скрылась вдалеке.

Глава 4

В те сумасшедшие дни перед драфтом сразу несколько агентств обратились с предложением представлять меня. Многие предъявили серьезные аргументы. Говорили, что смогут защитить меня самого и мои интересы. Все так, но мне нужен был кто-то, кому я мог доверять. Семь лет Данвуди Джексон был моим центром, буквально моим щитом, защищавшим от желающих оторвать мне голову. При росте в шесть футов и два дюйма и весе в триста двадцать фунтов, «Вуд», как я любовно его называл, лучше всех подходил для такой работы. На поле и за его пределами мы были неразделимы. Огромный, сильный, рыжеволосый, с усыпанным веснушками лицом и громким заразительным смехом, он напоминал викинга. Три года в школе и четыре в колледже Вуд нацеливал на меня свою потную задницу, вколачивал мяч мне в руки и лично таскал мои чемоданы. Будучи великим футболистом, он еще и прилично учился. В колледже Вуд выбрал специализацией финансы, а на последнем курсе переключился на юриспруденцию. Сдав экзамены, он записался в вечернюю школу для получения вдобавок еще и степени магистра управления бизнесом. Похудевший до двухсот сорока фунтов, Вуд взял на себя роль моего агента, моей «первой линии обороны», объяснив такое решение тем, что всегда хотел использовать ситуацию по полной. Всю ту неделю в Нью-Йорке, пока я примерял костюмы и сидел перед камерами, он разговаривал с другими игроками и подписывал новых клиентов, важничая и со странным удовольствием указывая мне, что делать: Вуд наслаждался жизнью.

После моего интервью с Джимом Нилзом Вуд вывел нас из студии через заднюю дверь к взятому напрокат лимузину – проехать пять кварталов. Выходя за дверь, он приложил руку к спрятанному в левом ухе приемнику и пробормотал что-то в микрофон на правой руке.

Справа от нас заработал мотор. Из темноты медленно выехал длинный черный лимузин. Я вскинул бровь.

– Знаешь, мы бы и пешком могли дойти.

Выбирая агента, Одри исходила из того, что мне нужен не еще один подлиза, а человек, хорошо знавший меня и способный отделить мои интересы от чьих-то еще. Она всегда говорила, что рядом со мной должен быть не подпевала, а друг, надежный и откровенный.

Вуд посмотрел на часы, подтянул манжету рубашки и оглядел улицу.

– Помолчи и садись в машину.

Одри рассмеялась – именно такого агента она и искала для меня.

Я показал на его микрофон.

– Удачный штрих.

Через девять минут, воспользовавшись запасной дверью, мы вошли в здание. В двух отдельных конференц-залах, отделанных красным деревом, нас ожидали две команды. Первая представляла рекламную компанию – всего восемь человек. Вторая состояла из владельца и генерального менеджера моей новой команды. В ходе переговоров я попросил, если такое возможно, взять двух моих ресиверов[12] и двух лайнменов[13]. Они стояли на драфте, и команда согласилась, что дело того стоит, но только при условии, что драфт сработает в нашу пользу. Сработало. Все четверо уже должны были ждать здесь для подписания контрактов вместе со мной. Поскольку Вуд представлял интересы и каждого из них, вечер для него складывался как нельзя лучше. Как и для всех нас. Представители других агентств, конкуренты Вуда, предложили мне не спешить, обещая лучшие контракты и больше денег. Вуд посоветовал взять то, что дают. Условия были хорошие, столько денег не получал еще ни один новичок, так что ждать лучшего не имело смысла. Да я и не хотел. Я хотел играть. Хотел держать в руках мяч. Сказать по правде, я бы вышел на поле и бесплатно, однако Вуд и Одри сошлись на том, что пусть это остается нашим секретом.

Последним по порядку, но не по значимости пунктом стоял вопрос о Коуче Рее. Вообще-то никаким тренером Коуч Рей не был, но мы все его так называли. И он заслужил это пятьюдесятью отданными футболу годами. Начав работать сторожем, Рей пробился в прачечную, а потом попал и в аппаратную. Я познакомился с ним восемь лет назад, будучи еще первокурсником в Сент-Бернаре. Однажды рано утром, когда я сидел в кинозале, Коуч подошел ко мне и, оглянувшись через плечо, прошептал: «Мистер Мэтью, вы не прочитаете мне это письмо? Я не умею…»

Так мы и подружились.

Он первым еще до света встречал меня каждое утро и последним провожал и гасил за мной свет. Рей понимал толк в защите, так что немало фильмов мы просмотрели вместе. В Сент-Бернаре он пробыл тридцать восемь лет и всегда хотел получить работу в колледже, поэтому, когда я спросил, нет ли у них места в тренировочном штабе, такое место нашлось. Потом в последние недели переговоров и с разрешения Коуча Рея, я поинтересовался, можно ли пристроить его в эту организацию. Репутацию Рея знали, так что они согласились удовлетворить мою просьбу, но и мне пришлось пойти на уступки. В предвкушении большого события Рей купил новый костюм в полоску, цилиндр, трость и новые пингвиновские вингтипы[14] с металлическими задниками. Одри сказала, что внешностью он напоминает ей одновременно Грегори Хайнса и Фреда Астера, а походкой – караульного у Могилы неизвестного солдата.

Одри как будто парила: казалось, ее ноги едва касаются земли. На ней было платье телесного цвета, словно коконом облегавшее бедра. Выглядела она сногсшибательно. Древний лифт поднимался неторопливо, приветствуя звоночком каждый этаж, а Вуд рассказывал, как только что встретил знакомую легкоатлетку, перепрыгнувшую с беговой дорожки в кино. Надевая в вестибюле пальто, она спросила, в каком номере Вуд остановился. «Мне нравится, что ты сделал с Мэтью. Я угощу тебя кофе, и мы посмотрим, не захочешь ли ты представлять и меня тоже». Вуд не стал говорить ей, что не просто не пьет кофе, а его выворачивает от одного только его запаха. Одри рассмеялась и взяла меня под руку.

Мы вышли. Оба конференц-зала находились на одном этаже, справа от лифта. Из-за одной двери выплеснулся и оборвался нервный смех, как будто люди в комнате затаили дыхание. Вуд указал на дверь слева.

– Располагайтесь и не торопитесь. Они подождут.

Одри посмотрела на меня – сначала смущенно, потом с подозрением. Я взял ее за руку, и мы вошли. Дверь за нами закрылась. За окном взлетной полосой светился Бродвей, вдалеке мерцали огоньки Центрального парка. Сияющий город раскинулся под нами. Напротив окна расположились диван и два дизайнерских кресла. На столе своей очереди ждали бутылка шампанского в ведерке со льдом и свежая малина. На стеклянном столике лежала коробочка, обернутая голубой фольгой и перевязанная того же цвета ленточкой. Рядом горела свеча.

– И ты сам это все устроил? – удивленно вскинула брови Одри.

– Да.

– На самом деле?

– Правда.

Побывав в сотне раздевалок, я прекрасно знаю, чем там занимаются парни и куда они идут, чтобы заполнить пустоту в душе и обрести себя. По большей части это фальшивка. Пустота, и только. Я стоял и смотрел на нее. Трепещущее пламя свечи. Легкий изгиб ее губ. Тонкая талия. Этой своей красотой, скрытой от всех, она делилась только со мной.

Что бы там ни впаял Господь в мужские сердца, в саму нашу ДНК, но понимание загадки и чуда женщины как сердца, облаченного в физическую красоту, я нашел в своей жене.

Она положила руку на бедро.

– И когда же ты это успел?

– Милая, у меня есть некоторый опыт по части отдачи команд.

Одри обвела взглядом комнату и сложила руки на груди.

– Похоже, тебе действительно удалось меня удивить.

– Хорошо.

Одно из простых житейских удовольствий: Одри нравилось открывать подарки. Особенно развязывать бантики. Вот и сейчас она нетерпеливо постучала по коробочке пальцем.

– Последние пару недель… Нет, если уж откровенно, то даже месяцев и лет, все сводилось ко мне. Прежде чем положение изменится…

Она улыбнулась.

– Прежде чем?

– О’кей… более или менее изменится, я хочу нажать кнопку «пауза».

Она слушала меня вполуха, продолжая постукивать по коробочке. Что ж, подготовленная заранее речь может и подождать.

– Открывай.


В средней школе моего внимания добивались две женщины. Я выбрал только одну.

Я шел на занятия. Учебники в одной руке, футбольный мяч – в другой, в голове – запись пятничного вечернего матча. Была середина сентября; сезон начался, и мы уже победили в трех матчах. Уверенно. Вообще-то мы не проигрывали уже два с половиной года. В пятницу я сделал пять зачетных пасов и закончил игру с хорошими показателями. Обо мне заговорили. Присутствие на каждой игре десятка скаутов стало нормой. Я свернул за угол, к кабинету физики, и тут за спиной раздался знойный голос.

Джинджер Редман была чирлидером[15], президентом театрального кружка, постоянным членом дискуссионной группы и шла третьей по успеваемости в классе. Плюс к этому шесть футов роста, большая часть которых ушла в ноги, и золотисто-каштановые волосы. Суперуспешная, она привыкла везде и всюду получать свое.

Я не знал, что именно толкало Джинджер, но на волю случая она ничего не оставляла. Могу предположить, но это только мое предположение, что ей хотелось заполучить то внимание, что доставалось мне. Наверно, она решила, что быть вместе нам предопределено свыше.

Тут она ошиблась.

– Ты всегда носишь с собой мяч?

– Надо же руки чем-то занять.

Шаг ближе.

– Что, могут до беды довести?

– Только не с мячом.

– Ты и спишь с ним?

– По большей части.

– Лайнус со своим безопасным одеялом[16].

– Вроде того.

– Как-то это убого, а?

– Только если думаешь, что футбол – грех или дефект.

– Футбол – игра. В него играют, чтобы попасть куда получше.

– По крайней мере, в одном мы с тобой сходимся.

– И в чем же?

– В том, что футбол – игра.

– И?..

Я пожал плечами. Хотелось поскорее закончить.

– А ты, оказывается, молчун.

– Это игра, требующая от меня отдавать себя чему-то большему, чем я сам.

– Типа?

– Идее, согласно которой одиннадцать человек могут сделать то, что не может и никогда не сделает один.

Ответ она знала, поэтому и вопрос прозвучал неискренне.

– Квотербек, да?

Я кивнул.

– Некоторые говорят, ты сейчас лучший в стране.

Я промолчал.

– Тебе все равно?

– Мне важно, что могут сделать одиннадцать человек, а не один.

Она сделала шаг и приблизила ко мне лицо.

– Ну, тогда ты просто дурак.

– Ничего не имею против.

Джинджер отвернулась и уже сделала шаг прочь, но ее остановил мой вопрос. Джинджер пыталась это скрыть, но парни вроде меня легко замечают такого рода детали.

– Ты всегда кусаешь ногти?

Она остановилась, не оборачиваясь, и сунула руки в карманы. Я подметил ее изъян, и ей это не понравилось – об этом говорил язык тела. Однако последнее слово Джинджер хотела оставить за собой, девушка посмотрела на мяч, потом на меня.

– Позови меня, когда устанешь держать эту штуку. Я найду твоим рукам занятие интереснее.

За всю школу у нас это был самый длинный разговор.


Одри Майклз и сама занималась спортом. Бегала на восемьсот метров и на милю, работала с ежегодником, готовилась поступать в колледж, считала чирлидеров глупыми девчонками, организовала и вела «Клуб розового сада» и пару раз в начальных и старших классах отнимала у Джинджер первенство в драматическом кружке. Джинджер, разумеется, этого не забыла.

Мы познакомились в спортзале субботним утром после игры. Накануне вечером прошла игра с командой из Валдосты. Жесткая, тяжелая, под дождем. Семь раз я нарывался на блок, сорвал два тачдауна и собрал полную коллекцию пинков и тычков. К началу четвертой четверти я уже едва стоял на ногах. Утром в субботу я кое-как скатился с кровати и поковылял к машине, собираясь поехать в школу. Болело плечо, ныли разбитые до синяков ребра и бедра, икры то и дело сводило судорогой. На груди и спине темнели багровые кровоподтеки. Какой-то парень расцарапал ногтями шею. Мне бы даже гамбургер не позавидовал. Я ввалился в массажную, забрался на стол, и наши тренеры обложили меня льдом. Одри только что закончила свою разминку и лежала на животе на соседнем столе, листая журнал, а массажист трудился над ее подколенным сухожилием.

В какой-то момент девушка оторвалась от журнала, вскинула бровь и чуть заметно усмехнулась.

– А у тебя с чем проблема?

Я взглянул на нее краем глаза. Видеть ее мне доводилось, но мы никогда не разговаривали.

– Со всем. От головы и ниже.

Она сняла с колена пакет со льдом и положила мне на лицо.

– Хныкса.

Я убрал лед и постарался сосредоточиться на снисходительном голосе.

Одри обронила журнал и сунула руку в лежавшую рядом сумочку.

– Вы, квотербеки, такие… примадонны. Ноготь сломаете и уже требуете болеутоляющих и льда.

Голова раскалывалась, и я посмотрел на нее, с трудом разлепив веки. Среднего роста. Поджарая. Мускулистые бедра и икры. Судя по телосложению, бегунья. Короткая, как у мальчишки, стрижка. Симпатичная. Ногти на руках и ногах накрашены. Она повернулась и села, прислонившись к стене. Массажист, вооружившись ультразвуковым прибором, обрабатывал четырехглавую мышцу. Решив, что стал фокусом ее внимания, я, как оказалось, наполовину ошибся. Обращаясь ко мне, она смотрела вниз, на собственные руки, занятые вязанием или чем-то в этом роде двумя серебристыми спицами, длиной около восьми дюймов каждая. То, что выглядывало из сумочки, могло быть началом будущего свитера или шарфа. Спорить или возражать не было сил, поэтому я промолчал, опустил голову и закрыл глаза. Подумал, что если не буду развивать тему и оставлю все как есть, то и она успокоится. Не получилось.

– Не согласны, мистер Стрит-энд-Смит[17] номер четыре?

Рейтинг публиковался каждое субботнее утро, и неделей ранее я значился в нем под номером семь. Тот факт, что она заглянула в список сегодня, говорил о ней больше, чем она думала. Пальцы со спицами мелькали, как крылышки колибри, что указывало на наличие у нее некоторого опыта. Камушки в его огород Одри бросала игривым тоном, то есть в каком-то смысле пыталась подружиться, но карты при этом не открывала. Подход был такой: мол, раз уж мы тут сидим, то почему бы и не потрепаться. Я мог подыграть, а мог и отказаться. Возможно, она и не знала, как со мной обошлись накануне, но что-то в ее голосе мне определенно понравилось. И это было так свежо.

– Ты забыла кое-что.

– Что же?

– Подушку.

– Подушку?

– Да. Мы же привыкли, когда нам делают еженедельный педикюр, класть распухшую голову на мягкую подушку.

Она обдумала это, покрутила спицами и выставила одну в мою сторону как пику.

– Не двигайся, и я помогу тебе с этим.

В тот момент мы и стали друзьями. И с тех пор я любил ее.


Прошел почти год. Наш последний год в школе. В ноябре у меня был день рождения. Я не знал, что Одри тайком от меня заказала ювелиру здоровенный серебряный перстень-печатку с моими инициалами, и, чтобы расплатиться с мастером, ей пришлось взять подработку. В какой-то момент обо всем узнала Джинджер и, убедив ювелира, что Одри прислала ее за перстнем, забрала его себе.

Вечером я вошел в свою комнату, щелкнул выключателем и увидел Джинджер в поздравительном наряде – красная лента вокруг талии и серебряный перстень на указательном пальце правой руки. Картину дополняли тихая музыка и мерцание свечей. Я сказал ей, чтобы оделась и убралась, а сам вышел в коридор. Девушка накинула плащ, промаршировала через комнату и внезапно ударила меня в лицо. Перстень рассек бровь над глазом, так что в результате мне наложили семь швов. Разумеется, я этого не ожидал. И да, отвлекся. Такой вот случай, забыть о котором не давали потом ни ребята, ни Одри. Пока я стоял там, с залитым кровью лицом и распухшей бровью, Джинджер запустила в меня перстнем – он угодил в дверную раму – и вылетела из комнаты. Но этим дело не закончилось: где-то в промежутке между моим домом и школой Джинджер обзавелась «фонарем» и несколькими синяками на спине и шее.

На следующий день полицейские взяли меня после второй четверти и доставили в кабинет директора О’Шонесси для допроса. Джинджер уже была там – плакала и бросала в меня обвинения. Я все отрицал. Меня задержали на сорок восемь часов. К счастью, в ее версии появились кое-какие несовпадения, да и отметины у нее на шее не соответствовали моим лапам. Подозрения были сняты, меня отпустили, но тайна синяков осталась.

Остался и перстень. Как и вопрос, что с ним делать. Вернуть изготовленную на заказ вещь мы не могли; брать перстень никто не хотел из-за выгравированных на нем моих инициалов. К тому же Джинджер погнула его, когда швырнула в дверной косяк. В общем, ни туда ни сюда. Закончилось тем, что Одри втайне от меня стащила перстень из ящика моего комода и подарила его мне на День святого Валентина, повесив на хобот белого плюшевого слона.

Забавный гэг.

Перстень так и переходил из рук в руки, от одного к другому, когда нам хотелось посмеяться. В последний раз Одри отдала его мне перед началом заключительного колледжского сезона – повесила на руку одного из пары игрушечных дерущихся роботов, которых водрузила на пирог, испеченный по случаю годовщины нашей свадьбы. Мы снова посмеялись. Но потом, после, может быть, десятого раза, шутка с перстнем приелась. Эпизод с Джинджер начал меркнуть в памяти, и я уже начал подумывать, не сделать ли из него что-то другое, что-то значимое, представляющее нас обоих.

Окно нашей спальни выходило на парк, находившийся, как вскоре выяснилось, на миграционном пути едва ли не всех птичьих популяций Северной Америки. Иногда казалось, что едва ли не каждое направляющееся на юг пернатое существо обязательно должно пролететь под нашим окном в корпусе для семейных. Одри даже повесила для этих путешественников кормушку. Через какое-то время кормушек было уже три, а потом и пять, и мы каждую неделю покупали по стофунтовому мешку семян. Новость, должно быть, прошла по горячей птичьей линии, потому что вскоре за окном все порхало и пело. Примерно раз в неделю мы просыпались под другую мелодию и цвет оперения. Все были красивы, но ни одна не шла в сравнение с плачущей горлицей.

Примерно через пару недель после начала этой птичьей кутерьмы, уже в сумерках, на подоконник опустился и принялся расхаживать туда-сюда голубь. Одри положила голову мне на грудь, и мы вместе наблюдали за гостем – на то, что это самец, указывали голубовато-серый хохолок и пурпурно-розовые пятнышки на шее. Удостоверившись, что место безопасное, он перескочил на кормушку и склевал зернышко, освободив местечко рядом, после чего завел свою призывную песню. Почти неслышный горловой клекот часто принимают за крик совы. Прошло несколько секунд, и с одного из стоящих в отдалении деревьев прилетела пташка поменьше. Прилетела и опустилась на ту же ветку, но на некотором расстоянии от первого пернатого. Устроившись, она потерлась о него головой и мягко пощипала клювом у шеи – у птиц такой ритуал называется принингом. Потом пара пошла дальше, и вскоре птахи уже чистили друг дружке клювы и кивали в унисон головами, что со стороны выглядело почти комично. При этом они еще и ворковали.

Картина повторялась каждое утро, причем прилет и отлет сопровождались шорохом крыльев. Иногда во время шумного послеполуденного кормления, когда соперничество слетавшихся во множестве птах обострялось, мы замечали, что если один из нашей пары подает зов, другой ему отвечает. В шуме и суете сотен пернатых эти двое узнавали голос друг друга. Мы называли это «птичьим сонаром». Изумленная открытием, Одри углубилась в изучение предмета и узнала, что пары у голубей существуют всю жизнь.

Однажды утром, когда самец, прилетев на наружный подоконник, завел свою обычную песню, Одри тронула меня за плечо и прошептала:

– Знаешь, что это значит?

– Нет.

Она взяла меня за руку и поцеловала в щеку.

– Надежда – якорь души.

Иногда другие, более сильные и агрессивные птицы вроде ворон и голубых соек налетали на кормящихся и бесцеремонно их разгоняли. Одри такое положение дел не устраивало. Однажды, вернувшись домой с практики, я увидел, что она лежит поперек кровати с воздушным ружьем и целится в кормушку. Долго ей ждать не пришлось.

Чудесные голубиные песни радовали нас утром и вечером. Так получилось, что голубь с горлицей стали нашим символом.


Стоя у окна, под которым, мигая огнями, лежал огромный Нью-Йорк, постукивая пальцем по перевязанной лентой коробочке, Одри никак не ждала того, что получила. Она развязала узелок, подняла маленькую голубую крышечку и увидела серебряную голубку размером с пятидесятицентовую монету.

– Вау.

Когда нет слов – это хороший знак.

Одри положила голубку на ладонь.

– Не ожидала.

А вот это еще лучше.

– Сначала хотел коату, но… – Я пожал плечами.

Она рассмеялась.

– Спасибо.

Несколькими месяцами раньше я нашел в Интернете фотографию летящего голубя. Расправив крылья, он то ли садился, то ли взлетал. Я связался с ювелиром в Джексонвилле, Хью Харби, делающим вещи на заказ. Когда-то в студенческие годы Хью занимался водными лыжами, но после окончания колледжа понял, что хотя его и привлекает все, что блестит, обрабатывать металл и камень ему нравится больше, чем резать воду. Оказалось, что первое получается у него не хуже второго. Мое предложение Хью воспринял как вызов, да и сама идея показалась ему заманчивой. Над подарком для Одри мы работали вместе, и результат даже превзошел наши ожидания элегантностью и точностью деталей.

Я убрал ей за ухо прядь волос.

– Такая только одна.

– Она прекрасна, – прошептала Одри.

– Да, прекрасна. – Я смотрел на нее не сводя глаз.

Она повернулась.

– Помоги мне.

Я застегнул цепочку у нее на шее, и она прильнула ко мне спиной.

Мы стояли, глядя через наше отражение на сияющий огнями город. Это был один из тех моментов, которые говорят сами за себя. Наши пальцы сплелись. Мы стояли так несколько минут. Потом я сказал:

– Когда серебро нагревается и расплавляется, все лишнее, нечистое, то, что называется шлаком, выжигается. Из огня выходит только лучшее. Только самое чистое. – Я махнул рукой в сторону конференц-залов. – Там, куда мы пойдем… кому-то я понравлюсь, кому-то нет, кому-то буду безразличен. Мы с тобой занимаемся этим давно и знаем, в чем суть игры. Я хочу, чтобы ты знала, во всем этом значение имеешь только ты. Не числа в контракте, не мое лицо на телеэкране, не мое имя на свитере и не какая-нибудь голая красотка, рассчитывающая застать меня одного в номере отеля.

Одри повернулась и поправила мне галстук.

– Если ты войдешь в номер и обнаружишь голую красотку, то пусть лучше это буду я.

Я кивнул.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Просто хотел напомнить тебе… нам… прежде чем начнется вся эта суета, что для меня важно только одно – мы.

Я уложил серебряную горлицу в ямочку под горлом Одри.

– Ее расправленные крылья – это и посадка, и взлет. Обещание и возможность.

По ее щеке скатилась слезинка. Она опустила голову.

– Расплакалась из-за тебя.

– Такое бывает.

Она подняла голову и улыбнулась.

– У тебя – да.

Иногда в разгар игры или, может быть, сразу после, если смотреть внимательно, то можно заметить, что мы, футболисты, делаем. Такое бывает после победы или поражения или после важного матча, но прежде всего когда кто-то отдал всего себя ради другого, оставил на поле все силы. В шлеме или без него – неважно, – парни касаются друг друга лбами. Мимолетный, секундный жест. Это не бодание, это безмолвная благодарность, когда словами нельзя передать то, что нужно выразить.

Одри прислонилась ко мне, коснулась моего лба своим и обняла за шею.

– Позови – и я прилечу, – прошептала она.


В каждом конференц-зале нас встречали улыбками, рукопожатиями и объятиями. То, путь к чему занимает порой годы, случилось быстро. Каждый из нас расписался над несколькими строчками текста и ввел по просьбе представителя банка пароли для перевода семизначных сумм на различные банковские счета. Парни не верили своим глазам. Коуч Рей за пять секунд получил больше премиальных, чем за пять лет работы в прачечных и душевых. Глядя на бумаги и числа, он не выдержал, расплакался, и испортил слезами свой новый галстук, и сказал, что купит жене новую машину – первую за всю ее жизнь. Вуда, ставшего в одно мгновенье миллионером, пробил холодный пот. Впрочем, он быстро оправился и взял в руки микрофон, в результате чего кто-то свалился на тележку с охлажденным шампанским. Вылетали пробки, растекалась пена, беспрерывно произносились тосты, и взрослые мужчины обнимались, хлопали друг друга по спине и снова плакали. У них дрожали плечи. Воздух пропитался чувствами. Одри, счастливая и довольная, наблюдала за мной, поглаживая пальцем голубку на шее.

Перед тем как вызвать лимузин, Вуд призвал всех к тишине и поднял бокал.

– За ночь, в которую сбылись все наши мечты.


Но на Гавайи я так и не улетел.

Глава 5

Я шел где-то с час, прежде чем видавший виды «Субурбан» проехал мимо меня, замедлил ход и остановился на аварийной полосе. Стертая запаска заменяла правое заднее колесо, лежавшее теперь на крыше. Я не узнал ни машину, ни водителя, пока он не открыл дверцу. Вуд вышел, поднял свои «костас» на блестящую лысину и улыбнулся.

Вуд встретил меня у заднего бампера и заключил в медвежьи объятия – первые объятия за долгое, долгое время. Это говорило лучше всяких слов.

Одежда далеко не новая. Колени облеплены крекерными крошками. Широкий галстук. Пожелтевший воротник. Бритая голова. Деньги, что он заработал когда-то, давно ушли. Трудные годы. Трудные мили. Запятнанный брызгами чужого скандала, он сначала лишился гламурного блеска, а потом и клиентов. Растратил большую часть сбережений, а потом и еще немало, пытаясь вернуть ушедших. Убедить, что может их представлять.

Не вышло.

Он был на два дюйма ниже меня, но значительно шире и плотнее. Тренироваться не бросил, но все равно здорово раздался в талии и выглядел фунтов на двадцать пять тяжелее своего игрового веса. Теперь Вуд держал меня обеими руками за плечи и улыбался. Никто из нас толком не знал, что сказать. Наконец я нарушил молчание:

– Тебе бы держаться от меня подальше.

Он засмеялся.

– То же самое сказала Лаура перед тем, как я выехал из дома.

– Умная женщина.

Он усмехнулся, и живот у него качнулся.

– Пошли.

Я сел и захлопнул дверцу. Вуд оглядел меня с головы до ног.

– Ну ты как? Получил цветы, которые я послал? – В машине было так же душно, как и снаружи, поскольку кондиционер не работал. Он вырулил на хайвей-90 и положил руку на панель. – Извини, что опоздал. Колесо лопнуло.

– Видел.

Перед подписанием контракта Вуд купил автомобиль, который, как ему казалось, соответствовал имиджу агента, – «Кадиллак Эскалада». Элегантный, быстрый, с мощным восьмицилиндровым мотором, кожаными сиденьями, приборной доской красного дерева, двадцатидюймовыми колесами и стереосистемой – предмет зависти будущих клиентов. За неделю до отбора Вуд сказал мне: «Людям нравится делать бизнес с людьми успешными». Он был так горд. Тонированные стекла. Климат-контроль. У него никогда не было машины с сервоприводными стеклами. Пока мы разговаривали, он все время опускал и поднимал все четыре стекла и самодовольно ухмылялся: «Имидж в этом деле не последний фактор».

Имидж пострадал, как и все остальное, и ехал он сейчас на «Субурбане», а не на «Эскаладе». У этой тачки была изношенная резина, поблекшая и облупившаяся краска, пара вмятин на крыле и царапины на капоте, коврики в пятнах, кожаные сиденья порваны, на приборной доске трещина, а заднее сиденье усеяно раскрошившимися чипсами. Машина – отражение хозяина. Его жизни.

В первые месяцы после приговора Вуд подал прошение в суд, чтобы меня перевели в Уайрграсс. Прошение было удовлетворено, и он приезжал навестить меня как минимум раз в месяц. Это была единственная связь, соединяющая меня тогда с внешним миром. Я с трудом находил в себе силы поднять голову. Он разговаривал через стол. Эхо суда и приговора еще висело надо мной, а Вуд говорил те слова, которые мне так нужно было услышать:

– Мэтти, мы прорвемся.

– Зачем ты это делаешь? – спросил как-то я.

Он вскинул руки, и голос его прозвучал надтреснуто:

– А куда еще мне податься?

Все двенадцать лет Вуд привозил мне ланч. Душа моя раскалывалась, и помешать этому он не мог, но раз в месяц крепко ее сшивал.

Как же я люблю его.

Он смахнул крошки с приборной доски, бросил какой-то мусор на заднее сиденье.

– Извини за бардак. Сейчас у нас с Лаурой одна машина на двоих, пока не найду время подобрать что-нибудь. Все недосуг из-за работы.

Я не поверил, так как достаточно хорошо знал его, чтобы понять – признание далось тяжелее, чем он хотел бы показать.

Вуд нарушил молчание, заговорив о пустяках:

– Коуч Рей передает привет. Говорит, что свяжется с тобой.

– Он все еще в школе?

Вуд кивнул, не глядя.

– Говорит, у них в этом году есть перспективный парень.

– Он обо всех так говорит.

Вуд улыбнулся.

– Повезло нам.

До Гарди было двести двадцать миль. Следующий вопрос Вуд задал, не посмотрев на меня. По тону я понял, что вопрос отрепетированный, и, хотя жену его не знал, мог поспорить – спрашивает с ее подачи. И нет, я ее не виню.

– Ты, э… думал, куда поедешь?

Я показал на машину.

– А куда идет «Субурбан»?

– В Гарди.

– Я бы поехал в Гарди.

Он покачал головой, взвешивая осторожно слова.

– Не самая, пожалуй, лучшая идея.

Вуд женился на Лауре Трумен шесть лет назад. Она работала помощником секретаря суда и познакомилась, влюбилась и вышла за него замуж после того, как он все потерял. Ничего другого мне знать о ней и не требовалось.

– Это Лаура попросила тебя так сказать?

Еще одно болезненное признание:

– Да, но она права. И если ты будешь честным с собой, то признаешь ее правоту.

Вот такой он, старина Вуд – человек, который не сдался и не боится сказать правду. Он протер ветровое стекло изнутри грязной майкой.

– Когда прошел слух, что ты… ну, в общем, хорошее поведение и все такое, группа родителей, в основном матери девочек, составила петицию. Городской совет ее принял единогласно. Согласно ей, парни, – он указал на мой ножной браслет, – э… вроде тебя не должны допускаться в наш город.

Как был моим защитником, так и остался.

– Я беспокойства никому не доставлю.

Он опустил солнцезащитный козырек.

– Это ты так думаешь. – Оторвавшийся кусок потолочной обивки трепыхался на ветру в открытом окне. Широкие плечи Вуда выступали по бокам сиденья, а руль в его огромных ручищах казался игрушечным. И пусть лицо выражало озабоченность, семейная жизнь пошла ему на пользу. Я попытался отвлечь друга и показал на его брюшко.

– Лаура хорошая стряпуха?

Он потер живот, улыбаясь, как ребенок, который нашел игрушку в коробке с овсяными хлопьями.

– Еще какая.

По федеральной автостраде до Гарди – три с половиной часа. По трассе 84 чуть больше. Вуд указал на знак I-10.

– Хайвей или… – Он ткнул пальцем в знак US-84 – магистрали, соединяющей юго-восточное побережье Джорджии с западом штата, что-то вроде шоссе 66 для южной Джорджии. Оно бежало вдоль южной оконечности штата, останавливаясь во всех городках и у каждого светофора по пути.

– Ты торопишься? – спросил я.

– Не особенно.

Я показал вправо, и Вуд послушно последовал за моим пальцем на трассу 84.

Мы ехали в молчании, на максимально разрешенной скорости, избегая болезненных тем. Когда Вуд, наконец, заговорил, слова явно дались ему с трудом. Он вытянул правую руку и положил ее на мой подголовник:

– Я не знаю, где она. – Я посмотрел на него краем глаза. – Никто не знает. – Он быстро взглянул на меня. – Ей-богу, никто не видел ее после суда.

Так оно и было. Она исчезла. Только это я и знал. В памяти, как вспышка, мелькнула картина из зала суда, когда меня выводили из зала в наручниках. Эхо ее прорвавшегося рыданья. Одна из самых мучительных фотографий в моем мысленном альбоме – та, на которой она скрючилась, держась за живот, как будто ее пнули ногой или полоснули ножом, словно душа ее вытекает между пальцев. Она так и не подняла головы, не посмотрела на меня.

Вуд поерзал на сиденье, поменял положение рук на руле.

– Ты можешь потратить на поиски всю оставшуюся жизнь.

– Знаю.

Ничего не добившись, он попробовал зайти с другой стороны:

– Тебя ничто не привязывает к Гарди. Может, и правда было бы лучше начать все заново где-то на новом месте.

Я поднял ногу, продемонстрировав браслет. Он не ответил. Почесал живот, потом стиснул мое плечо и бицепс.

– Да ты отощал. Похоже, чизбургер не помешает.

Накануне вечером я съел рагу с кусочком белого хлеба и выпил стакан воды.

– Чизбургер – неплохая идея.


Через несколько минут он остановился у придорожной забегаловки. Мы сели за маленький круглый стол, официантка на роликах приняла заказ и исчезла. Спутниковый радиоканал «Ответный удар» транслировал дорожное ток-шоу. Музыкальную тему позаимствовали из фильмов про Рокки. Гостем шоу была успешный адвокат по правам жертв преступлений, которая давала юридические советы и делилась своими знаниями и опытом со слушателями каждый будний вечер – три часа в прайм-тайм. Доброжелательная, компетентная, она умела четко выражать мысли и легко заводилась. Слушатели ее любили. Ее рейтинги зашкаливали уже не один год.

И мы с Вудом знали ее слишком хорошо.

Шоу продолжилось. Джинджер начала с того места, где остановилась перед рекламой. Я слышал ее, и Вуд знал, что я ее слышу.

– Прости. Она стала здорово популярна. Такое впечатление, что ее шоу идет круглыми сутками семь дней в неделю… – Он махнул в сторону трассы 84.

– Хочешь, поедем в какое-нибудь другое место?

– Она меня не беспокоит.

– Ее голос… – Вуд мотнул головой. – Всегда возвращает меня в зал суда. Вот уж где она устроила настоящее шоу. – Когда до него дошло, что это воспоминание, наверно, более мучительно для меня, чем для него, он справился с собой: – Извини. – Он сглотнул. – Ты следил за ее карьерой?

– Я же был в тюрьме, а не на Марсе.

– Ну что ж, на случай, если что-то пропустил, я восполню пробелы. Она защитилась по психологии, или психиатрии, или еще психо-чему-то там. Отучилась на юридическом в Гарварде. Была третьей в своем классе. Точно. – Он показал три пальца. – Номер три. Сбросила овечью шкуру, бралась за несколько громких дел, ни разу не проиграла в суде, любит заседать в жюри и обожает светиться в СМИ. Написала парочку бестселлеров. Называет себя «неофициальным представителем жертв». Сейчас выступает под именем Энджелина Кастодиа. Это…

– Я знаю, что это значит.

– Ангел-хранитель, – все же вырвалось у него. И в школе, и в колледже мы с Вудом вместе смотрели много записей игр. Таким способом знакомились с противником, чтобы выработать совместный план игры. Если учесть, что мы вместе сыграли больше сотни игр, то записей смотрели много. Вуд, бывало, не упускал ни одной возможности указать на игроков из команды соперников, склонных к агрессии, тех, кто может попытаться оторвать мне голову для того, чтобы я держался от них подальше, чтобы понимал, что поставлено на карту, и чтобы ненавидел их точно так же, как они ненавидят меня. Для Вуда линия скримиджа[18] была линией, начерченной на песке, и его реакция во время просмотров отражала манеру игры – страстную, черно-белую, без полутонов.

Мой вечный дефендер, он принимал мою защиту близко к сердцу и никогда не мог понять, почему я не злюсь на этих людей так, как он. Еще одно доказательство, что у каждого из нас своя роль. У каждого своя позиция. Я – не центр, а он – не квотербек. Это не констатация нашей значимости, а просто констатация наших способностей. При всей моей любви к нему я не мог позволить себе играть со злостью тогда и не мог позволить себе жить со злостью сейчас. Описание взлета Джинджер по жизненной лестнице успеха за то время, пока я был похоронен под ней, очень напоминало один из тех просмотров. В глубине души Вуд хотел, чтобы я, выйдя из тюрьмы, отправился на войну с Джинджер. Втоптал ее в землю. Я знал это. Он никогда не видел меня проигравшим, и ему было тяжело на это смотреть.

Он показал на динамики.

– Когда она не выступает на радио, то мелькает в телевизоре. И если ты считал, что она корчила из себя королеву в школе, то были еще цветочки. Сейчас она разъезжает со свитой. Собственный стилист, охрана, личный тренер, менеджер. У нее такой огромный, черный, сделанный на заказ автобус, который стоит, говорят, под три миллиона. – Он взмахнул рукой. – С надписью блестящей голубой краской «Энджелина». Она известна своими разъездами и ведет прямую трансляцию с улиц, из судов, Центрального парка – отовсюду, где может пустить пыль в глаза. – Он откинулся на стуле, кивнул. – Девчонка из маленького городка, ставшая знаменитостью. – Снова кивок. – В прошлом году была в десятке самых влиятельных женщин по версии «Форчун». На обложке журнала фотография, где она стоит перед собственным «G5». Можешь догадаться, что было нарисовано на хвосте самолета.

– К блоку Д у нее особый интерес. – Я покачал головой. – Если к кому-нибудь из парней попадал в руки мобильный, он звонил ей и звал на помощь. Она подыгрывала.

– Думаешь, знала, что ты был там?

– Каждый год я получал неподписанную открытку из какого-нибудь экзотического местечка, адресованную «Мэтью Року» и проштемпелеванную в день годовщины драфта. Послание вполне ясное. – Я полез в карман, достал открытки и протянул ему.

Он сосчитал вслух.

– Двенадцать. – Покачал головой. На одной из открыток были запечатлены пальцы ног на фоне голубой лагуны, водопада и пышной зелени. На переднем плане женский купальник – верх и низ. Намек довольно прозрачный. – М-да. – Он вернул мне открытки.

Принесли наши бургеры. Вуд откусил кусок, отправил следом горсть жареной картошки и заговорил с набитым ртом, тыча чипсом в мою лодыжку.

– Можешь поспорить на свой чизбургер, она знает, что ты вышел. Учитывая ее влияние, не удивлюсь, если у нее есть датчик GPS для этой штуки.

Еще один камешек в мой огород.

– Знаю.

Он проглотил, помолчал и понизил голос.

– У тебя есть план, как с этим разобраться? Я имею в виду все, что было. – Иногда во время наших учебных просмотров Вуд выходил из роли моего центра и входил в роль координатора нападения, предлагая комбинации или схемы, дабы убедиться, что я вижу очевидное и знаю, какова ставка. По большей части он просто громко разглагольствовал, потому что от этого ему становилось легче. Я убедился, что лучше дать ему выпустить пар.

Но сегодня было иначе. Сегодня я вышел из тюрьмы, и Вуду надо было снять камень с души. Рана кровоточила двенадцать лет. Если бы он смог убедить меня выказать страсть, гнев, ярость против машины, которая несправедливо осудила меня, ему стало бы легче поверить в мою невиновность. Я вскинул бровь.

– В самом деле? Так вот, значит, как обстоит дело?

Еще один укол.

– Двенадцать лет сидеть и видеть, как проходит жизнь. Это долго.

– Если ты пытаешься помочь, то толку от такой помощи никакой. – Я доел бургер. Он долго смотрел на меня, наконец покачал головой.

– Думаю, ты до конца не осознал, что она сидит на вершине горы, а ты похоронен под ней.

Я вытер уголки рта салфеткой.

– Ты хочешь, чтобы я бил себя в грудь?

– Не помешало бы.

– Кричал на каждом углу? Рассказывал всем, как она меня подставила?

– У людей могла бы появиться причина поверить тебе.

– И чего я этим добьюсь?

Молчание.

– Вуд, постарайся посмотреть на это с моей стороны. Я не собираюсь защищать свое имя или репутацию, строить свою давно потерянную карьеру или завоевывать людское обожание и доверие.

Вуд взглянул на мою пустую коробку из-под бургера, и тон его смягчился.

– Хочешь еще один?

Я покачал головой.

Он вытер жир с подбородка, а я обратил внимание на его ладони и руки. Они потемнели от въевшегося машинного масла, как будто он оттирал его, но налет остался.

– Ты по вечерам подрабатываешь автомехаником?

Он отмахнулся. Сменил тему.

– Просто поддерживаю форму. – Он ткнул в меня пальцем. – Кстати, о форме. Тебе надо бы съесть еще три штуки и два сунуть в карман. Старик, ты здорово отощал.

Вуд заказал два молочных коктейля, и мы сидели и ждали. Это получалось у меня лучше, чем у него. Голос Энджелины Кастодиа лился на нас из динамиков: соблазнительный, с хрипотцой, отшлифованный, сдержанный. Уверенности ей всегда было не занимать, но с тех пор ее заметно прибавилось.

Глядя в сторону, Вуд почесал подбородок.

– В последнее время о тебе много говорят в новостях. – Он помолчал, давая мне как следует вникнуть в услышанное. Хотел получить ответ, но я знал, к чему он клонит, поэтому ничего не ответил. На этот раз Вуд посмотрел на меня.

– Один из надзирателей в Уайрграссе дал интервью Джиму Нилзу. Он сказал, что ты делал больше чем по три тысячи отжиманий и приседаний зараз. Сказал, ты делал полноценную разминку. Пресса безумствует по этому поводу. Пишут, что ты успешно идешь к цели. Это правда?

– Надо же было чем-то занять себя.

Вуд вытащил воскресный выпуск «Атланта джорнэл конститьюшн» и положил передо мной.

– Тебе посвящена большая часть первой пары страниц.

Я пробежал глазами статью. Заголовок гласил: УПАВШАЯ РАКЕТА ПОПЫТАЕТСЯ СНОВА ВЗЛЕТЕТЬ?

Вуд продолжал:

– Два дня назад на спортивном канале показали двухчасовой документальный фильм. Он назывался «Лучший, никогда им не бывший». Они опросили с дюжину парней, которые все еще считают тебя лучшим игроком. НВО[19], говорят, приложил к этому руку. И один из главных кабельных каналов говорит о реалити-шоу.

– А что они собираются показывать?

– Твое возвращение.

Я покачал головой и ничего не сказал.

Он наклонился ближе.

– Кто-то незаконно добыл копию записей камер слежения с тобой в тюрьме. На ней ты бегаешь сорокаметровку в темноте. Все они засекают время в четыре с половиной секунды. Парочка – четыре и четыре. – Я ничего не сказал. Он откинулся на стуле. – И потом, есть еще одна штука, которая заставляет всех пускать слюни. Это видео, где ты перебрасываешься мячом с охранником и делаешь бросок ярдов на пятьдесят через какое-то окно во двор для прогулок. Группа экспертов изучила его и сказала, что, возможно, есть еще только один игрок в лиге, который мог бы сделать такой бросок. Может, их и за все время только с полдюжины и наберется. Они взяли интервью у того охранника. Пейдж… Сейдж…

– Гейдж.

– Точно. Он рассказал, что вы вдвоем бросали каждое утро. Сказал, что он вставлял бумажные стаканчики в ограду на расстоянии сорока ярдов, и ты попадал в десять из десяти. – Вуд сложил руки. – Ты правда думаешь вернуться в игру?

Я попытался остановить его, пока он совсем не разошелся.

– Вуд, мне тридцать три. Я – преступник, отсидевший срок за изнасилование, которому нельзя подходить ближе чем на пятьдесят футов к детям, школам, детским учреждениям, торговым центрам или кинотеатрам. У меня есть приблизительно восемнадцать часов, чтобы зарегистрироваться по месту проживания, прежде чем Большой Брат явится меня искать. – Я покачал головой. – У меня в голове сейчас только одно, и это не футбол.

Мы пили коктейли в молчании. Прошла пара минут. Вуд не поднимал глаз. Допив, высосал остатки. Тон сменился.

– Мэтью, мы знаем друг друга давно, верно?

Я кивнул.

– Вместе пережили многое.

Еще кивок.

– Ты был там долго.

Я ждал.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Ты имеешь в виду, что, быть может, двенадцать лет смягчили меня, привели в чувство, и я, наконец, захочу признаться в чем-то, что горячо отрицал двенадцать лет назад?

На этот раз кивнул он.

Я понимал, что ему надо было это сделать. И еще знал, что хочу подавить это в зародыше.

– Нет.

– Но ты по-прежнему не можешь этого доказать, так?

– Мы это уже проходили.

– А как насчет той пленки, что у них была?

– До сих пор не могу этого объяснить.

– Семь разных камер показывают, как ты выходишь из фитнес-центра с ней, а потом, шатаясь, как пьяный матрос, выходишь из лифта и вваливаешься к ней в номер.

– Я видел видео.

– А как насчет другого видео? Того, которое нашли в номере?

Я не ответил.

– Это же видеозапись. Дымящийся пистолет.

– Это не я. Я этого не делал.

Он откинулся на спинку стула.

– Даже твоя жена признала, что человек на записи похож на тебя. – Вуд наклонился: – Ты помнишь, что она сказала, когда они заставили ее смотреть это перед присяжными?

Я помнил.

– Да.

– Это по-прежнему твое слово против ее и… послушай, тебя долго не было, ты не знаешь. Ее слово сейчас куда более весомо, чем твое. Возможно, весомее, чем твое когда-либо было.

– Значит, ты хочешь, чтобы я сказал, что сделал это, только бы они от меня отвязались и чтобы все это закончилось?

– Признание дало бы тебе больше шансов на отборе, чем упорное отрицание вины.

– Я не хочу никаких отборов.

– Объяснишь ДНК?

– Не могу.

Вуд помолчал.

– Старик, серьезно. Все те видео, две других свидетельницы…

Я поправил его:

– Две азиатские проститутки, которые не говорили по-английски. Они говорили с жюри только через переводчика, и все вопросы были наводящими.

Вуд прервал меня:

– Они обе указали на тебя, когда судья спросил, рядом с кем они проснулись в номере отеля.

– Потому что так оно и было, – сказал я.

– Ты этого не отрицаешь.

– Разумеется, нет. Они были там, когда я проснулся. Я был удивлен не меньше, чем они, но это не значит, что я сделал то, что они сказали.

Он продолжал:

– Одной из них даже не было шестнадцати, а другой едва исполнилось семнадцать. – Он изобразил пальцами кавычки: – «Несовершеннолетние проститутки все равно несовершеннолетние».

– Вуд…

– А как насчет того, – он показал на динамик над нами, – что она сидела там и излагала все как по писаному? Откуда она взяла подробности? Она знала такое, что могла знать только Одри. И у нее не было причины лгать. Я не…

– Вуд, суд закончился двенадцать лет назад. Ты хочешь заново открыть дело?

Он ткнул пальцем в сторону трассы.

– Суд в зале суда закончился, но суд общественного мнения заходит на новый виток. – Он покачал головой. Я дал ему закончить. – Ты понимаешь, что в словаре Уэбстера под определением «виновен все всяких сомнений» стоит твоя фотография?

– Знаю.

Вуд продолжал, но стал уже сгущать краски:

– Посмотри слово «извращенец», и найдешь там ту же фотографию.

Я нахмурился.

– И ты ничего не имеешь против?

– Я не сказал, что ничего не имею против. Сказал просто, что понимаю свое положение.

Во время суда последним гвоздем в крышку моего гроба стала не лучшего качества видеозапись, которая хотя и держалась в строгой секретности, каким-то образом просочилась в прессу и получила название «неопровержимой». Увидев ее в первый раз, Одри сказала: «Это все равно что смотреть, как умирает моя душа».

Я допил молочный коктейль. Вуд хотел было еще что-то сказать, но я опередил его:

– Какой эпизод показали в конце той записи?

Он кивнул и отвел глаза.

Я продолжал:

– Сколько снэпов мы с тобой сделали вместе?

– Что?

– Сколько раз ты вкладывал мяч мне в руки?

– Включая тренировки?

– Да.

– Тысячи.

– А из них сколько довели до цели?

Он на секунду задумался.

– Больше половины, это уж точно.

– А почему мы это делали?

– Потому что ты мог угадывать тактику защиты лучше, чем кто-то другой, и видел то, чего никто не видел.

– Даже если это так, у меня должна была быть причина, так что же это была за причина?

– Обмануть противника.

Я наклонился над столом.

– Существует разница между тем, что ты видишь, и тем, что есть.

– Даже если то, что ты говоришь, правда и она все это сфабриковала, причем так хорошо, что никто бы не смог лучше, единственный способ вернуть твою жизнь – это заставить ее признаться перед судьей, что она солгала, а твои шансы, что это случится, равны нулю.

– Я не собираюсь охотиться за ней, Вуд.

Он наклонился ко мне.

– Брось, Ракета, старик… ты можешь и не охотиться за ней, но тебе надо понять, что, пока тебя не было, люди не забыли. И уж точно не простили.

– Ты хочешь, чтоб я вернулся в Уайрграсс и постучал в двери? Узнал, не примут ли меня назад?

– Может, для тебя так было бы лучше. – Вуд поиграл с ключами от машины, лежащими на столе. – Даже если тебе и не нужна правда, давай представим на три секунды, что ты и вправду найдешь Одри. Можешь поспорить на свою бросковую руку, что ей-то уж она точно нужна. Рано или поздно тебе придется столкнуться с этим.

Он был прав, и я это знал. Я подпер голову руками.

– Сначала ее надо найти.

Глава 6

Два часа спустя Вуд въезжал в Гарди. Дождь лил не переставая, по обочинам бежали ручьи. Он остановился перед железнодорожными путями прямо на въезде в город и заглушил мотор.

– Хочу пригласить тебя на обед, но Лауре надо немного времени… – Он покачал головой. Признание далось ему мучительно.

Я положил руку ему на плечо.

– Она защищает тебя. Тебе стоило бы послушать ее. Я, вероятно, сделаю то же самое. – Я вышел. – Спасибо за сегодняшний день.

– У тебя есть план?

– Ну… – Я усмехнулся. – У меня нет ни денег, ни дома, ни машины, ни карьеры, ни жены, ни семьи, и, насколько мне известно, один-единственный друг, который не знает, верить ли тому, что я говорю.

Он махнул вперед, вдоль железнодорожных путей.

– Я погонял пауков. Заготовил дров. Консервы в кладовке. В холодильнике немного яиц. Газовый баллон полный. Оконная рама сломана, так что спать будет то еще удовольствие, но вентилятор работает. Можешь заклеить скотчем дырки в сетках, чтобы москиты не налетели. И если понадобится одежда… Когда Одри исчезла, я собрал то, что осталось от твоих вещей, и сложил в тот кедровый сундук на крыльце. Справа от него стоит старый байк. Он чихает, но доставит тебя куда понадобится.

Прадедушка Вуда занимался выращиванием табака на нескольких сотнях ярдов, прилегающих к Сент-Бернару. Бизнес достиг своего расцвета при дедушке, а потом, при отце, пришел в полный упадок. Когда наступили тяжелые времена, у Вуда не поднялась рука продать участок, и он остался без денег, но с землей. Я всегда восхищался тем, что, лишившись своего бизнеса, он все же сохранил землю. Вдобавок к выращиванию табака дедушка увлекался изготовлением самогона, который варил в хижине, построенной на участке. Дом располагался, как ни странно, неподалеку от железной дороги, а хижина находилась посередине участка, и грунтовая дорога, ведущая к ней, заканчивалась воротами. В пятничные вечера, после игр, многие из нас валились на спальные мешки рядом с топящейся железной печкой. Я улыбнулся.

– Спасибо.

– Тут тебе будет мало-мальски спокойно. Держись подальше от папарацци. – Он усмехнулся. – И говорю как твой поверенный, потому что знаю, что ты не можешь такового себе позволить, это законно в смысле расстояния до школы.

– Это успокаивает.

– Э… – Он поднял палец и покачал головой. – Пожалуй, тебе не стоит заходить в амбар. – Он вручил мне официального вида бумагу из пачки, засунутой между ветровым стеклом и приборной доской, которая, как я подозревал, исполняла еще и роль письменного стола. Я пробежал письмо глазами.

– Что это?

– Примерно полгода назад учителя застукали там каких-то пацанов за курением «травки». Чтобы отвлечь внимание от своего пристрастившегося к наркоте дитяти, один из родителей поднял шумиху из-за состояния амбара. Власти округа все разнюхали, согласились с родителем и сказали мне, что это потенциальное судебное дело. – Вуд пожал плечами. Он как будто говорил сам с собой. – Если бы они там не лазили, то и опасности бы никакой не было, но, несмотря на пять десятков развешанных повсюду желтых предупреждающих знаков, я все равно почему-то виноват в том, что их дети без спросу проникают на территорию и курят «травку».

Я рассмеялся. Он продолжал:

– Чтобы убедиться, что они донесли до меня свою позицию, власти прислали мне, – он махнул на бумагу у меня в руке, – заказное официальное письмо, уведомляющее, что я должен снести амбар, иначе они возбудят дело, и я потеряю свою землю. И теперь я каждый месяц получаю новое.

– Так амбар все еще стоит? Он же грозил рухнуть, еще когда мы там бегали.

– Власти явно согласились бы с тобой, а учитывая его близость к школе и зная, что мальчишки любят ошиваться возле него…

Я ухмыльнулся.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Власти талдычат, что его надо снести.

– Так за чем же дело стало?

Он втянул воздух сквозь зубы и покачал головой.

– Это сложно объяснить.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сам увидишь, когда откроешь дверь. И, к твоему сведению, я не имею никакого отношения к тому, что ты там найдешь. Как и Рей. Оно просто появилось пару лет назад, и каждый месяц возникает что-то новое. Это как в «Иеремии Джонсоне», когда индейцы оставляют всякие вещи в его старом доме, где живет сумасшедшая леди. Никто не видит, как они приходят и уходят, вещи просто появляются. – Он помолчал, явно, собираясь с духом, чтобы сказать то, что вертелось на языке. Наконец взял бумажку с приборной доски и протянул мне.

– Лаура тут покопалась. Нет никаких записей – вообще никаких – об Одри Райзин ни в южной Джорджии, ни в северной Флориде, нигде поблизости. – Он взглянул на меня и отвел глаза. – Она проверила и под именем «Лаура Майклз». – Он покачал головой.

Дождь заливал мне плечи. Я постучал по крыше машины, не зная, что сказать. Где найдешь друга, который не отвернулся от тебя, даже когда большинство считает тебя извращенцем. Тем более такого, который верит.

– Вуд, спасибо.

Его глаза увлажнились.

– Ты очень скоро узнаешь, что я нисколько тебе не помог. – Он махнул рукой в сторону города, не подозревающего о моем возвращении. – И если ты думал, что они любили тебя тогда, подожди, когда увидишь, как они ненавидят тебя сейчас. – Он завел мотор, но не тронулся. – Мой офис в старом Мейтер-билдинг. Второй этаж. Я… – не глядя на меня, он пожал плечами, – занимаюсь оформлением поручительств. Из моего окна видна тюрьма. – Еще раз пожал плечами. – На оплату счетов хватает. По крайней мере, большей их части. – Вуд полез в карман и протянул мне скомканные деньги. Грязные двадцатидолларовые бумажки. – Тебе это понадобится. – Для него сумма была, должно быть, немалая. Может, все, что было. Я отмахнулся.

– Не надо.

Он протянул во второй раз.

– Бери, бери. Тебе же надо…

Я вскинул руку останавливающим жестом.

– Лаура права. Будь умнее. Держись от меня подальше.

Он постучал себя в грудь, и глаза заблестели от слез.

– Когда я закрываю глаза и вспоминаю самые плохие и тяжелые времена в своей жизни, я вижу, как ты смотришь на меня. Говоришь мне, что я могу сделать то, о чем никогда и не мечтал. – Пауза. – Что бы я ни делал, не могу заставить себя ненавидеть тебя. – Он покачал головой и посмотрел на перстень за победу в национальном чемпионате. Мы с ним вместе выиграли семь чемпионатов: четыре в старших классах школы и три в колледже. Кольцо, которое он носил, было с нашего последнего.

Мне кое-что вспомнилось, хорошее. К концу третьей четверти мы проигрывали тринадцать очков. Нам требовалось дважды пересечь линию ворот, а противник просто убивал нас. Их передний защитник мотал Вуда, как тряпичную куклу. Я стоял в хадле, не зная, что делать. Вуд никогда не давал мне никаких указаний, но в тот момент он просто спятил от злости. Наклонился, схватил меня за свитер и прохрипел:

– Когда брошу мяч, вали за мной.

– Вуд, он же размазывает тебя, как масло по бутерброду.

– Ты, главное, держись, – бросил он решительно и со злостью. – Сейчас я покажу этой деревенщине его место.

Сказал – сделал. Когда Вуд бросил мяч на шестиярдовой линии, я втянул голову в плечи, а он ломанул вперед, прокладывая путь прямиком к линии ворот и увлекая за собой всю защиту соперника. В проломленную им брешь можно было въехать на грузовике.

И уже только после игры я узнал, что он сломал левую руку – в первой четверти.

У Вуда всегда был высокий болевой порог.

Теперь, сидя на переднем сиденье своего «Субурбана», он ощущал, как ему было больно. Он вытер нос рукавом рубашки.

– Я вспоминаю суд и… – Вуд стукнул по рулю, – не могу совместить парня, которого я знал, с тем, которого привлекли к суду.

В этом он был не одинок. Я ждал, ничего не говорил.

По его щеке скатилась слеза.

– Мэтью, эти люди готовы оторвать тебе голову, облить бензином и поджечь заживо.

Я кивнул. Я это знал.

– Ты или последний мерзавец, который лгал своей жене, друзьям и самому себе. В таком случае двенадцатилетнего срока мало, вообще любого срока мало, и один Бог тебе судья. Или кто-то по причинам, которых я не могу постичь, – его огромная лапища стукнула по консоли между сиденьями, – сделал это с тобой. Украл то, что у тебя было, и все, что когда-нибудь будет. – Он вытер лицо рукавом. – И я не уверен, какой сценарий хуже. – Боль растеклась у него по лицу. – У меня было двенадцать лет, чтобы обдумать это, и я ничуть не приблизился к пониманию. – Его голос зазвучал громче. – И сегодняшний день совсем не помог. Кажется, будто всего пять минут назад ты бросил тот бексайд Родди в эндовую зону. Я нес тебя на плечах вокруг поля. Люди держали плакаты, на которых было написано: «РАКЕТУ В ПРЕЗИДЕНТЫ» и «РАКЕТА, ЖЕНИСЬ НА МНЕ». Мамочки называли своих детей в твою честь. Девяносто шесть тысяч болельщиков скандировали… – Его голос упал до шепота. Он смотрел сквозь ветровое стекло в наше общее прошлое. – РАКЕТА! РАКЕТА! РАКЕТА! – Вуд закрыл глаза. Потом все же взглянул на меня. – Пусть я легковерный дурак, пусть я городской сумасшедший, но я был твоим другом тогда. Я твой друг сейчас. И всегда им буду.

Когда он уезжал, одна задняя фара погасла. И я услышал собственный шепот:

– Как же я люблю этого парня.

Глава 7

До городка было рукой подать. Я видел вспыхивающие буквы вывески «Залоги и поручительства» над офисом Вуда. Тринадцать лет назад городской совет принял резолюцию, провозглашающую первый день футбольного сезона в колледже как «День Мэтью Райзина». Они также заказали придорожные щиты в мою честь, а поскольку ужасно гордились одним из них, то решили сделать его постоянным, так сказать, на века. Основание было кирпичным, а сам знак размером с фордовский грузовик. Надпись на нем гласила: «Родина Мэтью Райзина, Ракеты, самого именитого, самого титулованного игрока в истории американского школьного футбола, двукратного обладателя кубка Хайсмена, трехкратного победителя национального чемпионата, трижды признававшегося самым ценным игроком серии чемпионских боулов».

Поставленный на недосягаемое и прочное основание знак возвышался не меньше чем на двадцать футов. К моему еще большему смущению, город за немалые деньги налогоплательщиков заказал бронзовую статую, изображавшую меня в завершающей стадии броска. Вместе с основанием высота статуи составляла десять футов, а весила она около тонны. В день открытия в окружении журналистов и почти всех жителей Гарди и его окрестностей мэр вручил мне позолоченный ключ от города и попросил сказать несколько слов. В ту ночь мы с Одри забрались на основание знака с тыльной стороны, сидели наверху, болтая ногами над буквой «Т» в слове «Ракета», и ели клубнику.

Блеск быстро потускнел.

Во время суда кто-то краской из баллончика написал: «Номер 1 в драфте НФЛ и аттестованный насильник». После моего осуждения перед городским советом встал вопрос: что делать со щитом? И, учитывая граффити, ждать было нельзя. Совет проголосовал убрать щит, но в отношении статуи мнения разделились. Обе стороны согласились, что я опозорил город, но одна половина считала, что, принимая во внимание расходы, городу следует просто переименовать статую в честь «футболиста» и воспринимать ее как простое признание величия игры. Сделать, так сказать, лимонад. Этот аргумент победил, и проигравшая сторона быстренько дала победившей то, о чем та просила. Под покровом темноты кто-то привязал к статуе цепь. Однако, изготовленная на совесть, статуя оказалась гораздо крепче, чем предполагалось: когда грузовик тронулся, цепь натянулась, но туловище не поддалось – оторвалась только голова. К тому времени людям уже надоело об этом говорить, и никому по большому счету не было дела, есть у статуи голова или нет. Большинство считали это подходящим. За годы вандалы разрисовали краской части моего тела, потом кто-то вернулся с цепью и оторвал обе руки: бросковую по плечо и вторую чуть выше локтя. Дабы окончательно прикончить меня, этот кто-то взял отбойный молоток, или бензопилу, или еще что и порезал туловище и ноги. Подходящая картина. Пока я смотрел на свое безголовое, безрукое, истерзанное тело, пошел мелкий дождь.

Добро пожаловать домой, Мэтью.

Городок Гарди возник и вырос на табаке – сигарном листовом табаке – и достиг процветания на его экспорте. Сезон начинался в мае, когда молодые растения подвязывали к проволоке, направлявшей их наружу и вверх. Над посадками натягивали матерчатые навесы из суровой марли для увеличения влажности и защиты растения от прямых солнечных лучей. Для растений создавался более устойчивый климат, но работать в такой жарище и духоте было сущим адом. Фермеры и работники все лето ухаживали за посадками, пололи, обрезали, боролись с табачным червем, а в конце лета собирали урожай. Собранные листья сшивали, нанизывали на решетки и подвешивали сушиться на стропилах огромных амбаров, которые имели приблизительно пятьдесят футов в ширину и сто пятьдесят в длину. Семья Вуда, кроме того, держала скот, поскольку навоз на плантациях использовался для удобрения почвы. Для прокорма скота они выращивали кукурузу и арахис и кормили коров в амбарах, а ореховую шелуху использовали в качестве подстилки. На двадцать акров посадок шло в среднем триста тонн навоза.

Табачная отрасль достигла своего расцвета в пятидесятых-шестидесятых годах, с последним «ура» в 1961-м. В условиях иностранной конкуренции и страшной засухи большинство фермеров, включая Джексонов, разорились. Осталась только земля.

И амбар Вуда.

Табак ушел, но две противоборствующие силы остались. Первая обосновалась на Амен-корнер, или пересечении Мейн-стрит и Черч-стрит, где Пресвитерианская церковь и Первая баптистская церковь, Методистская церковь и церковь Христа, стоя лицом друг к другу, вели тихий спор. Оппозиционная сила, или нелюбимая падчерица, занимала акров пятьдесят на окраине города по соседству с землей Вуда. Церковь Святого Бернара Клервуского была не только храмом божьим, но и школой, сиротским приютом, монастырем и стояла, относительно изолированная и заброшенная, за двадцатифутовой кирпичной стеной до той поры, пока двадцать пять лет назад один из священников не решил дать выход энергии сирот и выставил футбольную команду. Баланс сил на Амен-корнер оставался относительно неизменным года три, пока «Святые» из обители не начали выигрывать. А они выигрывали, да так, что добрые соседи на Амен-корнер тихо взялись за дело, помогли построить стадион при Сент-Бернаре и стали горячими приверженцами хорошего католического образования. На уроках истории мы, бывало, с удивлением узнавали о войнах, которые велись во имя Господа и религии, когда для достижения мира требовалось только травянистое поле, несколько потных мальчишек и кусок свиной кожи. И хотя расхождения оставались большие – относительно Святой Девы Марии, истинной природы хлеба и вина при причастии, роли святынь, происходящего во время крещения и «правильного» проведения обряда, кто окажется на небесах и где Господь пребывает по утрам в воскресенье, – все единодушно сходились в том, где Он проводит свои пятничные вечера. И в эти пятничные вечера синекудрые красавицы из баптистской церкви, расхлябанные методисты, воздержанные пресвитерианцы и тихие как мышки прихожане церкви Христа прекрасно ладили с поклоняющимися Деве Марии, читающими молитвы, перебирающими четки, преклоняющими колена, поедающими тело Иисуса и пьющими Его кровь католиками.

Между Сент-Бернаром и Амен-корнер находилось относительно непримечательное здание суда. Непримечательное до тех пор, пока четырехнедельный суд надо мной не принес Гарди мировую известность. Если судья Блэк и пребывал в замешательстве, то жюри присяжных, большинство из которых я знал всю жизнь, воззрело на меня с презрением и сотворило правосудие, к которому призывала страна. И хотя жители Амен-корнер с одобрения Господа поддержали вердикт, баланс сил не изменился. Пока фонари зажигались по пятничным вечерам, католики побеждали – все благодаря группе неугомонных мальчишек с горящими глазами.

Земля Вуда граничила с одной стороны с Сент-Бернаром, а с другой – с принадлежащей властям автомобильной свалкой, тоже почти пятьдесят акров, называемых «кладбищем». Власти прекратили свозить туда хлам двадцать лет назад, но до этого почти шесть десятков лет там находили последнее упокоение сломанные и выброшенные машины – от огромных кранов, которые когда-то работали на строительстве небоскребов, и самолетов времен Второй мировой войны до мусоровозов, тракторных прицепов, старых «шеви», пожарных машин и барж. Помню, в детстве мы даже нашли гусеницу от танка. Когда горизонтальная территория закончилась, кладбище начало расти вертикально. За десятилетия образовался целый лабиринт из тысяч машин и тонн оборудования, наваленных друг на друга. В некоторых местах эти горы поднимались на тридцать-сорок футов. Во время строительства одной из федеральных трасс на свалку привозились и сгружались кучи земли, в результате чего образовалась целая гора, перемешанная с бамперами, капотами и старыми «Фордами», которую стали любовно называть «Ржавое Ведро» или просто «Ведро». Тыльная сторона была слишком крутой, чтобы взойти на нее или взбежать: приходилось взбираться на четвереньках, буквально переступая с крыла на дверную ручку, а передняя образовывала что-то вроде наклонного съезда, только в три раза круче. И если не считать знаков «ВХОД ВОСПРЕЩЕН – НАРУШИТЕЛЯМ ГРОЗИТ ТЮРЕМНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ», это было потрясающее место для игр. Вместе с другими мальчишками я проникал на запретную территорию ежедневно, а иногда и по несколько раз в день, и взбирался на ту гору. С вершины – с высоты около ста пятидесяти футов – прекрасно просматривалось футбольное поле, и оттуда можно было наблюдать за игрой.

Что мы и делали.


Я натянул на голову капюшон спортивной кофты и пошел по железнодорожным путям на запад. По утрам в старших классах школы я просыпался пораньше и отправлялся на пробежку. И по большей части бегал по шпалам. Зная, что надо развивать скорость, я заставлял себя наступать на каждую шпалу. Быстро. Поднимая колени, делал короткие, быстрые шаги, приземляясь только на носки. Потом, чтобы удлинить шаг и поработать над силой и выносливостью, обрести своего рода второе дыхание, я перепрыгивал через одну. И, наконец, стремясь нарастить икроножные мышцы, перепрыгивал через две. Эта повторяющаяся монотонная пытка укрепила мышцы живота, рук, шеи и спины. Я бегал так по несколько миль зараз, поэтому знал эти шпалы как свои пять пальцев.

Я взобрался на насыпь, меня встретил запах креозота и отработанного дизельного топлива. Поначалу шел медленно, ступая со шпалы на шпалу, нащупывая дорогу, но потом я побежал. Мышцы ног и туловища, приученные подчиняться в условиях стресса и постоянного напряжения, вспомнили, каково это – ощущать свободу, силу и радость, и возродились к жизни.

Я бежал изо всех сил, однако не выходя за пределы своих возможностей. Тело мое проснулось, легкие развернулись, и воспоминание о беге без заборов вернулось. Голодавшее так долго тело упивалось воздухом и простором, не рассеченным колючей проволокой. Пот тек по мне ручьями, и мили наматывались одна за другой. Через час полная луна высоко поднялась в небе, отбрасывая тень на Ведро и фонарные столбы стадиона, которые поднимались вверх от сосен, растущих по обе стороны железной дороги. Темные, потухшие, безмолвные часовые, они стояли на страже вокруг тихого поля, ожидая, что кто-нибудь щелкнет выключателем, и они ярко вспыхнут.

Я перешел на шаг: сердце мое колотилось, легкие и мышцы горели. При других обстоятельствах я описал бы свое самочувствие как эйфорию. Я улыбнулся при мысли о волдырях на пальце правой ноги и левой пятке, подлез под забор, громыхнув знаком «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», и стал пробираться через лабиринт сотен, если не тысяч, утилизированных машин к насыпи. Взглянув вверх, убедился, что тут мало что изменилось. Из щелей и трещин росла трава, кустики, а кое-где даже маленькие деревца. Я поднимался по тыльной стороне, осторожно выбирая маршрут, опираясь на старые «Кадиллаки», разбитые «Шевроле» и забытые «Форды». Бывало, мы стояли тут, распевая с Дэвидом Уилкоксом и пританцовывая на могилах «заржавевшей старой американской мечты», потому что именно сюда они приходили умирать, когда становились ненужными своим владельцам. Забравшись на вершину, я уставился на искореженный капот старого «Бьюика», под которым мы прятались детьми и в котором наделали дырок для стока воды. «Райзин филд», «поле Райзина», названное так, когда я учился в колледже, расстилалось передо мной, и прилетевший ветерок принес с собой запах скошенной травы и славы, о которой я когда-то мечтал.

Глава 8

Я смотрел на поле, куда меня, тогда еще ребенка, привел отец. Мы пришли ближе к вечеру, после работы. Под ногтями у отца чернела грязь. У него был стол в переднем офисе и несколько механиков в подчинении, но он носил бирку со своим именем на рубашке и не мог удержаться от того, чтобы не испачкать руки. Отец терпеть не мог канцелярскую работу и всегда предпочитал показать, как что-то делается, чем объяснять. Три-четыре раза в неделю мы прикатывали сюда на его стареньком «Форде-150» и играли на поле в мяч.

Здесь отец научил меня первым премудростям футбола, тактике, бегу, здесь он научил меня бросать. Хватай его вот так… Левая рука указывает на цель. Смотри поверху. Смотри на цель или туда, где твоя цель будет, а не на мяч. Левую руку резко вниз. Если слышишь шаги, укрой мяч или избавься от него. Собьют с ног – вставай. И… Я помню, как он смеялся. Даже голову откидывал назад. Смеялся широко, открыто. Сбивать тебя будут много. Это часть игры. Так что привыкай. Потом мы бросали. Назад и вперед. Сотни, тысячи раз. Проходили недели, дистанция увеличивалась, но связь между нами только крепла. Потом он бежал, а я бросал. Когда я освоил броски, он стал усложнять упражнение и вводить препятствия – воображаемую защиту. Это означало, что от меня требовалось не только бросать мяч ему в движении, но и делать это так, как если бы его прикрывали несколько игроков.

Славные были времена.

Объясняя приемы защиты, отец начинал пользоваться такими словами, как «зона», «линия ворот», «никель», «прикрытие 2», «прикрытие 3». Каждый термин относился к определенному построению игроков защиты, в первую очередь сейфти, но также внутренних и внешних лайнбекеров. Особые, индивидуальные обязанности имели как игроки нападения, так и игроки защиты. Каждый раз, когда мы приходили на поле, он добавлял в защиту еще одного игрока, создавая для меня дополнительные трудности. Это означало, что мне как квотербеку надлежало определять стратегию атаки, номер разыгрываемой комбинации и объявлять их в хадле, то есть заранее продумывать всю ситуацию: кто будет открыт и где будут другие игроки, если каждый выполнит свое тактическое задание. Короче, мне нужно было знать защиту так же хорошо, как нападение.

Не помню точно, какой раут он назвал и какое построение защиты определил, но однажды в голове у меня закоротило. Все смешалось в какой-то алфавитный суп. Я просто перестал понимать, что происходит. Отец стоял, ожидая мяча, а меня хватило только на то, чтобы сунуть мяч под мышку, пожать плечами и сказать: «Я ничего не понимаю».

Он подбежал ко мне и махнул рукой через поле.

– Это всего лишь шахматная партия, и ты лишь передвигаешь фигуры по доске. Не торопись. Подумай. Мы не спешим. Ты сам контролируешь часы. – Он улыбнулся. – Худшее, что может случиться, – это задержка игры. Ничего страшного. Судья отодвинет нас на пять ярдов, и мы начнем сначала. Только пространства поля для игры у тебя будет больше.

– А что, если они… – Я отвел глаза, боясь произнести то, чего страшится каждый квотербек.

Отец вскинул брови.

– Перехватят?

Я кивнул.

– Ты играешь на этой позиции достаточно долго, и для тебя важно не столько «если», сколько «когда». Можно отработать прямо сейчас. Вопрос не в том, что тебя перехватывает защитник противника. Вопрос в том, что делаешь ты, получив мяч в руки. – Он с ухмылкой кивнул в сторону воображаемых соперников. – Нас им не побить. Они хороши, но не настолько.

Тот день стал проверкой моих мыслительных способностей, но по сравнению с надвигавшимся сдвигом парадигмы он выглядел школьными каникулами.

День заканчивался, солнце опускалось к горизонту. Отец стоял на левом хэше – брюки заправлены в ботинки, на ладонях грязные пятна. Я стоял в центре поля с мячом в руках. Он взял сильно влево – мы собирались разыграть вариант с «прикрытием 1», при котором воображаемый корнербек[20] отжимал отца к кромке. Мысленно я уже видел, как он окажется в заднем кармане, и понимал, что не могу ошибиться с пасом более чем на пару дюймов – иначе мяч перехватят.

Продумав все заранее, я приготовился отдать мяч самому себе.

– И сорок…

Внезапно отец поднял голову и замахал рукой, указывая на корнербека и всю защиту.

– Замена! Прикрытие 2! Прикрытие 2! – закричал он.

Я смутился, но потом подумал, что мы ведь уже определили комбинацию, и продолжил отсчет.

– И сорок два…

Отец запрыгал, показывая на защиту и качая головой. В конце концов я сделал знак воображаемому судье и, взяв тайм-аут, подозвал отца. Тяжело отдуваясь, он заговорил вполголоса.

– Прикрытие 1 – это обманка. Чем дальше ты идешь в отсчете, тем больше они готовятся к перестройке на прикрытие 2. И как только ты сделаешь пас, который тебе не терпится сделать, – последует перехват и проход на восемьдесят ярдов..

Для меня его слова прозвучали полной бессмыслицей. Они шли вразрез со всеми правилами, которым он меня учил.

– Но, пап, они уже определили построение. Перед самым снэпом ничего менять нельзя.

Отец улыбнулся и едва заметно наклонил голову.

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, но… да, можно. – Он наклонился ко мне. – Они могут менять это, когда захотят.

Выдержать такое откровение я уже не смог и от огорчения чуть не сел.

– Но это же несправедливо… И что тут можно сделать?

Он положил руку мне на плечо.

– Это называется смена тактики.

Я недоверчиво посмотрел на него.

– Используется, когда нужно изменить тактику на линии скримиджа.

Тектонические плиты, составлявшие основание всего, что я знал об американском футболе, сдвинулись у меня в голове.

– А как же комбинация, которую я назвал в хадле?

– Используй другую. Ты к ней цепями не прикован. Смена тактики – это запасной вариант на случай «если… то…».

О чем таком речь? Я совершенно ничего не понимал и смотрел на отца так, словно у него выросло вдруг три головы.

– Если защита делает одно, – объяснял он, – то мы делаем другое.

Я махнул рукой в сторону моего воображаемого нападения.

– Отлично, но как сказать это тем десяти парням, – я показал на воображаемую защиту, – чтобы те одиннадцать ничего не знали?

Отец щелкнул пальцами.

– Придумай слово.

– Что?

– Любое слово. Какое-нибудь броское.

Я назвал первое пришедшее в голову:

– Мэтью.

– Хорошее слово. Но как насчет «Майк», «хот чек» или «Рокки»? Такие слова легко произносить и слушать. Само по себе слово значения не имеет. Оно – вербальный звонок, способ привлечь внимание, вот и все. Этим словом ты говоришь своему нападению, что меняешь игру на линии скримиджа. Их работа – слушать тебя и, услышав то самое слово, провести требуемые корректировки. Твоя работа – прочитать защиту и понять, какая игра сработает при данном построении защиты.

Сошлись на «хот чеке».

Но это решало только половину проблемы. Я почесал затылок.

– И как мне сказать тебе, куда бежать?

– Ты произносишь заранее обговоренное слово. В данном случае, когда защитная схема меняется с прикрытия 1 на прикрытие 2, открывается слэнт[21] и может быть хитч-энд-гоу. Ты выбираешь слэнт и говоришь «бомбер». Выбираешь хитч-энд-гоу, говоришь «рейзор».


Это означало, что я как квотербек должен был знать наше нападение так же хорошо, как и все возможные защитные варианты, с которыми мы могли столкнуться, и комбинации, которые могли применить на линии при смене прикрытия. В этот момент футбол стал шахматами в формате 3D с небольшой нагрузкой на сердечную мышцу в придачу. Не говоря уже о шайке мародеров.

– Готов? – усмехнулся отец.

Я назвал комбинацию в хадле, и мы подошли к линии скримиджа. Я встал под воображаемым центровым, и отец занял позицию на левом фланге. Я отодвинул воображаемого защитника на законное место и начал отсчет. «И сорок один… и сорок два…» Мысленно представив заполненные трибуны, зрителей, орущих, размахивающих полотенцами и трясущих наполненными мелочью молочными кувшинами, и табло, показывающее, что для победы нам нужен тачдаун, я оглядел поле и отметил, как меняется защитное построение. Рука невидимого великана передвигала на доске фигуры.

– Хот чек! – крикнул я, делая жест рукой. – Хот чек рейзор.

Отец кивнул и улыбнулся – знал, как мне не терпится сделать тот длинный пас.

Он показал мне сжатый кулак за спиной – мол, все понял, новую комбинацию знаю.

Я вбросил мяч, сделал пять шагов, посмотрел на стоящего на линии моего главного ресивера, финтом притянул сейфти, а потом развернулся, нырнул под тэкла, вильнул вправо, чтобы не наткнуться на лайнбекера, и бросил мяч в угол эндовой зоны, туда, где не было отца, но где он будет через секунду. Мяч спиралью ушел вверх, нырнул вниз, и отец поймал его в глубине зоны. Зрители вскочили.

Вот там отец и учил меня мечтать.


Браслет на ноге изрядно натер кожу, но я не обращал на это внимания. Сидел на поржавевшем капоте «Бьюика», смотрел на скошенную траву и пытался вспомнить лицо отца. Пытался, но никак не мог. Я помнил, как он смеялся, как держал руку у меня на спине, когда мы возвращались к машине, но черты расплывались. Отец увидел только одну мою игру, первую, в команде средней школы. В ту же ночь он умер во сне. Я тогда подарил ему мяч с той игры. Мама сказала, что он не произнес ни слова. Просто умер, сжимая тот мяч.

Мама сделала все, что могла. Работала на двух работах, чтобы я мог учиться. Помню, как она в полночь гладила чужую одежду, зная, что в четыре ей уже нужно встать и открыть кофейню и булочную. Перед началом суда она заложила дом, чтобы заплатить моему адвокату. Когда мы проиграли, в ней как будто что-то сломалось, и на второй год моего тюремного срока она умерла. Принимая во внимание то обстоятельство, что на похоронах могли оказаться дети до восемнадцати лет, мне запретили присутствовать на службе, пока все не разойдутся. По проходу опустевшей церкви я прошел к ее гробу в ножных кандалах, остановился и закрыл лицо руками. Слезы упали на мраморный пол.

Я испытал восторг, познал триумф и высшую радость, но случалась в моей жизни и боль.

Мне трудно сказать, чего было больше.

Я смотрел на расстилавшееся передо мной поле и вспоминал, вспоминал…

Моя последняя игра здесь. Конец моей школьной карьеры. Двадцать тысяч на трибунах. Сотня скаутов из разных колледжей. Радио. Телевидение. Для нашего маленького городка это был настоящий праздник. «Ю-Эс-Эй тудэй» дал той встрече высший рейтинг и поместил фотографию команды на всю первую страницу. Соперники первыми вышли на разминку. Их болельщики приехали на нескольких автобусах, и вся гостевая трибуна превратилась в бурлящее черно-фиолетовое море. Джим Нилз топтался возле раздевалки. Когда я вышел, он протянул микрофон и, подпустив в голос сомнения, сказал:

– Ты еще совсем мальчишка, а тут такое давление. Думаешь, выдержишь?

Помню, я посмотрел на гостевую трибуну и подумал о том же самом. Пауза затянулась. Секунда… две… Наконец я пожал плечами.

– Что ж, поживем – увидим.

Джим, вечный скептик, улыбнулся и опустил микрофон.

– Да, посмотрим.

Мы прошли к конечной зоне. Дым-машина гнала клубы пара на бумажный баннер, изготовленный для нас группой поддержки. Весь день шел дождь. Промокло и поле, и мы сами. Ветерок продувал через маску и сушил пот на лице. Скошенная трава. Свежая краска. Пот. Волнение. Ждущее разрядки нервное напряжение. Наши трибуны, окрашенные в гранатовые и черные цвета. Размалеванные физиономии, размахивающие полотенцами гордые мамочки, раздувшиеся от важности отцы с банальными историями. Лучи прожекторов на лицах чирлидеров с заплетенными в хвост волосами и духовом оркестре.

Команда попросила меня выбежать первым, но я отказался – я никогда первым не выходил.

– Парни, я четыре года смотрел на задницу Вуда и думаю, сейчас не время что-то менять.

Они посмеялись. Требовалась какая-то разрядка. Когда из динамиков донеслись вступительные звуки «Безумцев» в исполнении «Ред Райдер», наш второй капитан, Вуд, неисправимый клоун, порвал баннер и вылетел из тумана, изобразив неудачный бэкфлип, и тут же следом за ним Родди выполнил подряд четырнадцать бэкфлипов в полном снаряжении и закончил сплитом. Сигнал противнику – по одному сальдо на каждую победу.

Зрители неистовствовали.

Я стоял в углу эндовой зоны, ожидая, когда назовут мое имя. В последний раз. Конец одной карьеры и начало другой. 59—0. Будет ли 60—0? Такого, согласно статистике, в школьном футболе еще никогда не было. Во всех последних интервью речь обязательно заходила об этом. Даже в программах общенациональных сетей. А ты сможешь? Каждый интервьюер хотел сделать передачу обо мне, но получалось только о нас.

Большая разница.

Я стоял, окруженный ребятами, с которыми проливал пот и кровь, ребятами, номера которых знал так же хорошо, как и имена. В углу, мысленно пробегая до центра поля, одиноко пританцовывал Майки: последняя игра могла помочь ему наладить отношения с отцом. Кевин пробегал глазами по трибунам и прикидывал, какая из девушек займет его воображение после финального свистка. Ронни, опустившись на колено, присматривался к костоломам-защитникам, соображая, за команду какого колледжа ему выпадет шанс выступать. Родди смотрел на поле, представляя, как будет прорываться через оборону противника, включая на полную свою поразительную скорость. В отчете скаута о нем говорилось так: «Великолепное сочетание силы, скорости, подвижности и атлетизма; такого ресивера большинство рекрутеров не видели давно». Остальные парни собрались возле конечной зоны.

И вот, наконец, я. Под номером 8. Самый подходящий номер для квотербека, так мне всегда казалось. И в этой позиции «Стрит-энд-Смит» поставил меня на первое место.

Из-за нескольких дополнительных слоев ленты у меня плохо работала лодыжка. Неделю назад парень по имени Томпсон, внешний лайнбекер, вцепился так крепко, что я протащил его до самой конечной зоны. Томпсону это не понравилось, и он крутанул меня в свалке. Все интервьюеры только о нем и беспокоились. С лодыжкой проблем не возникло. Еще раньше, когда я только начинал, тренер передал мне право изменять тактику игры. Томпсон либо не знал об этом, либо ему не было до этого дела. Поэтому в следующей серии мы использовали такую возможность: Кевин встретил его железобетонным блоком – сломал два ребра.

Левая рука распухла и пульсировала болью, как будто кто-то бил по ней молотком. К счастью, перелом получился закрытым, и кость не выскочила наружу. Врач в отделении неотложной помощи хотел оперировать сразу же, но я не согласился. Он сказал, что в любом случае – с операцией или без – на лечение уйдет две недели. Вуд и Одри об этом знали, впрочем, как и обо всех сопутствующих обстоятельствах, но ничего не сказали. Был и еще один человек, который знал, но у него, точнее, у нее, имелись свои основания для молчания. Я знал, что если не поврежу руку в ближайшие сорок восемь минут, то она в итоге заживет.

Чего я не знал, так это того, что события, в результате которых это случилось, не прошли бесследно.

Одри стояла у своего места на пятидесятифутовой линии. Камеры уделили ей внимания не меньше, чем мне. Шестьдесят семь команд предложили мне стипендию, и репортеры догадывались, что она знает о сделанном мною выборе. Мы никому еще ничего не сказали, и Одри бережно охраняла секрет.

Она применила боевую раскраску. Надела мой свитер. Трясла кувшином. Кричала. И не сводила с меня глаз. День подписания приходится на февраль, но нам уже не давали проходу. Всем хотелось знать. Парочка комментаторов даже обсуждала вариант, предполагавший, что я не пойду ни в какой колледж, а сразу на драфт, и попрошу лигу сделать для меня исключение. Вот настолько он хорош.

Но я не собирался пропускать колледж.

Зрители вскочили на ноги. Над головами качались растяжки: РАКЕТУ В ПРЕЗИДЕНТЫ! ЖЕНИШЬСЯ НА МНЕ?

Диктор выкрикнул мое имя.


Шла третья четверть. Мы устали. Ничего не получалось. Их защита сеяла хаос в нашей атакующей линии. Парни смотрели на меня, качали головами. Никто не знал, что делать. Меня валили уже семь раз. Их тэкл[22], настоящий великан, возил моего гарда[23], Фрэнка, как мешок с картошкой. Я схватил Вуда за маску, притянул к себе и сказал:

– Мне надо четыре секунды! – Это означало, что ему придется взять на себя обоих защитников. – Это все. Можешь дать мне четыре секунды?

Он оглянулся через плечо, смерил их расчетливым взглядом и кивнул.

Вуд ввел мяч в игру, отдал все, что мог, и я послал вперед Терри, который пересек линию без малейших помех. Дальше просто покатило, и мы взяли еще четыре очка. В тот вечер я дал восемь пасов на тачдаун. Сделал два забега в зачетную зону. В нападении мы набрали почти тысячу ярдов. Джим Нилз заявил в прямом эфире, что смотрит представление, которое нельзя превзойти.

Впервые в истории школьного футбола национальный чемпионат выиграла неприметная команда из небольшого городка в южной Джорджии. Команда, оказавшаяся в компании тех, кого она ни при каком раскладе не должна была победить. Команда во главе с Вудом вынесла меня на плечах. Моя мама на трибуне обнимала Одри. Они обе плакали и смеялись.

Да, в моей жизни были хорошие моменты.


Я открыл глаза. На поле сошла тень. Я моргнул и увидел одинокую фигурку – мальчишка бросал в воздух мяч. Худенький. Высокий. У его ног лежало несколько мячей. С крестовины ворот на разной высоте свисало три шины. Издалека я не слышал ни звука. Он стоял на тридцатиярдовой линии с мячом в руке. Следуя собственной мысленной стратегии, мальчишка сам ввел мяч в игру и бросил его в одну из трех свисающих с перекладины мишеней. Сильный, атлетичный, быстрый. Он хорошо работал ногами, у него были хорошие бедра и хороший, быстрый бросок, но при всем своем таланте мальчишка выглядел смущенным. Казалось, он борется с чем-то у себя в голове. И это не лучшим образом сказалось на броске: само движение получилось скованным, безобразным, неестественным. И как результат бросок вышел неточный.

Как будто в голову ему забрался тренер, подсказывающий, как нужно бросать. Я наблюдал за парнем целый час, а он все бросал, бросал и бросал. Упорства и твердости ему было не занимать, но все портило неверное движение. Судя по языку тела, он и сам понимал, в чем проблема. Сделав сотню бросков, из которых лишь несколько оказались более или менее прицельными, парень пробежал две тысячи ярдов, сделал пару сотен отжиманий и приседаний, после чего тихо и спокойно ушел. Ни фанфар, ни сопровождающих, и улучшения, увы, никакого.

Парень уже скрылся из виду, когда за спиной у меня прозвучал знакомый голос, и на душе у меня потеплело.

– Говорят, он – будущий ты.

Глава 9

Я повернулся и увидел сидящего чуть выше Коуча Рея. Я не знаю, когда он пришел, не знаю, может, все время там сидел. Руки на коленях, в зубах зажата трубка. Рей кивнул в сторону мальчишки.

– Если помочь, парень может и твой рекорд побить.

Я поднялся. Он тоже встал и шагнул ко мне, без колебаний раскрыв объятья.

– Так и думал, что найду тебя здесь. Как дела, сынок? Что будешь делать?

Я обнял его.

– Вот сижу и сам о том же думаю.

Он усмехнулся.

– Из одной тюрьмы в другую.

– Вроде того.

Рей положил руку мне на плечо:

– Хорошо выглядишь.

Мы стояли, смотрели на поле, вспоминали. Рей выбил трубку, набил ее табаком «Картер Холл», раскурил, глубоко затянулся и выпустил клуб дыма, окутавший нас сладкими воспоминаниями и ароматами. Мы вместе проводили мальчишку взглядами.

– Его зовут Далтон Роджерс. Большинство зовут его просто Ди. Ноги как у оленя. Но, как ты и сам видишь, у парня небольшая проблема.

Я кивнул.

– Да.

Рей сжал зубами трубку.

– Тренер у него – идиот.

– Ну, если этому его научил тренер, то помощи от него мало.

– Тренер – Деймон Фелпс. Ребята зовут его Коуч Демон. Ну и еще кое-как. Не самый приятный тип. Любит покричать, наорать, попихать. – Он обнял меня за плечи. – Рад тебя видеть.

– Тогда ты в меньшинстве.

Рей рассмеялся.

– Мне не впервой.

После моего ареста команда, выбравшая меня и принявшая на работу Коуча Рея, отменила все подписанные премии. Рей тоже остался ни с чем. Не заработал ни дайма. Несколько раз он навещал меня в тюрьме вместе с Вудом, но я никогда не заговаривал с ним на эту тему. Теперь, видя его в заношенной одежде и разбитых ботинках, я не мог больше молчать.

– Коуч, мне очень жаль…

Он отмахнулся. Поморгал.

– Мы с Вудом измерили расстояние от дома. Взяли такую штуковину с колесиком. – Он указал на крышу дома в полумиле от стадиона. – От угла Сент-Бернара две тысячи пятьсот шестнадцать футов, так что никакого закона ты не нарушаешь. А от угла стадиона две тысячи сто девять футов. Здесь ты в две тысячи вписываешься, но… здесь ты не живешь. – Рей посмотрел на мой ножной браслет. – Вуд установил в домике телефон, так что, когда понадобится, зарегистрируешь.

– Вы оба хорошо подготовились.

– Это все Вуд. Очень он ждал, когда ты выйдешь. Волновался, как ребенок перед Рождеством. – Рей стоял, держа руку на моем плече. Мы смотрели на поле. Прошла минута. Он похудел: кожа да кости. Рей улыбался, но на меня не смотрел. Прошла минута.

– В школе тебя не обижают?

– Все хорошо. Меня оставили делать свое дело, а я с ребятами работать люблю.

– У тебя это всегда хорошо получалось.

Он хитровато улыбнулся и насмешливо, с намеком на отзыв скаута, проворчал:

– В этой области у меня, похоже, и впрямь есть талант.

Давненько мы не были с ним так близки. Когда-то он забинтовывал мне ноги перед игрой. Перед глазами встало его искаженное болью лицо в зале суда. Я повторил попытку.

– Коуч, поверь, мне очень жаль…

Он снова меня оборвал:

– О тебе говорят по радио, по телевизору. Всем хочется знать…

Мне было наплевать на радио, телевидение, спутники и даже почтовых голубей. Он знал меня лучше многих и, наверно, – по крайней мере, я так думал, – знал также и это.

– Коуч, ты видел Одри?

Рей снова выбил трубку и сунул ее в карман рубашки.

– А я-то все думал, когда же спросишь.

– Всякий раз, когда вы навещали меня, вы как будто скрывали что-то.

– Я люблю эту девочку, – медленно, осторожно подбирая слова, сказал он. – Почти так же сильно, как тебя.

– Она взяла с тебя обещание не говорить мне или Вуду. Так?

Рей отвел глаза.

– Все это время ты знал.

Он посмотрел на поле. Потом повернулся и, уже начав спускаться, заговорил:

– Увидимся. За тобой должок – обед. Это, по крайней мере, ты сделать в состоянии – раз уж сорвал мой профессиональный дебют.

– Коуч?

– Город изменился, пока тебя здесь не было.

– Коуч!

Не глядя на меня, Рей указал трубкой на часовую башню.

– Загляни в наш новый розовый сад. Это что-то. – Он вытер лоб белым носовым платком. – Вид с башни такой, что у тебя точно дух захватит.


Сад был старый, ему было лет двести или даже больше. Пять лет монахи строили стену. Каменная твердыня в двенадцать футов высотой – и достаточно толстая, чтобы по ней пройтись, – могла и отражать небольшие ядра, и служить защитой от жестоких, бьющих в сердце слов. Она по завершении окружила весь участок площадью в восемь акров. Над стеной возвышались восемь посаженных еще в Гражданскую войну дубов, ветви которых простирались и за границу территории. Согласно легенде, в самом старом из них застрял снаряд, но так ли это на самом деле, никто не знал. Шрам давно зарубцевался. Старые дубы охотно принимали всех: дети прибегали сюда поиграть, работники находили здесь тенистый уголок, солдаты-конфедераты обретали покой, а любовники – уединение. Вода поступала к ним по восьмидюймовой трубе, врезанной в водоносный пласт, залегающий шестьюстами футами ниже. Устье скважины обозначали известковые обнажения. Вода была холодная, чистая и, как говорили некоторые, сладкая. Лет сто назад какой-то неизвестный монах вырезал на камне такие строки:

…зима ушла излился дождь.

За десятки лет корни вистерии отыскали камень, пробрались вглубь и оплели фундамент тесными объятьями ревнивого любовника.

На протяжении всей жизни маятник жизни сада качался между красотой и забвением. Обработанный, возделанный, политый потом и ухоженный, сад принимал свежие корни, а потом раскрывался, наполняя мир цветом, ароматом и жизнью. Позабытый и брошенный, он зарастал сорняками, душившими почти все остальное, и распускал расползавшиеся во все стороны вьюнки.

В дни нашей юности люди поговаривали, что каменная стена вокруг Сент-Бернара сооружена для защиты монахинь от внешнего мира. Некоторые из них, по слухам, не разговаривали по тридцать-сорок лет. Обитель молчания. Только они знали всю правду о том. Стена помнилась мне не такой высокой и толстой.

Я прошелся пальцами по мертелю[24], вскарабкался по узловатым сучьям могучего дуба, ступая и хватаясь за ржавые двенадцатидюймовые гвозди, и соскочил на стену – на высоте двенадцати футов от земли.

Сад зарастал, когда мы играли здесь детьми. Мы убегали в эти джунгли сорняков, забвения и безразличия.

Потому-то мы и убегали туда. И в тот вечер, после игры, она, дрожащая от холода, пахла горячим шоколадом и сосисками.


Возвращение домой.

Ветер задувал с непривычной для южной Джорджии силой и резкостью. Одри стояла возле раздевалки, кутаясь в бейсбольную куртку огромного размера и пытаясь согреть дыханием пальцы. Приняв душ, я вышел из раздевалки, и она сунула свою руку в мою. Идти домой не хотелось ни ей, ни мне. Вот так мы и оказались здесь. Двое замерзших под медной луной. Посередине сада она остановилась, потянула меня за рукав, и мы сели на холодную мраморную скамью.

– Ты дрожишь, – прошептала Одри.

Я горел.

– Мне не холодно.

Любовь была для меня в новинку, и я еще не знал, что с ней делать, но когда Одри посмотрела на меня, мое сердце растаяло, выскользнуло из груди и упало ей в руки.

Там я и видел его в последний раз.


Сад подо мной не был ни запущенным, ни заросшим. Даже площадка для гольфа в августе не выглядела более ухоженной, каждая былинка на своем месте. Растянувшиеся вдоль стены двадцать два фиговых дерева затеняли садовые дорожки. Находясь наверху, я попытался понять систему организации сада и не смог. По обе стороны – аккуратные вертикальные посадки, пересеченные аккуратными горизонтальными посадками с пестрыми, беспорядочными вкраплениями. Лужайку между ними занимали розовые кусты. Одни сбились в кучки, почти сплетаясь ветвями; другие стояли отдельно, сами по себе. Посередине возвышалось пугало с пластинами из алюминиевой фольги, вертящимися под ветром. Чуть в стороне, буквально в нескольких шагах, из земли торчал явно неуместный здесь гниющий деревянный обрубок. Несмотря на очевидное отсутствие порядка, что-то в общей планировке сада показалось мне странным. В ней ощущалось отсутствие организованности и симметрии. Я повернул голову, прищурился и прошелся по саду более внимательным взглядом. Так ничего и не поняв, прогулялся по стене до часовой башни, проскользнул в окно и поднялся по ступенькам наверх. Встав под колоколами, я снова огляделся. Наверно, днем это заняло бы больше времени из-за обилия добавлявших путаницы импрессионистских красок. Но теперь, при луне, представившей все в черно-белом контрасте, отдельные элементы сложились в единую картину. До меня, наконец, дошло.

Одри.

Невероятно. Здесь, в саду, она воссоздала финальную игру национального чемпионата тринадцатилетней давности, а точнее, ее заключительный момент, глядя через призму той последней встречи и используя краски и текстуру сада, Одри воспроизвела один-единственный миг матча – с запасными противоборствующих команд, тренерами, судьями, линиями ворот, стойками и игроками.

Я застыл, изумленный. И сколько же времени на все это понадобилось? С чего она начала? И зачем? Впечатление было такое, словно она сделала снимок одного из величайших мгновений в нашей жизни, сохранила его и воспроизвела в живой трехмерной презентации. Театр под открытым небом.

Мне захотелось посмотреть на все это поближе, поэтому я спустился в сад и сразу оказался на поле между своими товарищами по команде.

Узнать его мог бы только тот, кто хорошо его знал, но, да, это был он, Вуд, центровой. Одри так умело переплела стебли степной розы, что его здоровенные ноги вырастали из земли, свивались в туловище, переходили в могучую грудь и крепкие руки. Не знаю, как ей удалось добиться от роз такого направления роста, но труд, настойчивость и целеустремленность создали шедевр. У нее даже получилось передать напряжение, злость, борьбу. Руки Вуда переплелись с другими руками – стеблями более темной розы, росшей по другую сторону пня. Я прошелся взглядом по остальным фигурам. Мейджор Хокинс, лайнбекер, мой опекун. Джейк, мой защитник, положил одну руку-ветвь на плечо Вуда, а другую – на склонившуюся над ним розу. Они накрывали лайнбекера.

И в той игре накрыли. Они выиграли для меня время, дав возможность отдать пас. Краудер, фулбек и мой второй ресивер, неприкрытый, махал мне руками. Его представлял один-единственный, посаженный отдельно приземистый куст, окруженный несколькими футами скошенной травы и двумя качающимися на ветру стебельками. За этим кустом по земле тянулся тоненький побег. Краудер славился тем, что никогда не зашнуровывал обувь, поэтому и споткнулся в той игре, выходя из бекфилда. Я перевел взгляд на угол эндовой зоны и отступил в сторону. Как и в той игре, в сорока семи ярдах от меня был Родди. Одри посадила там высокий и аккуратный куст с длинными ветками. Я провел по ним пальцами и рассмеялся – шипов не было. То ли она их срезала, то ли нашла сорт без шипов, а все потому, что в нем не было ни капли недоброжелательности. Самоуверенный, даже высокомерный, но недоброжелательный – никогда. Родди нравился всем, но он никогда не выглядел таким грациозным, как здесь, вытянувшись надо мной через небо. Родди прыгал, как газель, и поэтому Одри подвесила его к проволочной раме на высоте в несколько футов. Распростертые руки переплетены тремя розами, растущими в конце эндовой зоны и карабкающимися по его спине: в той финальной игре его держали два корнербека и сейфти. Ветви их были коротко обрезаны возле кончиков пальцев. Были здесь представлены и болельщики – смешанная, безликая паутина карабкающихся лоз – по стене с одной стороны и по изображающей открытую трибуну деревянной раме с другой. Интересная деталь – под рамой она высадила несколько сгрудившихся вокруг крохотного пенька розовых кустиков, показав играющих детей. Да, здесь были показаны все – игроки, тренеры, судьи, даже мальчишка-посыльный. Для всех нашелся розовый куст. Для всех, кроме квотербека.

И тут мое внимание привлекло пугало.

Ловко.

Все в этом саду было аккуратно подрезано, пострижено, ухожено, все сорняки выполоты, и только пугало не вписывалось в эту идеальную картину, царапая глаз заплатой из мусора и кусочков ткани, соединенных проволокой и бечевкой. Руки и ноги были сделаны из обрезков полихлорвиниловых труб, на каждом из них висели соединенные рыболовной леской пластинки из алюминиевой фольги. Выглядели эти пластинки так, словно сначала по ним проехал трактор, а потом их пожевала газонокосилка. И развешаны они были кое-как, бессмысленно и бездумно. Голову несчастного страшилы изображал вертящийся медный флюгер. Некогда круглый, как вентилятор, он был согнут и помят и напоминал леденец. Скошенная набок голова держалась на плечах только за счет плотной обмотки серебристой клейкой лентой. Белая футболка на груди была порвана – ровно в том месте, где положено быть сердцу.

Я поднял глаза и скользнул взглядом по силуэту стены. В нескольких дюймах над ней, на грубо оструганных брусьях, стояли шесть разнокалиберной формы ящиков. Рассмотреть их в темноте было трудно, но под определенным углом – например, с уровня поля – брусья и ящики напоминали прожектора на осветительных вышках. Я поднялся на стену и, раздвинув нависающие ветви дуба, приблизился к первому ящику. Кормушки для птиц, полные корма.

Может быть, Одри и скрывалась от мира, но тот, из которого вышла, она не забыла, и потратила немало времени – лет десять или больше, – воссоздавая один-единственный миг.

Миг, когда весь мир был обещанием и возможностью.

Я сидел, свесив ноги, дивясь на созданный Одри мир, когда ухо уловило скрип распашной калитки. Женщина шла быстро, деловито, не останавливаясь, чтобы вдохнуть цветочный аромат, сбивая на ходу бутоны. В руках у нее была какая-то палка. Тьма почти скрыла женщину, и несколько раз я терял ее из виду в тени фиговых деревьев. На мгновение она исчезла в эндовой зоне, но тут же появилась под Родди, пересекла красную зону, прошла через защиту и направилась к центру поля. Походка быстрая, решительная, твердая и знакомая.


Седьмой класс, национальный чемпионат, четвертая четверть. Мы проигрывали шесть очков. До конца восемнадцать секунд. Их защита выстроила довольно надежный блиц, а моя атакующая линия пребывала в полной растерянности и не знала что делать. На позиции внешнего лайнбекера у них стоял парень по фамилии Брукс, который позже десять лет отыграл в профессиональных командах. Но прежде чем уехать в Даллас, он успел оставить свою метку на мне и отметиться в серии. Каждый раз, когда я поворачивался, этот парень встречал меня лицом к лицу, и я оказывался на спине. В четвертый раз он вынес меня в предпоследней встрече. Я смотрел вперед, выискивая взглядом открытого игрока, и тут он ударил меня исподтишка. Помню, что услышал голос диктора: «Райзина выключили. Райзина выключили». Я не знал собственного имени, не говоря уже о том, что не знал, какая идет четверть, но понимал, что должен подняться до того момента, как на поле выбегут тренеры. Вуд подхватил выроненный мной мяч, и мы провели еще одну атаку, перехваченную, к сожалению, в эндовой зоне. Не самая лучшая моя попытка. Поднявшись – не только с земли, но и с меня, – Брукс исполнил нечто вроде танца, сопровождая его жестами в сторону наших болельщиков, и направился к своему хадлу, чтобы отдать дальнейшие указания. Однако на полпути его сразила стрела, выпущенная от нашей боковой линии. Торжествующую вертикаль словно ножом срезала стремительная горизонталь. Столкновение закончилось для Вуда падением и потерей шлема, но скорее добавило сумятицы, чем нанесло вреда. Когда пыль рассеялась, судьи стащили Одри с его груди, по которой она колотила кулачками, а затем под бурную овацию ста двадцати одной тысячи зрителей, поднявшихся на ноги, убрали из игры. Два полицейских, смеясь, вывели Одри с поля, так что концовку она досматривала из ложи прессы, где ее встретили с распростертыми объятиями. После матча один из репортеров назвал ее коатой, паукообразной обезьянкой. Прозвище приклеилось. Позднее Брукс назвал этот эпизод одним из самых запоминающихся во всей своей футбольной карьере, а годом позже мы с Одри сфотографировались с ним, когда я смог убедить ее, что он хороший парень.


Подойдя к линии скримиджа, Одри бесцеремонно двинула розового Вуда в область желудка. От полученного тычка послушный куст замахал ветками, но остался цел и невредим. Жить будет и еще сыграет. Не обращая внимания на страдальца, она подошла к пугалу, безучастно взиравшему на поле. Пластинки его вертелись, и голова поворачивалась, покорно внимая голосу ветра. Не говоря ни слова, Одри размахнулась и точным боковым в стиле Аарона Хэнка срубила склонившуюся голову страшилы с его уже поникших плеч. От полученного удара флюгарка улетела на трибуны и шлепнулась на колючий куст в районе третьего ряда. Перестроившись, она несколькими короткими и быстрыми ударами оторвала обе руки и безжалостно разделалась с ногами, сопроводив жестокий свинг натужным утробным стоном. Затем, склонившись над останками, принялась рубить куски на мелкие кусочки и, словно этого ей было мало, втаптывать в землю, сопровождая процесс словесными поношениями.

С таким же неистовством она дралась когда-то за меня.

Расчленив злосчастное пугало, выключив его полностью из игры да еще и высказав при этом все, что о нем думает, Одри отошла к скамейке у стены, прямо подо мной, бросила орудие на землю и, тяжело дыша, откинулась на спинку. Будь у меня малина, я мог бы бросить ягодку ей на голову. Прошла минута, другая… Одри подтянула к груди колени и опустила голову. Первые рыдания прозвучали приглушенно, но потом вырвались на волю и эхом отлетели от каменной стены и часовой башни над нами.

Последний раз я слышал такое в зале суда. Неудержимый, полный отчаяния рев вырвался из самой ее души. И тогда, и теперь этот звук резал мне сердце.

Слева от нас, в нескольких сотнях футов, сквозь деревья просвечивали огни школы, мужского и женского общежитий. Я вдруг почувствовал, как давит на лодыжке ножной браслет.

Я соскользнул со стены, спрыгнул на траву в паре футов от нее и немножко ее напугал. Она постарела, глаза казались холодными и почти безжизненными – годы не пожалели ее. По-мальчишески коротко постриженные волосы как будто посерели. Точнее, полностью побелели. Вокруг глаз залегли темные круги. Она похудела. Обручального кольца на пальце уже не было. Одри всегда напоминала мне Эмили Дикинсон. Пронзительные глаза, четко вылепленные губы, соблазнительные изгибы, обольстительный голос. Про голос я бы говорить не стал, но вообще-то, если не обращать внимания на волосы, она почти не изменилась с нашей последней встречи.


Я провел в тюрьме шесть месяцев, когда охранник сообщил, что ко мне пришли.

– Кто такой? – хмыкнул я.

– Одри Майклз.

Меня немного задело, что она назвалась девичьей фамилией. Я сел на стул и стал ждать. Одри вошла, сложив руки на груди, словно заставляя себя сдерживаться. Я поднялся и подался вперед, забыв, что нас разделяет стекло. Звон цепей эхом отскочил от стен. Она осунулась, прилично похудела и выглядела изможденной. После суда мы не разговаривали и вообще никак не общались. Не глядя на меня, Одри опустилась на край стула и слегка откинулась назад, словно отстранилась. Я хотел сказать что-нибудь, как-то смягчить ее боль. Но ее, моей Одри, здесь не было. Минут десять она просто сидела, ничего не говоря. Потом взглянула на меня украдкой и снова опустила глаза.

– Почему?

Что я мог ответить? Снова все отрицать? Ее бы это не устроило. Даже если бы я повторил то же самое в тысячу первый раз.

Я промолчал. Ждал, что она посмотрит мне в глаза. Не посмотрела. Поднялась, постояла, еще крепче обняв себя руками, как будто ее могло вырвать прямо здесь, и вышла.

Вот тогда я и видел ее в последний раз. Одиннадцать лет, сто восемьдесят семь дней и девять часов тому назад.


Я наклонился и поднял палку, увесистую, твердую, шишковатую, отполированную руками, поˊтом и долгой службой. Одри поднялась. Она уже опомнилась, и теперь к ней возвращалась прежняя, холодная, решимость. Нас разделяли два шага. Я протянул палку, как подношение. Голос сухо треснул, но слова не шли.

Наверно, мы уже все сказали.

Она взяла палку, постояла, держа ее на весу, словно раздумывая, и положила на плечо. Потом, когда в ее глазах блеснула холодная влага, вытянула руку и коснулась палкой моей щеки. Подержала несколько секунд. Нижняя губа у нее дрожала. Она открыла рот, как будто собиралась что-то сказать, закрыла и, скрипнув зубами, прижала палку к моему виску. Несколько секунд она стояла так, глядя не столько на меня, сколько сквозь меня. А потом тряхнула головой и сжала палку обеими руками. Я посмотрел ей в глаза и вдруг понял, что если моя жена здесь, то она погребена под миром боли. Собравшись наконец с силами, Одри сунула палку под мышку, как зонтик, повернулась и пошла туда, откуда пришла.

Я смотрел ей вслед, смотрел, как она уходит, оставляя меня в своем саду. И только после ее исчезновения заметил, что по щекам и подбородку текут слезы.

Глава 10

В домике Вуда я проснулся весь в поту еще до света. Над головой шумно трудился вентилятор. Снаружи было тихо. Откуда-то издалека донесся глухой, призрачный крик поезда. После разминки на автомобильной свалке я подошел к раковине и стал бриться. Перед глазами стояло лицо Одри. Дверь приоткрылась. Вуд, просунув голову, кивнул в сторону «кладбища».

– Ты, похоже, не так уж много и потерял. Судя по тому, как взбежал на холм, ноги у тебя еще вполне резвые. Планы есть? Не хочешь поделиться?

Я пожал плечами.

– С некоторыми привычками расстаться трудно.

– Что думаешь делать сегодня?

Я посмотрел на часы на стене.

– У меня четыре часа на регистрацию. Не успею – ребята в форме ждать не заставят.

Вуд взглянул на свои дешевые цифровые часы. Определенно не тот «Ролекс», который я подарил ему перед драфтом.

– Будет лучше, если я отвезу тебя в город.


На доске возле двери красовалась короткая надпись – «шериф». Я встал в очередь. Из тех, что явились раньше, одни пришли насчет внесения залога, другие – похлопотать о свидании с заключенным. Леди за столиком коротко разобралась со стоявшим передо мной парнем и, вытянув шею, вопросительно посмотрела на меня. Вокруг толпились люди, так что я подался к барьеру и постарался понизить голос.

– Мэм, я хотел бы встать на учет как… правонарушитель.

Она почесала карандашом похожую на пчелиный улей голову.

– Повторите.

Я повторил, громче, но все еще только так, чтобы меня слышала только она.

– Мэм, я хотел бы встать на учет как сексуальный насильник.

Ее бесстрастное лицо отразило всю гамму чувств, а когда она повторила сказанное мной, ее могли услышать даже прохожие на улице.

– Вы хотите зарегистрироваться как сексуальный насильник?

Все посмотрели на меня.

Я кивнул.

Она ответила мне полукивком и добавила еще громче:

– Это понимать как «да»?

– Да, мэм.

– Вы носите электронный браслет?

Я поднял и вытянул ногу так, чтобы она его видела. Дамочка взяла со стола соединенный с компьютером ручной сканер, напоминающий прибор, которым пользуются на кассе в бакалейных магазинах, и поднесла к браслету. На экране перед ней возникла моя тюремная фотография, сделанная накануне освобождения.

– Полное имя? – сказала она, не глядя.

– Мэтью Тейт Райзин.

Она сняла очки и уставилась на меня.

– Сынок, я здесь не для того, чтобы твои шуточки слушать. Либо говори, либо… – Она ткнула пальцем за спину – там, возле кофейника, столпились несколько полицейских. – Либо разговаривать будешь с ними.

Я повторил. Громко и ясно.

– Дата рождения?

– 11—3—1981.

– Водительские права или удостоверение личности?

– Ни того ни другого.

– Карточка социального страхования?

Карточка у меня была, ее вернули мне вместе с другими документами, когда выпускали из тюрьмы.

– Информация о работодателе?

– Я не работаю.

– Безработный? – спросила она, не поднимая головы.

Неужели не понятно? Впрочем, вступать в объяснения не стоило.

– Да.

– Особые приметы? Татуировки?

– Нет.

Пальцы у нее мелькали быстрее, чем крылья у колибри.

– Шрамы?

Шрамов у меня было два. Один, длиной около четырех дюймов, возле пупка, а другой, около шести, над правым бедром.

– Да.

– Они в интимных местах?

– Нет, могу показать.

Я приподнял рубашку, и она, взяв подключенную к компьютеру камеру, сделала по несколько снимков каждого.

– При каких обстоятельствах вы их получили?

Ответил я не сразу. Знал, что проигрываю этот словесный поединок, но все в комнате смотрели на меня, и она могла бы сделать то же самое. Дамочка на меня не смотрела, но нетерпеливо постукивала по клавиатуре. Потом все же соизволила метнуть взгляд и тут же снова уставилась на экран.

– Заключенный в тюрьме ударил меня ножом.

Она снова замялась.

– У вас есть паспорт?

– Был, но я не видел его тринадцать лет. – Я пожал плечами. – Он, наверно, уже просрочен.

Дамочка посмотрела на меня поверх очков.

– Будете умничать, останетесь на ночь здесь. – Она нацелила на меня ручку. – Понятно?

– У меня и в мыслях ничего такого…

– Номер вашего телефона?

Я повернулся к Вуду, и он продиктовал ей номер.

– Он остановился в доме твоего отца? – обратилась она к Вуду.

– Да, Бетти.

– Ваш рост… – Бетти наклонилась, притворившись, что читает мое имя с экрана. – Мэтью?

Как меня зовут, она, конечно, знала.

– Шесть футов и четыре с половиной дюйма.

– Здесь сказано, шесть футов и пять дюймов.

– Пусть так.

– Я же вам сказала, со мной не умничать.

Я промолчал. Один из полицейских вошел в комнату со стаканчиком кофе в руке и, остановившись за спиной у Бетти, пристально посмотрел на меня.

– Подтвердите номер карточки социального страхования.

Карточку я ей только что передал и думал, что с этим мы закончили, но решил не спорить и воздержаться от сарказма.

– Будете ли находиться где-то еще, кроме дома Вуда?

– Нет.

– Если вы намерены находиться где-то еще, кроме указанного дома, на протяжении более семи дней, то должны известить нашу службу или поставить в известность любой другой правоохранительный орган в том районе, где будете находиться. Вам понятно?

– Да.

– У вас есть транспортное средство? Будете ли вы пользоваться таковым?

– На данный момент у меня нет транспортного средства, как нет и планов таковым обзаводиться.

– Бетти, я дам ему попользоваться моим старым мотоциклом. А регистрацию принесу попозже.

Она пощелкала клавишами, взглянула недоверчиво на Вуда, потом на меня, после чего вернулась к экрану и просканировала информацию.

– 2005-й? – На Вуда Бетти не смотрела.

– Да.

– Оранжевый?

– Ага.

– 125 кубиков?

– Да.

– Страховка есть?

Вуд подал карточку. Она взяла ее и, не глядя на меня, сказала:

– У вас, надо полагать, страховки нет.

– Пока нет.

Бетти вернула Вуду карточку, постучала карандашом по зубам и, открыв штемпельную подушечку, поставила ее рядом с толстым листом бумаги с десятью большими клетками, затем она встала, взяла мою руку, прокатала большой палец чернильным валиком и прижала к листу в первой клетке. После этого женщина повторила процедуру еще девять раз с остальными пальцами. Вуд молча наблюдал за тем, как его знакомая исполняет свою работу. Закончив с отпечатками, Бетти дала мне бутылочку «Уиндекса» и бумажное полотенце и вернулась за стол, из ящика которого достала пару хирургических перчаток. Вуд фыркнул.

– Станьте здесь, откройте шире. Мне нужен мазок изо рта.

Я повиновался, но ее что-то не устроило.

– Откройте шире, – повторила она во всеуслышание.

Я открыл. Она сунула мне в рот два пальца, провела по небу ватным тампоном, который положила потом в пакетик с застежкой, и взяла ножницы.

– Мне нужен образец ваших волос. Наклонитесь.

Я наклонился, и она чикнула ножницами, подставив под срезанную прядку другой пакет. Запечатав и его, Бетти села за компьютер, сняла очки и сложила перед собой руки.

– Слушайте внимательно, потому что повторять я не намерена.

Я наклонился вперед, демонстрируя полную готовность уделить ей все свое внимание. Словно по некоему сигналу, стоявший за спиной Бетти полицейский поставил на стол пустую чашку и сунул пальцы за форменный ремень.

– Вам не разрешается жить или работать ближе чем в двух тысячах футов от школы, детского сада, кинотеатра или любого другого места, где часто бывают дети до восемнадцати лет, – заговорила она сквозь зубы. – Нарушите любое из этих условий, и окружной прокурор вернет вас за решетку. Срок заключения в таких случаях обычно удваивается. Зная расположение дома, о котором идет речь, сомневаюсь, что такое возможно, но мы обязательно проведем все замеры сегодня же, уж будьте уверены. Если требования нарушаются, вы будете уведомлены об этом, и тогда вам придется незамедлительно подыскать другое жилье.

Я кивнул.

– Вам понятны изложенные мной условия?

– Да.

Она подала мне небольшой USB-сканер.

– Вам надлежит проводить сканирование каждый день и затем подтверждать регистрацию. Поддержание сканера в рабочем состоянии – ваша забота. Получение нами подтверждения в ваших интересах. Мы вам не папа с мамой и не сиделка. Понятно?

Мне хотелось поскорее закончить со всем этим.

– Понятно.

– Распишитесь здесь.

Я расписался на электронном планшете.

– Можете идти, – бросила она, не удостоив меня взглядом. – Свободны.

Я повернулся, сделал шаг, и тут злость, закипавшая с того самого момента, как я переступил порог учреждения, вырвалась наружу. Я перегнулся через барьер и негромко сказал:

– Не чувствую себя свободным.

Дама за столом положила карандаш и выдохнула через нос. Лицо ее выразило глубочайшее презрение.

– Об этом, мистер Райзин, вам следовало думать тринадцать лет назад. И если только вы нарушите условия освобождения, штат с радостью вернет вас туда, где и должны содержаться больные извращенцы.

Полицейский у нее за спиной ухмыльнулся, покачиваясь на мысках.

Меня поставили на место. Нечего было и рот открывать. Я повернулся. Вуд ожидал меня у двери в коридоре. Судя по выражению его лица и шуму за дверью, что-то было не так.

– Тебе, пожалуй, стоит поискать другой выход.

Я уже заметил припаркованные снаружи фургоны – пресса, телевидение. Похоже, кто-то из ведомства шерифа постарался. По опыту общения с репортерской братией я знал, что эти акулы будут кружить, пока не получат свое.

– Может, лучше покончить с ними сейчас.

Вуд шагнул в сторону и снял сдвинутые на макушку «костас».

– Возьми, лишними не будут.

Я надел очки и вышел туда, где меня поджидали с фотоаппаратами, микрофонами и рекордерами. Громкие, требовательные голоса и вопросы, вопросы…

Каково оно, быть сексуальным насильником?

Как вы нашли, где жить?

Чем будете заниматься?

Будете посещать встречи ветеранов?

С вами уже контактировали какие-то команды?

Браслет помешает играть?

Вы связывались или, может быть, намерены связаться с жертвой, Энджелиной Кастодиа?

Я держался до последнего вопроса, но слово «жертва» было как удар стального прута по спине. Я тяжело посмотрел на репортера.

– Нет.

А что насчет двух других девочек?

Я представил, как мой кулак ломает челюсть блондинистому репортеру, потом обвел взглядом толпу его коллег.

– У меня есть заявление.

Журналисты сбились теснее, нахлынули, прижав меня к двери и едва не тыча микрофонами в лицо.

Я решил обойтись без предисловий.

– Никакая команда со мной не связывалась. Планов посещать встречи или попытаться играть в футбол на организованном уровне у меня нет. – Я выдержал паузу. Какой-то репортер открыл было рот, но я перебил его. – Согласно особым условиям освобождения, заниматься этим мне нельзя.

Недовольные моими ответами, они продолжали забрасывать меня вопросами.

Где вы будете жить?

Чем будете зарабатывать на жизнь?

Останетесь ли здесь?

Я уже подумал, что интервью закончилось, когда над прочими голосами поднялся один. Знакомый, как и лицо, голос принадлежал стоявшей за репортерами Одри. И так жестко прозвучал вопрос, что никто не обратил внимания на нее, но все притихли в ожидании ответа.

Мистер Райзин, что заставило вас предать жену? Что такого особенного предложили вам две несовершеннолетние девочки?

Вопрос вопросов. Вот что терзало и убивало ее душу. Я видел это. Изможденный вид, ввалившиеся щеки, поникшие плечи – все из-за этого.

Толпа притихла. Репортеры нетерпеливо облизывались в предвкушении ответа. Всего один вопрос, и рутинная болтовня внезапно качнулась к сенсации. Одри не стала ждать ответа и, незаметно повернувшись, зашагала к углу здания. Шарф и солнцезащитные очки оказались достаточной маскировкой. Сомневаюсь, что ее узнал даже Вуд.

Между мной и ею стояла толпа, но я понимал, что если останусь на месте, то потеряю шанс. Растолкав собравшихся, я рванул за Одри. Моя жена как раз входила в микроавтобус с надписью «Сент-Бернар», когда я не дал ей закрыть дверь. Рядом тут же появились несколько человек с камерами.

Ждать репортеров долго не пришлось. И теперь число микрофонов, похоже, даже удвоилось. Одри потянула дверцу, но я остановил ее.

– У меня один план – найти мою жену.

Поняв, что жизнь в безвестности за стенами Сент-Бернара, выбранного ею в качестве убежища, может перемениться в ближайшие секунды, моя жена прикусила губу, собралась с силами и процедила сквозь зубы:

– А когда найдете?

– Скажу, что люблю ее. Всегда любил. Только она для меня и важна. Так было всегда.

Она снова потянула дверцу.

– Там были свидетели. Видео. Девочки… они пострадали…

– Од… – Я опустил голову. Этот бой был проигран еще двенадцать лет назад. – Я сказал правду.

Лицо ее напряглось. Одри шагнула из автобуса, не спуская с меня глаз. Репортеры обступили нас, ловя каждое слово, каждую интонацию. Два оператора едва не сцепились в борьбе за более выгодное положение. Ее нижняя губа дрожала. Одри вдруг подняла руку и ударила меня кулаком в грудь. Со стороны это выглядело так, словно ребенок стучит в тяжелую дверь. Дневной свет обнажил ее хрупкость и слабость. Ее злость. Ее многолетнюю муку. Все это отдалось во мне болью.

– Присяжные решили единодушно! – Одри сердито топнула ногой и закричала на пределе сил: – И после всего этого… – Она обвела рукой сгрудившуюся вокруг нас толпу. – И после всего этого ты будешь стоять здесь и врать мне?

Двенадцать лет я ждал этого разговора, но никогда не представлял, что получится вот так.

– Я никогда тебе не лгал.

Я знал, что будет дальше, но остался на месте. Одри собрала все, что накопилось за долгих двенадцать лет, за холодные, бессонные ночи, и ударила меня кулаком в лицо. Рот заполнился едким вкусом крови, но боль я ощутил в груди.

– Ничтожество. – Не удовлетворившись первым ударом, она поскребла в том же банке лет и приложилась к моей физиономии открытой ладонью. Кровь со слюной брызнула на ближайших репортеров. Мало того, Одри еще и плюнула мне в лицо. – Всегда им был. – И, немного успокоившись, насмешливо добавила: – Что ж, твои фанаты ждут не дождутся твоего возвращения. Только о том и говорят. – Моя жена снова потянула дверцу и едва слышно шепнула: – Отпусти.

– Одри… Если я никогда больше не сыграю… сколько времени тебе нужно, чтобы поверить мне?

– Этого не будет.

Я вклинился между дверцей и микроавтобусом.

– Подумай, если бы я это сделал, то отказался бы от всего и никогда больше не взял в руки мяч. – Я махнул рукой в сторону тех, кто стоял за спиной. – Все эти люди желают моего возвращения, и ты… В глубине души ты ведь знаешь, что я мог бы вернуться. Могу вернуться. Я не так уж еще плох. Не наталкивает ли это на мысль, что не все здесь так просто? Что, может быть, я никогда тебе не лгал? Что, может быть, лжет кто-то другой?

Мы не говорили об этом после моего ареста, после выложенной Энджелиной истории, после всех представленных улик Одри засомневалась и дистанцировалась от меня. Учитывая, что мне светило как минимум двенадцать лет, винить ее трудно. Срок, если подумать, внушительный. Если бы это помогло ей как-то смягчить боль, перерезать нить, соединявшую наши сердца, то лучше бы она сказала это тогда. Может быть, тогда последние десять лет не дались бы ей так тяжело. Одри так не сделала. И пусть она ненавидела меня сейчас, пусть старалась забыть и даже не носила обручальное кольцо, пусть всего лишь однажды навестила меня в тюрьме и пусть я не мог заставить ее поверить мне, наши сердца все равно бились в одном ритме.

– Давай, строй из себя мученика. Мне наплевать – пусть даже тебя закопают под пятидесятиярдовой линией, – продолжала Одри язвительным тоном, заколачивая гвозди мне в сердце. – Ты мне солгал.

– Без тебя футбол для меня ничего не значит. – Она захлопнула дверцу, повернула ключ и с ревом унеслась. – Так было всегда, – добавил я, обращаясь к тающим в воздухе клубам выхлопных газов, удаляющимся огонькам и ухмыляющимся репортерам.

Рядом со мной стоял Вуд. Раскрыв рот, он проводил удивленным взглядом скрывшийся за углом фургон и покачал головой.

– Значит, Одри все время была здесь. Прямо у нас под носом. – Он повернулся ко мне. – Вот уж не думал.

– Она так хотела.


Социальные сети отозвались на мое сенсационное возвращение в город довольно активно. Джим Нилз, давно отошедший от ежедневных программ и довольствующийся одним лишь субботним шоу, вышел из полудремы для проведения спецвыпуска. Кто-то в офисе шерифа выжал информацию о доме Вуда, и через час у ворот уже стояли три машины телевизионщиков. Несколько срочно примчавшихся инспекторов и чиновников измеряли расстояние между домом и школьным участком. Репортеры брали интервью у администраторов, твердивших о необходимости «защитить детей». Винить их нельзя. Если бы кто-то, сделавший то, что, по их мнению, сделал я, поселился в полумиле от школы, где учились бы мои дети, я бы сам возглавил комитет по изгнанию такого негодяя из города. Но речь шла обо мне самом, и я ведь себя знал. В ход пошли самые разные измерительные инструменты и средства, включая спутники и GPS, и все подтвердили, что мое пребывание в доме совершенно законно.

– Но, – сказал Джим Нилз, вскидывая бровь в заключение репортажа, – только-только. Настойчивое утверждение мистера Райзина о том, что он не собирается играть в профессиональный футбол, вызывает вопрос. А каковы, мистер Райзин, ваши планы и почему вы выбрали в качестве места жительства именно этот городок? – Джим покачал головой и сложил руки. – Привыкшему побеждать, как это было с мистером Райзином, трудно смириться с поражением. Можно убрать его из футбола, но как убрать футбол из него? Что ж, это уже совсем другое дело.

Я выключил телевизор, посмотрел в окно в направлении прячущегося за деревьями амбара и молча кивнул в знак согласия.

Глава 11

Амбарная дверь заскрипела от моего толчка. Я прибавил газу в лампе и вошел. Свет от сверкающего белого плафона осветил амбар изнутри, и я застыл на месте от удивления.

Амбар был предназначен для развешивания и просушки табачных листьев. В среднем амбары имели пятьдесят футов в ширину, сто пятьдесят в длину и пятьдесят в высоту – почти такого же размера, как баскетбольный зал. Температура и влажность регулировались с помощью горизонтально расположенных по всей длине, снизу и сверху, форточек. Внутреннее пространство амбара делили стропила. Расположенные на расстоянии пяти футов друг от друга, от передней двери до задней, они пересекали амбар по всей длине. Стропила начинались прямо над головой и поднимались через каждые четыре фута, как лестницы к крыше. Внутри амбар походил на сушилку в прачечной, только не для белья, а для табачных листьев, и обезьяне было бы тут раздолье. Для нас с Вудом это место было получше Диснейуорлда. Мы поднимались по лестнице на первую балку, а оттуда взбирались на самый верх и, как Человек-Паук, перепрыгивали с балки на балку, не касаясь земли.

После того как табачная отрасль пришла в упадок, амбаров на Юге осталось мало. Несколько еще можно найти в Коннектикуте, но большую их часть разобрали, доска за доской, чтобы продать ради ценной сосновой сердцевины. Она уникальна по своим качествам: в древесном волокне содержится терпентин, натуральный продукт дерева, который обрабатывается, очищается и превращается в керосин, моющую жидкость вроде «Пайн-Сол» или в тысячи других вещей. Срезанное дерево сохраняет в себе природное горючее, обладающее почти такими же качествами, как и газолин. В холодные ночи я не раз выкапывал из земли сосновый корень, очищал ножом небольшой участок, поджигал сырой, обнажившийся конец корня и смотрел, как он горит – часами, словно факел. А если при этом найти настоящую сердцевину сосны, ту, где самая густая смола, то звук при зажигании будет как у паяльной лампы.

Учитывая, что амбары строятся из такого легковоспламеняющегося материала, неудивительно, что когда один из них загорается, зрелище бывает еще то. Огонь распространяется и выходит из-под контроля очень быстро. За каких-нибудь несколько секунд он превращается в бушующее пламя. Лучшее, что можно сделать, – это отойти подальше и любоваться зрелищем, какое редко увидишь.

Запахи навоза, табака, земли и терпентина, усиленные жарой и влажностью, окружили меня и наполнили воспоминаниями. Как давно это было. И хотя воспоминания были приятными, они бледнели в сравнении с теми, что висели внутри.

Треть амбара занимали плакаты, кубки, значки, мячи, свитера, взятые в рамку газетные статьи – самые разнообразные, так или иначе связанные с моей карьерой памятные вещицы, которые только можно было найти, купить, откопать, приобрести или украсть. Они висели на стенах, где их не мог видеть никто, кроме Вуда и Коуча Рея. Я забрался по стропилам повыше и повесил лампу. Тридцать футов над землей. Сел верхом на балку и с изумлением оглядел свой личный зал славы. На одной стене висел щит «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГАРДИ, НА РОДИНУ МЭТЬЮ РАЙЗИНА, РАКЕТЫ», стоявший когда-то на въезде в город. Внизу подо мной, испачканная землей и навозом, лежала голова моей бронзовой статуи вместе с фрагментами рук и локтей. Я представления не имел, откуда все это взялось, кто это собрал, и никогда не видел большую часть представленной экспозиции, но, сидя там, чувствовал себя так, будто меня втолкнули назад в мир, из которого я был изгнан и который пытался забыть. Я поднялся по стропилам еще футов на двадцать и выглянул в вентиляционное окно. Вокруг было темно. Вдалеке, за хижиной, слышался шум проезжающего поезда. Что я всегда любил в Одри, помимо прочего, так это ее неумолимую, непоколебимую решимость, но сейчас эта решимость была нацелена на меня, и вместо того, чтобы бороться за меня, она боролась со мной.

Внизу скрипнула дверь. Кто-то высокий ступил в зонтик света от лампы. Он поглядел вверх и увидел меня под крышей.

– Мистер Райзин? Сэр? – Голос был молодой, низкий, мужской и незнакомый. Я спустился и спрыгнул на землю перед ним. Почти одного роста со мной, он держал в руках здорово потрепанный футбольный мяч.

– Мистер Райзин, сэр?

Одет он был в школьную форму Сент-Бернара: белая рубашка, заправленная в темно-синие брюки, ремень, галстук. Приятный, красивый парень. Цвет кожи предполагал, что один из его родителей был черным, а второй белым. Черты лица четкие, точеные, никакого жира, очень хорошая мускулатура.

Он протянул руку.

– Сэр, меня зовут Далтон Роджерс.

Я покачал головой.

– Мэтью. – Рукопожатие было сильным, крепким и мозолистым.

Он сразу перешел к делу:

– Сэр, мне нужна ваша помощь.

Я взглянул на дверь амбара.

– Парень, меня могут снова посадить уже за то, что я с тобой разговариваю.

– Сэр, я подпишу любой документ, какой понадобится. Вы можете снять меня на видео и сказать, что я сам пришел к вам. Делайте все, что угодно, просто я знаю, что мне надо кое-что исправить, а сестра Линн, она всегда говорит…

– Сестра… кто?

– Сестра Линн. Она всегда говорит, что если бы вы не были в тюрьме, то лучшего тренера мне было бы не найти, и теперь, когда вы вышли и… в общем…

Среднее имя Одри – Линн.

Я бросил взгляд на дорогу, ведущую к хижине, и за ворота, где стояли мусоровозы.

– И что же ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?

Ди изобразил бросок правой рукой.

– Помогите мне.

– Зачем?

Он попытался найти ответ и не смог.

– Сэр, я… я не знаю. Просто я… я бы хотел играть в колледже, а с последнего сезона дела идут все хуже и хуже, просто совсем паршиво. У меня не получается…

– Я не могу тебе помочь.

Парень смутился, словно человек, с которым он разговаривал, не соответствовал образу, который кто-то создал у него в голове.

– Но вы же говорили…

– Что я говорил?

– Вы говорили, что хотели бы однажды стать тренером.

Я пристально посмотрел на Ди.

– Когда?

Он поднял глаза, припоминая.

– После техасской игры, на первом курсе колледжа. И потом, когда выиграли у Луизианы в Долине Смерти. Вы сказали, что после своей профессиональной карьеры или если что-то не получится, вы бы хотели…

Парень был прав. Я это говорил, но те интервью случились пятнадцать лет назад, и их записи вот так запросто не валяются.

– Где ты видел эти интервью?

Ди махнул рукой в сторону школы.

В том, что в Сент-Бернаре сохранились записи моих выступлений, ничего странного не было. Я бы не удивился, если бы у них остались записи всех моих игр и послематчевых школьных интервью, но не колледжских. Этим взяться здесь было неоткуда. Разве что кто-то их пожертвовал.

– Ты смотрел записи со мной?

Не чувствуя необходимости что-то добавить, парень просто кивнул.

– Все ваши школьные игры. – Он еще раз кивнул. – И в колледже.

– Ты видел какие-то мои игры в колледже?

Ди покачал головой.

– Нет. Не какие-то. Все до единой. – Пауза. – Наверное, раз сто.

– Ты смотрел мои игры сто раз?

Парень сдержанно кивнул.

– Да, сэр. Вместе с сестрой Линн. Она… – Он неловко усмехнулся, словно в последующем признании было что-то странное: – Она любит футбол и много чего о нем знает. Она пускает меня в школьный архив и даже смотрит вместе со мной, но не разрешает брать с собой. Заставляет смотреть прямо там.

После того единственного визита в тюрьму Одри исчезла вместе со всем, что у нас было, – включая двадцать семь тысяч долларов, что оставались на нашем счету. Я всегда полагал, что моя жена опустошила наш дом и выбросила все мои вещи вместе с фильмотекой в ближайший мусорный бак.

– Вы вместе смотрите записи?

Парень снова сдержанно кивнул.

– Давно?

Он поднял руку над землей, примерно на уровне пояса.

– Сколько я себя помню.

Я решил проверить Ди, начав с легкого.

– С кем мы играли третью игру на первом курсе?

– Со штатом Миссисипи, 42–20. Вы принесли шесть тачдаунов.

– Предпоследний курс, какую тактику мы использовали в начале пятой игры сезона?

Он улыбнулся.

– Квотербек-сник. Сейфти играли глубоко, на двадцатке, и вы начали от линии и прошли восемьдесят ярдов. Счет 52—0.

– Моя последняя игра?

– Двадцать от линии, глубокий фейд. – Ди поднял палец. – Вот только Родерик Пензел побежал фейд, а не пост. Как он это понял, не знаю, разве что ты сказал на линии, но в фильме этого не видно.

Парень был прав. Я показал комбинацию, но не на линии. Ее знали только Родди, Вуд и я.

– Мистер Нилз спрашивал вас о том пасе в вашем последнем интервью перед арестом. И сестра Линн… – Он опустил глаза и не смотрел на меня. – Ваша жена. – Парень встретился со мной глазами. – Она тоже говорила о нем. – Он повернулся, немного смущенный: – И Родди в более позднем интервью после того, как вас посадили, а он играл за «Стилерсов».

– Ты хорошо подготовился.

– Сестра Линн на самом деле не сестра, но мы все так ее называем. Она заставила меня пообещать не рассказывать никому про нее и про вас, потому что… ну, в общем, просто попросила, и я никому никогда не рассказывал. То есть до сих пор.

Ди сунул мяч под мышку.

– Вы мне поможете?

Мне хотелось помочь. Очень хотелось. Я поднял ногу с браслетом.

– Не могу. – Я вышел впереди него и обернулся. Мысль о том, что кто-то живет в моей тени, не давала покоя. – Можно дать тебе совет?

– Конечно.

– Ты должен понять и запомнить, что я не сделал себя. Все это – я просто был собой.

Парень ухмыльнулся.

– То же самое вы сказали Джиму Нилзу.

– Это было правдой тогда, правда и сейчас. Удачи тебе. – Я оставил его в темноте амбара и вернулся в хижину, то и дело поглядывая через плечо, а потом долго не мог уснуть.

Глава 12

В четыре часа утра заскрипели доски крыльца, после чего маленькая фигурка открыла и затворила двери. Она постояла тихо несколько минут, глядя на меня, потом на цыпочках подошла к кровати. Я не спал, потому что так и не смог уснуть. Легкие шаги Одри выдали ее, как и дыхание, изгиб плеча, линия щеки и бледное отражение из-под капюшона спортивной кофты.

Я нарушил долгое молчание.

– Привет.

Мой голос не напугал ее. Одри стояла надо мной, руки в карманы.

– Ди нужна твоя помощь.

Я сел. Единственным светом в комнате был свет от уличного фонаря.

– Насколько я понял, помощь у него есть, и немалая.

– Я сделала все, что могла. Ему нужен ты.

– Милая, я не могу помочь этому парню.

Жена помолчала. Тон ее изменился – стал более злым.

– Я тебе не милая.

Я ничего на это не ответил, а только поднял ногу. Даже в темноте выступающий браслет был виден.

– Даже если бы захотел…

Она скрестила руки на груди.

– Ну конечно же, ты можешь.

– Сделай это сама.

– Не могу.

– Почему?

Она заговорила медленнее:

– Я не знаю как. Его бросковое движение ужасно, и оно идет от головы.

– Судя по тому немногому, что я видел, ты права.

– Так ты видел его?

Разговор получался какой-то странный, едва ли не сюрреалистический.

– Одри, после двенадцати лет тюрьмы есть парочка других вещей, которые я хотел бы обсудить с тобой, прежде чем мы займемся случаем Далтона Роджерса.

– Ответь мне на вопрос.

– Да. Я видел его. Мы с Реем наблюдали за ним с вершины Ведра.

– Так ты поможешь ему?

– Если я хотя бы приближусь к мальчишке, меня снова посадят в тюрьму до конца жизни.

– Никто ничего не узнает.

– Хочешь, чтобы я лгал?

– Ты в этом мастер.

– Од…

– Я хочу, чтобы ты помог Ди осуществить его мечты.

– А как насчет моих?

Она отступила от меня.

– Твои мертвы, а его не должны умереть. У него для этого есть все.

– Я не могу это сделать. Не могу. Я не вернусь туда.

Одри шагнула ближе, склонилась надо мной в каких-то дюймах от моего лица.

– Я не знаю, чего ты ждал, когда освободился. Что играючи вернешься в мою жизнь и мы будем жить долго и счастливо? – Она подняла руку без кольца. – Твоя жизнь со мной закончена. Все, точка. Нас больше нет со времени суда, с того самого дня.

– Одри… я здесь ради тебя, а не Далтона или кого-то еще.

Она оборвала меня:

– Ты меня не получишь.

– Тогда зачем я должен помогать тебе?

– Далтону было четыре года, когда я увидела его в первый раз. Мать бросила его, ушла и ни разу не вспомнила. – Одри отвернулась, шагнула в сторону. – Он – сын, которого ты мне не дал. – Она снова повернулась лицом ко мне. Глаза прищурены. – Мэтью, я не прошу тебя, я говорю тебе: ты мне должен.

– Даже если я отправлюсь в тюрьму из-за этого мальчишки?

– Даже если так.

– Почему ты не развелась со мной?

– А это имеет какое-то значение?

– Двенадцать лет я гнил в той вонючей тюрьме, ожидая хоть чего-нибудь: звонка, письма, визита, бумаг о разводе. Каждый раз, когда почтовая тележка грохотала по тюремному коридору, я спрашивал себя, не сегодня ли тот самый день, но этот день так и не настал. Поэтому да, это имеет значение. Почему ты ни разу не связалась со мной? – Я повысил голос. – Ничего. Ни полсловечка за двенадцать лет. Я видел записи и понимаю. Сам бы поверил, что там был я, но в любом случае я заслуживаю большего, чем созерцать твой удаляющийся зад.

Одри усмехнулась и хотела что-то сказать, но потом, видимо, передумала.

Молчание затянулось. Никто не говорил. Она начала бормотать что-то себе под нос, ведя разговор с самой собой, и, похоже, обе стороны злились, а потом она подняла руку и ткнула вверх пальцем.

– Ты хочешь искупления?

– Да.

Она повторила. Медленнее:

– Ты хочешь искупления?

– Да.

Она подошла к двери, открыла и остановилась спиной ко мне.

– Помоги Ди. – Сделала шаг, потом остановилась. – Между нами все кончено, но, может быть, помогая ему, тебе удастся спасти то, что осталось от твоей жалкой пародии на жизнь, и при этом он, возможно, станет тем, кем ты никогда не был. – Она оглянулась через плечо: – Это твой долг передо мной. И… перед собой.

Я встал и негромко спросил:

– А он будет меня слушаться?

Одри не была готова увидеть меня в лунном свете. Не ожидала увидеть меня таким – со шрамами. Глаза ее на мгновение метнулись к ним, но потом она овладела собой, и стальной стержень встал на место.

– Он сделает все, что ты ему скажешь. – Она помолчала. – Абсолютно все.

Я остановил ее.

– Одно условие.

Она ждала.

– Ты присутствуешь на каждой тренировке. Ты не показываешься… я не тренирую.

Какой-то вопрос вертелся у нее на кончике языка, она хотела что-то спросить.

– Тебя… – голос изменил ей, – ударили ножом?

– Дважды.

Пауза. Еще один взгляд.

– Тебе было страшно?

– Я плохо помню. Все произошло довольно быстро.

– Ты страдал?

– Не так сильно, как от пребывания там.

Одри постояла с минуту, наконец заговорила:

– Мэтью… – Глаза ее были холодными, уставшими, и окно в ее душу закрывалось. – Тебе дали двенадцать лет, и все. – Она покачала головой. – А я получила пожизненный без всякого досрочного.

Отвернувшись, пряча лицо, она шагнула за порог и закрыла за собой дверь.


Я стоял в тени и вглядывался в трибуны. Он вышел на поле на рассвете. Одри стояла рядом. Я понимал, что лучше сделать это быстро, поэтому натянул на голову капюшон и трусцой побежал на поле. Парень увидел, что я бегу, и вышел на двадцатиярдовую линию. Не дав ему ничего сказать, я заговорил:

– Мы тренируемся дважды в день. В шесть и в шесть. У тебя восемь недель до начала сезона, и работы у нас будь здоров. – Он кивнул и улыбнулся. – Но не спеши радоваться, у меня есть пара правил.

Ди перестал подбрасывать мяч.

– Ты делаешь, что я говорю, когда я говорю, каждый раз, как я говорю, и как только я это говорю. Понятно?

Он кивнул.

– Будешь возражать мне, спорить или предлагать какие-то несущественные отговорки, и… – я показал на дорожку, ведущую через деревья к свалке, – я ухожу. И никакие «пожалуйста, дайте мне еще один шанс» не помогут. – Я ткнул пальцем под ноги. – Вот такие правила.

Парень опять кивнул.

– Да, сэр.

– И заканчивай ты с этим своим «сэром». Я по возрасту гожусь тебе в отцы, но необязательно напоминать об этом.

– Да, сэр.

Эта способность отвечать быстро и делать именно то, что я ему только что сказал не делать – но с юмором и необидной насмешливостью, – качество, необходимое великим квотербекам. И у парня его было в избытке, впрочем, как и врожденной самоуверенности и самонадеянности, того, чему тоже нельзя научить. Еще квотербеку нужны энергия и напор. Коуч Рей как-то сказал, что то же верно и для скаковых лошадей – либо это есть, либо нет. Работа тренера – взять быструю лошадь и сделать быстрее. Время от времени ты находишь лошадь, у которой есть все необходимое, которой требуется лишь небольшой толчок, и, в общем… с этого момента парень мне понравился. Я повернулся к Одри.

– Могу я попросить тебя об одолжении?

– Спрашивай. – Холодно и бесстрастно.

– Ты не против армеек?

Она покачала головой.

– Не против.

– Знаешь размер его обуви?

Она кивнула.

Я снова повернулся к Ди и приподнял штанину, демонстрируя браслет.

– Ты должен дать мне слово, что не расскажешь никому, ни одной живой душе, что мы занимаемся этим. Если проболтаешься, меня упекут назад в тюрьму. Я бы хотел этого избежать.

– Даю вам слово.

Одри шагнула ближе.

– Он никому не скажет. Я об этом позабочусь.

Я подошел к нему вплотную и показал на Одри.

– Хочу сразу внести ясность: я здесь ради нее, а не тебя. Она твой билет. И плевать мне на твои уговоры и мольбы, если ее здесь не будет, то и меня тоже.

– Но это же не от меня зависит.

Я повернулся и зашагал прочь.

– Жизнь, она такая. Лучше привыкай.

Ди бросил мяч и попал мне прямо по спине.

– У меня к тебе вопрос.

Я остановился, но не обернулся. Мальчишка нравился мне все больше и больше.

– Откуда мне знать, что ты еще хорош? Откуда мне знать, что ты можешь мне помочь?

Солнце только-только показалось над верхушками деревьев. Встав на двадцатиярдовую линию, я поднял мяч, отступил на два шага и бросил его в эндовую зону. Я прошептал Одри, пока Ди наблюдал за полетом мяча:

– Если тебя выпустили, это еще не значит, что ты свободен. – На расстоянии примерно девяноста двух ярдов мяч прошел между стойками ворот, ровно посередине. Глаза у Ди полезли на лоб.

Я сунул руки в карманы и пошел.

– И здесь мы тренироваться не можем. Мне на эту траву ступать не дозволено. – Я показал на свалку. – Не опаздывай.

Все это время глаза Одри ни разу не взглянули на мяч. Она не отрываясь смотрела на меня.

Глава 13

Был вечер четверга. За две недели до Рождества. Тот случай, когда Джинджер швырнула в меня перстнем, уже подзабылся, остался только шрам над глазом. Со свойственной ей нежностью Одри улыбнулась и сказала: «Девчонкам нравятся шрамы».

Поскольку на следующий день предстояла игра чемпионата штата, команда потренировалась налегке, прогнала разные положения и комбинации, а потом посмотрела видео. После тренировки двое из нас отправились за бургерами, а потом я высадил Одри у ее дома. Мама уже отправилась спать, поэтому я сидел в гостиной и изучал запись игры, когда зазвонил телефон. Звонил Вуд. И, судя по шуму в трубке, он был не дома.

– Мне нужна твоя помощь.

Рядом с ним или позади проехало что-то громыхающее: в телефоне затрещало. Я взглянул на настенные часы.

– Ты где?

– Телефонная будка возле старых складов. Приезжай быстрее.

– Что ты…

– Объясню, когда приедешь.

В трубке щелкнуло, и я схватил ключи от фургона. Через восемь минут уже съехал с шоссе на насыпную дорогу, ведущую за старые склады, примыкающие к железнодорожным путям на окраине города. Что тут может быть в такое время, кроме неприятностей? Вуд увидел свет фар, вышел из-за кустов и замахал, подзывая меня. Позади него, ярдах в ста, я увидел отражение света, горящего внутри складов, что было необычно, поскольку ими не пользовались уже несколько десятков лет.

Вуд забрался в фургон, весь взмокший от пота и явно испуганный:

– Вон туда. – Он протянул руку.

Я покачал головой.

– Вуд, что, скажи на милость…

– Джинджер. Она во что-то влипла или вот-вот влипнет. Позвонила мне и попросила, чтобы я притворился ее парнем. Говорила тихо, неразборчиво, старалась, чтобы ее не услышали. Я поставил машину вон там, пошнырял тут и понял, что не хочу входить туда один.

Вуд в то время был шесть футов три дюйма ростом и весил двести восемьдесят пять фунтов. Уж если он не хотел входить в заброшенный склад, то я и подавно.

– Что там?

– Какая-то группа. Металлисты или панки. И всем им скорее ближе к тридцати, чем к двадцати. Все сплошь в татуировках, живого места нет. И они, похоже, здорово развлекались все то время, пока мы с мячом баловались. Все явно под кайфом. Мет или кокс. В общем, она сказала, что познакомилась с их главным в каком-то баре. Он ей наплел, будто они сегодня снимают здесь какое-то музыкальное видео. Сказал, что потом будет клевая вечеринка. Предложил ей, – Вуд изобразил пальцами кавычки, – сыграть в главной роли. – Он нахмурился. – Судя по тому, что я видел, они собираются снимать видео, но оно не имеет никакого отношения к музыке. У них там на столе изрядно белого порошка, один из парней держал шприц. Похоже, объяснял Джинджер, что ей надо попробовать. – Он помолчал. – Она не одета, и обращаются они с ней грубовато. У одного за поясом торчит пистолет.

Я посмотрел Вуду в лицо.

– Все, что ты мне говоришь, правда?

Он вскинул руку.

– Честное слово.

– Ты имеешь к этому какое-то отношение?

– Я подвез ее.

– Ты сделал что-нибудь незаконное, о чем мне следует знать, прежде чем я влезу в это дело?

– Нет.

– Уверен?

– Да.

Я вылез из фургона, вошел в кабину платного телефона и набрал 911. Когда оператор ответил, я сказал:

– Это Мэтью Райзин. Мне надо поговорить с капитаном Робертсом. Позвоните ему домой, если потребуется.

– Подождите, пожалуйста.

У капитана Робертса был сын Керри на два года старше меня. Мы с ним много времени провели на поле, поэтому я знал его достаточно хорошо и надеялся, что его отец знает меня и ответит на звонок. Прошло две секунды, в телефоне несколько раз щелкнуло, и капитан Роджерс взял трубку. Голос у него был недовольный.

– Мэтью, уже поздно.

– Сэр, вам надо прислать кого-нибудь и ваших ребят к старым складам у железной дороги. И, сэр, это надо сделать прямо сейчас.

Его тон тут же изменился.

– Не хочешь рассказать мне, в чем дело?

– Расскажу, когда приедете. Если в нескольких словах, тут замешаны наркотики, и какие-то парни принуждают девушку к тому, чего она не хочет.

– Кто девушка?

Керри и Джинджер пару раз встречались, поэтому я предполагал, что он ее знает.

– Джинджер.

– Тебе грозит опасность?

– Нет, сэр. Пока нет.

Я услышал, как на заднем фоне открылась дверь, и он пробормотал кому-то что-то.

– Где ты?

– В телефонной будке, где поворот на грунтовку.

– Дай нам десять минут.

Я повесил трубку, вернулся в машину и выключил фары. Некоторое время я просто сидел, но очень скоро сообразил, что у нас может не быть этих десяти минут. Я включил первую передачу и медленно двинулся вперед по дороге.

– Что ты задумал? – спросил Вуд.

– Пока не знаю.

Вуд посмотрел на меня с сомнением.

– Я знаю, что ты это ты, и все такое. И все знают тебя, и ты уже начинаешь привыкать, что перед тобой расстилают красную дорожку, но этим парням наплевать, кто ты. Они полные отморозки.

– Я тебе верю.

Мы подъехали к складам и остановились в пределах слышимости. Я тихо прикрыл дверцу, Вуд встал рядом. Были слышны мужские голоса, женский смех и еще один женский голос, звучавший отнюдь не весело. Я шепотом спросил Вуда:

– Джинджер?

Он кивнул. Мне были видны только белки его глаз.

– Ты идешь?

– Ну не сидеть же здесь и слушать.

Вуд дважды шлепнул себя по лицу, покачал головой, закатал рукава и потрусил рядом со мной. Он положил руку мне на спину.

– Если дойдет до драки, только не бей правой.

Я кивнул.

– Хороший совет.

Нам с Вудом довелось побывать вместе в нескольких стычках, но по большей части в играх. Мы были футболистами, а не героями.

Мы подошли со стороны железнодорожных путей, что обернулось в нашу пользу и дало нам несколько секунд преимущества, потому что, когда мы завернули за угол, огни погрузочной платформы светили с нашей стороны им в глаза. Я насчитал пятерых парней, одну девушку и Джинджер. Только на двух из них была одежда, да и то не больно много. Джинджер сползла с грязной кушетки и лежала на одеяле на полу. Какой-то тип сидел с ней рядом. На столе – дорожки из белого порошка, шприцы, зажигалка и кусок резиновой трубки. Судя по выражению глаз Джинджер, она витала в каких-то иных мирах.

И еще была напугана.

Мне не нравилась Джинджер. Никогда не нравилась. Она всегда раздражала меня, поэтому я держал дистанцию. Плюс к этому я помнил ее выходку со швырянием перстня полтора месяца назад, и у меня имелось достаточно причин, чтобы не быть здесь. Одного взгляда хватило, чтобы понять – девушка не в себе и выбраться самостоятельно уже не сможет. Я вошел с улыбкой на лице, потирая руки как будто бы в предвкушении отличного развлечения.

– Привет, ребята.

Дружелюбный тон моего слишком уж бодрого голоса заставил их гадать, явился ли я поразвлечься или принес неприятности. Я знал, что долго это не продлится. Первый парень – тот, что сидел на земле со следами белого порошка под носом, – встал прямо передо мной. Я показал на Джинджер и попытался рассмеяться.

– Похоже, вечеринка уже началась.

Они были явно сбиты с толку как моими словами, так и тем, что никак не могли сообразить, кто я. Эти люди понимали, что знают меня, просто не могли сложить картинку в своих затуманенных дурью мозгах. Джинджер протянула руку, но глаза ее на меня не смотрели, да и улыбка ее не убедила меня, что все это доставляет ей удовольствие. Вуди прикинулся этаким здоровым дурачком и протянул Джинджер руку.

– Привет, куколка.

Джинджер поднялась.

– Приве-е-ет, Ву-у-у-у-ди-и-и-и.

Краем глаза я заметил слева от себя какое-то движение. Бритоголовый здоровяк, явно главарь, направился в мою сторону. Ростом он был примерно пять футов десять дюймов и выглядел настоящим качком. Парень регулярно качал «железо» и определенно глотал стероиды, дабы поддерживать себя в такой форме. На нем были потрепанные джинсы, грудь, шея и лицо почти сплошь покрыты татуировками. Эффектнее всего выглядели языки пламени, некоторые из которых походили на длинные тонкие руки с проступающими венами, – они извивались по груди, шее и поднимались на лицо. Один из огненных языков обвивал шею, окружал висок и веером расходился над ухом и по затылку – что-то среднее между Квиквегом и Невероятным Халком. Вуд был прав: рукоятка пистолета демонстративно торчала у него из-за пояса. Судя по живости, с которой он двигался, и выражению глаз, он был единственным в этой компании, кто не принимал галлюциногенов. Он был трезв как стеклышко и не купился на мой не слишком убедительный спектакль.

Главарь встал между мной и Джинджер и уже собирался вмазать Вуду, когда я решил, что лучшая защита – нападение. В футболе это называется «быстрый счет»: ты хватаешь мяч и вводишь его в игру, не дав защите опомниться. Я не сказал ни слова. Задействовал ноги: кинетическая цепь зародилась в пальцах ног, и я с силой врезал ему левой в правую скулу. Он рухнул на землю, и я почувствовал, как треснули кости: его челюсти и моей руки. Парень с белым порошком под носом посмотрел, как я вырубил его приятеля, оторвался от бутылки виски и попытался встать, но не удержался на ногах и повалился спиной на кушетку.

Все остальные были слишком ошарашены, чтобы реагировать, поэтому Вуд схватил Джинджер в одну руку, ее платье в другую и пулей понесся с ней к фургону. Когда мы усадили ее на переднее сиденье, она расплакалась, повисла на мне и забормотала, что ей очень жаль. Говорила и что-то еще, но я не все понял. Я отпихнул девушку на Вуда, и мы помчались, разбрасывая гравий и землю, к дороге, куда как раз прибыл капитан Роджерс с пятью машинами. Где-то между складом и поворотом рука моя распухла до размеров боксерской перчатки.

Мой растущий статус местной знаменитости сделал свое дело, и когда я внес Джинджер через раздвижные стеклянные двери, Брунсвикское отделение «Скорой помощи» сразу вышло из спячки. Я положил ее на кровать и хотел уйти, но она вцепилась в меня и не отпускала, пока ее осматривали. Врач уступил, сестры засуетились. Очень скоро стало понятно, что Джинджер не в себе и не в состоянии понять свое медицинское состояние, поэтому врач доверил эту информацию мне. Час спустя, читая отчет по токсикологии, он сказал, что в ее организме наркотиков столько, что хватило бы убить маленькую лошадь, и в этом убойном коктейле присутствует, помимо всего прочего, еще и лошадиный транквилизатор.

Я посмотрел на спящую Джинджер.

– Лошадиный транквилизатор?

Врач кивнул.

– Штука недорогая и распространенная. На черном рынке идет как наркотик для изнасилования. В последнее время сталкиваюсь с ним довольно часто. – Он принялся объяснять, что этот наркотик чаще всего используют парни, которые хотят вырубить девушку часов на двенадцать, чтобы потом она не помнила, что было вечером. Из класса так называемых «амнезиаков». Жертвы просыпаются вялыми и не помнят, что с ними происходило. Врач сказал, что кто-то, вероятно, подсыпал Джинджер наркотик в выпивку, и он сомневается, что она вспомнит, что с ней было. Более того, продолжал он, в зависимости от дозы наркотик может даже стереть воспоминания о том, что произошло до его принятия. Большая вероятность, что Джинджер завтра проснется в больнице и не будет знать, почему она здесь. Заканчивая вносить записи в медицинскую карту, врач посмотрел на мою руку.

– А с парнем что?

– В отключке.

– Вполне верю, – кивнул доктор и, отложив в сторону планшет, принялся осматривать меня. Закончив, он бросил взгляд на настенные часы и посмотрел на меня поверх очков. Было уже за полночь.

– Вы начинаете сегодня вечером?

Я кивнул.

– Есть ли вероятность, что мне удастся уговорить тебя посидеть на скамейке запасных?

Я покачал головой.

Он прищурил один глаз.

– Насколько ты крут?

Я ответил честно:

– Не так крут, как все думают.

Он показал на мою руку.

– Я должен заняться ею или… – Доктор осторожно дотронулся в нескольких местах до тыльной стороны руки стерильным щупом, – эта кость пережмет вот здесь артерию и нерв, в результате чего ты однажды можешь лишиться способности держать за руку жену, открывать дверь или застегивать штаны. – Мне такая перспектива не понравилась. – Я могу дать тебе наркоз и прооперировать, и наутро ты проснешься отдохнувшим и счастливым, лишь с незначительной болью в руке, но в этом случае завтра ты не сможешь играть. Второй вариант – вправить кость прямо сейчас, и тогда завтра ты можешь рискнуть и надеяться, что не повредишь руку еще сильнее.

– А если вы сегодня прооперируете, на сколько я выйду из строя?

Он покачал головой из стороны в сторону.

– От четырех до шести недель.

– А если рискну?

Он нахмурился.

– Если завтра ты повредишь руку, боль может оказаться невыносимой, и завтра вечером ты снова придешь и будешь умолять меня сделать то, что я должен сделать сейчас.

– А если не поврежу?

– Есть вероятность, хоть и небольшая, что кость срастется и мне не придется тебя резать.

Вуд, который сидел неподалеку, покачал головой.

– Мэтти, не геройствуй. Соглашайся на операцию. Я позвоню твоей маме. Не рискуй колледжем. У нас есть Скуизи, и мы справимся.

Скуизи был нашим запасным квотербеком. Мне нравился Скуизи. У него был потенциал хорошего квотербека, но его время еще не пришло, и если бы мы вышли с ним в основе в пятницу, то были бы разбиты наголову.

Очевидно, Вуд, чувствуя себя виноватым в том, что втянул меня в переделку с реальными последствиями, уже позвонил Одри, потому что в эту минуту она вошла в кабинет. Едва взглянув на мою кисть, она взяла меня под руку и наклонилась вперед:

– Доктор, сделайте так, как он вам скажет.

Я посмотрел на свою распухшую руку.

– Вправляйте.

Остаток ночи прошел невесело, и я мало спал. Джинджер оставили в больнице до утра. Чудесным образом она на следующий день появилась на игре в своей чирлидерской форме. О событиях прошлой ночи девушка, по слухам, ничего не помнила. Я не был уверен, настоящая ли это амнезия или просто удобная амнезия. Как бы то ни было, перед игрой она ничего мне не сказала и все четыре четверти болела как ни в чем не бывало. Вуд лез вон из кожи, чтобы защитить меня, а главное, мою левую руку. Ею для бросков я не пользовался, но он чувствовал себя виноватым и не хотел, чтоб история с травмой поставила под угрозу мое поступление в колледж. После игры я вышел из раздевалки, спрятал левую руку в большой передний карман спортивной куртки – и чтобы защитить ее, и потому что она была завернута в лед. К тому же я не хотел, чтобы болельщики или кто-то еще начали задавать вопросы. Джинджер стояла одна в сторонке, что было необычно, поскольку она любила находиться в центре внимания. Одри направлялась ко мне. Джинджер подошла первой и взяла меня под руку. Потом скользнула по моей левой руке в карман к мешочку со льдом и оставила руку там.

– Ты любишь ее, да?

– Да.

– Это настоящее?

Я кивнул.

Она повернулась ко мне, вскинула глаза. Одри была уже футах в двадцати.

– Есть надежда, что поделишься? – Она взглянула на Одри. – Она ничего не узнает.

– Джинджер, мне жаль, что вчера так случилось. Сочувствую тебе. Я твой друг, но…

– Порченый товар?

– Наивная? Да. Но порченый товар? Я бы так не сказал.

– Значит, ты меня не одобряешь?

– Одобрение тут ни при чем.

– А что тогда?

Я покачал головой.

Она изобразила притворную улыбку и прижалась ко мне.

– Что!

– Джинджер, ты склонна принимать плохие решения и заришься на то, что тебе не принадлежит.

Она сжала мою руку.

– А чего ж ты тогда вчера явился?

– Потому что Вуд позвонил.

– А ты делаешь все, о чем Вуд просит?

– Я ему доверяю.

Она отшатнулась.

– А мне доверяешь?

– Нет.

Она хмуро кивнула. Одри была уже рядом. Джинджер стиснула мою руку с удивившей меня силой. Боль была жуткая и пронзила как нож. У меня чуть не подкосились ноги.

– И кто же из нас наивный?

Улыбку как ветром сдуло – на меня смотрели холодно-стальные глаза, из которых ушла жизнь.

Джинджер повернулась к нам спиной и исчезла в толпе. Одри подошла, мягко взяла меня за руку, и мы молча наблюдали, как Джинджер заводит толпу. Одри покачала головой.

– Вот ведь змея, да?

Я кивнул.

Одри повернулась к моей машине.

– Есть предложение. Я покупаю тебе чизбургер, а ты рассказываешь мне, что именно здесь происходит.

– Я расскажу тебе, что случилось, но не уверен, что знаю, что происходит.

Неделю спустя по неизвестным нам причинам Джинджер бросила школу и исчезла.

Прошло четыре года, прежде чем я увидел ее снова.

Глава 14

Мы сидели на веранде, потягивая кофе, и Рей рассказывал о Далтоне Роджерсе. Ученик выпускного класса, рост – шесть футов три дюйма, вес – сто девяносто пять фунтов, скорость – четыре с половиной. Ни в какие лагеря его не приглашали, ни одна школа интереса к нему не проявила. В первый год сделал пять тачдаунов в одной игре. Во второй год превзошел мой результат по ярдажу. Проигрывал, но временами демонстрировал блестящую игру. Рей задумчиво посмотрел на свой кофе.

– Здесь многие думают, что, может быть, теперь у нас есть кто-то, в кого стоит поверить.

– То есть кто-то, кто заставит их позабыть обо мне.

Рей подул на кофе.

– Вот именно.

Проблемы у Ди начались в лагере после первого года, когда он узнал, что новый тренер из Сент-Бернара, Деймон Фелпс, убрал его в запас и решил ставить в основу своего сына, Маркуса.

– Нет ничего хуже ставки на любимчиков.

Рей кивнул.

– Ты еще не все знаешь. – Он раскурил трубку и затянулся. – До приезда тренера Деймона Ди мог бросать. Бросок у него был чисто на высшем уровне. Затем Деймон проводит с ним несколько тренировочных занятий, – Рей выставил пальцы, – и полностью меняет его бросковое движение. Говорит, что «сделает из него квотербека профессионального уровня». – Рей сплюнул. – Да он и понятия не имеет, что такое квотербек профессионального уровня. Взял парня, изменил ему технику, и теперь у нас уже две проблемы: одна у него в руке и другая в голове.

– Что он сделал с броском? – спросил я.

Рей выдохнул дым изо рта.

– Разрезал надвое, а потом прихватил половинки на живую. – Он помолчал. – Скажем так. Допустим, Ди – это конь Секретариат, и длина его среднего шага – восемь ярдов. Затем появляется гениальный тренер Деймон и вешает ему на ноги шестифутовые цепи. Господь создал эту лошадку делать восемь ярдов. Восемь, а не шесть. Его тело устроено так, чтобы делать одно, а тренер требует, чтобы он делал другое. Теперь он не может ни бегать, ни бросать. Тело у него разбалансировано, мозги парализованы. На парня навешали цепей – и на ноги, и на мозги. – Мне нравилось, как Рей говорит о футболе. – Если хочешь помочь мальчишке, – он постучал себя по виску, – освободи сначала его голову, а цепи с ног спадут сами.

Нам было хорошо вдвоем – приятное общение, тишина. То, что со мной сделала тюрьма, с ним сделал возраст. Несколько минут мы молчали. Первым заговорил я:

– Рей?

Он посмотрел на меня, не поворачивая головы.

– Что случилось с Одри? На самом деле?

Он усмехнулся:

– Ты, вот что с ней случилось.

– Нет, это я знаю. Но… Я не то имею в виду. Она – другая. – Он понимающе кивнул. – Ты присматривал за ней. Я знаю. И она тебя любит. Всегда любила. Отчасти поэтому она здесь.

– Ее сломал суд, – тщательно подбирая слова, заговорил Рей. – Несколько недель почти ничего не ела, закончила тем, что попала в реанимацию, лежала под капельницей. Я привез ее домой, две недели откармливал куриным супом, а когда она окрепла, сказал, что со всеми этими глупостями надо заканчивать. Убедил повидать тебя в тюрьме. Объяснил, что это ее обязанность. – Он отпил кофе. – Если Джинджер в чем и преуспела, так это в том, что подорвала веру Одри в тебя. Сомнение – такая вещь: пустит корни, и уже никакой силой его не выкорчуешь. – Рей покачал головой. – Показания, свидетели, видео – слишком много всего. Ей были нужны бесспорные доказательства противного, но ты их ей не дал, не пробился к ней. – Рей кивнул в сторону школы. – Сад. Сколько она там земли перевернула. Это ведь ее руки делали то, в чем голова не могла разобраться. – Он ткнул пальцем за спину. – Твой частный зал славы? Нет, это она твое прошлое разгребала, чтобы ответ на свое будущее найти. – Рей покачал головой. – Сколько раз она видела, как ты спасал игру в последней четверти? – Я промолчал, и он ответил сам: – Десятки, но потом, в самый важный момент, не спас. Не смог. Ты хорош в схватке, в куче потных парней – там ты герой. Но когда дело касается ее самой, ее сердца, ее чувств – тут ты не вытягиваешь, тут ты слабак. Вот так, просто и ясно. Так она это все видит.

Я выдохнул. Выпустил то, что держал в себе с того момента, как вышел из тюрьмы.

– Я скажу тебе кое-что, – продолжал Рей. – Может, тебе это не понравится, может, ты не захочешь это слушать, но оно там, под этой ее злостью. Сколько раз я помогал ей латать это паршивое пугало. Значит, зернышко надежды все-таки есть. Пусть крохотное, но есть. И как ни старается, задушить его она не может. Выплюнуть не может. Не может.

– Надежды на что?

– На тебя.

– Почему?

– Потому что ты еще не вытащил ее из этого дерьма. Знаю, поздно, но женское сердце понять трудно.

– Неужели ты действительно в это веришь? Сколько лет прошло…

Рей вскинул бровь.

– Эй, мы же об Одри говорим, а не о ком-то там. Это я тебе напоминать должен? Ее ведь не зря прозвали Абатой. – Он махнул рукой в сторону лежавшего перед нами воображаемого поля. – Когда тебя били, больно было ей. И до сих пор больно. – Он посмотрел на меня. – И средство остановить это есть только одно.

– Но я же не могу.

Рей покачал головой. По щеке скатилась слеза.

– Когда-то я видел на этом поле парнишку. Видел, как он делал вещи, казавшиеся невероятными. Что бы там ни говорили по телевизору, что бы ни писали в газетах и журналах, он стал великим, потому что одно делал лучше всех. – Рей тряхнул головой. – Он никогда не уходил с поля с горючим в баке. Все оставлял там. Все до капли. – Молчание, потом кивок. Рей повернулся ко мне. – Помню, как тащил тебя от боковой в раздевалку, потому что ты на ногах не стоял. Вот таким я тебя помню. Мне наплевать, сыграешь ты еще один даун или нет. Мне наплевать, какие там у тебя проблемы, но мне не наплевать, что случится с этой девочкой. Ты должен постараться – ради нее. – Рей постучал меня в грудь, сморгнул слезы и постучал уже себя. – И ради меня тоже.

Я обнял его за шею, привлек к себе. Он похлопал меня по руке, а я чмокнул его в висок.

– Да, постараюсь.


Одри и Ди появились, когда уже рассвело. В одной руке Ди нес бутсы, в другой – шлем, мяч – под мышкой. Я, одетый в толстовку, спортивные брюки и старые армейские черные ботинки, подошел снаружи без мяча. Ди, похоже, смутился. Одри сняла с плеча и вручила мне сумку. Я достал из нее и подал парню пару черных ботинок, таких же, что были у меня на ногах, только новых. Парень протянул руку.

– Ты серьезно?

– Ты у меня спрашиваешь?

Он быстро сел и, посмеиваясь, начал переобуваться.

– Вот уж не знал, что собираюсь в армию.

Когда мы еще учились в школе, родственники Вуда подарили ему мотоцикл «Хонда» с двигателем на сто двадцать пять кубических сантиметров, на котором мы гоняли по их участку. Пока Ди шнуровал ботинки, я подкатил мотоцикл к Одри. Она села и тут же его завела. Я взял у Ди шлем.

– Пока еще рано. Квотербек начинается с ног. Давай посмотрим, что у тебя с ними.

Парень поднял ноги, пробуя вес ботинок, и посмотрел на мои старенькие.

– Я разные носил – эти не самые легкие.

– Как раз то, что надо. – Я кивнул в сторону Одри. – Претензии к ней.

– С ними, наверно, какая-то история связана, а?

– Я бегал в них в школе, думал, что дополнительный вес добавит быстроты. Так и получилось. Когда поступил в колледж, тоже в них бегал, но потом выиграл Хайсмена и, наверно, немного возгордился. Перестал носить ботинки, и в том же году мы проиграли в национальном чемпионате. – Я пожал плечами. – На следующее утро Одри изменила мой тренировочный график, чтобы избежать встречи с репортерами, и договорилась, чтобы на поле меня ждал Родди и… – Я посмотрел на ботинки. – Когда в три ночи зазвонил будильник, они уже стояли рядом с кроватью. С тех пор надевал на каждую тренировку и бегать стал быстрее.

Ди улыбнулся.

– И ты бросил тот бексайд Родди. В угол. На сорок семь ярдов. Три защитника. Один из трех лучших розыгрышей десятилетия.

– Ну… – Я посмотрел на Одри. – Ничего бы не было без десяти других парней и одной девушки.

Ди положил мяч рядом со шлемом, давая понять, что готов. Я взял мяч и вложил ему в руки.

– Следующие восемь недель ты его из рук не выпускаешь. Увижу тебя без мяча, увижу, что ты его бросил, – пожалеешь, что попался.

Он попался.

– Да, сэр.

– Есть – с мячом, спать – с мячом, в туалет – с мячом. Без него ты можешь быть только в одном месте – на работе. Согласен?

– А в душ?

– Держи над головой.

– Сурово.

– Это я только разогреваюсь. Пошли.

Мы потрусили по дорожке, ведущей от домика к железнодорожным путям. Одри ехала рядом, иногда чуть отставая, на второй передаче. Сказать, что она мастерски владела мотоциклом, было, наверно, нельзя, но в свое время, сопровождая меня, она намотала на нем сотни миль, так что в указаниях не нуждалась.

Ди копировал каждое мое движение. Я поднялся на насыпь и побежал по шпалам, наступая на каждую. Так мы пробежали одну милю и пошли на вторую. Ди делал все, как я. Повторял один к одному. На третьей миле я перешел на более длинный шаг. Ди последовал моему примеру. На бегу я говорил с ним о защите, нападении, комбинациях и возможных ситуациях против разных построений защиты. Мне хотелось выяснить, что он знает и умеет ли анализировать и общаться с партнерами в условиях физического стресса.

У него получалось. Парень был сообразительный. И, конечно, те часы, что они с Одри просматривали старые записи, не прошли даром.

На четвертой миле мы повернули назад. Мой ножной браслет, несколько унций дополнительного веса, натирал кожу внизу голени. Перед пробежкой я обмотал его клейкой лентой и закрепил шнуровкой, чтобы не прыгал, но теперь повязка ослабла. На шестой миле мы немного сбавили и перешли на прыжки со шпалы на шпалу. Потом попробовали со скрещением ног, потом со скачками. Поначалу парень сбивался и даже спотыкался, но в конце концов нашел нужный ритм и уже не отставал.

Одри постоянно держалась поблизости. Лица ее я не видел – приходилось смотреть на шпалы. Я просто знал, что она рядом. Судя по всему, ее интересовал Ди, а вот интереса ко мне она не выказывала.

Мы свернули с железнодорожных путей. Ди уже тяжело дышал, но скорости не сбавлял, и я погнал его дальше. Мы пробежали через свалку, между стенами спрессованных машин, и в конце ее оказались у подножия Ведра. Я указал на вершину.

– Каждая пробежка заканчивается там.

Парень не отставал ни на шаг. Уставшие, хватая ртом воздух, мы оставили Одри внизу и помчались вверх. После первого подъема Ди немного сбился с ритма. Я чуточку сбавил, положил руку ему на спину и слегка подтолкнул. Он задержал дыхание и прибавил. Я перешел на прежний режим. Мы преодолели три четверти подъема, когда Ди выдохся, что было кстати: я хотел знать его уровень. А еще – может ли он превзойти себя. Я прибавил в последний раз, и он отстал на пару шагов. Я подождал и побежал рядом с ним. Ткнул его плечом в плечо.

– Нет. Не сейчас. Если хочешь стать чем-то большим, что ты есть сейчас, держись рядом со мной. Знаю, ты устал, но меня это не касается. Отдышишься наверху. Хочешь стать лучше? Если да, то считай, что это начало. – Он выдал все, что мог, и ни разу не пожаловался.

На вершине Ди согнулся и постарался перевести дух, но при этом продолжал смотреть на меня. Ждал, что будет дальше. Рано или поздно каждый квотербек сталкивается в игре с таким моментом, когда все летит к чертям и выходит из-под контроля. Обычно такое случается в четвертой четверти, когда он устал и сил уже не осталось, когда все болит и тело в синяках, когда мозг требует одного: упасть и отключиться. Остановить мучителя. Одри верила в Ди, и это многое для меня значило, но я должен был сам увидеть, что в нем есть. Как говорят, насколько глубок его колодец. Сможет ли отвечать мне, когда все его мысли будут только об одном – выйти? И важно ли это все для него? Я хотел знать, что для него важнее, быть квотербеком или играть квотербека.

Кому-то такое истязание в первый день тренировок может показаться жестоким, но я не хотел понапрасну тратить время – свое и ее, поэтому и гонял парня, пока у него кости не затрещали. Вот этого момента я и ждал. А когда дождался, когда его тело сделало все, что могло, увидел, что он не раскис, а смотрит и слушает меня.

Тренировкой этого не добьешься. Парень хотел играть квотербека.

После того как он перевел дыхание, мы сбежали вниз. Ди уже стал переобуваться, но я остановил его:

– Не сейчас. Отдохни.

Парень с облегчением улыбнулся.

– Что? Вымотал я тебя, старичок?

Я рассмеялся.

– Иди домой, поешь. Первым делом заправься протеином. Начни с чего-нибудь легкоусвояемого вроде яиц. И мне наплевать, нравятся они тебе или нет. Отныне яйца – твой лучший друг. Потом сложные углеводы, никакого сахара, никаких белых углеводов. Напитки: побольше жидкостей, но только не содовые, не молоко. Пей больше воды. Что-нибудь с электролитами. От молочных продуктов держись подальше: они тебе не друзья.

Ди сел, потом лег на спину. Рассмеялся.

– Круто… – Он показал на железнодорожные пути, потом на гору. – Одними электролитами не обойтись. Мне понадобятся носилки и хирург.

Я повернулся к Одри. Она на меня не смотрела. Я ждал, когда же посмотрит, но она заупрямилась.

– Нельзя тренировать машину, которая устает или работает вхолостую. Мне нужно, чтобы он высыпался, ел и пил то, что следует, и чтобы ты это контролировала. Похоже, он еще не делал с собой ничего такого, о чем я собираюсь его попросить.

Одри бесстрастно кивнула. В объяснениях она не нуждалась, потому что все это знала. На самом деле я обращался через нее к нему, чтобы он понял – то, что я делаю, будет занимать двадцать четыре часа в сутки. Позиция квотербека – особенная. Уходя с поля, он не перестает быть квотербеком. Что ест, когда и сколько спит, сколько пьет, что попадает в его организм – все имеет значение.

Ди все еще лежал, раскинувшись, на земле. Я опустился на колени рядом с ним.

– Девушка есть?

Он ухмыльнулся.

– Может быть.

– Либо она есть, либо нет. Как и насчет беременности: или беременная, или нет.

– Она мне нравится.

– А она об этом знает?

– Я только пытаюсь…

– Он еще не пригласил ее на свидание.

– Когда пригласишь, имей в виду – не позже десяти. Узнаю, что пришел позже, следующее утро тебе не понравится – время дорого. Свое можешь проматывать, но не мое. У меня его меньше, чем было когда-то.

Он кивнул.

– Ты не кивай, мне надо услышать.

Его грудь поднималась и опускалась на несколько дюймов при каждом вдохе и выдохе.

– Ты всегда так отрабатывал?

– Да, но не соскакивай с темы.

– Я понял: десять часов, ни минутой позже.

– Если любит – поймет. – Впервые за все утро Одри посмотрела на меня. Я как раз снимал ленту с браслета, под которым обнаружилась сбитая в кровь голень. Далтон взглянул на мой окровавленный носок.

– Ни фига ты, больно?

Я оставил вопрос без ответа.

– И еще одно.

Он сел.

– Мне про тебя рассказывали, Одри и Рей. Рассказывали, как бы ты хотел играть в колледже. Но то, что они говорят, неважно, если не согласен ты сам. Так чего ты хочешь?

Ди ответил не сразу. Посмотрел на поле за деревьями.

– В первый год мы выиграли округ. Потом проиграли в полуфинале. Для некоторых ничего страшного – ну проиграли и проиграли, – но я заканчиваю в следующем году. Я бы хотел вернуть тех парней. – Он посмотрел на меня. Повертел мяч в руках. – Пройти дальше.

– Потом?

Ди пожал плечами.

– Я хотел бы знать, могу ли играть на следующем уровне. Большинство ребят в такой ситуации уже делают выбор. В прошлом году я в одной игре сделал пять перехватов. – Он указал на дальнюю сторону поля. – Я не в том положении, на которое рассчитывал. Мне нужно больше практики, чаще выходить на поле. – Он, помолчав, кивнул. – Мой соперник – сын тренера. Хороший парень. Думаю, у него сейчас все пойдет быстрее, потому что он колется. Этим летом он побывал в нескольких лагерях и, насколько я знаю, произвел впечатление на скаутов. У него собственный веб-сайт и куча загруженных записей. Сестра Линн говорит, что я должен быть настолько лучше, чтобы тренер просто не мог играть без меня, и я должен быть лучше к самому началу сезона.

Я все еще разматывал свои ленты.

– Во-первых, – я постучал себя по голове, – квотербек начинается здесь. И, – я постучал себя по груди, – здесь. – Я изобразил инъекцию в руку. – Не здесь. – Под лентой обнаружилась запекшаяся кровь и открытый порез. По ноге потекла ярко-красная струйка крови. – Во-вторых, вопрос не в том, сможешь ли ты играть на таком уровне. Ты сможешь. Тебе нужно принять прямо сейчас это и переменить отношение к себе. Вопрос в том, готов ли ты делать то, что требуется, когда критики говорят, что ты не можешь?

Ди кивнул.

– Готов ли ты бороться с обстоятельствами, которые не можешь контролировать и которые складываются не в твою пользу?

– Да.

– Что ж, посмотрим. – Я пожал плечами и положил руку ему на плечо. Если не считать легкого подталкивания в спину, когда мы бежали в гору, я дотронулся до него в первый раз. – Есть вещи, контролировать которые мы можем. Есть такие, которые не можем. Не зацикливайся на том, чего не можешь. Сосредоточься на том, что можешь. Я не могу заставить тренера ставить тебя в состав, но мы в состоянии сделать так, чтобы затруднить ему выбор. Твоя задача – использовать каждую возможность. Если получится, то болельщики выдернут тебя со скамейки, когда стероидный парень споткнется. Согласен?

Ди улыбнулся.

– Согласен.

– Работа есть?

Он равнодушно кивнул.

– У Мейсона. – Он посмотрел на Одри, потом снова на меня. – Но у меня кое-что отложено. Я могу тебе заплатить.

Я усмехнулся.

– Мне твои деньги не нужны. – Мейсон владел семейным бизнесом – бакалейным магазином. – Работаешь на расфасовке?

– И расставляю товар на полках.

Значит, весь день на ногах.

– Отдыхай, когда можешь. Питайся с умом. Больше пей. Увидимся вечером. – Я хлопнул ладонью по траве. – Здесь, в шесть вечера.

– Э…

– Что такое?

– Я до шести не освобожусь.

Я снова усмехнулся.

– О’кей. Приходи, как только сможешь. Будешь опаздывать, дай мне знать.

– Какой у тебя номер?

– У меня его нет.

– Нет сотового?

– Нет.

– Тогда как же я с тобой свяжусь?

– Хочешь быть квотербеком? Придумай что-нибудь. Мне все равно – можешь прислать почтового голубя. Твое дело – найти меня и дать знать.

Он улыбнулся. Его искренность обезоруживала.

– Тебе никто не говорил, что ты бываешь немного невыносимым?

– Ага. И те ребята, что последними на это жаловались, носят перстень с надписью «Чемпион».

Ди поднялся и заложил руку за спину.

– Мистер Райзин, бумага или пластик?

Я рассмеялся.

– Вот и я так подумал.

Далтон и Одри повернулись и зашагали прочь. Проходя мимо, Одри задела рукавом мою руку, а когда посмотрела, то вскинула одну бровь. Она ничего не сказала, но ее послание прозвучало громко и внятно: Я же говорила. Так и вышло. Парень сделал все, как она и говорила, и даже лучше. Теперь я понял, что Одри увидела в нем. К тому же ей всегда нравились квотербеки. Я смотрел ей вслед – солнце на лице, угол плеч, изгиб спины, форма ног, блеск в волосах…

Тюрьма заглушает желание, но не убивает. Я хотел быть рядом с ней, но давалось это тяжело.

Времени у нас было мало: восемь недель – всего ничего. После пробежки меня не столько беспокоило его физическое состояние и возможности, сколько то, что впечаталось ему в голову. Я не был знаком с тренером Деймоном. Возможно, он был хорошим человеком вне поля, но Ди он точно не помог. И, учитывая конкуренцию за позицию квотербека между Ди и его сыном, сам это знал. Моя задача – и причина, по которой Одри меня пригласила, – заключалась в том, чтобы исправить ошибку тренера. Проблема осложнялась необходимостью делать это втайне. Мы не могли выходить на поле в дневные часы, не могли воспользоваться его ресиверами. И времени у нас было немного, так что от меня требовалось дать ему как можно больше за возможно меньший срок. При таком напряжении у семнадцатилетнего паренька вполне мог дым из ушей повалить. Ему пришлось бы прыгнуть выше головы, и, возможно, он не проникся бы ко мне теплыми чувствами.

Снести до основания, чтобы построить заново, – вот что мне предстояло сделать с ним.

Вопрос имел две стороны: пойдет ли он за мной достаточно далеко и поверит ли настолько, чтобы процесс закрепился и шел дальше сам собой? И, что еще важнее, захочет ли этого Одри? Сумеет ли она поверить в меня, когда я стану его ломать? Будущее Далтона Роджерса висело на хлипком крючке: сможет ли она доверить мне то, что любит, не доверяя мне самому?

Вот тут у меня были сомнения.

Глава 15

Вуд с Реем приехали поздним утром на «Субурбане» Вуда. Рубашка последнего пропиталась потом, а это означало, что кондиционер опять не работал.

Я возился с мотоциклом, пытаясь устранить шум двигателя.

– Мой телефон сегодня просто разрывался, – сообщил Вуд.

– Да?

– Куча народу спрашивала о тебе.

– И?..

– Вчера три команды интересовались, остаюсь ли я твоим представителем.

– И?..

– Я сказал им, что не знаю и что мне надо спросить у тебя.

Я изобразил пальцами кавычки.

– Слово «представлять» предполагает будущее – карьеру в футболе, как если бы я стремился к таковой.

Вуд кивнул:

– Совершенно верно.

Я оседлал «Хонду», завел мотор и послушал, как работает. Стало получше.

– Если так, то нет. Не в профессиональном смысле.

– Так я и думал, но решил, что лучше спросить. – Я ждал, чувствуя, что у него есть что-то еще. Он положил руку на дроссель, поддал газу, послушал, как завелся мотор, а потом вернулся на холостой ход и кивнул. – Тогда, надо думать, тебе не интересно, что все три предлагали заплатить за одну только возможность оценить твои сегодняшние возможности. Похоже, тюремное видео пошло в ход.

Я заглушил мотор.

– Вуд, я больше не играю.

– Может, и так, но парочка новостных радиостанций разносит заявление представителя лиги о том, что он планирует поработать с властями и получить для тебя разрешение на поездки, а потом, если понадобится, восстановить тебя в лиге. Мол, учитывая тот факт, что ты свой срок отбыл, он готов помочь тебе обойти наложенные ограничения.

Я показал на свою ногу.

– А с этим он что собирается делать?

– Я разговаривал сегодня утром с юристом НФЛ. Их команда изучила юридические требования и считает, что они смогут договориться с властями на местах, где ты будешь играть, поскольку наложенные на тебя ограничения имеют местный характер и регулируются законами штата. Ты уже исполнил федеральный закон, зарегистрировавшись по месту жительства, и поскольку жить на стадионах не будешь, а будешь там только играть, твои шансы, по их мнению, весьма высоки. Еще он сказал, что лига готова обеспечить безопасность болельщиков через предоставление полицейского эскорта, который будет рядом с тобой при посадке на самолет, в раздевалке, во время интервью или при выезде из дома. Это будет полная круглосуточная защита.

– Звучит до боли знакомо.

По всей видимости, Вуд подготовился как следует.

– Лига считает, что закон будет смотреть на тебя во многом так же, как смотрит на дальнобойщика, чье рабочее место – дороги и трассы по всей стране. Или, возможно, как на мелкого предпринимателя, выполняющего работу в домах других людей. Дальнобойщикам, мелким предпринимателям и другим разрешается работать, где они хотят, лишь бы они сообщали, в каком месте они будут, и предоставляли другую возможную в каждом конкретном случае информацию. К примеру, дорожные маршруты или те места, где они будут работать. В нашем случае это стадионы и тренировочные поля.

– А отели, где мы будем останавливаться перед играми?

– Закон гласит, что ты должен предоставлять информацию о своем местонахождении, если отсутствуешь по месту регистрации семь или больше дней. Лига обещает позаботиться, чтобы ты не задерживался нигде дольше чем на семь дней. Но если вдруг такое случится, например, во время игр плей-офф или еще чего, они решат вопрос с властями и обеспечат тебе временную регистрацию. Даже, если потребуется, доставят домой на самолете.

Я прислонился к фургону.

– Давай представим, просто представим, что они преодолеют юридические трудности. А как быть с ненавистью болельщиков к тому субъекту, осужденному за изнасилование несовершеннолетних? К тому извращенцу, который заснял все это на видео для последующего просмотра? Да, и не будем забывать про наркотики, которыми он напичкал их, чтобы те не сопротивлялись. На этот счет представитель лиги ничего не сказал?

– Нет. – Вуд поддел носком камешек. – Вообще-то мы об этом не говорили.

– Дай мне знать, когда скажет. – Рей слушал наш разговор с горячим интересом. – Послушайте, ребята, даже если я попытаюсь и даже если каким-то чудом попаду в какую-нибудь команду как, вероятно, самый старший в списке игроков, все женщины на стадионе и у экранов телевизоров будут ненавидеть меня лютой ненавистью, бойкотировать игры, подписывать петиции с требованием запретить мне играть.

Вуд еще не закончил.

– ESPN, CNN, «Фокс» – все проводили опрос. Тридцать семь процентов опрошенных сказали, что ты уже понес заслуженное наказание. Они говорят: «Пусть играет». Пятьдесят три процента готовы позволить тебе вернуться в лигу, если ты учредишь какой-нибудь фонд для подвергшихся жестокому обращению и насилию женщин и станешь защитником интересов детей – жертв сексуальных преступлений. То есть ты как-то должен показать, что усвоил урок.

– И что же это за урок?

– Что ты раскаиваешься, сожалеешь о своем преступлении, причем глубоко. Глубоко и искренне.

– А сколько процентов хотят получить мою голову на блюде?

Вуд помолчал.

– Я просто перечисляю твои возможности.

– Если позвонят еще, у меня в настоящее время нет профессионального представительства. И искать его я не намерен. – Вуд заметно приуныл. – Но высока вероятность того, что мне все еще будет нужен адвокат.

Вуд почесал голову.

– Не уверен, что я тебе подойду. В последнее время юридической работы было мало. Так, иногда, по мелочи – развод, составление завещания или продажа дома.

– А спортсменов не представлял?

Вуд пожал плечами.

– Мне надо, чтобы ты был моим адвокатом, прежде чем я попрошу тебя поговорить с командой.

Вуд нахмурился.

– Не собираешься посвятить меня в свои планы?

– На другой стороне этого холма живет девушка. Она прячется в монастырском саду, занимается с детьми, потому что стыдится своего прошлого.

Вуд повернулся к Рею.

– Ты знал?

Рей раскурил свою трубку.

Вуд покачал головой.

– Я думал, мы друзья. – Устремив взгляд через лобовое стекло, мужчина проворчал себе под нос: – И что я ей плохого сделал?

– Ты был его другом, – ответил Рей сквозь легкое облачко дыма.


Вуд согласно пожал плечами.

– Ну да, само собой.

В ту ночь, точнее, утро, когда меня арестовали, я проснулся на разминку в три часа, как обычно, оделся и вошел в лифт, направляясь в фитнес-центр в вестибюле. Это последнее, что я помню. Последующие двадцать четыре часа выпали из памяти. Помню только, что проснулся в гостиничном номере, который не был моим, в окружении трех женщин. Одри среди них не было. Говоря по правде, я не помню, как просыпался, одевался, как шел к лифту, и знаю все только потому, что обвинение излагало это в суде во время моего процесса. Последнее воспоминание прерывалось где-то за час до этого, когда я был с Одри.

– По всей видимости, она доверяет тебе не больше, чем мне.

Вуд ткнул Рея в плечо.

– Зато ему доверяет.

Я пожал плечами.

– Очевидно.

Вуд все никак не мог поверить, что я нашел ее.

– Как она?

– Окружена двенадцатифутовой стеной, но эти двенадцать футов – ерунда в сравнении со стеной вокруг ее сердца. Когда я приближаюсь к ней, у нее по коже мурашки бегут. Я надеялся, что, может, когда я выйду, все будет по-другому, что время излечило. – Я покачал головой. – Не излечило: мое присутствие для нее мука. Не знаю, как содрать корку, что наросла за двенадцать лет. Единственная связь между нами – этот парнишка, Далтон Роджерс. Одри хочет, чтобы я помог.

Вуд кивнул.

– Всегда есть Канада…

– Данвуди, это игра. Она – нет. Оставь.

– Значит, ты и вправду завязал? То есть окончательно и бесповоротно? И все эти дела в тюрьме, разминки и броски ничего не значили и играть ты уже не будешь?

Я помолчал.

– Помнишь последнюю встречу в Нью-Йорке накануне драфта, когда передо мной раскатывали красную дорожку, обещая весь мир?

Он кивнул.

– И что я тебе сказал, когда они ушли?

Вуд отвел глаза.

– Ну же, давай, скажи.

– Ты сказал, – медленно заговорил Вуд, – что, сколько себя помнишь, всегда держал в руках футбольный мяч. Это твои линзы – забери у тебя мяч, и ты станешь слепым, как новорожденный котенок.

– Но… – подсказал я.

– Но в сравнении с Одри, – он покачал головой, – это ничто.

– И?

– И если тебе когда-нибудь придется выбирать, она победит.

– И сейчас я выбираю. Одри не доверяет мне, не верит в меня. Единственный способ для меня достучаться до ее сердца – это отказаться от того, что, как она знает, я люблю. Завязать.

– Чушь какая-то.

– Вуд, все, включая тебя, считают, что я их предал. И в первую очередь Одри. Ты хочешь, чтобы я преодолел это, двигался дальше, ставил новые рекорды, но Одри сломлена, и ей плевать на рекорды. Я люблю игру. Люблю так же, как и всегда, но если я сейчас выберу игру, то потеряю ее навсегда. Мне надо показать Одри, что я люблю ее больше, чем футбол.

– Но это твой шанс. Ты не молодеешь – положение рискованное. Кроме того, чем, скажи на милость, ты собираешься зарабатывать на жизнь? С девяти до шести – это не для тебя.

Я поднял руку.

– Я не собираюсь больше играть.

Разочарованный, он опустил голову.

– Наверно, я думал, что вот ты отсидишь свой срок, выйдешь и рванешь. Начнешь оттуда, где остановился. Многие так делали. – Он предпринял еще одну отчаянную попытку задеть мое самолюбие: – Ракета бы так сделал.

Я вытер руки о тряпку.

– Вуд, тюрьма убила Ракету. Он мертв и похоронен под тюремным блоком «Д».

Мы помолчали несколько минут. Наконец он заговорил:

– Не уверен, что хочу знать ответ, но что там за история с тобой и этим Далтоном Роджерсом? Ты сказал, Одри хочет, чтобы ты помог ему, но для тебя приближаться к ребенку ближе чем на пятьдесят футов – нарушение закона.

– Я согласился тренировать его, помочь стать лучше.

– Не мне говорить тебе, что это очень плохая затея.

– Знаю, потому-то ты мне и нужен.

– И тебе все равно?

– Я этого не сказал.

– Но ты все-таки тренируешь его.

– Да.

– Почему?

– Единственный путь к сердцу моей жены – через руку этого парнишки.

– Даже если эта рука передаст тебя тюремным властям.

– Даже если так.

Вуд шумно выдохнул, словно держался с тех пор, как меня выпустили из тюрьмы.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Никогда не говорил, что знаю. Просто делаю, и все.

– Да, и это тоже.

Глава 16

Поддерживаемый общественностью, которой надоели спортсмены-знаменитости, ставящие себя выше закона, суд надо мной был коротким, быстрым и показательным. Обвинителем выступил сам прокурор штата Джорджия Рон Эйбл, рассчитывавший использовать процесс и свою победу в нем для построения будущей политической карьеры. Обвинение будет действовать решительно, пообещал он.

Так и получилось.

Учитывая сенсационный характер обвинений и свидетельств, мое полное и категоричное, но довольно неубедительное отрицание – «Я этого не делал. Ничего этого» – было подано бульварной прессой как «НЕУКЛЮЖАЯ ОТГОВОРКА РАКЕТЫ». Скандал разгорался; ход процесса и вынесение приговора освещали более пятидесяти телекамер. В течение трех недель у меня, можно сказать, был свой канал. В начале процесса мне предложили заключить публичную сделку, но я, к великой радости Эйбла, отказался, потребовав суда присяжных.

И я его получил.

Судьей был назначен Д. С. Гейнер, человек с сорокалетним стажем, любовью к истории и глубоким пониманием ее событий. Жюри присяжных состояло из пяти мужчин и семи женщин. Мама заложила дом, чтобы заплатить за мою защиту. Стефани Уолш, весьма уважаемый адвокат, выпускница Гарварда, имеющая за плечами десятилетний опыт успешной защиты профессиональных спортсменов, взялась за мое дело. Примерно двадцать два часа мы думали, что у моей защиты есть хорошие шансы, и я старался ободрить Одри. А потом обвинение представило доказательства.

Штат предъявил мне обвинение в сексуальном насилии при отягчающих обстоятельствах, сексуальном насилии в отношении несовершеннолетних, непристойном и развратном поведении, непристойном и развратном поведении в отношении несовершеннолетних, хранении наркотиков с целью их распространения и намерении записать таковое поведение на видео.

После просмотра видео моя команда и поручители тут же «слили» меня. Одри перестала приходить на свидания и не отвечала на звонки, а судья Гейнер отказал в освобождении под залог. Суд надо мной начался через восемь месяцев. В течение всего этого времени меня не навещал никто, кроме матери, адвоката, Рея и Вуда.

Процесс освещался всеми крупными новостными сетями и длился восемь дней. Я наблюдал за всем в состоянии оцепенения, не веря, что это происходит со мной. Джинджер была последней вызванной обвинением свидетельницей. После ее рассказа, вбившего последние гвозди в мой гроб, Стефани сделала попытку провести короткий перекрестный допрос, который ни к чему не привел и которым Джинджер, похоже, наслаждалась и управляла. Говоря по правде, она разбила Стефани наголову и при этом самодовольно поглядывала на меня. «У меня больше нет вопросов, ваша честь», – только и сказала мой адвокат и села зализывать раны. Судья Гейнер объявил перерыв, за которым последовали закрытые прения на следующий день. Когда обе стороны закончили выступления, судья проинструктировал жюри присяжных и отправил их на совещание.

Пока мы ждали вердикта, судья поручил секретарю напомнить мне, что на столе лежит признание, которое мне нужно только подписать. Он тоже видел письмена на стене и, послав секретаря, хотел сказать мне, что конец близок.

Я отказался в последний раз.

Во время суда Одри, принимая во внимание откровенный характер видеозаписей, держалась в стороне – и от меня, и от всех остальных. Моя жена не присутствовала на заседаниях – ни когда обвинение предъявляло свои доказательства, ни когда Стефани защищала наши – и появилась за несколько минут до объявления вердикта.

Жюри присяжных совещалось два часа.

Когда зачитывали приговор, Одри сидела в дальнем конце четвертого ряда. Во время процесса я общался только со Стефани Уолш и моей мамой – как и у Одри, случившееся разбило ей сердце, – и время от времени перебрасывался словечком с Реем и Вудом. Мама заболела во время суда и до конца уже не оправилась, умерла на моем втором году заключения. После того как меня посадили, Стефани предъявила иск и получила по суду плату за свою защиту с материнской страховки.

Меня признали виновным по четырем пунктам обвинения и невиновным в «намерении распространить наркотики». Эти четыре пункта по совокупности потянули на двадцать лет тюрьмы с возможностью досрочного освобождения по истечении двенадцати лет. И если присяжные признали меня виновным по четырем пунктах из пяти, то суд общественного мнения – во всех предъявленных обвинениях, плюс еще парочке сотен. Больше тысячи человек провожали меня проклятиями, когда автобус со мной выехал за двойные ворота с колючей проволокой. На одном плакате было написано: ПОХОРОНИТЕ ЕГО ПОД ТЮРЬМОЙ!


В тюрьму я вошел злой на весь свет, даже пот мой вонял злостью. Неделю за неделей, месяц за месяцем корень моей ненависти к женщине, ныне известной как Энджелина Кастодиа, разрастался, шел вверх, расцветал и исходил ядом. Через год он уже целиком поглотил и поработил меня: я не спал, не ел, не разговаривал. Каждую ночь я ложился спать, представляя, как хрустят под моими руками кости ее шеи.

Представить это было нетрудно.

С первого дня в тюрьме дюжины адвокатов предлагали подать апелляцию, но даже мне все было ясно. Их заботило не мое оправдание и тем более не моя невиновность. И уж определенно не мой брак. Они пеклись о своем имидже и о той выгоде, которую можно было извлечь из моей популярности. А поскольку ненависть не считается ни с чем, я возненавидел и их тоже.

По ночам в камере я мысленно перебирал впечатавшиеся в память образы двенадцати членов жюри присяжных, Рона Эйбла, судьи Гейнера, Бейлифа, мистера Кастора, судебной стенографистки, мисс Фокс, пятидесяти с лишком репортеров, женщины, приносившей воду для членов жюри, ассистентов, помогавших законникам.

Лицо каждого врезалось в мою память, и я ненавидел их всех до единого.

Окружавшие меня чуяли эту ненависть. Злость сочилась из моих пор, как чеснок, и решетки камеры казались просто зубочистками в сравнении с теми, что были внутри меня. После двух лет я уже не мог больше ненавидеть, но это не значило, что я перестал ненавидеть. Это означало, что я уже не мог вместить в себе больше ненависти. Чаша моя переполнилась, но питье из нее убивало.

Как-то раз, на третий год, Нейт Роберсон, здоровенный малый, отбывавший пожизненное за несколько преступлений, подкупил охранников, вошел следом за мной в камеру и, когда дверь за ним закрылась, попытался меня нагнуть. Чтобы вы представили, насколько далеко я зашел, скажу, что я улыбнулся, услышав, как щелкнул дверной замок. Получив цель, я открыл клапан ненависти и в его физиономии увидел черты всех тех, кто был в зале суда. В итоге я получил две ножевые раны, которые пришлось зашивать, а он остался на полу – без сознания, с множественными внутренними и внешними повреждениями и несколькими сломанными костями. Кровь, и его, и моя, покрывала нас и чуть ли не всю камеру. Потребовалось больше восьми часов операций, чтобы восстановить ему лицо, локоть, плечо и колено. Когда его увозили чуть живого, я орал что есть мочи. Кричал всем, кто слушал: давайте, идите все, откройте все двери и отправьте всю тюрьму сразу.

Никто не хотел связываться со мной, включая меня самого.

Принимая во внимание длительное пребывание Роберсона в тюремной больнице и свидетельство охранника, согласно которому я, по сути дела, был предполагаемой жертвой и просто защищался, слух распространился по всей тюрьме, и я отбывал наказание в относительном покое и тишине. Даже банды оставили меня в покое. Это означало, что я жил наедине со своими воспоминаниями, эмоциями и шепотами, грозившими мне смертью. К концу четвертого года, когда до меня дошло, кем я стал и кем никогда не буду, я свалился с койки и рассыпался на мелкие кусочки на полу. Я днями выл, ревел во всю мощь легких. Та ненависть, что еще не вышла из меня с потом, вытекала со слезами, вырывалась с криками.

Вот тогда жизнь полностью выпотрошила, опустошила меня, и душа моя сломалась пополам.

Я пробыл там уже тысячу пятьсот семь дней – четыре года, один месяц и пятнадцать дней, – когда Гейдж Меркель постучал в мою камеру.

– Ты – Ракета?

Я даже не взглянул на него. Он подбрасывал в воздух мяч – предмет, которого я не касался с тех пор, как вошел сюда.

– Первый раз, когда я увидел, как ты играешь, ты бросил больше чем на шестьсот ярдов. Неплохо для… – Гейдж повернулся, чтобы посмотреть на меня, и прошептал: – Первокурсника.

Нити, за которые он дергал, были привязаны к саднящим и язвящим якорям, похороненным под временем и остатками злости.

Что-то поднялось из глубины.

Я посмотрел на Гейджа и вспомнил.


Отец купил мне новые бутсы, помог зашнуровать, застегнул ремешок шлема, который был мне так велик, что я почти ничего не видел сквозь маску, и стал учить бросать мяч.

Оказалось, у меня получается по-настоящему хорошо.

Когда я освоил это дело и вошел во вкус, отец покачал головой, улыбнулся и постучал меня по груди.

– В футбол играют не сильными руками и быстрыми ногами, в него играют сердцем. Вырасти сердце, а ноги и руки подтянутся. – Отец не был ни хорошим, ни опытным игроком, но любовь к игре дается не только одаренным. Он помолчал и посмотрел мне в глаза. – Если играть достаточно долго, то однажды может так случиться, что руки и ноги подведут тебя. – Отец улыбнулся и кивнул. – Вот тогда ты и узнаешь, что у тебя в сердце.


Я сидел в камере, глядя туда, через двадцать лет, и голос отца эхом отлетал от холодных бетонных стен. В тюрьме время медленно потрошит тебя заживо. Нож не жаден, он срезает лишь дневную порцию, оставляя достаточно на прочие дни.

– Может… побросаем как-нибудь, – тихо сказал Гейдж.

Я опустил голову на руки. Тот, кем я стал, убивал меня. Я больше не мог жить с собой. Я кивнул – единственный ответ, на который был способен. На стене, в нескольких дюймах от меня, мой предшественник нацарапал на бетоне слова: «Добро пожаловать в ад – ты сидишь теперь на могиле своих надежд».

На следующее утро, только рассвело, он появился возле двери камеры, точно так же подбрасывая мяч, присел на корточки, подался ко мне.

– Скажи мне, что ты любишь?

Я не ответил.

Гейдж придвинулся ближе, прижавшись лбом к решетке.

– Ну давай, что-нибудь одно.

Долгая пауза.

– Жену.

– И?

Я взглянул на футбольный мяч у него в руках.

Он улыбнулся.

– Мы можем взять это за основу. – Гейдж шепнул что-то в пристегнутый к плечу микрофон. Дверь открылась, и мужчина кивнул. Я поднялся с койки и вышел во двор. Он подержал мяч над моей протянутой рукой, окинул взглядом нацеленные на нас камеры. – Ты ловишь и бросаешь мяч. Сделаешь что-то другое, и тебя отправят назад, в клетку. Понятно?

Я кивнул.

Он провел по кругу указательным пальцем.

– Восемь камер. – Наклонился ко мне и зашептал: – В миле дальше по улице сидят самодовольные типы в костюмах, попивая тройной латте и наблюдая за тобой по мониторам на стене. Гадают, что ты сделаешь. Некоторые готовы поспорить, что ты все растерял, весь свой талант. Другие говорят, что у тебя его никогда и не было. Так что… давай докажем, что они ошибаются. – Гейдж вложил мяч мне в руки. Пальцы мои нащупали шнуровку, ощутили гладкую текстуру кожи, оценили вес мяча, и из груди моей вырвался вздох, который я не отпускал с тех пор, как меня арестовали пять лет назад.

Голос дрогнул.

– Понял.


Мы бросали мяч один день, потом второй. Прошла неделя, за ней еще одна. Через каждые несколько пасов всплывало новое воспоминание. Я заполз в память, в сыгранные игры, в разыгранные комбинации, в угаданные защитные построения, в голос женщины, которая меня когда-то любила.

Вспоминать, кем я был, оказалось единственным способом борьбы с тем, кем я стал.

Я целыми днями прокручивал в уме игры, живя внутри воспоминаний и эмоций. Я забирался так в себя, что редко возвращался в камеру. Тело мое, может, и находилось там, но разум давно сбежал. Если я не просматривал игры в уме, то готовился к ним. Каждое утро я бросал мяч с Гейджем, а когда не бросал, то разминался по несколько раз в день, а иногда и целый день. Отжимания, приседания, наклоны, махи ногами. Я даже прыгал с воображаемой скакалкой, бегал спринт, бегал на месте, потерял счет пробежкам, прыжки вприсядку. Я потел и потел в попытке как вспомнить прошлое, так и забыть настоящее, то есть убить время.

Разум стал полем битвы. На одной стороне – сточный колодец воспоминаний об аресте, зале суда, обвинениях и свидетельствах, экспертах, закрытых прениях, тесных наручниках, чтении обвинительного приговора, криках Одри, когда меня уводили из зала суда. На другой стороне – любящий девушку парень с футбольным мячом в руке.

Месяц шел за месяцем. Парни в соседних камерах, в столовой и на прогулках говорили мне, что я сошел с ума, свихнулся. Я не возражал. Наверно, это выглядело именно так. Но – слабость то была или сила – я сражался за свою душу, пытаясь вспомнить, что когда-то любил женщину и что она когда-то любила меня.

Некоторые дни были лучше, некоторые – хуже, но все они учили меня одному – ненавистью и злостью не убить ненависть и злость.

Глава 17

Ди появился без пяти шесть вечера. Одри видно не было. Судя по выражению на лице парня, он знал что-то, чего не знал я, и не хотел мне об этом говорить.

– Пока ждем Одри, – я протянул ему одну из двух скакалок, – ты не забывай двигаться. Я говорю – ты прыгаешь. Ты должен быть в постоянном движении, если только я не скажу остановиться. Руки, ноги – все должно двигаться. Может показаться глупым, но это заставляет мозг работать, пока тело делает что-то другое. – Ди по-прежнему не смотрел на меня, да и бутсы он еще не зашнуровал. – Ты в порядке? Что случилось?

– Она не придет.

Я бросил взгляд на Сент-Бернар.

– Знаю.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Почему?

– Нет сестры Линн – нет тренировки.

Отправлять парнишку домой я не собирался.

– Почему? Думаешь, тебе не пристало болтаться со стариком?

– Да нет, я…

– Вот и хорошо. Мне можешь сказать правду.

– Будешь со мной играть?

Я улыбнулся.

– Да, я буду с тобой играть. Обувайся.

Он сел и начал зашнуровывать бутсы.

– А как ты узнал?

– Почувствовал.

– Правда?

Я кивнул.

– Она довольно-таки упрямая.

Ди поднялся и принялся прыгать через скакалку, а я указал на две стены прессованных машин. Я заранее повесил четыре веревки с восемью шинами. Расстояние между ними варьировалось от восьми до сорока ярдов, и висели они под разными углами. Я прочертил на земле линию скримиджа. Потом выложил из сумки мячи и указал на висящие перед нами цели.

– Настоящих игроков у нас нет, поэтому вот тебе несколько принимающих. «Мишлен» – вон там твой гоу-раут. За ней «гудрич» – это слэнт. Та, со стальным диском, – твой бамп-энд-ран. – Ди заулыбался. – Вот та, лысая, – хитч-энд-гоу. Большая, тракторная, – это «Джон Дир», твой бэк-аут-оф-флэтс. Покрышка от «Мини-Купера» – фейд. «Пирелли» – пост. «Гудиер» – стрик. – Я показал на выстроившиеся справа машины, исполнявшие роль импровизированных боковых линий поля. – Видишь вон тот красный универсал?

Ди кивнул.

– Видишь открытое окошко над ним?

– Вижу.

– Это «Шевроле Импала». Точнее, то, что от нее осталось. Окошко – твой сайдлайн-раут. – Я повернулся влево. – То окошко?

Он кивнул.

– Не уверен, но, по-моему, «Фольксваген».

– Левый сайдлайн. Понял.

Я бросил ему мяч – он выронил скакалку и поймал его. Я опустился на колени перед ним. У ног моих лежало с десяток мячей.

– Я бросаю мяч – ты отступаешь на три шага, и в это время я называю принимающего. Понял?

Он пробежал глазами по висящим покрышкам.

– Вроде бы да.

– Готов?

Он улыбнулся.

– Нет, но попробую.

Я бросил ему мяч.

– «Джон Дир».

У квотербека бросок начинается с ног. Они – его якорь, его фундамент. Ноги удерживают квотербека на позиции, и с них начинается передача мощности или кинетическая цепь. При введении мяча первым шагом назад Ди покрыл почти три ярда. Следующие два были короткими, рублеными и быстрыми – ноги работали хорошо, и я мог бы держать пари, что этому его никто не учил, что этим его наградила природа. Одним такое дано, другим – нет. Парень бросил быстрый взгляд на принимающих, исключил одного или двух – это дало бы ему примерно полсекунды от сейфти – и сделал выбор в пользу «Джона Дира». А потом последовал бросок.

Если это можно было так назвать.

– Ух ты. – Я почесал голову, пытаясь понять, что же такое видел. – И что это было?

Ди пожевал губу.

– Да, проблема. Проблема есть.

– Еще какая. Ты всегда так бросал?

Он покачал головой.

– Кто это с тобой сделал?

– Коуч Деймон.

– Я знаю, он твой тренер, но если хочешь чего-то добиться, никогда больше не слушай, что он говорит касательно техники броска. Кивай, улыбайся, говори «да, сэр», но не слушай, что он говорит. Отныне твой лучший друг – кнопка стирания.

Он рассмеялся.

– Это и к тебе относится?

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Хороший ход.


По сути, движение при броске есть простая передача энергии. Симфония мускулов и памяти. Однако при детальном же рассмотрении оно представляет собой пошаговое усиление рычажной тяги с финальным высвобождением ее на стадии пальцев.

Представим себе средневековую катапульту. Накопленная энергия залегает в самой структуре. Решение принято, рычаг приходит в движение, и энергия высвобождается, проходя через механизм, задействующий другие рычаги и конвертирующий эту энергию в поворотную руку, запускающую снаряд. Чем больше энергии накоплено, тем больше ее может быть высвобождено. Чем больше высвобождено энергии, тем дальше летит снаряд. Расстояние есть функция двух вещей: накопленной энергии и эффективности структуры, передающей эту энергию объекту.

Футболист и есть катапульта. Энергия накапливается в его теле. В определенные моменты, например, когда принимающий открыт или вот-вот откроется, мозг квотербека приказывает телу высвободить накопленную энергию, которая проходит затем по кинетической цепи. Цепь начинается с пальцев ног, проходит по ногам и бедрам и дальше по торсу. На всем пути энергия возрастает в геометрической прогрессии. В цепь включаются плечи, руки и, наконец, кончик указательного пальца совершающей бросок руки.

Просто?

И да и нет.

Высвобождаемую при передаче футбольному мячу энергию можно измерить в таких показателях, как скорость в момент сброса, угол выпуска и угловая скорость. Ученые, тренеры, игроки, даже мнящие себя квотербеками зрители – все зациклены на этом. Вложить мяч в руки принимающего так, чтобы его не перехватил защитник, столь же трудно, как вдеть нитку в ушко иголки, находясь при этом в движении.

Хорошие квотербеки доставляют мяч в одно и то же место пять раз из десяти. Великие дают стопроцентный результат. Именно они, великие, и обеспечивают победу в игре. Постоянство великих – залог чемпионства. Постоянство – вот король.

Проблема с броском у Ди объяснялась просто. Кто-то испортил катапульту. Для квотербека одинаково важны обе руки – то, что начинается в небросковой руке, заканчивается в бросковой. Общепринято мнение, что самые эффективные и точные – броски верхом, то есть мяч уходит где-то над ухом. Для того чтобы правая рука совершила нужный маневр, левая должна пойти строго вниз, вдоль туловища. Если левая делает широкий взмах, как лопасть вертолета, мяч уходит в сторону. Исключения бывают, но редко. Такие квотербеки не отличаются точностью, и их карьера довольно коротка, учитывая, что плечо не справляется с крутящим моментом, возникающим при боковом броске. Короче – и это правило для праворукого квотербека, – положение левой руки строго вниз и назад обеспечивает движение правой вверх и вперед.

У Ди при каждом броске левая рука уходила в сторону. В результате то же самое делала и правая рука. Что еще хуже, для компенсации крутящего момента он опускал правый локоть. Рей был прав. Делать такое с Ди было равносильно тому, чтобы связать передние ноги фавориту Дерби, укоротив его шаг на один-два фута. Парень обладал огромной силой, но использовал ее при броске только наполовину, а его точность резко снижалась. При этом он еще и чувствовал себя некомфортно. В итоге Ди только нервничал и злился.

Как ни смотри, все плохо.

Но это было поправимо.

Вполне поправимо. Проблемой оставалась та веревка, связывающая ноги, что была у него в голове.


Ди отступил, выбрал цель и запустил мяч, промахнувшись примерно на три фута.

Я все понял.

– Идем.

Отличительной чертой автомобильного лабиринта, в котором мы тренировались, было то, что в некоторых местах высота штабелей достигала двадцати футов, причем стояли они вплотную, тесно прижавшись друг к другу. Ширина проходов не превышала двух-трех футов, так что идти между ними приходилось слегка развернувшись боком.

Мы с Ди прошли по одному такому проходу. Потом я отстал футов на пятнадцать и сказал:

– А теперь брось мне мяч.

Он рассмеялся.

– Шутишь.

– Когда речь идет о броске, я себе шуток не позволяю.

Он показал на торчащие из стен куски ржавого металла.

– Я уже забыл, когда прививку от столбняка делал.

– Ты со мной споришь?

Он поднял мяч и попытался запустить в меня, но задел левой рукой смятую в лепешку машину, и мяч запрыгал между стенами, словно шарик, выстреленный пинбольной машиной. Я бросил мяч ему.

– Здесь возможен только один вариант – верхний бросок.

Ди поймал мяч.

– Как ты это делаешь?

– Подумай. Проблема в твоей левой руке. Вытяни ее вниз. Держи левую руку так, чтобы она постоянно касалась тела. Потом, когда движение изменится в лучшую сторону, контакт станет необязательным, но сейчас тебе нужно акцентироваться на нем.

Ди повторил попытку с тем же успехом.

Я показал еще раз, медленно.

– Левую руку вниз. Правую вверх.

Парнишка собрался и бросил. Левая рука вниз, правая вверх – и мяч полетел прямиком ко мне, хотя в конце и вильнул вправо.

– Небольшое отклонение не страшно. Плохо, когда большое. При броске на тридцать ярдов мяч может отклониться ярдов на пять. Давай еще раз.

Так мы и провели остаток дня, бросая мяч между стенами из спрессованных машин. Отработали, наверно, пару сотен бросков.


Мы вышли из автомобильного лабиринта. Ди посмотрел на исцарапанные руки и сбитые в кровь костяшки пальцев правой руки и, покачав головой, улыбнулся. Бросок действительно стал лучше.

– Как рука?

Он покрутил ею вверх-вниз.

– Усталость есть, но ощущение хорошее.

– Приложи лед. Лед – твой новый лучший друг. – Я повернулся к нему. – То, что тренер закладывал в тебя два года, за один день не исправишь. Потребуется время. Но задача выполнимая. Так что продолжай.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Готово?

– Закончили.

– Что?

– Готово – это то, что случается в духовке. Здесь мы либо заканчиваем, либо нет.

– Кого-то ты мне напоминаешь.

– Это она меня учила. – Я указал на холм. – И, отвечая на твой вопрос, нет, не закончили. Ты знаешь, что делать.

Ди улыбнулся.

– Бегом на вершину.

Я наклонился и поднял две упряжки.

– Вот в этом.

Парень с сомнением посмотрел на то, что я ему предложил. Это была большая шина.

– Круто… – простонал он, натянув ее на себя, – эти твои старомодные штучки меня убивают.

– Вперед, – бросил я, рванув вверх. – Боль, которую ты сейчас чувствуешь, – это уходящая из тела слабость.

– Ага, знаю.

– Откуда?

– Видел на стене в нашей раздевалке.

– Это я написал.

– Понятно, – буркнул Ди у меня за спиной.

Через несколько минут мы стояли на вершине, глядя на далекое поле. В центре тренер дул в свисток и отдавал какие-то распоряжения квотербеку и нескольким принимающим. Плотный, мускулистый квотербек больше походил на штангиста, чем на футболиста. Коуч суетился и кричал, да так громко, что эхо долетало и на вершину Ведра. Броски, быстрые и сильные, не достигали цели. Отличаясь неточностью, квотербек то и дело срывался на крик. Предрасположенность к вспышкам гнева, насколько я мог судить, досталась ему от папаши. Ошибаясь, он указывал на принимающих. Слов слышно не было, но по жестам становилось ясно, что виноваты во всем именно они.

– Я так понимаю, это твой коуч и его сынок?

– Да, – медленно кивнул Ди. – Они самые.

Броски следовали один за другим, мячи летели ввысь и в сторону, и с каждым броском язык тела как квотербека, так и тренера становился все откровеннее.

– Ого. Парень-то с характером.

– Ты еще мало видел. Он только разогревается. Подожди немного и увидишь, как он швыряет мяч им в лицо, когда они стоят в хадле. Или как коуч раздает оплеухи планшетом по маске.

Я усмехнулся.

– Не могу разобрать, что он говорит, но принимающим сейчас точно не до смеха.

– Коуч Деймон говорит, что веселиться надо, когда выигрываешь.

– Выигрывать, конечно, весело, но радоваться можно не только победам.

– Можно вопрос? – спросил после паузы Ди. – Только ответь в любом случае, даже если ответ будет мне неприятен.

В его словах мне послышалось эхо моей жены.

– Это Одри сказала тебе так сформулировать вопрос?

Он улыбнулся.

– Да.

– Ладно. Валяй.

– Ты занимаешься со мной достаточно долго и уже понял, могу я поправить то, что нужно поправить, и, – он кивнул в сторону поля, – смогу ли играть на следующем уровне. Так смогу или нет?

Я снял обе шины, поставил на попа и толкнул. Шины устремились вниз и, скатившись, врезались в штабель машин в четырехстах ярдах под нами.

– А хочешь? – спросил я, сворачивая веревку.

– Хочу.

– Тогда мое мнение значения не имеет.

– Конечно, имеет.

Я покачал головой.

– Нет. На самом деле значение имеет только то, что у тебя здесь. – Я постучал его по груди, повыше сердца, и кивнул в сторону поля. – Послушай, давай разберемся прямо сейчас. Кто может стать квотербеком? У кого самая сильная рука и самые быстрые ноги, кто лучше видит поле. Журналисты ошибаются, да я и сам одно время рассчитывал только на это. До некоторой степени так оно и есть. Это все, что требуется. Хочешь услышать – я скажу. Все эти инструменты у тебя есть. Такого одаренного парня я давно уже не видел. И уж тот тупица тебе точно не ровня. Но, по правде говоря, лучшие квотербеки это не всегда ребята с лучшими показателями, но всегда самые благородные. Не спрашивай себя, лучше ли ты того стероидного парня. Спроси, насколько сильна твоя любовь.

Он растерянно посмотрел на меня.

– Что?

– Для квотербека главное в футболе не показать, как велик ты лично, но помочь проявить себя другим. – Я кивнул в сторону принимающих внизу. – Взять хотя бы этих пятерых ребят. Как по-твоему, они примут за него пулю или воспользуются им как живым щитом? – Ди рассмеялся. – Парням в хадле наплевать, что там говорит статистика. Или какой у тебя где-то рейтинг. Им нужно знать, готов ли ты вычерпать из себя последнее, когда все твое тело твердит, что ты не можешь и не хочешь. А когда ты сделаешь это один раз, им нужно знать, готов ли ты повторить.

– А если у меня не будет такого шанса?

– Не заморачивайся насчет того, что не в состоянии контролировать. Свой шанс ты получишь. Твоя задача – использовать его по максимуму, когда он выпадет. Может, другого и не будет. А еще ты должен произвести такое впечатление, чтобы коуч понял, что останется без работы, если не выпустит тебя на поле. – Ди рассмеялся. Ветер стирал пот с наших лиц, а снизу снова доносились крики и вопли. – Сразу после свистка, как только ты делаешь шаг в войну – а это именно война, так что не обманывайся, – парни в хадле должны увидеть в твоих глазах нечто такое, что нельзя измерить, что нельзя выработать тренировками, что не дают стероиды. Три главных слова для тебя: «Мы можем победить». Тем ребятам внизу нужен кто-то, в кого они смогут поверить. И я абсолютно уверен, что в того парня они не верят. Ответ, который они ищут, не в сильной руке, бросающей мяч на сорок ярдов, не в смазливой физиономии и не в том факте, что твой папаша – тренер. Ответ идет отсюда. – Я постучал себя по груди.

Внизу игроки бегали по полю. Брошенный квотербеком мяч улетел вправо.

– Великая игра, – сказал я. – Может быть, величайшая на свете. Сколько осталось добрых воспоминаний…

– Ты придешь посмотреть меня?

Я подмигнул.

– Конечно. Но не туда. Может, воспользуешься сотовым Одри и позвонишь мне в перерыве.

– У тебя же нет телефона.

Я шутливо ткнул его в бок.

– Ради тебя что-нибудь придумаю.


Мы уже повернулись и потрусили вниз, когда что-то вдруг привлекло внимание Ди. У него даже глаза полезли на лоб. Я оглянулся и увидел идущую к нам Одри. На плече у нее лежала та самая палка, с помощью которой она так ловко расправилась с пугалом. Выражение ее лица не обещало ничего хорошего. Печатая шаг, Одри подошла ко мне и, выставив палец, медленно и четко процедила сквозь зубы:

– Не смей мне указывать.

Чувствуя, что она не закончила, я ждал.

Одри подняла палку. В глазах набухли слезы. Последнее слово прозвучало чуть слышно.

– Никогда.

Высказавшись и решив, что раскроить мне череп лучше в другой раз, моя жена повернулась и зашагала прочь. Ди проводил ее взглядом и, понизив голос, спросил:

– Ты что натворил?

– Вывел ее из себя. Снова.

– Никогда ее такой не видел, – прошептал он.

Одри исчезла в окружившей нас темноте. Над ухом закружились, пища, москиты. Мы пошли вниз, и я похлопал Ди по плечу.

– Завтра утром. В то же время и на том же канале.

– Что?

– Ничего. Это до тебя было. Увидимся утром здесь, как всегда.

Я повернул к домику.

– Коуч?

Никогда раньше он так ко мне не обращался.

– Называй меня Мэтью или Мэтти.

Ди шагнул ближе, и в свете уличного фонаря его лицо перечеркнула тень. Пальцы сжали бутсы.

– Ты… ты сделал то… – Он кивнул назад. В прошлое. – То, про что говорят?

– А что?

– Просто… – Он пожал плечами.

– Ди, почему ты должен верить всему, что я скажу?

Он снова пожал плечами.

– Виновен или нет, я ничего не могу доказать.

Ди покачал головой.

– Я же не прошу доказать. Просто спрашиваю. Чтобы ты ответил мне в лицо.

– Домашнее задание ты выполнил. А что сам думаешь?

– Думаю, если ты это сделал, то получил по заслугам. И, – Ди оглянулся через плечо в том направлении, где исчезла Одри, – до сих пор получаешь. А если не сделал, то… – Он опустил голову, потом посмотрел на меня в упор. – Тогда мне очень жаль.

– Давай-ка больше смотреть на мяч, чем по сторонам. Я не знаю, сколько еще мы будем заниматься, но если мы не станем об этом говорить, то потом, когда тебя спросят о наших отношениях, ты сможешь ответить честно. Возможно, это убережет тебя от каких-то неприятностей в будущем. Ты сможешь просто повторить то, что я сказал. Договорились?

– Можно еще один вопрос?

– Конечно.

– Ты еще любишь Маму Одри?

Я удивился.

– Ты так ее называешь?

– Она сама так сказала, когда мы познакомились… – Он помолчал, словно подсчитывая что-то. – Наверно, через несколько недель после того, как ты попал в тюрьму. Она спала в одной комнате со мной, потому что мне не нравилось оставаться одному. Однажды меня что-то напугало, и я крикнул: «Мама!» Она всегда была рядом. Ей, наверно, не хотелось, чтобы я называл ее так в присутствии других сестер, поэтому она сама добавила «Одри». Теперь, когда мы не одни, я называю ее «мисс Одри» или «сестра Линн», но когда мы вдвоем… она для меня просто «Мама».

Я сложил руки на груди и посмотрел в сторону Сент-Бернара и монастыря, повернув голову так, чтобы Ди не видел моего лица. Его вопрос остался без ответа.

Не знаю почему, но Ди заговорил снова. Может быть, ему хотелось сделать приятное – и себе, и мне. Так или иначе я многое узнал и о самом Далтоне Роджерсе.

– Укладывая спать, Мама рассказывала мне на ночь всякие истории, – усмехнулся он. – О великих квотербеках. Все и не сосчитать. От одной переходила к другой. Кто с кем соперничал из чемпионата в чемпионат. У нее это получалось – заслушаешься. А мне все было мало: постоянно ее просил – мол, пожалуйста, еще. Даже не представлял, пока не повзрослел, что это все правда. И очень долго не знал, что вы двое… Наверно, классе в седьмом мы смотрели видео с одной вашей школьной игрой, и она не успела выключить, и я увидел вас обоих после игры. – Парень пожал плечами. – Прикинул одно к другому… Мама говорит, ты любишь эту игру больше жизни. Больше, чем ее.

Я кивнул.

– Да, футбола мне не хватает.

– Так почему бы не попробовать? Попытайся.

Я покачал головой.

– Дело сложное.

Он посмотрел в сторону монастыря.

– Мама уверена, что ты вот-вот соберешь вещички, что за тобой пришлют самолет, и ты улетишь куда-нибудь на просмотр. Постоянно твердит, чтобы я не надеялся зря, не думал, что ты протянешь здесь до конца лета, чтобы я брал, что можно, и не привязывался.

Это в ней говорила боль.

– Послушай, я не собираюсь никуда улетать.

Выражение невинного любопытства на его лице сменилось искренним желанием понять.

– Я вчера в Интернете посидел…

Ди бросал мне крючок. Я подождал.

– И?

– Читал старые отчеты. Смотрел видеозаписи суда.

Снова пауза. Еще одна наживка. Подыграть?

– И?

– Та женщина, мисс Кастодиа… Она выступала… убедительно.

– Ее зовут Джинджер, и присяжные согласились с ней.

– Трудно сказать, но, судя по записи, ты это сделал.

– Вот и присяжные так посчитали.

Ди покачал головой.

– Я ей не верю.

– В таком случае ты в меньшинстве.

Он посмотрел через одно плечо, потом через другое.

– Ты, может, не заметил, но я наполовину белый и наполовину черный. У меня в детстве кличка была – Орео. Я всю жизнь в меньшинстве.

Я усмехнулся. Хорошо, когда человек может посмеяться над собой, а у него это получалось легко. Такое качество предполагает уверенность в себе.

– Печально слышать.

– Я тебе это не потому говорю.

– Ладно. Тогда почему?

– Потому что ценю то, что ты для меня делаешь, и не хочу, чтобы ты думал, будто я тобой просто пользуюсь, а в душе считаю тебя больным извращенцем.

– Тогда кем ты меня считаешь?

– Думаю, ты мог быть одним из великих, и мне здорово повезло, что мы вот так встретились, что я здесь, а ты – там.

– Далтон, есть люди, которые, если узнают про нас с тобой, скажут, что я пытаюсь убедить тебя в чем-то, чтобы ты поверил в мою невиновность, хотя мне даже собственная жена не верит. Ты должен это понять. Самый близкий мне на всей земле человек считает, что я – лгун, что я предал ее, как последний негодяй. И даже мой лучший друг и один из моих бывших тренеров не знают, что думать. Если про нас узнают, тебя назовут доверчивым и внушаемым, а для меня найдут слова похуже прежних. Важно вот что: если ты хочешь, если таков твой выбор, я буду тренировать тебя независимо от того, считаешь ты меня виновным или нет.

Ди улыбнулся и постучал себя по груди.

– Я чувствую тебя, пес.

Ну вот, опять.

– Ты понимаешь, что на кону? – спросил я.

Он ухмыльнулся.

– Я уже большой мальчик.

– Раз так, то ступай домой, поужинай и побольше пей. Увидимся здесь же завтра, около десяти.

Парень потрусил через лес.

– Далтон? – окликнул я.

Он остановился, развернулся, подбежал ко мне и вскинул брови.

– Ты лучше называй меня Ди.

– Ладно, – фыркнул я. – Послушай, Ди, что, если ты ошибаешься насчет меня?

Он расслабился и широко улыбнулся.

– Когда я вырасту, то вернусь сюда и отделаю тебя так же, как ты отделал того парня в тюряге.

– Ты и об этом прочитал?

– Ага.

Он снова побежал, а я снова его окликнул:

– Ди?

Паренек остановился и повернулся.

– Да, я все еще люблю мою жену. Больше, чем игру, в которую мы с тобой играем. И я отдал бы левую руку, чтобы в воскресенье днем вывести команду на поле. Или, – я улыбнулся, – в понедельник вечером.

Ди расплылся в ухмылке.

– Так я и думал.

Он исчез за деревьями.

– Эх, малыш, а ты уже вполне большой, – прошептал я.


Слева от нас, на линии деревьев, что-то мелькнуло, как вспышка, как солнечный луч, отразившийся от стекляшки или от объектива. Я прищурился, всматриваясь в темноту между деревьями. Две ветки как будто качнулись, но это мог быть и просто ветер. А может, и вообще ничего.

Или что-то.

Я вернулся в дом и тут же вышел через боковую дверь. Обошел деревья, направляясь к ограде, возле которой, как мне показалось, я и заметил ту вспышку. Пока шел, успел убедить себя, что все это мне только привиделось, что у меня паранойя. Пустые стаканчики из-под кофе, следы на земле, с полдюжины окурков – один еще дымился – убедили в обратном. Тот, кто вел отсюда наблюдение, мог видеть, как мы занимаемся на кладбище старых автомобилей и на поляне внизу. Учитывая, что неподалеку валялись также и несвежие окурки, а трава была примята, наблюдение велось и раньше. Если у них была камера с телеобъективом, они могли сосчитать волоски у меня на лице или прочесть номер моего браслета. Следы уходили к железнодорожной ветке. В темноте чихнул мотор, и я бросился на звук, но когда подбежал к дороге, то увидел только гаснущие вдалеке красные огоньки. Темная лужица на траве свидетельствовала о протечке из коробки передач.

Одновременно с нами на поле занимались парни Деймона. Наблюдатель мог следить как за командной тренировкой, так и за ними.

Глава 18

Эту утреннюю тренировку я продумал особенно тщательно, так что когда Далтон появился – как всегда, с улыбкой на лице, – я был уже в полной готовности. Оглядев двор и все разложенное на земле, он хитро прищурился.

– Отдает средневековьем.

– Вспомнил кое-какие старые трюки.

Ди обвел взглядом пыточные инструменты.

– Это даже не старая школа. – Он показал на задний мост и коробку передач от старого фордовского пикапа. – И что, по-твоему, я должен со всем этим делать?

– Перебросить туда.

– А потом?

Я показал.

– Перебросить оттуда туда.

– И так до тех пор, пока ты не устанешь.

– Точно.

Парень посмотрел на тракторную шину диаметром в пять футов.

– А это?

– Переверни.

– Сколько раз?

Я пожал плечами.

Ди поскреб подбородок.

– Это ж больно, да?

Я присел на корточки и подсунул руки под шину.

– Тебя не просят делать то, чего раньше не сделаю я.

Он кивнул.

– Этого я и боюсь.

Следующие девяносто минут мы скакали, прыгали, бегали по лестнице, таскали сани и крутили молот. Я прогнал его через несколько скоростных упражнений для ног – с утяжелениями и без таковых. Потом мы взяли на буксир старенькую «Хонду Аккорд», с которой было снято все, кроме колес, и какое-то время таскали ее по двору. Сорок ярдов в одну сторону, сорок – в другую. И я снова и снова твердил ему в ухо одно и то же:

– Сможешь набрать сил на четыре четверти? А на пять?

Ди начал уставать, но я не отпускал, бросал ему вводные и требовал решения.

Он старался изо всех сил; по изможденному лицу катился пот, но голова у него работала даже под давлением, так что я поджал еще.

Парень справился.

Я улыбнулся.

– Хорошо.

Нагрузив его ноги, я решил активировать плечи. Снял с него «сбрую», прицепил веревку к тракторной шине и, держа руки перед собой, потянул. Эффективный плечевой тренажер с дополнительным ножным – смертельный номер. Вот здесь Ди начал задыхаться, и мне показалось, что его вот-вот вырвет.

Я забрал у парня веревку и потащил «Хонду» в обратном направлении.

– Если тянет, не держи. – Он подавился и положил руки на колени. – Сейчас организм подсказывает, что он хочет сделать. – Я взял его за подбородок. – Мы же приучаем его делать то, что нужно нам. – Ди сглотнул, напрягся, нацепил «сбрую» и потащил.

После «санок» я натянул перед нами четыре длинные веревки. Точнее, старые якорные канаты, каждый по двадцать футов в длину и по три дюйма в диаметре, тяжелые и громоздкие.

– Сейчас будем включать плечи. – Я взял по одному канату в каждую руку и начал делать махи, прогоняя по канатам «волну». Одна рука вверх, другая – вниз. И так двадцать-тридцать секунд. – Не люблю это упражнение, но оно, да еще подтягивание, – ключ к хорошему броску.

Ди покачал головой.

– Тогда я обязательно их полюблю.

Закончили, как всегда, штурмом Ведра, после чего покачали пресс: ситапы на животе, ситапы на животе с броском шины, «велосипед», «велосипед» с поворотом, «ножницы», кранчи, планка, «дворники» и, наконец, планка на одной руке и одной ноге. На все – девяносто минут при постоянном движении.

– На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказал я, и Ди рухнул лицом в землю. Полежал несколько секунд, отдышался, вскочил, прошелся по кругу, остановился и глубоко вздохнул, но вдруг согнулся, и тут же его стошнило. Едва ли не вся выпитая с начала тренировки жидкость выплеснулась на траву и ноги. Я немного выждал и уже собирался изречь что-нибудь умное и поинтересоваться, закончил ли он, но тут его скрутило снова. После второго экзорцизма Ди опустился на колени, вытер рукавом рот, огляделся и посмотрел на меня – с облегчением и недоверием.

– Вау. – Парень завалился на спину – снежный ангел на грязной земле. Покачал головой. – Так плохо мне, кажется, еще никогда в жизни не было.

Я посмотрел на него сверху вниз.

– Не думал, что ты продержишься так долго.

– Ты – садист и негодяй.

– Это я и раньше слышал.

Ди повернулся и поднялся.

– Да, только я этому до сегодняшнего дня не верил.

Я рассмеялся, мы стукнулись кулаками, и он побрел домой.


Я прибрал в доме, сел на мотоцикл и покатил в город. За те двенадцать лет, что я провел за решеткой, там многое изменилось. Люди по-другому одевались, слушали другую музыку, иначе общались. Чувство было такое, словно попал на Марс.

Оставив мотоцикл на парковочной площадке «Волмарта», я прошелся по рядам, пока не наткнулся на мягкие игрушки, порывшись в которых отыскал то, что хотел.

– Что это? – спросила женщина на кассе.

Ей было за тридцать, но выглядела она на все сорок с лишним. Всего на ней было с избытком. Мешки под глазами покрывал густой слой косметики, талия заплыла жирком, загрубевшая кожа местами провисла, но улыбка осталась доброй и привлекательной. Зачесанные назад волосы открывали шею и высокие скулы. Когда-то, наверно, была симпатичной. В руке женщина держала пушистую вещицу высотой в пару футов.

– Это коата. Паукообразная обезьянка.

Кассирша вскинула бровь и неторопливо, монетка за монеткой, положила мне на ладонь сдачу.

– Занятный. Такого можно обнять и забыть обо всем на свете.

Я недоуменно уставился на нее.

– Мне показалось, это она.

Кассирша улыбнулась.

– Тогда даже лучше.

Только выйдя из магазина, я сообразил, что она пыталась флиртовать со мной.

Засиделся ты в тюрьме, сказал я себе и завел мотоцикл.

В игре бывают моменты, когда, после результативного паса или гола, испытываешь чувство или прилив эмоций, для описания которого лучше всего подходит слово «ликование». Мы видим его бесчисленное множество раз при воспроизведении записи. Оно проявляется в выражении лица, восторженном крике, танце, прыжках, жестах. Для сотен, если не тысяч, людей это кульминация многих часов умственной и физической работы, намеченной и реализованной стратегии и полной самоотверженности одиннадцати парней на поле. В жизни такой мощный выброс эмоций случался со мной редко. Я ехал по городу, а слайд-шоу в голове отщелкивало пасы и очки, и каждая выскакивавшая из памяти картинка отзывалась ощущением и даже вкусом восторга, счастья. Взглянув на спидометр, я увидел, что выдаю двадцать семь из разрешенных пятидесяти, а костяшки пальцев побелели от напряжения.

Гудок за спиной и сердитый водитель, сообщивший, какое именно место я занимаю в его сердце, вернули меня в седло и за руль мотоцикла. Сколько раз я думал о том, как выйду из тюрьмы. Представлял себе незапертые, распахнутые двери и свободу. Мечтал, как буду ходить куда хочу, и верил, что все это будет сопровождаться потрясающим ощущением триумфа.

Я ошибался. Ничего подобного не случилось.

Пальцы онемели от напряжения. Меня заполняло осознание тягостной реальности. В тюрьме меня поддерживала надежда и защищала невозможность выплеснуть злость. То, что я увидел, выйдя из тюрьмы, вступило в болезненный конфликт с тем, на что я надеялся. Внутри меня шла война.

Рассчитывая, что шлем скрывает лицо, я повернул к офису Вуда и, подъехав, заглянул в окно. Он сидел в кресле и слушал радио. Я толкнул дверь и вошел. Вуд приглушил звук, но я услышал голос Джинджер. Он повернулся в кресле и поднял голову.

– Неужели? – спросил я.

Вуд пожал плечами.

– Разговор о тебе. И звонков много.

Ее тон выдавал улыбку. Джинджер явно наслаждалась ходом разговора и переключала звонящих со скоростью судебного репортера. Те, кто поддерживал меня, едва успевали сказать несколько слов. Те, что желали бы распять меня на дверях коровника, получали полную свободу для выражения своих чувств. В отведенное эфирное время Джинджер не допустила ни одной промашки. Она вела в этом танце и ничуть не уступала Джиму Нилзу.

Мы с Вудом прислушались к очередному звонящему.

– Не знаю, где он, но этого извращенца надо выслать, депортировать, отправить куда-нибудь. Мы верили в него. Мы покупали его свитера, скандировали его имя. Он был для нас всем, а оказался ничем. Нет, не ничем. Это злодей, хуже которого и быть не может. Снаружи – одно, а внутри – совсем другое. И это другое… – Звонящий повысил голос, и где-то на заднем фоне скрипнул стул. – Люди имеют право знать, где он живет. Разве ему не нужно где-то зарегистрироваться?

Джинджер переключилась на другой звонок.

– Мэри из Эллавилла, вы в эфире 1-800-R-U-A-VICTIM.

– Энджелина, я могу точно сказать, где он живет. – Телефонная линия донесла шорох разворачиваемой бумаги. – 2122 Виски-Стил-роуд. Это рядом с Гарди, Джорджия.

Глаза у Вуда вспыхнули. Он выпрямился и положил руку ладонями на стол.

– Они выдали твой адрес по общенациональному радио.

Джинджер прервала звонившую.

– Спасибо, Мэри. Для слушателей, которые не в курсе, поясню, что осужденные за сексуальные преступления обязаны регистрироваться по месту жительства, если намерены провести там более семи дней. Эта информация является публичной, и Мэри права. Мэтью Райзин зарегистрировался три дня назад, и его адрес 2122 Виски-Стил-роуд.

Вуд поднялся из кресла и ткнул пальцем в радио.

– Она снова это сказала.

– Регистрацию мистера Райзина можно узнать в онлайне по… – Джинджер протараторила веб-адрес так быстро, словно знала его наизусть.

Вуд снова сел, поскреб голову и уже в полный голос спросил:

– Ты запер ворота, когда уходил?

Я кивнул.

Он покачал головой.

– Найдут, и глазом моргнуть не успеешь.

– Знаю.

– Может, тебе стоит вернуться домой.

Он был прав.


Я подъехал к воротам без четверти шесть. Плакат шесть на четыре фута – белый фон, большие черные буквы – висел между двумя столбами. Профессионально выполненная надпись гласила:

ЗДЕСЬ ЖИВЕТ ОСУЖДЕННЫЙ СЕКСУАЛЬНЫЙ НАСИЛЬНИК МЭТЬЮ РАЙЗИН. ОСУЖДЕН ЗА КИДНЕППИНГ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ И ДВУХ ДЕВУШЕК, НЕ ДОСТИГШИХ ВОСЕМНАДЦАТИ ЛЕТ.

ОСВОБОЖДЕН УСЛОВНО ДЛЯ НОВЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ.

За то время, что прошло после радиопередачи, никто бы не смог отпечатать такой экземпляр. Владелец плаката ждал нужного момента – хотя я и не мог это доказать, – а значит, объявление по радио было срежиссировано заранее.

Ворота были заперты, но опорная балка согнулась от удара чем-то тяжелым и большим, вроде бампера. Я открыл замок, проехал, снова запер ворота и покатил к домику по грунтовой дороге длиной в полмили, огибая углы по широкой дуге.

Мои подозрения оправдались.

Едва ли не все вещи – как мои, так и оставленные Вудом – валялись перед домиком. Кто-то вытащил наружу матрас и, судя по вони, желтым пятнам и бурой кучке, справил на нем свои естественные надобности. Стену украшали написанные краской слова – НАСИЛЬНИК, ИЗВРАЩЕНЕЦ, ПСИХ, ФРИК, РАСТЛИТЕЛЬ и еще кое-какие в том же духе. На передней двери пожелание – ГОРЕТЬ ТЕБЕ В АДУ – красными буквами.

Я опустил подножку и сидел, читая надписи, когда появился Ди. Пришел раньше времени. Вернее, прибежал, потому что запыхался.

– Ты в порядке?

– Да.

– Слышал, парни на работе рассказывали про тот фокус, что выкинула леди на радио.

Я кивнул.

Он достал телефон.

– Хочешь позвонить в полицию?

Я покачал головой.

– Не думаю, что от этого будет какой-то толк.

– Помочь?

Единственным светлым пятном во всем этом было то, что вещей у меня оказалось немного, так что много времени уборка бы не заняла.

– Не помешает.

Минут через двадцать мы закончили, остался только матрас. Ди скривил нос.

– А с ним что делать?

Матрас лежал на земле, посередине двора, так что я принес банку с керосином, которым пользовался, когда растапливал плиту, облил его и бросил спичку. К тому времени, когда мы зашнуровали бутсы, пламя взметнулось футов на пятнадцать и разбежалось по матрасу.


Я бежал в противоположном от ворот направлении, через бывшие поля, укрытые дымкой тумана. Позади нас высилось Ведро. Солнце, опускаясь, уже висело над ним.

– Куда бежим? – Ди никогда еще здесь не был.

Впереди, примерно в миле от нас, виднелась лесополоса. Я вытянул руку.

– К реке.

– А что там?

– Решение твоей проблемы.


Река Алтамаха проходит через юго-восточную Джорджию. Свое начало она берет в кипарисовых болотах, далеко к северо-западу от наших мест, вытекая из них узким ручейком. К нам Алтамаха приходит рекой цвета ледяного чая, которая вьется дальше на юг, подпитываясь несколькими кристально чистыми источниками, и изливается, наконец, в Атлантический океан. Наполненность ее зависит от дождей. В засуху от реки остаются кишащие змеями ямы. В сезон дождей Алтамаха несет свои воды со скоростью от двух до трех миль в час. Сомы и лещи, карпы и окуни и даже аллигаторы – река изобилует живностью. Средняя ее глубина – несколько футов, но кое-где встречаются ямы и в десять-пятнадцать футов.

После полуденных дождей вода в Алтамахе, как я и рассчитывал, поднялась. Мы вышли на берег. Бурный поток уносился на юг.

– Ого. Даже и не знал, что здесь такое.

– Красиво, да?

Слева от нас виднелся навес с жестяной кровлей. Дед Вуда построил его для своей винокурни: земляной пол, стен нет, по опорным столбам расползлись вьюны. Одну жестяную панель сорвал ветер, но то, что нужно, я нашел. Двадцать лет назад лесорубы оставили здесь две пустых емкости из-под бутила, который они употребляли в качестве топлива для газовых резаков. Емкости представляли собой бочонки восьми футов в высоту и шестнадцати-восемнадцати дюймов в диаметре. Объема воздуха в каждом вполне хватало, чтобы удержать на воде двух человек, так что восемнадцать лет назад мы использовали их как плоты. С тех пор они здесь и находились.

Емкости стояли под навесом. Ди помог мне опустить их и скатить к краю воды. Я связал их веревкой таким образом, чтобы они вращались независимо, но при этом были сориентированы друг на друга, столкнул первый бочонок, сел на него, как на лошадь, и опустил ноги в воду.

– Становись.

Ди не спешил.

– Хочешь, чтобы я встал на эту штуку?

Я поднялся, осторожно балансируя и медленно поворачивая бочонок под ногами, и знаком попросил бросить мне мяч. Он бросил.

– Я хочу, чтобы ты встал на эту штуку и поиграл со мной. И поторопись, пока меня не съели змеи и аллигаторы.

Ди оттолкнулся от берега и попытался встать, но поскользнулся и свалился вперед головой. Вынырнув с испуганными глазами, он задвигался так живо и суетливо, что я расхохотался, сбился с ритма и последовал за ним. Смех – хорошее лекарство. Мне сразу полегчало.

Мы забрались на наши «бревна», выпрямились, балансируя, и я, как только он освоился, бросил ему мокрый мяч. Парень поймал его и бросил мне. Упражнение это простое и эффективное. В ситуации, где важно сохранить равновесие, тело инстинктивно знает, что может его нарушить. Наш внутренний гироскоп срабатывает без подсказки. Вот почему Ди, поймав мяч, тут же бросил его мне. Исполнено было идеально. Да, бросок получился слабый, ему недоставало резкости, но само движение было таким, как надо. Левая рука метнулась вниз, а правая ушла вверх. Он даже сам удивился и, довольный собой, ткнул пальцем вверх, туда, где только что пролетел мяч.

– Ты это видел?

Мы отрабатывали это движение весь следующий час. Несколько раз рука Ди соскальзывала в сторону, увлекая за собой тело, и тогда он плюхался в воду, но к концу часа такое случалось все реже и реже. И в конце концов мы, как мальчишки, просто получали удовольствие от игры в мяч.

А после мы бегом вернулись к автомобильному кладбищу и три раза взбежали на Ведро. Когда мы спускались в последний раз, Ди, не глядя на меня, сказал:

– Я… ну… по ночам убираю мусор возле школы, чтобы платить за еду и книжки. Хожу с тележкой по территории. Прошлым вечером проходил возле сада, там, где коттедж Мамы Одри, и… слышал, как она плачет. – Парень помолчал, взглянув на меня, снова отвернулся, перевел взгляд на дымящиеся останки матраса. – Просто подумал, что тебе надо бы знать.

Глава 19

Ланч. Я сидел в «лондромете» и занимался своим делом, когда мимо с ревом пронесся караван черных «Мерседесов», «Рейндж Роверов» и один огромный черный автобус. Надпись «Энджелина» большущими золотыми буквами бросалась в глаза. Заинтригованный, я собрал вещи и отправился следом в город, где люди расположились на ступеньках здания суда. Они поставили машины, заняв почти все место вокруг здания, механические руки автобуса выдвинулись, как трансформер, и установили передвижную звукозаписывающую студию. В один миг десятки человек, в основном одетые в черное, все с наушниками, как у агентов секретной службы, высыпали из машин и расползлись, как муравьи, вокруг. Давненько я не видел, чтобы так много людей суетилось вокруг одной персоны. Это напомнило мне, что когда-то так было и со мной.

Я поставил байк и стал наблюдать за спектаклем в немом изумлении и даже с некоторым удовольствием. Что там говорят о хорошо смазанной машине? Не во всех мультиках действие разворачивается так быстро. Передвижное «Шоу Энджелины Кастодиа» взяло Гарди штурмом. Как только все было установлено и устроено, Энджелина выпорхнула из автобуса к растущей толпе под бурю аплодисментов. Она без колебаний нацелила свой микрофон на зрителей и принялась ловить рыбку в мутной воде.

– Скажите, что вы думаете о том, что осужденный за изнасилование Мэтью Райзин живет здесь, терроризируя ваш родной город?

У женщины, которую сопровождали две девочки с хвостиками, она спросила:

– Это ваши девочки? Вас не беспокоит его присутствие?

Женщина что-то забормотала, убрав спутанные волосы с лица, и защитным жестом обняла девочек. Морщинка между бровями предполагала, что до сих пор маму это не беспокоило, но теперь-то уж точно будет.

Не уверен, что «Черные пантеры и ку-клукс-клан были такими же мастерами разжигать беспорядки.

Отработанным и соблазнительным голосом Джинджер поведала восторженной толпе, что планирует вести репортаж в прямом эфире весь день и вечер. Это означало, что ее дневная радиопередача плавно перетечет в вечернее телешоу. Объявление повлекло за собой аплодисменты и свист публики, что, в свою очередь, вызвало у Джинджер хорошо отрепетированный румянец. Я натянул на голову капюшон, надел солнечные очки Вуда, поставил мотоцикл, купил в автомате содовой и, сев на скамейку, стал наблюдать за разворачивающимся спектаклем.

Новость разлетелась быстро. Подъезжали машины, народ толпился вокруг здания суда. Зрители ставили складные стулья, из ниоткуда возникли палатки, торгующие хот-догами и газировкой. Власти, должно быть, призвали дополнительные силы полиции, потому что из соседних округов массово прибыли помощники шерифов. Появившийся мэр быстро поставил все себе в заслугу, что Джинджер позволила ему это сделать, а затем потребовала у него то, чего на самом деле хотела, – ступеней здания суда. Тех самых ступеней, по которым двенадцать лет назад вели в наручниках меня. Даже и не подумав заручиться требуемым разрешением города, мэр быстро согласился, и машина Джинджер заработала на полную мощь.

За несколько минут ее свита завладела крыльцом, превратив его в импровизированную съемочную площадку королевы прайм-тайма: цветные флажки, прожекторы… Принесли и установили даже вентиляторы, которые должны были красиво раздувать ей волосы. Сидя за стеклянным столиком между колоннами на фоне здания суда, Джинджер выглядела элегантной и безупречной. Короткая юбка, мускулистые ноги. Стилист припудривал ей лицо, а еще одна ассистентка суетилась с волосами. Джинджер всегда мечтала быть в центре внимания. Если бы я не испытывал такого тошнотворного отвращения при виде ее и даже от одной только мысли о ней, то мог бы даже восхититься ею – женщина, сделавшая себя сама, смотрит на созданный ею мир. Ветер от закадровых вентиляторов раздувал ее безукоризненные волосы – золотисто-коричневые сменились угольно-черными – и плотно облеплял блузкой идеальную грудь, шедевр пластической хирургии, выставляя в выгодном свете ее совершенное тело, сформированное под руководством персонального тренера. Когда свет на табло переключился с красного на зеленый, Джинджер объявила громким, хорошо поставленным, торжествующим голосом:

– Это Энджелина Кастодиа, и я веду прямую трансляцию из эпицентра событий, города Гарди в южной Джорджии, где обосновался досрочно освобожденный из тюрьмы насильник. – Голос ее вознесся, наполнился страстью. – Я – глас безмолвных, глаза незрячих, городской глашатай, рупор тех, кого не желают слышать, надежда отчаявшихся, выразитель интересов обманутых. – Выйдя вперед, спокойная и решительная, непобедимая героиня, она, словно ставя точку, нацелила палец в камеру. – Потому что вы не должны безропотно это терпеть!

Ничего не скажешь, хороша.

Несколько сотен, окруживших портик здания суда, согласились, и Джинджер слопала аплодисменты, как конфетку. В какой-то момент она даже вытерла слезу и мимоходом заметила для публики, что для этой работы ей «требуется водостойкая тушь» и что она будет продолжать делать это «до тех пор, пока они не вырвут микрофон из моих холодных мертвых пальцев».

Это им тоже понравилось.

Все было бы даже забавно, если бы меня от нее не тошнило. Чувствуя себя немного уязвимым, я надел шлем и опустил защитный козырек. Купил банку чая со льдом, сел на мотоцикл и продолжил наслаждаться спектаклем – в противозаконной близости. Я ощущал себя вуайеристом[25].

Поскольку я нарушал условия своего временного освобождения, а она нет, я завел мотор и включил сцепление, надеясь пробраться сквозь толпу, но тут после рекламной паузы шоу возобновилось. Джинджер, купаясь в своей уверенности, спустилась со ступенек и начала задавать вопросы зрителям.

– Принимая во внимание извращенный характер его преступлений, что вы чувствуете?

– Присутствие Мэтью Райзина в городе заставляет вас задуматься?

– Запираете ли вы двери на ночь?

Подгоняемая желанием лучше видеть гостью, публика сгрудилась на улице передо мной, тем самым направив Джинджер в мою сторону и отрезав мне путь к бегству.

Это не сулило ничего хорошего.

Запрыгнув на бордюр, я обошел палатку с напитками и обнаружил, что возникшие из ниоткуда баррикады перекрыли как улицу, так и боковой проулок. Я развернулся на сто восемьдесят градусов, спрыгнул с бордюра и наткнулся прямо на Джинджер и двух операторов. Наше изображение появилось на «джамботроне» у основания ступенек. Она во всем своем великолепии, и я в скрывающем лицо шлеме. Сосредоточенная на том, что ее окружает, а не на лице под шлемом, Джинджер спросила:

– Скажите, сэр, вас пугает присутствие Мэтью Райзина в вашем городе?

Я покачал головой.

Она усмехнулась, и оператор придвинулся ближе.

– И вас не беспокоит, что он может сделать, если ему предоставить здесь свободу?

Я снова мотнул головой.

Раздраженная, что я не снял шлем, возмущенная, что не соглашаюсь с ее подстрекательскими речами, и желая показать всему свету, что не стушуется перед мужчиной почти на целый фут выше ее, женщина впервые попыталась вглядеться сквозь козырек, но ей мешал это сделать отражавшийся от пластика свет прожекторов. Приблизив свое лицо к моему, Джинджер отчеканила:

– Ну так скажите мне, сэр, чего же вы тогда хотите?

Я поднял козырек, встретился с ней глазами и ответил:

– Я хочу, чтобы ты сказала правду.

Краска отхлынула с лица онемевшей «звезды», а я отпустил сцепление и улыбнулся, когда ее продюсер, обнаружив, что Джинджер напрочь лишилась дара речи, подала сигнал пустить рекламу. Перед тем как завернуть за угол, я взглянул в зеркало заднего вида и заметил ошеломленное, мертвенно-бледное лицо Джинджер. Я застиг ее врасплох, и ей это не понравилось, я был совершенно уверен, что такое больше не повторится.

Глава 20

Я ужинал на крыльце, ел консервированного тунца. В угасающем свете дня на грунтовой дороге появилось какое-то маленькое черное существо, похожее на енота и неуверенно ковылявшее по дороге в мою сторону. Оно прошло несколько шагов, понюхало воздух, сделало шаг, снова понюхало, приостановилось… Затем весь процесс повторился. И только когда животное подошло достаточно близко, я понял, что это хромая собачонка. Она приблизилась к хижине, увидела меня на крыльце и застыла, задрав нос. Я продолжал есть тунца. Подгоняемый голодом, пес обошел останки матраса и замер шагах в двадцати. Такой грязнющей собаки я, наверное, еще никогда не видел и вряд ли смог бы сказать, что воняет хуже, она или матрас. Когда я поднялся, псина отскочила и отбежала под укрытие деревьев.

Я взял из кладовки последнюю банку тунца, открыл, вывалил содержимое на бумажную тарелку, потом вышел во двор и, поставив тарелку на траву, где собака могла меня видеть, вернулся на крыльцо. Собака сделала круг против ветра, держась так, чтобы тарелка все время оставалась между нею и мной, подошла и быстро проглотила тунца. Облизнувшись, она воззрилась на меня, словно спрашивая: «И это все, что у тебя есть?»

Я засмеялся и тихо сказал:

– Извини, приятель, у меня пусто.


Была почти полночь, месяц только народился, ковер из сосновых иголок почти заглушал шаги по лесу, и даже в темноте я чувствовал себя глупо с мягкой игрушкой в руках. Если меня поймают и арестуют, толку от нее не будет. Дойдя до сада, я перелез через стену, спустился вниз и прошел на воссозданное Одри поле. Меня приветствовал душистый запах. Пугало поправили, пустив в ход клей, скотч и даже какую-то клейкую ленту. Пострадавшего в прошлый раз Вуда привели в порядок и кое-где подрезали. Все остальное выглядело по-прежнему. Я пристроил обезьяну на плечи пугала и уже повернулся уходить, но мелькнувшая в памяти картина с плачущей навзрыд Одри заставила остановиться. За садом лежал монастырь. Я не знал, какой коттедж ее, но решил, что если загляну в окна, не попадаясь на глаза ночному сторожу, то, наверное, найду нужный. Я не увидел саму женщину в первом коттедже, но увидел ее тень, слишком большую и круглую. Во втором пели, и голос не принадлежал Одри. Мне показалось, женщина в третьем коттедже может быть Одри, но когда я подошел к окну, на подоконник запрыгнула кошка и посмотрела на меня. Одри кошек терпеть не могла. Вычеркиваем номер третий. Когда я приблизился к четвертому коттеджу, двор осветился дорожкой фонарей, среагировавших на движение. Я нырнул за живую изгородь. Хозяйка выглянула за двери, и я увидел, что она слишком высокая для Одри. Тут мне вспомнилось, что говорил Ди. Он сказал, что опустошал мусорные баки и услышал, как она плачет. Я стал искать баки.

Есть.

Последний коттедж, постарше и поменьше других, стоял чуть в стороне. Я подкрался к окну и, поскольку шторы были наполовину задернуты, смог увидеть половину комнаты, в том числе и край кровати. В какой-то момент кровать качнулась, как будто на нее сели или что-то поставили. Я опустился на корточки, переполз на другую сторону окна и увидел, что Одри сидит и читает этикетку на пузырьке с таблетками. Потом она вошла в ванную и отразилась в зеркале. Включила душ, вернулась в комнату, встала перед платяным шкафом.

И разделась донага.

Я не видел свою жену почти тринадцать лет, и это зрелище потрясло меня. Не в плохом смысле, а скорее наоборот. Я любил ее с той минуты, как мы встретились в спортзале. Любил и сейчас, но теперь она была не моя. Сердце, когда-то отданное мне, она забрала назад. И пока я сидел там, с горящим лицом, подглядывая за своей женой, странное чувство овладело мной.

Стыд.

Как будто я краду то, что мне не принадлежит. Я отвернулся и опустился на пятки. Спор с самим собой получился громким и невнятным. Трудно сказать, какая сторона взяла верх, но пока голоса рвали и метали, я приподнялся, цепляясь пальцами за кирпичи, и заглянул поверх подоконника как раз вовремя, чтобы увидеть, как она снова вошла в ванную.

Как же я люблю свою жену.

Пока я пытался вернуть на место челюсть, Одри вошла в душ и стала мыть голову и брить ноги. Чувствуя себя Любопытным Томом, я отвернулся, опустился на корточки и сидел, пока не услышал, как смолкла вода.

Женщина вытерлась, влезла в старую выцветшую пижаму и забралась в постель. Пижама показалась мне знакомой, но я покачал головой. Невозможно. Одри включила маленький плоский телевизор и видеоплеер под ним. Когда экран вспыхнул и голубой свет сменился картинкой старой футбольной игры, она обняла подушку и подтянула колени к груди.

Вначале видео не заинтересовало меня, но потом я присмотрелся повнимательнее. Это был я. Мы, старшие классы, последний год. Некоторые моменты моя жена прокручивала в ускоренном темпе, другие просматривала в замедленном. Час, потом второй. Игра за игрой. Школа сменилась колледжем, и Одри, лежа на боку, следила за каждым моим движением. Запись включала отрывки интервью, кадры, где я, весь взмокший после игры, рассуждаю о том, что мы сделали правильно, над чем надо еще поработать и т. д. Там был мой первый Кубок Хайсмена, второй. Вечер после того, как мы выиграли наш третий национальный чемпионат. В какой-то момент до меня дошло, что я подобрался слишком близко и стекло запотело от моего дыхания. Я отодвинулся, и пар рассеялся.

Когда экран снова мигнул, я увидел себя, стоящего на сцене в день драфта в НФЛ. Только что назвали мое имя. Одри обнимает меня, плачет. Парни хлопают по спине. Вуд, большой плюшевый медведь, тоже плачет. Слезы капают с кончика носа. Еще одна смена кадра, и вот уже на экране студия новостей ESPN. Я раздаю автографы зрителям, разговариваю с маленьким мальчиком, фотографируюсь с ним, а потом идет мое интервью с Джимом Нилзом. Видео вновь моргнуло, и на экране замелькали кадры моего ареста, как меня выводят в наручниках из гостиничного номера после двадцати четырех часов с Джинджер, а толпящиеся вокруг зеваки выкрикивают непристойности. Кадры истории, как она развивалась в месяцы, предшествовавшие судебному процессу. Совершенно незнакомые люди, обсуждающие за чашкой кофе, то ли это слава ударила мне в голову, то ли я всегда был таким и просто в конце концов попался на горячем. Потом суд, свидетели, обвинения. Довольно мутная видеозапись с участием кого-то, похожего на меня… вытворяющего отвратительные непотребства. Совещание жюри присяжных и, наконец, чтение обвинительного приговора и заключительные слова судьи, приговаривающего меня к двадцати годам тюрьмы. Последняя сцена показывала меня сзади, в оранжевом спортивном костюме, со скованными руками и ногами, входящего через двойные ворота колючей проволоки в тюремный двор. Я оглядываюсь через плечо, всматриваюсь в толпу.

Я пытался найти Одри, чтобы сказать, как люблю ее, но слышал только терзающие душу крики откуда-то со стороны стоянки, где она потеряла сознание.

Было почти четыре утра, когда запись закончилась. Одри выключила телевизор, потом свет, и в комнате стало темно.


Я уже собрался уходить, когда услышал первый всхлип. Потом приглушенный стон. Потом плотину прорвало, и она разразилась рыданиями. Чтобы заглушить плач, моя жена уткнулась лицом в подушку.

Свет наконец включился. Одри взяла пузырек с таблетками, который держала, когда только вошла в комнату. Глаза красные и опухшие. Она открутила крышку, вытряхнула одну таблетку на ладонь, посмотрела оценивающе, вытряхнула вторую, а потом быстро третью. Проглотив все три, снова включила телевизор и запустила запись сначала.

Через десять минут Одри отключилась, и пульт выпал из обмякшей руки. Как пьяный матрос, она лежала, раскинувшись на кровати. Рот открыт, одна нога свесилась.

Я снова опустился на корточки, споря с самим собой. Наконец, послав в чертям осторожность, обошел коттедж спереди и подергал дверь – заперта. Я вернулся к окну, толкнул его, и оно подалось.

Я сбросил обувь, подтянулся, перелез через подоконник и некоторое время стоял, глядя на свою жену. Напомнив себе, что надо что-то делать, подсунул руки ей под ноги и шею и поднял на кровать. Прикосновение к бритым ногам, запах кожи – я не был к этому готов. Я положил ее, накрыл одеялом и опустился на колени рядом с кроватью. Заправил за уши короткие завитки и только тогда заметил пижаму.

Вылинявшая, истрепанная, местами в дырках. Это была моя пижама. С инициалами на воротнике. Она купила ее мне в Нью-Йорке, и я был в ней в ночь после отбора, когда проснулся в три утра на тренировку. Тогда я снял эту пижаму, облачился в спортивный костюм и вошел в лифт. Пижама была последней, чего я касался до того, как вышел.

Я долго сидел там, обводя контур ее уха, линию подбородка, шеи. Мне ужасно хотелось поцеловать ее, но я произнес слова, которые хотел сказать ей с тех самых пор, как меня вывели из зала суда:

– Одри, я люблю тебя – всем сердцем.


Доводилось мне в жизни принимать трудные решения, но одним из самых трудных было не забраться в эту постель и не обнять свою жену.

Внутренний голос нашептывал: «Может, на бумаге она и твоя, но сердце ее тебе не принадлежит».

Я выключил телевизор и уже потянулся выключить свет, когда какой-то блеск привлек мое внимание. Я сдвинул в сторону воротник пижамы и увидел у нее на шее голубку. Прокрутив в уме те наши немногие встречи после моего освобождения, я понял, что не замечал подвеску, потому что каждый раз на Одри была какая-нибудь кофта или майка под горло. А сегодня, когда она входила и выходила из душа, не увидел, потому что глаза были прикованы к другим местам.

После стольких лет.

Вот это – моя Одри. Неуступчивая. Эта голубка у нее на шее означала, что, несмотря на бурю вокруг нее, она все еще цепляется за надежду, живущую где-то глубоко в душе.

Я наклонился, прижался губами к ее губам и оставался так, пока ее тепло не растопило меня. Понимая, что слишком долго я испытывал судьбу, я выключил свет и тихо выскользнул из дома. За плечом у меня вставало солнце.

Глава 21

Когда я подошел к крыльцу, собака сидела на нижней ступеньке мордой к дорожке, по которой я уходил. Увидев меня, пес встал и вильнул хвостом. Я присел на корточки, протянул руку. Он поджал хвост, опустил голову и подошел, предлагая почесать себя за ушами.

Вонючий, грязный, весь в струпьях и в болячках. Его либо сильно поколотили, либо сбили машиной, а может, и то и другое. Блохи прыгали по бедному животному, рана на передней лапе гноилась, и с этим нужно было что-то делать. И, наконец, судя по подарку, оставленному мне псиной на переднем дворе, у него еще и водились глисты.

– Приятель, тебе здесь самое место.

Я чесал ему уши и брюхо, и он, похоже, был совсем не против. Когда я искупал собаку и смыл грязь, стало очевидно, что это бостон-терьер характерного для данной породы окраса: темно-тигровая шкура с белой манишкой, ошейником, полоской на морде и «носочками».

Я как раз вытирал его, когда Ди пришел на тренировку.

– Новый друг? – поинтересовался он.

– Бедняге здорово досталось.

– У него есть кличка?

Я покачал головой.

– Какие-нибудь идеи имеются?

Парень показал на собачью грудь.

– Такс.

Подходяще.

– Хорошее имя.


Отвезти пса в ветлечебницу я мог только на мотоцикле. После тренировки я завел своего железного друга, при этом Такс стоял рядом и смотрел на меня как на сумасшедшего. Когда я похлопал себя по коленям, он прошелся по кругу и уселся, выжидающе на меня глядя.

– Такс, как же мы поладим, если ты не будешь меня слушаться? – Я еще раз похлопал по колену. – Ну же, давай. – Пес склонил голову набок, встал, потом осторожно поднялся передними лапами по моей ноге. Что-то болело у него так сильно, что он не может запрыгнуть. Я осторожно его поднял. Такс пристроился у меня на коленях, а дрожащие передние лапы положил на топливный бак. Для пущей надежности я вклинил его между руками, чтобы он смотрел поверх руля, и мы тронулись. Как только мотоцикл набрал скорость, пес поднялся – наверно, ему нравилось встречать ветер лицом, то есть мордой.

Ветврач была в городе новенькой или, по крайней мере, появилась здесь уже после меня, и я ее не знал. Я надеялся, что и она меня не знает и не смотрит футбол и спортивные новости. Я записался и сидел в комнате ожидания вместе с еще тремя клиентами, не обращавшими на меня никакого внимания. Ситуация изменилась, когда дамочка открыла дверь и сказала:

– Мэтью Райзин?

Все три головы вскинулись, будто ими выстрелили из пушки. Я прошептал: «Прошу прощения» и внес Такса в смотровую.

Доктор осмотрела собаку, зашила рану, сделала укол антибиотика в зараженную лапу – что ему не понравилось, – а потом назначила еще два укола, чтобы убить возможную инфекцию внутри.

– Ваш?

– Нашел вчера. Сегодня он в первый раз позволил себя погладить.

Она выписала рецепт и протянула мне.

– Дважды в день в течение недели. – Я сложил бумажку и сунул в карман. – Думаю, ему сильно досталось: он истощен и очень болен. Вероятно, его сильно избили. Должна вам честно сказать, что, даже несмотря на все лекарства, которые я ему ввела, не уверена, что он выживет. Думаю, ему очень больно. Если так будет продолжаться, вам следует подумать… – она протянула руку и почесала его за ушами, – об усыплении.

Судя по тону и выражению лица, она говорила искренне, движимая заботой, а не по черствости души.

– Как я это узнаю?

Ветврач пожала плечами.

– Начнет больше спать, двигаться будет медленно и неловко, не будет позволять вам дотрагиваться до него – значит, боли стали невыносимыми, и начался медленный и в его случае болезненный процесс умирания.

Не знаю почему, но мне стало не по себе. Я взял его на руки, прижал к себе.

– Спасибо.

Женщина посмотрела на меня внимательно и сочувственно.

– Иногда мы находим их слишком поздно.

– Сейчас я живу единственной надеждой, что порой любовь исцеляет то, что, казалось бы, исцелить невозможно.

Ветеринар улыбнулась:

– Это верно. И я буду надеяться, что в вашем случае так оно и будет. Если понадобится помощь, дайте знать. – Она мягко обхватила пальцами его здоровую лапу и подержала: – Он в хороших руках.

Очевидно, ветеринар понятия не имела, кто я. И я не собирался ее поправлять.

– Спасибо.


Я истратил большую часть того немногого, что у меня было, на собачий корм, витамины, подстилку из овечьей шерсти и лекарства из рецепта. Привезя Такса домой, я покормил пса, дал витаминов и показал ему рогожку, на которой он тут же свернулся и уснул. Примерно в это же время где-то у ворот прозвучал автомобильный гудок. Когда оказалось, что даже через десять минут он и не думал смолкать, я завел мотоцикл и медленно проехал к тому месту, где, прислонившись к «Ауди А8» и беспрерывно давя на клаксон, стоял незнакомый мне парень, лет двадцати с небольшим, в бейсболке, брюках хаки, рубашке поло и с часами «Ролекс» на запястье. Я подъехал к воротам, и он отнял руку от клаксона.

– Сэр, чем могу помочь?

Парень обошел машину, неся какой-то пакет. На рубашке у него были буквы ESPN. Судя по ухмылке на его лице, содержимое пакета ничего приятного мне не сулило. Подойдя к разделявшему нас забору, он сдвинул бейсболку на затылок и усмехнулся. Лицо его было мне незнакомо.

Парень покачал головой.

– Не могу поверить, что это вы. – Снова ухмылка. – Столько лет… это и вправду вы.

Я не ответил.

Парень без предупреждения бросил пакет через забор, и тот шлепнулся на землю у моих ног. Я смотрел на гостя. Он кивнул.

– Берите, берите. Не укусит. – Незнакомец еще раз ухмыльнулся напоследок. – По крайней мере, не так больно, как меня.

Коричневый пакет был сверху скреплен степлером. Я присел на корточки, взял его и медленно потянул, разрывая. Внутри оказался потертый, потемневший от рук футбольный мяч. Я поднял глаза, но ничего не сказал.

– Вы меня не помните, да?

Я не ответил.

Парень поправил бейсболку.

– Забавно, а я не могу вас забыть. – Он помолчал, почесал подбородок, потом шагнул к забору и положил руки на цепь. – Потребовались годы, чтобы я понял это, но… хуже тебя нет.

Я повертел мяч в руках. На нем была надпись: «Мак, пусть сбудутся твои мечты. Мэтью № 8». Кусочки мозаики встали на место, и я вспомнил.

– Ты тот мальчик, из зрителей, с передачи на ESPN.

– А ты жалкий лживый мошенник, который предал всех нас.

Мак плюнул через забор, развернулся, сел в свою машину и уехал. Я проводил машину глазами, повертел мяч в руках. Когда-то им много играли. Я поднял голову – красные габаритные огоньки сменились голубоватым светом дорогих передних фар. Сквозь тонированные стекла не было видно, кто внутри, но когда «Бентли» подъехал к воротам, я увидел левую руку с большим перстнем. Таким, броским и вычурным, мог быть только один.

Перстень чемпиона Суперкубка.

Машина остановилась, из нее вышел Родди. Дизайнерские очки, дизайнерские часы, дизайнерский костюм, дизайнерские туфли. Он выглядел на миллион долларов, и то, что было на нем, стоило, вероятно, еще тысяч пятьдесят. Родди сдвинул на лоб очки, подошел к забору и улыбнулся. Большой бриллиант сверкнул в левом ухе.

– Ракета. – Он кивнул.

Я покачал головой.

– А я все гадал, когда они пришлют тебя.

Он вскинул руки.

– Не стреляй в гонца. Я все равно искал предлог, чтобы приехать сюда.

Я открыл ворота, и он обнял меня. Имея за спиной двенадцать лет в лиге, два Суперкубка, три победы в мировых чемпионатах и уйму других наград и признаний, Родди был в отличной форме, как всегда.


– Есть минутка?

Я открыл ворота пошире, и он заехал на мой пыльный двор на своей, стоящей четверть миллиона долларов тачке с прибамбасами еще на пять сотен. Я повел его к дому, где мы сели на переднем крыльце, обозревая беспорядок вокруг моей хижины и обуглившиеся остатки матраса.

– Гости?

– Просто какие-то люди выразили свое мнение.

Родди положил руку мне на плечо.

– Я видел тюремные записи. – Он покачал головой. – Они произвели впечатление на многих.

– Я слышал.

– Меня просили убедить тебя выйти из подполья.

Я прищурился.

– Интересная формулировка.

Родди засмеялся и открыл коричневый пакет. Вытащил мяч, прочел подпись.

– Что за история с ним?

– Долго объяснять.

Он встал, поставил камеру на окно машины и, отойдя несколько шагов назад, бросил мне мяч.

– Ну давай. Знаю, что ты старый и ржавый, но подумал, что окажу тебе услугу и помогу почувствовать себя тем, кем ты когда-то был.

Камера стояла ярдах в тридцати с лишним от меня. Может, ближе к сорока.

– Эта штука включена?

Родди улыбнулся.

– Ага.

Я бросил мяч, слабо, неточно и по слишком большой дуге.

Он вскинул бровь и вернул его мне.

– Это тюрьма с тобой сделала?

Я поймал мяч и наугад послал в его сторону. Он снова кинул мне – сильно, с подкруткой.

– Напомнить?

Я покачал головой.

– Нет, память у меня хорошая.

Родди улыбнулся и сдвинул очки на кончик носа.

– Тогда брось мяч.

Я сделал, как он просил. Мяч вылетел из моей руки, просвистел в воздухе и сбил камеру с подставки на окне. Камера полетела в одну сторону, подставка в другую. Родди одобрительно кивнул, поднял мяч и метнул назад. Я поймал, расставил ноги и метнул прямо ему в голову. Мужчина только-только успел вскинуть руки, чтобы защитить лицо. Приостановился, улыбнулся шире и бросил мяч мне. Так продолжалось несколько минут. Примерно после дюжины бросков Родди взял из машины перчатки и изобразил укол в руку.

– Уверен, что в тюрьме тебе не давали какой-то сок?

– Апельсиновый по понедельникам и средам, клюквенный по вторникам и четвергам, фруктовый пунш по пятницам, субботам и воскресеньям. Вода комнатной температуры, когда пожелаешь.

В чем-то убедившись, он подбежал ко мне, вручил мяч, потом сделал широкий жест влево от меня, в сторону простирающейся перед нами грунтовой дороги. Вскинул бровь.

Я улыбнулся.

– В этих туфлях нормально бегать? Не хочу, чтобы ты потащил меня в суд, когда команда откажется от тебя.

– Я проглочу все, что бы ты ни приготовил.

– Красные мышцы, тридцать два процента. Фарфор чистый.

Родди усмехнулся и медленно кивнул.

– Не откусывай больше, чем можешь проглотить. Не переешь на линии.

Он засмеялся громче и кивнул. Я схватил мяч, и он побежал. Мне нравилось смотреть, как Родди бегает: поэзия в движении. А после десяти лет в профессиональном спорте он мог и летать. Я наблюдал, как он несется – тридцать, сорок ярдов. Когда он отбежал на пятьдесят, я бросил мяч, и Родди поймал его на ходу. Подбежал, совсем не запыхавшись, и вручил мне мяч.

Мы вернулись на крыльцо, где я предложил ему теплое имбирное пиво, и он не отказался. Мы посидели молча несколько минут, не испытывая потребности в разговорах. Когда же Родди заговорил, то четко и по делу:

– Я знаю, что против тебя есть кое-что, но они хотят, чтобы ты подумал насчет проб. По-тихому – никакой прессы. Только ты и я. Просили надавить.

Я уставился в свой стакан.

– Родди… – Я покачал головой. Он поднялся, надел пиджак и опустил очки на глаза. Бриллиант сверкал, как и его жемчужно-белые зубы.

Мужчина одернул пиджак, поправил галстук. Когда я протянул руку, он взял ее и задержал в своей.

– Я не знаю, что произошло. Если это правда… – Родди помолчал. Покачал головой. – Но я играл двенадцать лет, был с тремя командами и ловил пасы, наверное, от дюжины парней, которые стояли под центром. Ни у кого из них не было того, что было у тебя… – он взглянул на дорогу, – и до сих пор есть. – Родди подошел к своей машине, собрал обломки камеры, затем на минуту замер, держась за дверцу. Хотел еще что-то сказать, но, когда это было уже на кончике языка, передумал и сел в машину.

Дверца захлопнулась, и пыль закружилась позади машины, когда она медленно поехала по дороге.

– Ты и не догадываешься, как много это значит, – прошептал я.

Глава 22

Такс проспал большую часть той недели и начало следующей. По утрам и вечерам я работал с Ди, стараясь выправить ему руку. Парнишка хотел угодить тренеру, заслужить его одобрение, и недоверие глубоко его задевало, поэтому и дела с рукой шли не так быстро, как хотелось бы. Я не лез ему в душу – все игроки хотят угодить своему тренеру. Случай с Ди был особенный – он не знал отца, и коуч Деймон так или иначе отчасти заполнял пустое место в его сердце. Так бывает со всеми тренерами. Проблема заключалась в том, что Деймон заполнял это место злобными тирадами, негодной подготовкой и предательством. И, судя по тому, что я уже знал, с очередным предательством Ди предстояло столкнуться еще до конца сезона.

В светлое время суток я держался в тени и старался избегать публичных мест. И каждую ночь проходил разделявшие нас полмили, садился, притаившись, под окном и ждал, пока пульт упадет на пол. Ждать приходилось долго – Одри проживала свои ночи за просмотром старых записей и в добровольной коме. Сидя на полу возле ее кровати, я просовывал руку под ее руки, рассматривал заработанные в саду мозоли. Я убирал с ее лица пряди волос, отчаянно сопротивляясь желанию дотронуться до своей жены, погладить, пройти пальцами по знакомым очертаниям фигуры. И каждый раз это желание отзывалось чувством вины. Я беспокоился за нее, не зная, каковы побочные последствия принимаемых ею лекарств и как давно она их принимает. Наблюдая за Одри в душе, я убедился, что за то время, пока меня не было, она потеряла по крайней мере фунтов десять или даже больше, а ведь лишних у нее не было. В темноте, слушая ее дыхание, я открывал для себя новое значение ее реплики про «пожизненное заключение». И каждую ночь уходить становилось все труднее.

Однажды вечером, в четверг, около десяти, я, заглянув в окно Одри, увидел пустую комнату. Почесав голову, вдруг как будто услышал смех. Странный звук для живущего в почтительном молчании монастыря, где многие годами не открывают рот. Более того, звук был мне знаком. Я не слышал его давно, но ошибиться не мог. Забравшись на стену и положившись на слух, я прошел до большого, ярко освещенного строения в центре. Поскольку свет был мне противопоказан, я соскочил со стены и забрался на крышу здания с открытыми люками.

Я лег на живот, подполз к люку и осторожно заглянул в него. Что за цирк? Одри сидела, подобрав ноги, на ковре и смотрела через очки на стоящего перед ней Ди. Вокруг валялись листки с уже заполненными письменными тестами. У стены – большой стол, за спиной у Одри – диван, на стене – огромный телевизор с плоским экраном. Полку на одной из стен заполняли коробки с видеокассетами. Почерк на коробках был определенно мой. Так вот куда они подевались. На столе лежала стопка газет и толстенная книга под названием SAT.

Телевизор был включен, и на экране застыл я. Последний школьный год, когда меня назначили Шутом Домашнего двора. Тогда против меня восстала вся школа, и какие-то шутники, заявив, что я и так уже выиграл много наград, предложили мою кандидатуру на роль придворного шута. Получилось весело. Накануне вечера встречи выпускников я разыграл небольшой скетч. Зачесал гладко волосы, повесил на шею свисток на шнурке, карманный протектор, обмотал белой лентой оправу очков, подтянул шорты, закатал носки и надел высокие кеды – стопроцентный ботан. Голос и манера держаться – от Патона. Поза тела – от Кэрол Бернэт, в том смысле, что моя задница выдавалась на добрый фут. А еще я как мог старался воспроизвести тон шерифа из «Хладнокровного Люка» в его знаменитой фразе «Что мы здесь имеем, так это полную неспособность общаться». Я превратился в «Профессора П. И.» и показывал, как бросать футбольный мяч. В моем лучшем подражании Тиму Конуэю я постоянно цеплялся за собственные ноги, демонстрировал откровенную криворукость и бормотал что-то о кинетической цепочке. Было здорово, школа аплодировала стоя. Думаю, им особенно понравилось, что я впервые дурачился и вел себя непринужденно. Остановленный на паузе телевизор показывал меня, демонстрирующего катапульту.

Внизу, подо мной, Ди стоял посередине комнаты. В руках футбольный мяч, на шее – свисток, на носу – очки в черной, перемотанной белой лентой оправе, на груди – карманный протектор с набором ручек, шорты подтянуты едва ли не до подмышек, носки – к коленям, а голос – как у страдающего запором старичка. Лоб в морщинах, а вот движения рук странно знакомые. И, наконец, выпяченная задница. В общем, одна большая карикатура на меня. Я прислушался.

– Что мы здесь имеем, молодой человек, так это полную неспособность оп-щастья. – Ди покрутил в руке мяч, перекинул свисток из одного уголка рта в другой. Акцент ему удался, и подражание шерифу получилось лучше, чем у меня. – Это есть футбольный мяч, изготовленный из первосортной свиной кожи, не яйцо, его не отложили, и его нужно бросать. Вот так. – Еще немного от Кэрол Бернэт. – Смотрите сюда. Вы – гигантская катапульта. Кинетическая энергия идет от пальцев ног, поднимается по большеберцовой кости до бедренной кости…

Одри хохотала как сумасшедшая и уже тянула руку, призывая Ди остановиться, но он продолжал:

– …Откуда поступает в брюшную кость. Которая располагается здесь. – Он изобразил пальцем кружок на животе. – Покружив, она проскакивает во внутренний мыщелок плечевой кости, позвоночник, шейную кость, челюстную кость, вертится вокруг глазной кости и стекает на плечо и в фалангу пальца. Итак, вы хотите держать мяч… – Ди изобразил отчаянную хватку и кошмарный бросок, в результате которого мяч выпал из пальцев и покатился по полу. Пытаясь поднять его, он каждый раз пинал кожаный снаряд ногой.

– Стоп! – выдавила, задыхаясь от смеха, Одри. – Или я обмочусь.

Ди пробежал руками под поясом шортов, подрыгал ногами, словно стряхивая прилипшую к подошвам жевательную резинку, и продолжил.

Фантастический спектакль!

Левой рукой Ди нажал кнопку на пульте, и мы трое продолжили смотреть запись семнадцатилетней давности.

На экране Профессор П. И. пригласил на сцену свою помощницу, Мисс Уборщицу. Одри появилась со шваброй на плече, в моем свитере и розовой юбочке, под которой скрывалась огромная подушка. Достав из сумки с десяток футбольных мячей, она принялась бросать их в зал. Публика оживилась. Профессор П. И. попытался вклиниться с критическими замечаниями.

– Нет, дорогуша, не так, не так…

Зрители не сводили с нее глаз.

В память о Джордже Скотте и его знаменитой речи в начале фильма «Паттон» я прошелся туда-сюда по сцене и, пока Одри бросала мячи на балкон, взял в руки микрофон.

– В завтрашней игре… никакой чуши насчет удержания позиции. Мы не намерены ничего удерживать. Пусть это делают фрицы.

Публике это понравилось. Бросками и подражанием Паттону мы все-таки подняли ее на ноги.

Опустошив сумку, Мисс Уборщица повесила ее на плечо, изобразила книксен и чмокнула Профессора П. И. в щеку.

– Спасибо, Профессор.

Одри взяла меня под руку, и мы раскланялись.

Ди остановил видео. Одри села повыше, вытерла глаза и с улыбкой покачала головой.

– Словно из другой жизни, – сказала она.

– А вы были хорошей командой, – прокомментировал Ди, приводя в порядок свой шутовской наряд.

– Да, были, – сказала Одри после долгой паузы.

Они собрали вещи, выключили свет и вышли в коридор, а я остался на крыше – смотреть на звезды и вспоминать смех моей жены.

Я завидовал им и вместе с тем восхищался мальчишкой по имени Далтон Роджерс, игравшим такую роль в жизни Одри. Лежа на крыше, я вдруг понял, что Ди сделал и делает то, что не смог сделать я.

Он рассмешил мою жену.

И за это я его любил.

Глава 23

В один из дней в середине июля к домику ни с того ни с сего подкатил фургончик Ди. Я вышел на крыльцо узнать, в чем дело. Ди сидел в кабине с опущенными стеклами. Мотор он не выключил. На нем был рабочий фартук с его именем и значок с надписью: «Три года работы». На плече висело полотенце: кондиционер, по-видимому, с задачей не справлялся.

– Я думал, ты еще работаешь, – сказал я.

– Работаю. – Парень ткнул большим пальцем себе за спину. Кузов снизу доверху был загружен консервами и коробками с продуктами, банками с содовой и другими товарами с большим сроком годности. – Каждые несколько недель мы отвозим просроченные товары на продуктовый резервный склад в Валдосте. Я как раз направляюсь туда. – Он говорил, не глядя на меня. – Я просто подумал, может, ты… может, поможешь разгрузить часть этого… – он вытер лоб полотенцем, – здесь.

Мне потребовалась секунда, чтобы сообразить, что Ди предлагает мне продукты.

– Я не могу…

Он вскинул руку.

– Закон штата требует, чтоб мы убирали с полок просроченные продукты. Если мы не раздадим их, по тому же закону я должен выбросить все это в мусорный бак.

– Ди, тебе следует отдать их тем людям, которые в них действительно нуждаются.

Парень снова вытер лоб.

– За шесть недель, что мы тренируемся, я, с одной стороны, потерял жир, но с другой, набрал двенадцать фунтов. Все мои штаны тесны в ногах и велики в поясе. Такое чувство, будто ношу мышечные накладки. Мы сжигаем по семь, а то и по восемь тысяч калорий в день, и ты тратишь энергии больше, чем я, потому что делаешь все быстрее, усерднее и еще и разговариваешь со мной все время. Не знаю, сколько ты весил, когда мы начали, но… – теперь он наконец посмотрел на меня, – знаю, что ты потерял больше, чем я набрал.

Он был прав. Запас продуктов был скудным, и я усыхал. Тренируясь с ним и проводя ночи с Одри, я палил свечу с обоих концов и возвращал лишь малую часть растрачиваемых калорий. Я кивнул.

– Только дай мне слово, что у тебя из-за этого не будет неприятностей.

Кивок.

– Даю слово.

Мы перенесли ко мне в хижину пять коробок. И он, умный мальчик, привез мне не «твинки» и сырные слойки. Я разгрузил банки с тунцом и лососем и целую коробку стейков, может, штук пятьдесят, у которых срок годности закончился вчера. Он указал:

– Заморозьте их. Они еще протянут.

Еще одна коробка была заполнена курятиной, свининой, пастой, рисом. Просто королевская еда, только и ожидающая, чтобы ее приготовили. Я смотрел на коробки, и у меня слюнки текли. Еще там были мыло, шампунь и по галлону средств для мытья посуды и стирки.

Ди взглянул на часы и потрусил к фургону.

– Ну, мне пора. Увидимся вечером?

Я бросил мяч – он поймал и сжал его своей здоровенной лапой.

– Как это ты пришел ко мне домой без него в руках?

Он улыбнулся и вытер лоб.

– Так вот, значит, как оно будет, а?

– Ты же знаешь правила. Вечером приноси мяч. Он тебе понадобится.

Ди прижал ногой тормоз, а руку положил на рычаг коробки передач.

– Старик… – Он улыбнулся, покачал головой и снял ногу с тормоза.

– Ди?

Он повернулся и посмотрел на меня.

– Спасибо. Правда.

Когда парнишка уехал, я пошел в дом и поджарил два стейка на плите. Полтора для себя и половину для Такса. Потом поджарил еще два. Я ел чуть ли не час, пока не набил живот так, что уже не мог встать. Наевшись до отвала, свернулся на одеяле на полу и уснул с Таксом под боком. Так хорошо мне не спалось уже очень, очень давно.

Когда я проснулся, было темно. Часы показывали 9:47. Я проковылял к холодильнику и глотнул воды из бутылки. Умылся над раковиной и только тогда увидел лежащую на полу записку:

«Коуч, я постучал и вошел. Нашел тебя на полу. Судя по беспорядку на кухне и запашку, отбивные и картошка пришлись кстати, поэтому я не стал тебя будить. Увидимся завтра утром.

P. S. Ну тут и бардак. Тебе стоило бы прибраться».

Записка лежала под бутылкой чистящего средства. Я разозлился на себя за то, что проспал тренировку, но он был прав. Возможно, организм пытался сказать мне что-то. Впервые за долгое время я чувствовал себя отдохнувшим и сытым.


Я распахнул входную дверь – прямо передо мной на небе висела самая большая луна, какую я когда-либо видел. Называйте это полнолунием, называйте как хотите, но она была громадной. Необыкновенный, сияющий белый свет лился на землю. Я натянул на себя первое, что попалось под руку, и поднялся на Ведро, открыл банку вареного арахиса и уже царапал пальцами по дну, когда на футбольное поле подо мной вышел человек. Он принес сумку с мячами и начал бросать их в сетку в дальней зоне защиты. Ди стал гораздо лучше, любой мог это увидеть, но при всех улучшениях было в его поведении сегодня что-то другое. Тело как будто онемело и говорило тяжелым, неловким языком. Парень проделывал все необходимые движения, но только процентов на восемьдесят. Где-то после дюжины бросков Ди собрал мячи и стал снова бросать. В середине третьего раунда остановился, прошел по кругу, выронил мяч, потом сел и устремил взгляд на зону защиты и трибуны. Даже оттуда, где я сидел, был виден лежащий на его плечах груз.

Через минуту я спустился на поле и тихо подошел к пятидесятиярдовой линии.

– Ты в порядке?

Мой голос напугал парня. Он вздрогнул, но, увидев меня, кивнул, а потом спрятал лицо. В глазах явно читалось отчаяние, а плечи вздувались гневом. Он поднял мяч и швырнул его в сетку.

– Ди?

Он вытер нос рукавом рубашки.

– Я просто пытался…

Парнишка показал на сетку.

У меня вдруг возникло чувство, что я знаю, что происходит. Может, не все, но кое-что. Каждый квотербек в какой-то момент переживает кризис уверенности в себе. По крайней мере, я никогда не встречал игрока, с кем бы такого не случалось, включая себя самого. Мягко, чтобы не смутить парня, я взял его за подбородок, повернул к себе.

– Тебя что-то беспокоит?

Он кивнул, но в глаза смотреть не стал. Утерся.

Я видел – Ди чего-то боится. Он стал лучше, добился прогресса и знал это. Еще он знал, что оставшиеся до лагеря недели тают и что с возможностью успеха приближается и вполне реальная вероятность провала. Парень силился найти слова. Я знал, куда все идет – сам бывал там.

– Ну давай. Не молчи. Выкладывай.

– А что, если я боюсь?

– Чего?

– Что окажусь недостаточно хорош.

– И как это называется?

Ди помолчал. Потом прошептал:

– Провал.

– Давай, громче скажи это.

Парень прочистил горло.

– Провал.

– Ну вот. Не так уж трудно, да?

Он покачал головой.

– Вполне законное чувство. – Я помолчал. – Но вначале главное: ты хочешь быть квотербеком?

Ди кивнул.

– Уверен? Никто тебя не заставляет. Это решать только тебе. Ты можешь уйти и не станешь от этого хуже. Мы по-прежнему будем друзьями.

Он посмотрел на меня и задумался.

Я пожал плечами.

– Не обманывайся, неудача – одна из двух вероятностей. Ты можешь поехать в лагерь и забыть все, чему я тебя учил, вернуться к своим старым приемам, впустить этого психа, вашего тренера, назад в свою голову и снова бросать, как бросал с тем дерганьем, – я изобразил его прежнее бросковое движение.

Парнишка засмеялся.

– Это было так плохо?

– Хуже. Давай начистоту: полный провал вполне возможен. Но, – я ткнул его в плечо, – также и успех, о котором ты и мечтать не смел. – Я рассмеялся. – Знаешь, открою тебе один секрет. У тебя в твоем возрасте способностей больше, чем было у меня. – Он взглянул удивленно. – Правда, правда. Сейчас ты лучше, чем был я в твои годы. Разница в том, что когда мне было лет пять или шесть, отец привел меня сюда, на это самое поле, и играл со мной. Мы мысленно усадили зрителей на трибуны, оживили громкоговорители, наполнили воздух свистками, желтыми флагами и криками тренеров. Мы заполнили эту игру смехом, мечтами и невозможным, играли до тех пор, пока пот не потек по нашим лицам и не смешался со смехом. Именно здесь я влюбился в игру и научился осуществлять свои мечты, и неудача никогда по большому счету в это не вмешивалась. Я не пытался соответствовать чему-то, не пытался стать таким, как кто-то еще. Твоя беда в том, что ты слишком долго смотрел мои записи и теперь сравниваешь себя со мной. Не делай этого. Я слышал, как другие тренеры, включая и некоторых моих, говорили, что эта игра требует драчливости, злости. «Это жестокая игра, и на силу лучше отвечать силой». – Я кивнул. – Насчет жестокости все верно, но, если честно, они выставляют злость и ненависть, потому что боятся показать себя слабыми и несоответствующими ожиданиям. Они постоянно изводят себя вопросом: «Есть ли у меня то, что требуется?» Так вот, отвечаю – у тебя этого в избытке. – Я повертел мяч в руках. – Если я тебя чему-то и научу, если хоть как-то повлияю, пусть это будет одно. – Я махнул рукой на поле. – Это поле, где играют мальчишки и мужчины. Это игра. Может, величайшая игра на свете, но все равно игра. Наверно, постороннему, какому-нибудь иностранцу кажется странным, что двадцать два здоровых лба гоняются за куском свиной кожи, растягивая в процессе эластичные штаны. – Ди засмеялся и снова вытер нос. Я похлопал ладонью по земле. – Игра должна приносить удовольствие. Если нет, если это превращается в каторгу или тяжкое бремя, займись чем-нибудь другим, потому что иначе игра превращается в непосильный труд.

Парень засмеялся и пробормотал:

– Слышал такое.

– Именно здесь я научился любить что-то и кого-то помимо себя самого. Ты просил научить тебя играть в футбол, сделать из тебя хорошего квотербека. Но, – я покачал головой, – помимо броскового движения, не думаю, что я на самом деле тебе нужен. Правда, есть у меня одно, чего нет у тебя, – перспектива. Я люблю игру за саму игру, ты любишь игру за то, что она может сказать о тебе.

Он кивнул:

– Да.

– Ди. – Он повернулся ко мне. – Ты достаточно хорош, чтобы играть в любой школе. Это не вопрос, и ты очень скоро это узнаешь. Если хочешь просто улучшить мастерство, помочь в этом могут многие, и некоторые гораздо лучше меня, но тренировать голову и тренировать сердце – две разные вещи. – Я подбросил мяч в воздух. – Если хочешь добиться успеха, допускай и риск неудачи. – Я махнул рукой в сторону трибун. – Многие парни, с которыми я играл, приравнивали проигрыш к провалу. И когда мы проигрывали, они испарялись, но проигрыш и провал – не одно и то же. – Я помолчал. – Если играешь в эту игру достаточно долго, то когда-нибудь все равно проиграешь. Непобедимых не бывает. – Я указал на табло. – Когда я был классе в пятом, папа привел меня сюда после пятничной игры. Трибуны были пусты. Поле все еще расчерчено. Табло горело. Боковые линии усеяны бумажными стаканчиками, горками тающего мороженого и пакетами из-под чипсов. Отец привел меня сюда, под прожектора. Мы бегали по полю, смеялись, бросали мяч, разыгрывали комбинации. Мы играли, но потом я стал все больше говорить о цифрах на табло, о победителях и проигравших и о том, каким будет итоговый счет. Я говорил – он слушал. И вот после того, как я называю очередную комбинацию прямо здесь, на этой самой линии, а сам поглядываю то на него, то на табло, отец берет и объявляет тайм-аут. Потом идет к табло, щелкает выключателем и гасит свет. Темно, как ночью. Отец возвращается и берет меня за подбородок, а я стою, недоумеваю, зачем он это сделал, и думаю про себя: какой смысл в игре, если мы не видим счет? До сих пор вижу ту улыбку на отцовском лице. Он наклонился и прошептал:

– Каждый раз, как ты ступаешь на это поле или на другое, твои шансы выиграть или проиграть пятьдесят на пятьдесят. Забудь и не думай. Там только цифры, – он указал на табло, а потом легонько ткнул меня в грудь, – и не они мерило твоей значимости.

Ди смотрел на меня во все глаза.

– Хотел бы я с ним познакомиться.

– Ты бы ему понравился. Очень. Ты – его тип квотербека.

– И что же это за тип?

– Взрывной. – Я улыбнулся. – Вдобавок у тебя и стиль есть.

Я встал.

– Иди сюда.

Парень послушно последовал за мной.

Я привел его на боковую линию, перешагнул через нее, вышел за поле и показал пальцем вниз.

– Видишь это?

– Да.

– Как это называется?

– Вопрос с подвохом?

Я засмеялся.

– Нет.

– Боковая линия.

– Для чего она?

– Обозначает границу игрового поля.

Я покачал головой.

– Это то, что отделяет нас от всех тех людей, что за нами. Вот здесь… – я ступил на белую линию, – мы оставляем все наши страхи. Сколько умников сидят с пультом в руке, боясь застегнуть ремешок шлема, боясь, что могут не оправдать ожиданий, не потянуть, что вдруг что-то пойдет не так. Не верь тем, кто утверждает, будто ты ничего не значишь, если не выигрываешь. Значишь. Так было и так есть.

– Вы говорите прямо как Мама Одри.

– Да, вообще-то… это она сказала мне так когда-то.

Ди хотел о чем-то спросить, но заколебался, видно, что-то его остановило.

– Ну давай, облегчи душу.

– Я никогда не знал своих родителей. Знаю только, что женщина, которая меня родила, бросила меня и ни разу даже не вспомнила.

Вот оно: та боль, вокруг которой мы кружили все лето, вырвалась наконец из своего убежища. Хорошо, что он доверился мне и поделился ею, позволил заглянуть за занавес. Плохо же было то, что эта боль засела глубоко в душе и терзала его всю жизнь.

Я обнял Ди за плечи.

– Для полной ясности я считаю, она была не права, но не знаю, с чем ей пришлось столкнуться, в какой ситуации оказалась. То же касается и твоего отца. Я просто знаю, что они поступили так, как поступили. И, как последний эгоист, я этому рад.

– Что? Почему?

– Потому что двенадцать лет я не мог насмешить мою жену. А ты это сделал.

Парень кивнул.

Я взял его под руку. Мы стояли с ним плечом к плечу.

– Переступи эту линию со мной. Не будь таким, как те циничные слабаки на диване. Застегни свой шлем и не бойся рисковать. Что самое плохое, что может случиться с тобой? – Я придвинулся к линии.

Ди взглянул на меня удивленно:

– Вы боялись? Ты… боялся?

– Конечно, ты же видел записи. Я не с детишками играл. Там были такие громилы…

Он засмеялся.

– Я думал, ты ничего не боялся.

Я покачал головой.

– Перестань смотреть «Спортс-центр».

Ди сунул мяч под мышку и перепрыгнул через линию, а потом повернулся и, улыбаясь, посмотрел на меня с другой стороны.

Я пробежал к пятидесятиярдовой линии и передал мяч своему воображаемому центру.

– Рокки топ, блю шеви зулу. Так-так-так.

Так весело на футбольном поле мне уже давно не было, да и Ди ни разу не взглянул на табло.

Минут через тридцать мы повалились на пятидесятиярдовую линию между потных мячей взмокшие и все в траве. Ди лежал на земле, глядя на луну, висевшую прямо над головой. Было светло как днем.

– Спасибо, – сказал он, не глядя на меня.

– Ди, играй в футбол, потому что тебе нравится. – Я постучал его по груди, там, где сердце. – Играй этим. – Я положил ладонь парню на голову. – Не этим.

Мы сложили мячи в сумку, и он зашагал к монастырю. Обернулся.

– Ракета?

Это был первый раз, когда он меня так назвал. Прозвища имеют большое значение среди футболистов, и я много думал, какое дать ему, и, кажется, нашел подходящее.

– Кларк?

Он смотрел непонимающе.

– Что?

– Кларк. Кларк Кент.

– Кто это?

– Ты что, кино не смотришь?

– Смотрю, но не старье же.

– Малыш, тебе нужен поводырь. Красная куртка, летает вокруг земли.

– А, этот Кларк.

Ди улыбнулся – прозвище ему понравилось.

– Завтра у меня день рождения, и я подумал, может, разрешишь угостить тебя ланчем. Я заканчиваю работу в полдень и знаю место, где тебя никто не узнает.

– Буду.

Я проводил парнишку взглядом, думая о переменах, обещании и своих надеждах, и не сразу заметил одинокую фигурку у дальнего выхода с трибун. Она стояла в тени, сложив руки на груди, спрятав лицо: наблюдала, но как бы со стороны.

Я помахал, но Одри не помахала в ответ, а повернулась ко мне спиной и скрылась.

Глава 24

Моя одежда уже начала закисать, а поскольку я выспался днем и не слишком устал, то запихал в наволочку грязное белье и поехал в город. Круглосуточная прачечная самообслуживания была открыта: за окном мигала флуоресцентная лампа. Я медленно проехал мимо – к моему облегчению, там было пусто.

Загрузив белье в машину и зарядив ее двадцатипенсовиками, я сел – барабан закрутился. На сушилке горело «осталось 7 мин.», когда подъехала женщина с двумя детьми. Какая мать привозит детей в прачечную в одиннадцать вечера?

Очевидно, работающая.

Женщина была, наверно, официанткой или кем-то в этом роде – на рубашке именная нашивка, а в кармане полно денег, по-видимому, чаевых. Она подошла к разменному автомату, и я натянул на голову капюшон, проверил, не выглядывает ли из-под штанины браслет, и уставился на их отражение в стеклянной дверце сушилки. Женщина высадила из машины девочку лет четырех и мальчика лет девяти-десяти. Девочка в платьице, с хвостиками, на ногах шлепанцы, ногти накрашены. Мальчик в футбольной майке с номером 12 и с резиновым мячом в руках.

– Дэниел, положи пока это и помоги мне разгрузиться, – быстро сказала она сыну. Мальчик положил мяч и помог достать из багажника три корзины с бельем. Девочка устроилась на стуле и занялась книжкой-раскраской, а Даниел сел перед висящим на стене телевизором, схватил пульт, нажал по памяти кнопку и сразу попал на ESPN. Как раз начинался «Спортс-центр». Мальчик скрестил ноги, бросил мяч и приклеился к экрану. Мать загрузила пять машин и попыталась купить средство для стирки. Вставила деньги, дернула рычаг, потом дернула еще раз и, чертыхнувшись, стукнула по автомату.

– Нет, пожалуйста, только не это. – Одноразовая упаковка со средством упала и застряла за стеклом, мешая ей достать то, что она купила, или купить другое. – Ох, ну давай же! – Женщина постучала по стеклу кулаком. – Да что ж такое. – Она наклонила автомат, пытаясь сместить коробку. Безуспешно. В конце концов женщина выгрузила белье из машинок, побросала его назад в корзины, взяла на руки дочку, бросила сыну «пошли» и направилась к двери, волоча за собой одну из корзин. Вспомнив, что под моим стулом стоит галлоновая бутыль средства, я поднялся и обратился к ней:

– Мэм, не хочу вмешиваться, но у меня много – если вам нужно…

Выражение ее лица говорило, что она не доверяет ни мне, ни таким, как я, ни мужчинам вообще, что, вероятно, и объясняло поздний визит в прачечную, но ей нужна была чистая одежда, и мое средство было выходом из положения. Мать попыталась улыбнуться и, усадив дочку, убрала волосы с лица.

– Вам точно хватит?

– Точно.

Она немного успокоилась.

– Только если позволите мне заплатить за него. Деньгами.

Порой трудно жить в мире, где мы раним друг друга так глубоко. Может, я становился более чувствительным, более раздражительным, да и жизненные обстоятельства сказывались. А может, просто злость вскипела. Так или иначе, но мне вдруг захотелось встряхнуть ее, обнять, сказать, что жизнь не обязательно должна быть такой, что все наладится, что я сочувствую, понимая, что привело ее сюда, что я хотел бы извиниться за того, кто это сделал.

Я поставил бутыль на стол перед женщиной.

– Если настаиваете, но мне оно больше не понадобится. Так что берите сколько нужно. – Она приблизилась к столу почти так же, как сделал Такс, впервые зайдя ко мне во двор. Кивнула, поблагодарила и начала заполнять машины, затем пробормотала что-то сыну и послала его с пятью долларами.

Мальчик протянул руку:

– Мистер?

Я взял у него деньги.

– Спасибо.

Он кивнул и вернулся к телевизору.

Усадив детей и включив машины, женщина подошла и указала на стул.

– Разрешите?

Я подвинулся.

Она села и протянула руку.

– Челси. – Я пожал ей руку. Женщина вымученно улыбнулась. – Извините за резкость. День такой…

– И в НФЛ сегодня новость, – сообщил ведущий, и на экране появилось изображение Родди. – Прославленный Родерик Пензел побывал на этой неделе у печально известного квотербека Мэтью Райзина.

Я отвернулся.

– Ничего страшного. – Я оглянулся через плечо. – У вас хлопот полон рот.

Не обращая внимания ни на телевизор, ни на мое изображение на экране, она устало выдохнула, и лицо ее осветилось нежностью.

– Да, но если бы моя мама привезла меня сюда так поздно, я бы упала на пол, дрыгала ногами и вопила.

Я засмеялся.

– Я тоже.

– Они – хорошие дети.

За спиной у меня Родди разговаривал с репортерами. Камера снимала его так, чтобы были видны и бриллиант в ухе, и точеный подбородок.

– Да, я сегодня побросал мяч с Ракетой.

Моя машина остановилась, и я начал быстро складывать белье в пластиковый пакет.

– Вы недавно в городе? – полюбопытствовала женщина.

Придумать что-нибудь?

– Вообще-то я тут вырос. Просто… просто недавно вернулся.

Она кивнула.

– В какой школе учились?

Репортер наседал на Родди:

– Выразил ли он желание играть в НФЛ?

Я ответил громко, пытаясь заглушить Родди.

– В монастырской.

– О… – Челси улыбнулась. – Везунчик.

– Он сказал совершенно четко, что не намерен возвращаться в профессиональный футбол.

Я жестом обвел прачечную и показал на пластиковый пакет.

– Угу. С серебряной ложкой во рту.

Она засмеялась. Смех у женщины был красивый и непринужденный, и мне подумалось, что ей, наверно, пришлось немало пользоваться им, чтобы остаться на плаву в этой нелегкой жизни. Заканчивая складывать вещи, я уронил футболку, а когда наклонился за ней, заметил, что она взглянула на мою лодыжку. Ведущий в телевизоре продолжал расспрашивать Родди. Именно тогда-то я и увидел, что мальчик глазеет на меня.

– Родди, как он бросает?

Мы все втроем теперь смотрели на экран. Единственным человеком в помещении, не обращавшим на меня внимания, была малышка, увлеченно раскрашивающая свою книжку. Родди улыбнулся своей улыбкой на миллион долларов.

– Хорошо бросает.

Репортеры засыпали Родди вопросами – насколько я готов и в каком физическом состоянии, а один спросил просто:

– Это еще при нем?

Родди помолчал, задумался и наконец посмотрел прямо в камеру.

– Да. Может, даже больше.

Репортер с сомнением усмехнулся и сунул микрофон чуть ли не в лицо Родди.

– Да ладно, Род, мы же знаем, что вы друзья, и именно ты принял его последний пас. Теперь, когда Мэтью Райзин вышел, ты бы хотел помочь ему, но скажи правду.

Родди шагнул вперед и посмотрел на репортера в упор.

– Если Ракета сделал то, за что его осудили, он мне не друг. Он знает это, и я так ему и сказал. Но… – он вновь повернулся к камере, – что касается его способностей… Я десять лет играл в профессиональном футболе. Он был и, судя по тому, что я сегодня видел, до сих пор остается лучшим из всех, с кем или против кого я когда-либо играл. Точка. – Родди оттолкнул микрофон от лица и вышел.

– Ну вот, – сказал, опомнившись, ведущий. – Мэтью Райзин, бывший обладатель Кубка Хайсмена и осужденный преступник, отсидевший двенадцать лет из двадцатилетнего срока и недавно досрочно освобожденный, поиграл сегодня в мяч с профессиональным ресивером Родериком…

Женщина повернулась ко мне, и лицо ее побелело. Она быстро протянула дочке руку.

– Солнышко, иди сюда.

– Но, мама, я…

Она щелкнула пальцами.

– Сейчас же иди сюда.

– Но…

Женщина встала и подхватила на руку Синдереллу.

Пора уходить. Я закинул сумку на плечо и быстро вышел. Застегнул шлем, завел мотор и уже нажимал на сцепление, когда из прачечной вышел мальчик с футбольным мячом под мышкой. В руке он держал шариковую ручку и листок, вырванный из раскраски сестры.

– Мистер?

Я обернулся. Мать, готовая вмешаться, стояла возле двери и заслоняла собой дочку. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего.

Я снял шлем.

– Да, сынок?

Мальчик протянул бумажку.

– Вы и вправду выиграли кубок Хайсмена?

Я взглянул на мать – она покачала головой. Потом снова на мальчика. Мать шагнула ближе. Остановилась.

– Нет, сынок.

Он показал на экран.

– Но…

– Мы просто похожи, вот и все.

Мать выдохнула и слегка склонила голову набок.

– А, ну ладно, – сказал мальчик.

Он повернулся, но его остановил мой голос.

– Но… – Мать моментально взяла меня на мушку. – Тот парень тоже когда-то был мальчишкой, как ты. С мячом под мышкой. Он был примерно твоего… – Я окинул взглядом. – Сколько тебе?

– Десять.

– Ну, думаю, ты, может, чуть больше, чем был он. Ты растешь и, может статься, однажды вырастешь в отличного квотербека. – Мальчик улыбнулся, подбросил мяч и сказал:

– Знаю. Моя мама говорит то же самое.

Я взглянул на мать, потом снова на мальчика.

– Что ж, слушайся ее. Она, возможно, права.

Через три квартала пришлось остановиться – что-то с глазами.

Глава 25

Я вернулся домой и долго стоял под душем, подставив спину под горячие струи. А когда вышел и уже вытирал волосы, вдруг услышал:

– Привет, Мэтью. – Волосы у меня на затылке встали дыбом. Я снял с головы полотенце и увидел стоящую в углу Джинджер.

Неожиданностью это не стало.

Длинный тренчкот, высокие каблуки, макияж. Жизнь была добра к ней, как и ее пластический хирург, и назвать ее красивой и привлекательной было бы преуменьшением.

– Привет.

Молодая женщина медленно обошла меня по кругу, расстегивая при этом тренчкот.

Я обернулся полотенцем. Кулаки сжались сами собой. Незваная гостья сузила круг, провела по моим плечам указательным пальчиком и, оказавшись передо мной, отступила на шаг или два, повернулась лицом и медленно, так, чтобы оно соскользнуло по плечам, бедрам и икрам, сбросила пальто.

Полагаю, описания не требуются.

– Скучал по мне? – промурлыкала она.

Я не хотел видеть Джинджер ни здесь, ни поблизости, по крайней мере в трех ближайших штатах, но мне давно хотелось узнать одну вещь. Я старался не смотреть туда, куда она старательно привлекала мои глаза: наверно, я слишком долго пробыл в тюрьме. Гостья продолжала кружить. Я видел по телевизору, как это делают акулы, и, когда Джинджер снова оказалась за спиной, спросил:

– За что ты меня ненавидишь?

Она улыбнулась и провела пальцем по моему подбородку, не забывая при этом касаться меня волосами и телом. Знойный голос звал и манил.

– Не с начала.

– А что тогда?

Она чуть отодвинулась.

– У тебя было кое-что, чего я хотела.

– Что?

Джинджер остановилась передо мной, вскинула глаза, отлично сознавая, как омывает ее верхний свет, и положила ладонь на мою мокрую грудь.

– Ты. – Она похлопала меня пониже спины и снова принялась кружить. – Твоя харизма. Преданность другим. – Женщина остановилась, встретилась со мной глазами. – Сила, которой ты обладал.

Она играла со мной, это понял бы и дурак. Устроила весь этот спектакль, и весь мой опыт общения с Джинджер подсказывал, что это только разминка. Я не доверял ей ни на грош, поэтому и не упускал ее из виду ни на секунду. Проблема заключалась лишь в полном отсутствии на ней одежды. У меня закружилась голова. Я отступил в сторону, заставив и ее развернуться в другом направлении.

– А тебе никогда не приходило в голову, что я был обычным мальчишкой, любившим играть в футбол? И влюбившимся, так уж случилось, в другую девушку.

Она деловито кивнула:

– Да.

– Тогда почему бы тебе не вонзить зубки в кого-нибудь другого и не оставить меня в покое?

– Потому что я винила тебя, – сказала гостья с кривой полуусмешкой. – И сейчас еще виню.

– За что?

Она помолчала, взвешивая слова.

– За многое.

– Ты никогда не задумывалась о собственной жизни?

– А что с ней такое?

Мой внутренний радар гонгом звучал в голове. Во мне боролись два противоположных чувства. Одно требовало повернуться и бежать. Бежать куда глаза глядят, лишь бы как можно дальше от нее и как можно быстрее. Другое призывало поквитаться, сделать ей больно. Было и третье чувство, но его я отчаянно пытался не слушать. А еще меня не покидало стойкое ощущение, что ей все это известно. Джинджер была далеко не глупа и прекрасно знала, что дотронься я до нее хоть пальцем, это было бы нарушение условий досрочного освобождения, и меня вернули бы в тюрьму. Она все прекрасно рассчитала, и счет тянул в ее пользу.

– Ты выстроила карьеру, посвятила жизнь поддержке женщин, пострадавших от насилия, но сама ты ничего об этом не знаешь.

Женщина постаралась скрыть реакцию, но мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я проделал брешь в ее доспехах.

– Ты не имеешь никакого права заниматься тем, чем занимаешься.

Джинджер пришла в себя быстро. Я просовывал ногу в джинсы, когда она воспользовалась этим шансом – прошла через комнату, привстала на цыпочки и прижалась ко мне.

– Неужели я тебя нисколечко не волную? – она улыбнулась и приподняла бровь. – Двенадцать лет – долгий срок.

Я бы солгал, если бы сказал, что ничего не почувствовал. Соблазн был велик. Прикосновение ее кожи, приглашение, тепло мягкого женского тела… Голос у меня в голове кричал во все легкие: «Ты это заслужил. Поверь мне, заслужил. Так давай, действуй», но во всем этом пьянящем безумии был один большой дефект. Один неподдающийся исправлению недостаток.

Влечение – не любовь, и Джинджер не могла победить Одри.

Поэтому, как бы громко ни кричал мой похотливый друг, память о моей замечательной жене осталась в сердце. Тюрьма не смогла стереть ее образ.

Не догадываясь, что чары ее разрушены, Джинджер обвила меня руками за шею и поцеловала в щеку. Влажный, теплый поцелуй, рожденный холодным сердцем. При всех своих успехах Джинджер так и не смогла понять, что мы с Одри знали друг друга. На двоих делили нашу любовь, смех, слезы, радости и беды. У нас с Одри было нечто гораздо большее, чем просто секс. Боюсь, ничего другого Джинджер никогда и не знала. Она стремилась только завоевать, тогда как моя жена отдавала мне себя бескорыстно, не требуя взамен ничего, кроме любви. Как бы ни старалась Джинджер, она со всеми своими играми и безупречным телом, распаляемая ненасытной жаждой власти, не могла тягаться с той нежной девушкой, еще в школе отдавшей мне свое сердце. Джинджер с ее непомерными амбициями было этого не понять.

– Ты и в подметки не годишься моей жене, – прошептал я и только тогда заметил, что кто-то стоит перед дверью и смотрит в дом.

Джинджер инстинктивно прижалась ко мне еще теснее, а когда мы одновременно повернули головы, то увидели Одри, с отвращением и изумлением глядящую на нас через стекло. Так вот оно что. Мы с Одри были не более чем пешками в игре Джинджер, по своему желанию передвигавшей нас по шахматной доске.

Шах и мат.

Джинджер улыбнулась – самодовольно и торжествующе, – потом немного отодвинулась, дотронулась пальцем до кончика моего носа и прошептала:

– Ну и кто же кому не годится в подметки?

Впервые за долгое время я вспыхнул от злости, потому что понял: что бы я ни сделал, Джинджер всегда будет мало. Она никогда не остановится.

Никогда.

А значит, и страданиям Одри не будет конца.

Я натянул джинсы и, подняв голову, обнаружил, что Одри исчезла. Не особенно церемонясь, я взял Джинджер за плечо, чтобы вывести из своего дома, и тут в дверях возник первый из двух ее телохранителей.

Здоровенный, как шкаф, громила шагнул ко мне и поднял руку, намереваясь схватить за шею. Вступать в поединок у меня не было ни малейшего желания, поэтому я ушел в сторону и пнул его в колено, пяткой по коленной чашечке. Что-то хрустнуло, и он кулем повалился на пол.

Громила номер два оказался более жилистым и проворным. Влетев в комнату, он сбил меня с ног и два или три раза заехал мне по лицу, прежде чем я левым хуком разбил ему нос. Его физиономия взорвалась, как воздушный шар, глаза закатились, и он рухнул на пол, раскинув руки и замерев, как таракан.

Наблюдавшая за всем этим с немалым любопытством Джинджер накинула тренчкот, вышла и остановилась всего в нескольких шагах от Одри, которая стояла, оцепенев, на крыльце среди осколков того, что когда-то было ее душой. Джинджер не спеша завязала пояс и указательным пальцем стерла размазавшееся пятнышко губной помады, слегка повернулась, бросила: «Привет, Одри», – и направилась к своему «Мерседесу», припаркованному под деревьями чуть поодаль. Заведя мотор, женщина свистнула своих псов, убрала мягкий верх крыши и медленно покатила по дорожке.

Я замер под тенью подозрения. Одри стояла у крыльца, опираясь рукой о перила. Едва я успел произнести «Одри, мне…», как ее вырвало. Раз и еще раз. Я шагнул к ней, но она вытянула руку и упала на колени, сотрясаясь от сухих позывов. Это продолжалось несколько минут. Моя жена пыталась отдышаться, и вены вздувались у нее на шее. Я сел на крыльцо и опустил голову на руки, слушая, как с этими рвотными позывами Одри и меня выталкивает из своей жизни. Наконец она поднялась, сунула руку за воротник, сорвала с шеи цепочку, бросила голубку на крыльцо и, обхватив себя руками, пошла прочь.

– Пожалуйста… – прошептал я, но Одри не обернулась.


Часом позже я стоял под окном жены и смотрел, как она откручивает крышку пузырька со снотворным. Одри не приняла душ, не переоделась в пижаму. Просто села на кровать и долго смотрела, не мигая, на таблетки. На прикроватной тумбочке стояла их с Ди фотография после игры: он вспотевший, улыбающийся, она в его футболке, с раскраской на лице прижимается к нему щекой. Одри долго не сводила с нее взгляда, потом вытряхнула на ладонь одну, вторую и, наконец, третью таблетку. Бросила их в рот, запила водой из стакана, а после просто сидела, уставившись на пузырек. В конце концов она легла на спину и подтянула колени к груди. Никакого пульта. Никакого телевизора. Я не уходил, пока плечи ее не расслабились под одеялом, а голова не запрокинулась. Только тогда мой мозг зафиксировал боль в руке. Поглядев на нее, я обнаружил, что кость сломана, а кисть здорово распухла.

На протяжении всей ночи я прикладывал к руке лед, чтобы снять опухоль и немного унять боль. Поначалу рука как будто онемела, но потом стало полегче. Глядя на руку, я почувствовал едкий привкус вернувшейся злости.

В голове прозвучал голос Гейджа: «Скажи мне, что ты любишь?» Я сунул руку по локоть в лед, отсекая воспоминание: не хотел слышать, что он скажет.

Глава 26

Денег на подарок для Ди у меня было немного, а подарить хотелось что-то стоящее, что-нибудь ценное. Он это заработал. Я подъехал к амбару, снял то, что хотел, со стены, завернул в полотенце, сунул в старую спортивную сумку на молнии и поехал на мотоцикле в город. Остановился неподалеку от магазина и сидел, не снимая шлема, пока Ди не вышел из дверей, на ходу развязывая фартук. Помахал мне, показал на фургон и произнес одними губами: «Следуй за мной».

Наверно, мне бы следовало дважды подумать, прежде чем соглашаться на встречу в общественном месте, но я поймал себя на том, что меня все меньше и меньше заботят ограничения, наложенные при досрочном освобождении. Верный знак, что пора воспользоваться советом Вуда, собрать вещички и уехать в какой-нибудь другой штат – подальше отсюда, но, если честно, это меня тоже не особенно волновало.

Волновало только одно: лагерь Ди начинался через неделю, а это означало, что срок моих обязательств перед парнем истекал. С одной стороны, хотелось остаться и посмотреть, как он будет играть, с другой, мое присутствие причиняло Одри много боли.

У меня осталась неделя.


Ди подъехал к зданию суда и припарковался на одной из боковых улочек. Я посмотрел на снующих всюду людей. Да ты меня, должно быть, разыгрываешь.

Он вышел из фургона, подбежал трусцой ко мне и указал на противоположный конец здания с вывеской «Мальчики Мамаши По». Это была маленькая забегаловка, где люди покупали сэндвичи и либо ели их стоя или на скамейках в парке, либо уносились обратно на работу. Запах стоял умопомрачительный.

– Тебе нравятся сэндвичи «Мамаши По»?

Я вручил ему двадцатку.

– Еще бы.

Ди указал на скамейки, стоящие под сенью дубов вдоль боковой стены здания суда. Хорошее местечко.

– Встретимся там.

Я опустил ногой стойку, забрал сумку и пошел к скамейке. Через несколько минут ко мне присоединился Ди. Сэндвичи были изумительные. Я прикончил свой за пять приемов, он тоже. Парень заказал еще два, и мы ели их, и майонез стекал по нашим подбородкам.

Та еще картинка.

Он взглянул на мою распухшую руку.

– Хочешь поговорить об этом?

– От тебя ничего не укроется, да?

– Ты же сам говорил, что квотербеки должны видеть то, что не замечают другие. Это и делает нас мастерами своего дела.

– Говорил. – Я посмотрел на руку. – Если тебя выпустили из камеры, это еще не означает, что ты свободен.

Ди кивнул и больше вопросов не задавал. Мы посидели молча несколько минут.

– День рождения сегодня, а? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Семнадцать.

Я вручил ему сумку.

– У меня нет почти ничего стоящего, и я подумал, что, может, ты не откажешься принять вот это. Эта вещь… особенная для меня.

– Можно развернуть?

– Да.

Ди улыбнулся.

– Сам упаковывал?

Он расстегнул сумку, вытащил подарок, развернул полотенце и посмотрел на меня недоверчиво, ошеломленно.

– Я не могу это принять.

– Ты его заслуживаешь. А после того, сколько я заставил тебя попотеть этим летом, ты это еще и заработал. Я хочу, чтобы ты знал, насколько ты хорош. И я не сказал бы этого, если бы действительно так не считал.

Он держал в руке первый из моих двух кубков Хайсмена.

– Но…

– Ди, я хочу тебе кое-что сказать. – Мимо нас по дороге проехал трактор, парочка с мороженым прошла по тротуару. Я смотрел в сторону, пока они не прошли. – Хочу, чтобы ты знал, что я не ожидал ничего такого. Мне это было в радость. Я серьезно. Время, что мы провели с тобой, напомнило мне, за что и почему я любил эту игру. Я хочу поблагодарить тебя за это. – Я помолчал. – По возрасту я тебе практически в отцы гожусь, но чувствую себя скорее старшим братом или дядей, или… как бы там ни было, я хочу сказать, что горжусь тобой.

– Но?

Я не хотел говорить «до свидания» и знал, что и Ди не хочет от меня это слышать.

– Я уеду, когда ты отправишься в лагерь.

Он кивнул и отвел глаза. Мы сидели среди легкого шелеста дубовых листьев. Наконец парень нарушил молчание.

– А я надеялся, что, может, останешься и посмотришь, как я буду играть. Поможешь, – он принужденно усмехнулся, – управиться с тренером.

– Я тебя навещу.

Ди не ответил. Застегнул сумку.

– Спасибо за подарок. Он много для меня значит.

Мы встали, посмотрели друг другу в глаза, и только тут до меня дошло, что ничего-то я, в сущности, ему и не подарил, что ждал он другого.

– Можешь сказать, почему уезжаешь?

– Все сложно.

Ди выпрямился, и на его лице проступили обида и гнев.

– Я выполнял абсолютно все, чего ты требовал от меня этим летом, и ни разу не пожаловался, – процедил он. – Так почему бы не попробовать?

– Одри с трудом меня переносит. Да и мне непросто.

Парнишка повесил сумку на плечо, сделал шаг, потом обернулся. Первая слезинка уже катилась по щеке.

– А обо мне ты не подумал? – Он покачал головой, поставил сумку на скамейку и зашагал к своему фургону, но на полпути обернулся. – Меня всю жизнь бросали.

Ди сел в фургон, вылез и вернулся к моему мотоциклу, но прежде выбросил сумку в ближайшую урну.

Глава 27

Домой я вернулся уже затемно. Вуд стоял на крыльце вместе с двумя помощниками шерифа, женщиной в костюме и с еще одним мужчиной – в штатском, с жетоном и пистолем в кобуре. Я поднялся по ступенькам.

– Послушай, я не имею к этому никакого отношения, – встретил меня Вуд, качая головой, – и как твой адвокат рекомендую держать рот на замке.

Пока он произносил это, я заметил, что еще двое гостей переносят содержимое моей кладовки и холодильника в кулеры, стоявшие в багажнике одной из полицейских машин.

Женщина подошла ко мне.

– Мистер Райзин?

Я не ответил.

Она была почти на фут ниже.

– Вам знакомо это имя – Далтон Роджерс?

Вокруг нее уже собралась вся команда. Вуд взглянул на мою руку.

– Извините, а вы кто?

– Дебора Каннинг. Окружной прокурор. – Женщина кивнула в сторону стоявшего справа от нее мужчины в штатском. – А это – Зейн Адамс, помощник окружного прокурора.

Я решил следовать совету Вуда и ничего не сказал.

Женщина протянула мне листок.

– Это ордер на обыск вашего жилища. Мистер Мейсон сообщил нам о нехватке бакалейных продуктов. В значительном объеме. Я не могу доказать, что их взяли вы, но уверена, что это сделал Далтон Роджерс. И мне интересно, как они оказались у вас. Учитывая, что их розничная стоимость превышает тысячу долларов, это большая кража. И, кстати, в каких отношениях вы состоите с мистером Роджерсом? – Она нацепила очки, подбоченилась и выжидающе посмотрела на меня.

– Я арестован? – медленно спросил я.

Дебора Каннинг улыбнулась и потрепала меня по плечу.

– Еще увидимся. – Спустившись на нижнюю ступеньку, окружной прокурор остановилась и, не глядя на меня, обратилась к Вуду: – Пожалуйста, проинформируйте своего клиента, что ему нельзя покидать пределы округа.

Вуд промолчал.

Прокурор сдвинула очки на кончик носа и повернулась к нему.

– Данвуди, мне нужно вербальное, в присутствии свидетелей подтверждение, что я поставила вас в известность и что вы обязаны уведомить вашего клиента. Вам понятно?

Он нахмурился.

– Дебби, я слышал тебя в первый раз. Так что, при всем уважении, не суетись, а то из трусиков выпрыгнешь.

Помощник шерифа за спиной у Дебби хмыкнул и тут же принял серьезный вид. Гости загрузились в машины и, подняв клубы пыли, умчались.

Когда облако рассеялось, Такс выбрался из-под дома и, принюхиваясь, встал рядом со мной.

Я почесал затылок.

– Такого налета я не ждал.

Вуд покачал головой.

– Я тоже. – Он повернулся ко мне. – Откуда у тебя все эти продукты? Если чего-то не хватает…

– Перестань, – отмахнулся я. – Ди собирался отвезти их в продовольственный банк. Привез целую машину и предложил мне. Такая вот ситуация – что хочешь, то и делай. Он сказал, что срок годности у всего истек, продать уже нельзя. Ну я и принял.

Вуд посмотрел на меня.

– Что-то здесь не то.

– Ну так расскажи.

Адвокат взглянул на мою руку и вскинул брови.

Я покачал головой.

– Если расскажу – не поверишь.

– Попробуй.

Я рассказал ему всю историю. Вуд плюнул на землю.

– Яйца у этой бабы крепче, чем у многих мужиков. – Мужчина вынул из кармана ключи от машины. – Мне надо в офис: что там Дебби приготовит, про то никто не знает. Буду на связи.


Я взял Такса, и мы легли отдохнуть в гамак на веранде. Вопросов было много, ответов же всего ничего. Немного погодя в конце двора возник Рей. Руки в брюки. Я не сразу заметил, когда он там появился, поэтому спросил:

– Ты здесь давно?

– Прилично.

Он прошел через двор, поднялся на веранду, сел рядом со мной и уставился в никуда. Как будто ему и не надо было больше ничего, кроме как посидеть в тишине.

– Уже слышал? – спросил я наконец.

Рей кивнул.

– Здесь у новостей быстрые ноги, особенно когда это тебя касается.

– Ты же не для того притащился сюда в темноте, чтобы это сказать?

– Нет. – Рей покачал головой. – Не для того. – Он помолчал. Положил руку мне на плечо. – Ты ведь знаешь, что я долго работал в школе?

Вопрос прозвучал странно, и я насторожился.

– Да.

– А это значит, что у меня ключи от каждой двери.

Я кивнул.

Рей достал из кармана рубашки зубочистку и принялся ковырять в зубах.

– И сестры, когда нужно сменить замок, всегда зовут меня, потому что доверяют старику с распухшими от артрита пальцами.

– О’кей.

– Архив у них находится в одном из задних офисов. На двери три замка, у меня ключи от всех трех. Думал вчера о Далтоне Роджерсе, о том, что может быть в его папке. Вдруг что-то такое, что для начала может ему помочь. В общем, я там порылся и ничего такого не нашел, то есть что-то было, но пропало. Имя на папке стоит его, но большая часть содержимого исчезла. А вчера во второй половине дня позвонила мисс Одри. Сказала, чувство у нее такое, будто кто-то в доме побывал и рылся в вещах. И это уже не впервые. – Рей посмотрел на меня. – Хотел сказать, что это был ты, да смелости не хватило.

– Так ты знаешь?

– Мэтью, я старик, но из ума не выжил.

– Ты скажешь ей?

– Конечно нет. – Рей продолжал ковырять в зубах. – Но потом я пошел менять ей замок, а Одри в это время была в саду. Я подошел к окну спальни, тому, что выходит на созданный ею невероятный мир. Стоял, смотрел, любовался, а потом увидел, что она там работает. Я уже уходить собрался, повернулся – вижу, из-под матраса уголок папки выступает. – Старик почесал голову и повернулся ко мне. – Зная и ее, и Далтона, зная, сколько Одри в него вложила, зная про пропавшие документы… В общем, не устоял, любопытство взяло верх – вытащил папку. Конечно, это были его бумаги.

Если вначале, когда Рей только начал рассказ, я слушал его вполуха, то теперь он завладел моим вниманием полностью.

Старик поднялся, вытащил из заднего кармана носовой платок и вытер глаза. Потом достал из кармана рубашки ключ, положил на ступеньку рядом со мной, повернулся и, не говоря ни слова, скрылся за деревьями.


К окну Одри я подобрался после обеда. Последние две недели она не ужинала и ложилась спать пораньше. Двенадцати-четырнадцатичасовой сон стал ее лекарством. Свет горел только в ванной, поэтому в комнату пробивался лишь слабый лучик. Одри лежала на кровати в расслабленной позе, с открытым ртом. Словно в коме. Я вошел, воспользовавшись ключом Рея, и на цыпочках прокрался к кровати. Она не шевельнулась. Я сунул руку под матрас и обнаружил папку там, где ее оставил Рей. На папке стояло имя – Далтон Роджерс. Прихватив ее, я прошел в ванную, открыл папку и сразу же наткнулся на свидетельство о рождении. Вписанные в него имена – черным по белому – как будто соскочили со страницы.

Этого я не ожидал. Меня словно оглушило. Я сел на край ванны и закрыл глаза. Невероятно. Мозг просто отказывался это принимать. Мысли разбегались. Как? Я еще раз посмотрел на дату. Сверил с календарем. В голове немного прояснилось. Я зажмурился и потер виски. Давно ли она знает об этом?

Я положил папку на стол, а свидетельство о рождении на папку, вышел, запер за собой дверь. Пусть знает, что я знаю.

Глава 28

Я возвращался к домику в полной темноте и примерно на полпути увидел бегущего навстречу человека. Это был Ди. Он тяжело дышал, плакал и, похоже, никак не мог взять себя в руки.

– Они меня выгнали! – сердито крикнул парень.

– Подожди. Что? Кто тебя выгнал?

– Тренер.

– Почему?

– Пришли какие-то люди с жетонами, сказали, что у них есть видеозапись, на которой я краду продукты, а теперь есть еще и сами продукты как улика. Сказали, что обвинят меня в краже, если только я не расскажу, что случилось на самом деле.

Ди ходил и ходил вокруг меня, и постепенно детали мозаики вставали на свои места. Умно, подумал я про себя. Очень умно.

– И они хотят, чтобы ты сказал, что продукты украл я.

– Это только начало, – продолжал Ди. – Они хотят, чтобы я рассказал про наши отношения. Вроде того, насколько хорошо я тебя знаю. Сколько времени мы проводим вместе. Трогаешь ли ты меня руками. Они сказали, что у них есть неподтвержденные данные, будто мы тренируемся каждый день. – Ди в отчаянии всплеснул руками. – Кто им такое сказал?

– Что еще?

Он отвернулся.

– Ди. Что еще?

– Они сказали, что к завтрашнему вечеру тебя арестуют, а к середине следующей недели ты вернешься в тюрьму.

Я медленно выдохнул. Всегда знал, что могу проиграть эту шахматную партию, но не думал, что такое случится так быстро.

– Иди домой, Ди, – сказал я. – Мне нужно кое-что сделать.

Парень не смотрел на меня и не ждал ответа. Он плакал от боли.

– Что ты можешь сделать?

– Ди?

Он продолжал ходить вокруг меня.

Я положил руку ему на плечо.

– Ди?

Он наконец остановился и посмотрел на меня. Казалось, его вот-вот разорвет изнутри.

– Я хочу, чтобы ты сделал для меня еще одну вещь.

Парень снова расплакался.

– Черт… – До него вдруг дошло полное значение сложившейся ситуации. – Ты же отправишься в тюрьму!

Я обнял его за плечи и почувствовал, как дрожит его тело, как сотрясают его рыдания.

– Больше некуда.

Ди крепко и по-медвежьи неловко обхватил меня. Сжал, как будто боялся отпустить.

– Зачем? Зачем ты это делаешь?

– Окажи мне услугу.

– Какую? – недовольно спросил он.

– Отдохни немного. Мне нужно кое-что сделать. Я буду на связи.

– Хочешь, чтобы я поспал? Ты о чем говоришь?

– Ди, я хочу, чтобы ты сделал то, что никто делать не захочет. И мне нужно, чтобы ты мне верил. – Он посмотрел мне в глаза так, словно искал в них надежду. – Сможешь? Сделаешь?

Ди вытер лицо рукавом рубашки и кивнул.

Я потрепал его по плечу.

– Еще увидимся. И не строй никаких планов на завтрашний вечер.

– Мне же надо на работу. А еще работаю в школе.

– Скажи, что заболел. И отвечай на все звонки, даже в том случае, если номер незнакомый. Это могу быть я.

Парень открыл рот, чтобы обрушить на меня гору вопросов.

– Не сейчас. Все прояснится завтра.

Ди кивнул, повернулся и исчез за деревьями.


На ступеньках веранды меня ждал конверт из плотной бумаги. В конверте лежал диск DVD. Никакой записки не было, да она и не требовалась. Я вставил диск в проигрыватель и увидел отредактированную версию тренировки с Ди. Да не одной, а всех – и утренних, и вечерних. Каждый эпизод, в котором я хлопал его по плечу, повторялся в замедленном варианте. Особое внимание уделялось тем моментам, когда я шлепал его по заднице. Внизу экрана ползла надпись. Это отредактированная версия более семидесяти часов видео. Обе версии, отредактированная и полная, отправлены в суд.

Дополнительных разъяснений не требовалось.


Когда я вошел, похожий конверт и DVD-диск лежали на столе. Сам Вуд рылся в куче юридической литературы. Лицо его раскраснелось от беспокойства.

– Мэтти… – запинаясь, начал он. – Думаю, она взяла тебя за…

– У тебя телефон есть? – перебил я.

Не глядя на меня, он подтолкнул телефон через стол.

– Какой номер у Родди?

Вуд раздраженно вскинул голову.

– Что?

Я повторил. Медленно, чтобы он понял. У него, похоже, голова шла кругом.

– Номер сотового Родерика?

Вуд нашел номер в какой-то книге. Я набрал и переключился на громкую связь. Родди ответил после первого звонка. Голос его выдавал улыбку.

– А я все думаю, когда же ты позвонишь.

– Хочу попросить об одолжении.

– Я этого и ждал.

Пока я объяснял, чего хочу от него, Вуд смотрел на меня так, словно я спятил. Когда разговор закончился, адвокат некоторое время молчал, потом покачал головой.

– Да ты с ума сошел.

Я сел на стол и скрестил руки на груди.

– Ты еще хочешь быть моим агентом?

– Нет. Конечно нет.

– Хорошо. Тогда мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что. – Он выслушал меня, а когда я закончил, закрыл лицо руками.

– Я не могу сделать такое для тебя. С тобой.

– Вуд, посмотри на меня.

Он не ответил.

– Данвуди?

Он поднял голову.

– У меня нет времени спорить с тобой.

– Я и не спорю. Я просто говорю тебе – нет.

Я наклонился к нему так, что нас разделяло не больше фута.

– Ты мой центровой?

Он отвел глаза.

– Вуд, у меня одна игра. И время уже пошло. Хочешь просидеть на скамейке?

После долгой паузы Вуд поднялся и посмотрел мне в лицо. Моргнул, и из глаза вытекла, скатилась по щеке и упала на рубашку слезинка. Голос его дрогнул.

– Я твой центровой.

– Тогда собирай хадл. – Я повернулся и пошел к двери.

Глава 29

Перед каждой игрой мы, игроки и тренеры, смотрели видео, а потом складывали по кусочкам стратегию, которая, как нам представлялось, сработает против соперника. Это называлось планом игры. Иногда получалось так, как мы рассчитывали, иногда не получалось. Во втором случае на меня возлагалась обязанность определить, где именно защита переигрывает нас, и изменить тактику. Такая у меня была работа. И справлялся я с ней хорошо – когда-то.

Проблема с планом заключается в том, что правильность сделанного выбора подтверждает или опровергает только сама игра.

Вуд сыграет свою роль, Родди – свою. Оставалось только ждать. Придут ли? Я не знал. Голова пухла от мыслей, и я, сунув руки в карманы, отправился на прогулку. Вечер выдался холодный или, по крайней мере, прохладный. Как раз то, что надо. Воздух, казалось, дышал футболом. Я шел, подфутболивая комочки глины, припоминая сказанное когда-то отцом: Контролировать можно только то, что можно контролировать. О том, что не можешь, не стоит и думать. Ты все равно ничего не изменишь.

Через какое-то время я оказался перед амбаром. Высоко в небе висела яркая луна. Тени вытягивались у нас под ногами. Такс насторожился, ощетинился и негромко заворчал. Я присмотрелся – подсвечивая себе фонариком, кто-то шел через поле по направлению к амбару. Я взял Такса на руки, успокоил, и мы проследовали дальше. Женщина открыла боковую дверь и вошла. Мы тоже вошли – через заднюю дверь, – так что нас она не видела и не слышала. Луч фонарика остановился на одной из составленных штабелем коробок. Женщина подняла крышку, наклонилась, перебрала содержимое и взяла что-то. Подержала перед собой, вернула на место крышку и направилась к той же двери, через которую вошла, но прежде чем выйти, поправила картину на стене и посветила вокруг фонариком.


Пока Такс обнюхивал землю и помечал опорные столбы, я открыл настежь дверь и остановился, оглядывая свидетельства моих прежних достижений. Потом неспешно перебрал содержимое коробок. Нахлынули воспоминания. Старые бутсы, свитера, наплечники, шлемы, мячи, призы, взятые в рамку грамоты, газетные вырезки, обложки журналов. Каждое воспоминание отзывалось во мне добрым, приятным чувством, но когда я выпил воды из-под крана, во рту остался горьковатый привкус. Словно сторонний наблюдатель, я рассматривал собственную жизнь и, когда пришло прозрение, принял его спокойно, без сопротивления. Итог моей жизни – ноль. Забытый мусорный ящик в южной Джорджии. Без Одри я бы ничего не достиг. Я стоял среди развалин давно рухнувшего мира.

Я отворил обе двери, переднюю и заднюю, и открыл вентиляционные отверстия на стенах, и по сараю сразу же пошел мощный поток сквозняка. Ощущение было такое, словно оказался в положенной набок вентиляционной шахте. Я полил керосином стены, плеснул на опорные столбы и чиркнул спичкой. Мне всегда нравился этот запах. Керосин вспыхнул моментально, и пламя тут же бросилось на стены. За несколько секунд оно взлетело до крыши и поползло к дальнему краю.

Я отвернулся от огня, подобрал Такса и вышел. Огонь уже вырвался наружу, обрушился на меня волной жара и бросил на дорогу передо мной бронзовую тень. Отойдя на четверть мили, я обернулся – языки пламени освещали ночное небо, разбрасывая искры, жар и осадок памяти. Не прошло и пяти минут, как ненасытный огонь пожрал сарай, который обрушился в облаке кружащего пепла. Оставшись без топлива, пожар съежился до кучи пылающих углей. К утру здесь почти ничего не останется, кроме черного пятна на лике земли.

Глава 30

Спал я хорошо и проснулся еще до рассвета как будто кто-то меня растолкал. Воспоминания и образы вспыхивали в голове, словно под лучом проектора. Я принял душ, оделся и вышел через переднюю дверь, забрался на стену и спустился в сад. Захотелось пройтись в последний раз. Запечатлеть в памяти, чтобы потом возвращаться сюда в воспоминаниях. Шел неторопливо, всматриваясь в каждую деталь, в каждый куст, лист, лепесток, ловя каждый запах, шел, дивясь сделанному Одри. Из ничего, сорняков и почвы, она создала и выстроила живой, дышащий собор. Я гордился ею.

Как бы мне хотелось сказать ей об этом.

Солнце выглянуло из-за горизонта, развело облака и принялось вытапливать повисший над землей туман. Я сел на скамейку, откинувшись на стену, закрыл глаза и глубоко, чтобы сохранить навсегда, вдохнул аромат сада.

– Что ты помнишь? – произнес где-то близко голос.

Голос Одри. Я открыл глаза – она стояла слева от меня: босая, в джинсах, руки в земле. Наверно, пришла еще раньше.

– О нас?

Она покачала головой.

– О жизни.

– Надежду и обещание.

Она усмехнулась. Горько.

– Да уж.

– Надежду на то, что могло быть, и обещание разделить это с тобой.

Должно быть, Одри устала, потому что расслабилась довольно быстро. Задумчиво кивнула.

– В дальних уголках моей памяти… – Моя жена махнула рукой, охватив жестом весь сад. – До всего этого.

Я попытался разговорить ее.

– Как дела? Ты в порядке?

Наверно, не так уж она и устала. Щелкнула своим пультом, активировала защиту, спряталась за маской холодности и не ответила.

– Ди говорит, что ты все же решился, что позвонил.

– Ты имеешь в виду – сегодня?

– Заявился вчера вечером, такой чудной. Мы с ним долго разговаривали. Он сказал, что ждет не дождется, когда все это увидит. Сказал, что критики заткнутся навсегда.

Я рассмеялся.

– Не уверен, что они могут заткнуться навсегда, но, возможно, притихнут.

Одри кивнула:

– Тебе виднее.

Ясно, пока еще не вычислила, и он тоже.

– Деталями займутся Вуд и Родди. Шоу должно получиться то еще.

– Родди. – Она покачала головой и повернулась ко мне. – И где закончишь?

Меня больше интересовал сад.

– Не знаю. Я попросил Вуда взять пару раундов звонков, потом поговорим. А где – это, в общем-то, неважно.

Одри села на скамейку напротив, вытянула ногу, провела пальцами по черной, как деготь, земле.

– Ему нравится вся эта телефонная гарнитура.

Я ухмыльнулся:

– Ага.

Если душа моя жаждала воды, и последние двенадцать лет были пустыней, то эти минуты стали оазисом, и я стоял под водопадом.

Упивался.

Некоторое время мы сидели молча. Солнце медленно освещало мир. Колибри проносились над нашими головами, словно истребители. Голуби, перекликаясь, рассаживались на стенах.

– Мне нравится здесь, – сказала Одри, не столько мне, сколько всему свету.

Окошко закрылось, и я почувствовал это.

– Можно мне сказать тебе кое-что?

Жена посмотрела на меня, и я не увидел в ее глазах ни злости, ни гнева. Только одинокую, сломленную девушку. Она ждала.

– Я только хочу сказать, что мне очень жаль, и я люблю тебя.

Она моргнула.

– Это твоя исповедь?

– Сегодня я люблю тебя больше, чем в тот день, когда мы поженились. И я правда очень сожалею, что с нами случилось такое, с тобой, с нашей жизнью.

Одри снова кивнула, но ничего не сказала. То ли слишком устала, чтобы спорить, то ли ей нужен был этот нежный миг, один между десятками тысяч, угрожавших убить ее. Я поднялся и посмотрел на сад – через нее, через тот единственный миг в нашей жизни, когда весь мир был прав. Мысль сорвалась на кончик языка. Я подержал ее там, не зная, стоит ли выпускать дальше. И решил – стоит.

– Ты ведь знаешь, что я не назвал тогда комбинацию?

Одри растерянно взглянула на меня.

– Что?

Я обвел рукой сад.

– Это… это не то, что я объявил в хадле.

– Не то?

– Нет. – Я сунул руки в карманы и направился к лестнице. И даже успел сделать пару шагов.

Голос у нее был такой мягкий.

– Но ты изменил построение на линии. – Одри кивнула. – Это есть на видео. Ты изменил игру на линии.

Я улыбнулся.

– Ты просто видела, как я менял игру на линии, но Родди и Вуд сыграли не то, что я сказал. – Я покачал головой. – Я хотел, чтобы они думали, будто я изменил тактику, исходя из их построения, думали, что они накроют меня. Именно этого ждал противник, но все это было только прикрытие. Вот так Родди и открылся. Только они с Вудом знали, в чем дело.

Она посмотрела на меня ошарашенно.

– Но откуда они знали?

Я повернулся.

– Утро после проигранного чемпионата? Ты разбудила меня, сменила график тренировок. Мой и Вуда с Родди. Я придумал это в то утро.

Моя жена задумалась.

– Хочешь сказать, они уже тогда знали про последнюю игру следующего сезона?

Я отвернулся и зашагал прочь.

– Мэтью? – догнал меня ее голос.

Я остановился.

– Ты спланировал последнюю игру сезона еще до начала самого сезона?

– Да.

– Но почему?

– Потому что иногда другая сторона лучше. Сильнее. Быстрее. Я знал, что так будет, что они могут побить нас, поэтому и дал каждому из нас троих задание. Мы отрабатывали это все лето, весь сезон. Вуд должен был дать мне четыре секунды. Точка. Родди знал, в каком именно месте зоны защиты он должен оказаться, сколько сделать для этого шагов, сколько времени ему понадобится и как высоко он должен выпрыгнуть. А еще я знал, как высоко могут прыгнуть защитники. Так что я знал, с точностью до дюйма, где должен быть мяч, и Родди тоже это знал. То, что мы разыграли годом раньше, сработало годом позже. – Я помолчал. – Великий квотербек велик не потому, что у него самые сильные руки и самые быстрые ноги, а потому, что он умеет предвидеть и читать защиту. Это единственное, чему нельзя научить.

Одри посмотрела в сад, растерянная и смущенная. Детали складывались одна за другой, а когда сложились, челюсть у нее слегка отвисла. Она сидела молча, с проступающим на лице выражением изумления, и когда я повернулся, в глазах ее мелькнуло что-то вроде надежды.

– Мэтти?

Я впустил это слово внутрь себя, и оно, проскользнув, отдалось эхом и мягко улеглось рядом с моим сердцем.

– Да?

– Ди умеет читать защиту? – спросила она материнским, заботливым и немного настороженным тоном.

– Лучше, чем я в его возрасте, но он молод и не ожидал того, что пришло. Это застанет его врасплох.

Одри прикрыла ладонями рот, пряча улыбку, но не смогла скрыть слезы.

Я повернулся и пошел. На башне пробили часы.

Глава 31

Через час меня разбудил Рей. Я протер глаза и вышел на веранду, где он предложил мне чашечку кофе. Я знал, что он делает, да мы оба это знали: он прощался. Мы сидели, положив ноги на перила, дули на кофе и несколько минут молчали.

– Мне будет недоставать Ведра, – сказал я наконец.

Он кивнул.

– А мне жаль, что не увижу больше тебя на нем.

Я взглянул на него.

– Поможешь Одри с…

Рей поднял руку.

– Как думаешь, кто в первый раз отвез его к стоматологу? Кто учил вождению? Купил первую пару бутсов? Устроил на работу в бакалейный? Ставить точку пока не собираюсь.

– Спасибо.

– По правде говоря, теперь он будет о ней заботиться. – Такс, устроившись рядом с Реем, шумно выдохнул. Рей допил кофе, поднялся, отряхнул штаны и положил руку мне на плечо. – Приеду посмотреть. – Он вытер платком глаза. – Как только устроишься.

Я похлопал его по руке, и старик ушел, пропал за деревьями.


Весь день мы с Таксом провели одни, подальше от посторонних глаз, на вершине Ведра. Если кто-то собирался прийти, я хотел, по крайней мере, увидеть их заранее. Я даже немного вздремнул, перекусил, выпил много воды и повалялся на солнышке. Около пяти появился Вуд, и мы спустились. Он опустил стекло и выставил большой палец.

– Все готово.

Мы помолчали минутку, не зная, что еще сказать. Вуд понимал, что делает, и знал, что легких ответов не бывает.

– Ты точно во всем уверен? – спросил он, наконец.

– Нет. Но… – Я пожал плечами.

– Приятно узнать, что ты все-таки человек, – пошутил он.

– Насчет этого не сомневайся.

– Еще не поздно дать отбой.

– Ты же сам не хочешь.

– Я буду с тобой до конца.

– У тебя своя жизнь. Кончай со всем этим и иди дальше.

– Так и сделаю. Пойду, но тебя не оставлю. – Вуд помолчал. – Вообще-то я… э… хотел спросить тебя кое о чем. – Голос его изменился. Сделался мягче. Я насторожился. – Мы с Лаурой собираемся назвать нашего сына Мэтью. Ты как?

– Она ждет ребенка? – Для меня это стало новостью.

Вуд кивнул и улыбнулся.

– И давно вы узнали?

– Ультразвуковое сканирование провели на этой неделе. Будет мальчик.

Я рассмеялся:

– Ух ты. Неужели?

Он усмехнулся:

– Лаура постоянно твердит, что надо подключить кабельное, но я ее не слушаю.

– Да уж конечно.

– Ну так что?

– Я только за.

– Ну, раз уж ты в таком сговорчивом настроении… – Вуд не закончил. Что-то еще было у него на уме. – Ты не против стать его крестным?

– Заключенному это нелегко.

– Где ты будешь, значения не имеет.

– Это Лаура так сказала?

Вуд посмотрел на меня.

– Когда я рассказал ей обо всем, что ты задумал, она заявила, что, если я с тобой не поговорю, она придет сюда сама.

– А ты удачно женился, Данвуди, – усмехнулся я.

Мужчина гордо выпятил грудь.

– Точно.

– Что ж, мне это нравится. Спасибо.

Мы помолчали еще несколько минут, потом он заговорил:

– Знаешь, если хочешь, я могу вылезти из машины и дать тебе ключи. Ты можешь уехать куда-нибудь. Держу пари, когда они узнают, что тебя нет, то все потихоньку уляжется и утихнет, и ты сможешь начать все заново где-нибудь подальше отсюда.

Я кивнул:

– Меня такая мысль тоже посещала.

– Но?..

– Помнишь «Апельсиновую чашу»?

Вуд закрыл глаза.

– У меня до сих пор голова болит. Как тех братьев звали?

– Чип и Дейв…

– Расселы, – перебил он.

– Ага.

Вуд потер лоб, как будто воспоминания все еще отзывались болью.

– Крепкие были парни. Один брал тебя и держал, а второй резал пополам.

– Помнишь, как они давили нас пятьдесят восемь минут.

– Помню.

– И что сработало в конце?

Он ухмыльнулся:

– Сник в середине.

– А ведь в первый раз не сработало, да?

– И во второй тоже. И в третий.

– А потом…

Вуд расхохотался и снова не дал мне договорить.

– Четвертая и навсегда.

Мы оба помолчали, отдавшись воспоминаниям.

– Помнишь, как стоял в том хадле перед последним розыгрышем?

Вуд снова расхохотался.

– Черт, Родди был зол как собака.

Я остановил его.

– Вуд, четвертая и навсегда.

Он посмотрел вперед через ветровое стекло, а потом процедил:

– Как же мне этого не хватает.

– Есть кое-кто, кого мне не хватает еще больше. И она должна об этом знать. – Время шло. Я постучал по дверце. – Тебе пора.

– Да. Надо успеть вовремя, проверить, все ли в порядке, и сказать Деймону, куда он может засунуть свой блокнот.

– Вот на это я бы посмотрел с удовольствием.

– Тебя подвезти?

– Пройдусь пешочком.

– В последний раз через туннель.

Я кивнул:

– Еще увидимся.


Без четверти шесть я уже смотрел на стадион из-за деревьев. Вдоль поля толпились люди. Телевизионщики притащили на дорожку кран, чтобы иметь возможность брать крупный план и давать вид сверху. В животе у меня свился тугой узел. Потяну ли?

Родди выполнил обещание, пустил новость через Твиттер, так что нижняя часть трибун была забита до отказа. Там собралось, наверно, около тысячи человек. Вуд стоял на сайдлайне, отражая голосовой штурм Деймона, заглушаемый толпой репортеров, скаутов и тренеров. Вуд остался верным себе – переоделся в костюм и даже сунул в ухо что-то, напоминающее микронаушник из фильмов про секретную службу. Удачный штрих.

Рядом со мной незаметно появился Ди. Если отец его и был черным, то сыну его цвет кожи почему-то не передался. Парень посмотрел на меня.

– Что скажешь?

Я выдохнул.

– Я бы хотел вернуться в НФЛ.

– Получилось.

– Что-то вроде этого.

Ди покачал головой. Происходящее буквально завораживало его – рот открыт, на губах счастливая улыбка.

– Команд, наверно, двадцать пять, а то и тридцать. А камер в два раза больше. – Он щелкнул пальцами. – Только что встретил фотографа из «Спортс иллюстрейтед». У него объективы… – Ди развел руки, как делают рыбаки в рыбацких байках, – фута по три длиной.

Парнишка смотрел, не отрываясь, на поле, а я смотрел на него.

– Ди?

Он нехотя повернулся.

– Да?

– Сделай для меня кое-что.

Он снова повернулся к полю, нетерпеливо постукивая ногой о землю.

– Все что угодно. Только скажи.

Я сунул ему в руки мяч.

– Побудь моим спаррингом.

– Что?

Ди замер и даже побледнел.

– В последний раз.

– Но… – Он лишь теперь понял, что происходит, и покачал головой. – Нет.

– Ди, посмотри на меня.

Парень вцепился взглядом в поле.

– Ди?

Никакой реакции.

– Сегодня за мной придут. Они, может, уже сейчас ждут меня там. – Он медленно повернулся. – Меня арестуют и снова отправят в тюрьму.

Ди толкнул меня в грудь.

– Зачем ты это делаешь? Почему не ушел, когда мог?

– Ди, она просто использует тебя.

– Кто? Почему?

– Неважно. Если не тебя, то использует кого-то еще. Она берется за всех, кого я люблю, кто бы это ни был. Так было всегда.

Парень повернулся и посмотрел на меня в упор. В его глазах застыл вопрос, задать который давно хотело сердце.

– Пожалуйста, сделай это для меня. Выйди туда и сыграй со мной. – Я постучал его по груди.

Ди выронил мяч и начал трясти головой. Плечи его задрожали. Потом послышались рыдания.

– Но… тюрьма…

Я взял его за подбородок.

– Стальные прутья меня не убьют, но прутья на сердце… – Я прошел взглядом по трибуне, высматривая Одри. – С ними мне нужна твоя помощь.


Камеры поймали момент, когда мы вышли из-за деревьев на дальней стороне. Люди отхлынули от сайдлайна. Зрители на трибуне вскочили.

– Ракета! Ракета! Ракета!

Вуд усмирил окружившую нас толпу и освободил проход для Родди и его друзей. Это были молодые ребята, о которых я только читал и слышал.

– Парни, это Ракета. Мэтью… – Он сделал жест в сторону своих приятелей.

Я поздоровался с ними за руку.

– Спасибо, что пришли. Парни, это Ди, но я зову его Кларком Кентом. Если вы не против, я попросил его немного мне помочь.

Родди протянул мне бутсы.

– Как просил. Как надевать, помнишь или помочь?

Я рассмеялся.

– Может быть.

Родди подал вторую пару и указал на Ди.

Я кивнул:

– Да.

Он передал бутсы Ди, который взял их осторожно, словно это были яйца.

– Можно? – Парень посмотрел на меня.

Я рассмеялся.


Я повернулся к толпе репортеров: на меня смотрели, должно быть, пятьдесят камер.

– Хочу поблагодарить всех, кто собрался здесь, оперативно откликнувшись на уведомление. Понимаю, для меня эксплуатационные расходы довольно высокие и… – Все рассмеялись. – Я хотел не этого. После короткого отсутствия… – Снова смех. – Я официально выражаю намерение вернуться в Национальную футбольную лигу. – Вопросы посыпались сразу же, но Вуд моментально пресек их, подняв руку. – Знаю, у всех вас есть вопросы, и мы еще перейдем к ним, но я пригласил вас сюда для того, чтобы оценить мои возможности, чтобы вы увидели меня собственными глазами и решили для себя, есть ли для меня место в лиге. Знаю, многие из вас ставят под сомнение мои видео в тюрьме. Я бы на вашем месте тоже сомневался, так что мы с вами в одной компании. К видео, подчас довольно фантастическим и невероятным, у меня свое отношение. – Шутку поняли и встретили смехом, пусть сдержанным. Я выдержал паузу и повернулся к Ди. – Сегодня, по моей просьбе, мне поможет на поле мой хороший друг. – Камеры нацелились на Ди, снова побледневшего. – Это Далтон Роджерс. – Я улыбнулся. – Не теряйте его из виду, потому что вы о нем еще услышите. – Я повернулся к Вуду. – Птичка прилетела?

Придерживая одной рукой наушник, он сказал что-то в спрятанный в другой руке микрофон. Ответ не заставил себя ждать. Вуд ухмыльнулся.

– Готово.

– Залезай. Мы идем на юг. Догонишь. – Я снова повернулся к репортерам. – На вашем месте я бы первым делом поинтересовался моим уровнем готовности. Смогу ли я отыграть четвертую четверть, а если понадобится, то и пятую? – Я снова выдержал паузу. – Для протокола – такую тренировку я провожу начиная со старших классов школы. Тем, у кого есть машина, скажу – она вам понадобится. Тех, у кого нет, успокою – не волнуйтесь. Садитесь и устраивайтесь поудобнее. Шоу вот-вот начнется. – Я повернулся к Родди, его парням и Ди. – Готовы?

Родди рассмеялся.

– Старик, я готов ко всему, что ты можешь нам предложить. – Он указал на наши с Ди разбитые черные ботинки. Камеры нацелились на них. – Уверен, что хочешь бегать в этих?

Я вручил мяч Ди.

– Покажем, как это делается.

Мы побежали к деревьям, поднялись на насыпь и рванули на юг. Краем глаза я посматривал на парня – он мчался, как олень. Когда показавшийся над головой вертолет пристроился за нами – из машины выглядывал Вуд, и пристегнутый для надежности оператор снимал каждое наше движение, – Родди ткнул за спину большим пальцем.

– Это что такое?

Я похлопал его по плечу.

– Снимает все, что мы делаем, и передает на установленный на стадионе огромный экран. Тебе же всегда нравилась публика.

Род негромко выругался и прибавил шагу.

Пройдя милю, Ди растянул шаг – сначала на две шпалы, а потом и на три, четко следуя графику. На пятой миле мы повернули назад. Один из подающих Родди сошел с дистанции, у другого сбилось дыхание, и он начал отставать.

– Ты меня убить хочешь? – прохрипел Родди.

– Нет. – Я кивком указал на Ди. – Просто пытаюсь показать, из чего сделан этот парень.

– В моем контракте про бег по рельсам ничего не сказано. Если бы не камера над головой и не тот факт, что РОДЕРИК НЕЙШН смотрит это все в прямом эфире, я бы сказал, куда тебе вставить эти шпалы.

Мне всегда нравилось играть с Родди – с ним не соскучишься.

На десятой миле мы сбавили пять минут на милю, сбежали с насыпи на проселок, миновали домик и, хотя всем было нелегко, на полном ходу взлетели на Ведро. За спиной у меня рассмеялся Родди. На половине подъема я тронул Ди за плечо.

– Давай.

Парень включил последнюю передачу – ту, на которую мы потратили все лето. Родди изо всех сил старался держаться. На вершине, согнувшись в три погибели, он посмотрел на Ди.

– Парень, ты кто такой? За какой колледж выступаешь?

Я рассмеялся и потрусил вниз.

– Давай, скоро узнаешь.

На поле мы переобулись в бутсы и стали бросать мяч, а потом перешли к отработке моделей: пробежки, комбинации, короткие и длинные, броски из разных положений, розыгрыши с лимитом времени Это хлеб и масло футболиста. Многие делают упор на дальние мячи, но победу приносят быстрые, короткие прорывы. Смерть от тысячи порезов.

– Помни про свалку. Броски – те же. – Я указал Ди на Родди и его команду и повторил, чтобы ему было легче: – «Мишлен», «Гудрич», «Мини-Купер», «Пирелли», «Гудиер». Вспомни – катапульта.

Парень кивнул, занял позицию и открыл огонь.

Одному из ресиверов, когда он принимал пас, мяч порвал перчатку по шву. Принимающие только ахали и охали. Ди уже называли Суперменом и Криптонитом.

На середине отсчета он вдруг остановился, повернулся ко мне и подмигнул, а потом закончил.

И тогда я понял.

Я стоял позади, отдав ему центр поля. Через несколько минут Деймон хлопнул планшетом о колено и вышел со стадиона через туннель.

Минут через двадцать Ди назвал на линии комбинацию и сделал пас на сорок два фута, чем поднял на ноги всех скаутов, а когда он послал Родди в прорыв флаем на пятьдесят ярдов, поднялся уже весь стадион, а ESPN повел прямой репортаж с поля. Родди принес мне мяч и прошептал:

– Закончил, зэк?

Я посмотрел на поле и услышал эхо отца: его улыбку, наш смех. Я увидел потное лицо Вуда в хадле, табло. Я вспомнил запах скошенной травы, свежей краски и рвущий душу крик девушки, державшей в одной руке мое сердце, а в другой – молочник с монетками.

Несмотря на боль и осознание скорой развязки, я вызвал в памяти ту игру – ее чудо, величие и красоту. Я вспомнил мою любовь.

И когда я начал отсчет – «И сорок два, и сорок три… чек-хот рейзор»… – решетки растаяли.

За спиной у меня пробежал Родди.

– Уверен, что сможешь бросить так далеко? – шутливо крикнул он. – Не боишься опозориться перед публикой?

Род дошел до левого хэша.

Я пробросил мяч себе, и Родди сорвался с места как стрела. Все следили только за мной и им, я уже понял, что лайнбекер выходит из угла, отрезая инсайд, и Родди бежит в угол эндовой зоны. Я отскочил на пять шагов, взглянул на моего слабого ресивера, отвлек сейфти ложным отступом, а потом повернулся, нырнул под защитного такла, уклонился от внешнего лайнбекера, рванул вниз левую руку и запустил ракету в угол эндовой зоны. Родди еще не было там, но я знал, что он там будет через две с половиной секунды. Мяч ушел по спирали, нырнул, и Родди поймал его на ходу за семьдесят ярдов от меня – принял через левое плечо в углу эндовой зоны.

Вот тогда критики и заткнулись.

Повернувшись, я впервые заметил Одри. Она сидела на «своем месте» и размахивала свитером Ди. Я поднял руку, в ответ она положила руку на грудь – спасибо.

Я оттянул вниз воротник и показал ей голубя на шее.

Я бросал еще час, а ESPN-2 вел прямую трансляцию всей тренировки.


В восемь вечера Вуд дал свисток, и мы вышли в центр поля, чтобы ответить на вопросы. Первый репортер сунул микрофон едва ли не в лицо Ди.

– Далтон, в каком ты колледже?

– Э… – Я улыбнулся, заметив, как Одри пробилась через толпу вперед, где она могла бы слышать Ди, а он – видеть ее. – Я заканчиваю школу… здесь, в Сент-Бернаре.

Толпа зашумела.

– Сколько тебе лет? – спросил другой.

Ди взглянул на меня. Я кивнул.

– Семнадцать.

Шум усилился. Потом какой-то репортер провел нехитрый подсчет, и я увидел, как меняется его лицо. Он бросил взгляд на мой браслет, посмотрел на Ди и снова на меня.

– Но, Мэтью, разве это не нарушение условий вашего освобождения?

Все стихли.

Я ответил так, чтобы слышали все.

– Верно.

На какое-то время толпа умолкла, никто не знал, что сказать. И тут на дороге появился черный «Форд Краун Виктория». Я был благодарен ей за то, что она не приехала раньше, хотя, может быть, и приехала, но ждала моего подтверждения. Пока она пробивалась к нам, я повернулся к Ди и улыбнулся.

– Думаю, в этом году проблем с местом в составе у тебя не будет. Да и в следующем тоже.

До парня лишь теперь стало доходить, что именно мы сделали. Ди кивнул, а Одри уже взяла его за руку. У него была она, а у нее – он, и я был рад за них.

Дебби решительно прошествовала через поле и громко, чтобы всем стало ясно, кто здесь главный, объявила:

– Мэтью Райзин, вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете… – Сопровождавшие ее агенты надели на меня наручники и повели к машине, но тут перед нами встала Одри.

Посмотрев на меня, она прошептала:

– У тебя есть кое-что, что принадлежит мне.

Я склонил голову, и она сняла с моей шеи подвеску. Цепочка выскользнула из ее дрожащих пальцев, и голубка повисла между нами. Ди обнял ее за плечи.

Последние прутья задрожали…

Я прижался к ней лбом и произнес слова, которые рождались двенадцать лет.

– А у тебя есть кое-что мое. – Я поцеловал ее в щеку. – И всегда будет.

Глава 32

Лишь когда щелкнул электронный замок на дверях камеры, я в полной мере осознал, что вернулся в тюрьму. Я сел на койку и огляделся: тут мало что изменилось. Моя жизнь в шестидесяти четырех квадратных футах. По прибытии с меня сняли ножной браслет, и ощущение было странное. Вроде бы свободен, но – нет. Вуд сказал, что власти получили анонимную информацию о моих отношениях с Ди. Доказательством послужили записи на видеопленку наших тренировок. Те самые, что я видел на DVD-диске, прилепленном к моей двери.

Вуд объяснил, что дело против меня было открыто и закрыто. Его прежний опыт работы со мной и видеозаписями ничего хорошего не сулил, поэтому он предложил мне признать свою вину. Я ответил, что и не собирался ее отрицать. Он сообщил, что, согласно закону, судья постановит, чтобы я отсидел остаток первого срока, и добавит еще десять лет за нарушения условий досрочного освобождения. Принимая во внимание видеозаписи, мы оба знали, что это означает.

Наутро после нашей показательной тренировки спортивный директор и члены попечительского совета школы при монастыре имели довольно короткую встречу с Деймоном. Ди был назван начинающим квотербеком. Дебби отказалась от всех прежних обвинений, и теперь, когда было доказано, что продукты были просроченными, Мейсон даже предложил снова взять его на работу. В течение месяца после моего возвращения в тюрьму прошли первые три игры сезона. Ди своей игрой превзошел все ожидания. В последнюю пятницу он принес шесть тачдаунов. «Стрит-энд-Смит» поместила его в своем рейтинге в двадцатку лучших, в которой он каждую неделю поднимался все выше. Теперь, когда цепь отвержения, приковывавшая его к прошлому, была порвана, он расцвел, доказывая правоту Одри.

У каждого человека есть якорь.


Я не разрешал Ди приезжать ко мне, зная, что видеть меня здесь ему будет слишком тяжело. Да и мне от этих визитов было бы не лучше. Я не знал, как проживу оставшуюся жизнь в стальной клетке. С этим я пока еще не разобрался и только знал, что вышел не просто так. Мне нужно было выйти, чтобы найти Одри и полюбить того, кого полюбила она, – Ди. И я сделал это. И нашел в том огромное удовольствие. Я не мог этого объяснить, просто знал, что, когда двери тюрьмы закрылись за мной, мне было мучительно больно и одиноко, но я не был зол.

Утешало единственно сознание того, что с Одри все будет хорошо. В тот день на поле я видел в ней облегчение и освобождение. Вуд сидел с ней рядом на всех играх Ди, тряся наполненный монетами молочный кувшин. Он рассказал, что моя жена выглядит теперь лучше, не такой изможденной, даже набрала несколько фунтов. Исчезли темные круги под глазами, и каждый раз, когда они виделись, на ней была подвеска-голубка, которую она не прятала. Меня это очень радовало. Еще Вуд сообщил, что Одри работает в саду, что показала его «двойника» на поле. Он долго смеялся. Сказал, что моя жена производит кое-какие изменения и даже посадила молодой дубок рядом со стеной.

Я не знаю, что произошло в тот последний день на поле. Не сказал бы, что Одри стала доверять мне, и не сказал бы, что она простила меня за то, что я, как ей думалось, сотворил, но она научилась с этим жить. Она видела то, что я сделал для Ди. И хотя это не стерло прошлого, но воспоминания сделались не такими болезненными: мука ушла.


Гейдж появился в семь утра с транзисторным приемником и складным стулом. Он сидел с одной стороны решетки, я лежал на койке с другой. Радио стояло между нами. Несколько парней по соседству прислонились к стенкам своих камер и слушали. Четвертая игра сезона, домашняя. Сент-Бернар стал сразу набирать очки и, судя по всему, все время вел в счете. Ди держал все под контролем. Во второй четверти комментатор заметил, что, по его сведениям, на трибунах находится более четырех десятков скаутов из разных колледжей. Я улыбнулся: слухи разлетелись, у нас получилось.

В перерыве между таймами старшеклассники прошествовали через центр поля. Ди попросил Одри пройти с ним. Хотелось бы мне это видеть. Когда тот или иной парень появлялся с родителями на поле, комментатор рассказывал о его достижениях. Когда из-за линии ворот шагнули Ди с Одри, он тоже попытался заговорить, но его голос потонул в овациях и топоте. Я представил, как Ди ведет Одри на середину поля – в одной руке шлем, другой держит под руку мою жену. И она улыбается от гордости за него.

– Дамы и господа, Далтон Роджерс – выпускник школы со средним баллом 4.27. Последние три года он подрабатывал в местной бакалее и еще пару месяцев назад не был уверен, сможет ли поступить в колледж… – Мы услышали смех зрителей с трибун. – Но после недавних событий у него больше пятидесяти предложений от первого дивизиона – есть из чего выбирать. На сегодняшний день Далтон является кандидатом номер один по рейтингу «Стрит-энд-Смит». – В этом месте овации вновь заглушили голос комментатора. Когда аплодисменты стихли, он продолжил: – Далтон говорит, что более всего признателен двум людям, без которых он ничего бы не достиг. Это Одри и Мэтью Райзин. – Аплодисментов не было. Только тишина. – Далтон говорит, что, будучи сиротой, подброшенным в монастырь Святого Бернара, он не помнит своих биологических родителей, и монастырь – его единственный дом. – На заднем фоне послышался высокий свист, и кто-то прокричал: «Далтон! Мы тебя любим!» – Мама Одри, как он ее называет, помогала растить его. Она, в сущности, заменила ему мать. Научила читать, завязывать шнурки, бросать мяч. Далтон говорит, они вдвоем, благодаря ее обширной видеотеке, просмотрели больше тысячи часов видео, анализируя игру Мэтью Райзина. – Комментатор помолчал и заметил: – Между прочим, как мне сказали, вы можете спросить Далтона про любую игру в карьере Ракеты, и он расскажет вам, какие комбинации разыгрывались в каждой игре и с каким счетом она закончилась. Он говорит, что хотя просмотрел бесчисленные часы видеозаписей и слышал кучу историй, слухов и легенд о Мэтью Райзине, ему только этим летом посчастливилось познакомиться с ним, когда Мэтью был досрочно освобожден из тюрьмы. Да, Одри научила его основам игры и, в широком смысле, сделала из него того квотербека, каким он является сегодня. Без нее его бы здесь не было, но он говорит, что только встретив Ракету, полюбил игру всей душой и научился играть в нее сердцем, а не головой. По его словам, другие могут этого не понять, но Мэтью научил его играть, руководствуясь тем, что любишь, а не тем, что ненавидишь или чего боишься. Далтон утверждает, что, если б не Мама Одри и не Ракета, его бы здесь сегодня не было, и с их разрешения он хотел бы посвятить этот сезон им. – В комментаторской будке замолчали. На заднем плане послышались хлопки одного человека. Комментатор подхватил.

– Ребята, это аплодировал Данвуди Джексон, бывший центр и агент Мэтью Райзина. Эти двое долгое время были друзьями. – К Вуду присоединился кто-то еще, потом второй, третий, потом сотни, потом тысячи. Скоро грохот стал оглушительным.

– Для тех, кто нас слушает, ребята, я никогда не видел такого раньше. Далтон Роджерс отошел от Одри Райзин, чтобы она оказалась в центре внимания, так сказать, и когда он это сделал, обе трибуны стадиона поднялись и наградили ее долгой овацией. Камеры переместились, и ее окружили десятков пять журналистов и телевизионщиков. Ах, какая у нее улыбка!

Второй комментатор продолжил:

– И хотя это всего лишь догадка, я бы сказал, что это слезы радости, не печали.

Первый поддержал:

– Я не знаю, что миссис Райзин чувствует в эту минуту, но выражение ее лица говорит мне, что эти чувства приятные. И для тех, кто не знает: Ди в этом году сменил свой номер на номер 8 в честь своего друга и тренера Мэтью Райзина. О, смотрите… она только что подошла к Ди и обняла его. – Пауза. – Одри Райзин сняла плащ, и обнаружилось, что на ней тоже свитер с номером 8.

Пауза. Потом первый комментатор обратился ко второму:

– Кен, я не уверен, но на миссис Райзин свитер более старый? Он выглядит изрядно поношенным и даже местами протертым.

– Да, Джордж, давненько мы не видели тут таких свитеров. Я бы сказал, ему лет десять, никак не меньше. – Еще одна пауза. – Ребята, мы только что получили подтверждение из ложи для прессы, что на Одри Райзин свитер с номером 8, которому больше десяти лет, и он вполне может быть свитером Мэтью Райзина. Вот Одри как раз повернулась, и мы видим, что на спине два имени: сверху «Райзин», а чуть пониже «Роджерс». Ух ты, вот это заявление. Как бы вы ни относились к событиям прошлого, это сильный момент для этой леди и этого молодого человека. В своем интервью она твердо заявляет: Далтон Роджерс – футболист того же масштаба, что и Мэтью Райзин. А это о многом говорит. На протяжении всей его карьеры она была горячей и страстной защитницей и болельщицей своего будущего мужа. Даже заработала почетное прозвище, Коата. Для тех из вас, кто не знает, Одри Райзин является – или была, точно не знаю – женой Мэтью Райзина. После суда над ним она исчезла и только в последние несколько недель стала вновь появляться на публике.

Второй комментатор прервал первого:

– Да, Джордж, судя по всему, последние лет десять своей жизни она посвятила воспитанию Далтона Роджерса.


– И, как мы видим, проделала отличную работу. Эта самоотверженная женщина вызывает у меня глубочайшее уважение и восхищение. Как тогда, так и сейчас. Мы знаем, через что ей пришлось пройти, и, однако же, она здесь, и это воистину нечто особенное. – Комментатор помолчал, слушая одобрительные крики и овации трибун и давая нам послушать рев стадиона. Одна сторона кричала: «Далтон», а другая отвечала: «Одри».

– Я освещал много игр, – продолжил комментатор, – но никогда не видел ничего подобного. Это для истории. Ребята, мы сейчас вернемся!

Я улыбался от радости. Не из-за своего участия в этом, но от гордости за Одри. Тем более что только мы трое – она, Рей и я – своими глазами видели свидетельство о рождении. Мог быть и четвертый, но тут я не был уверен.

Гейдж оперся ногами о прутья решетки, развернул сникерс, протянул мне половину, улыбнулся и не сказал ни слова.

Никто не сказал.

Глава 33

В воскресенье утром Гейдж постучал в дверь моей камеры. Футбольного мяча с ним не было.

– К тебе пришли.

Я сел.

– Вуд?

– И твоя жена.

Судя по тону, ждать дружеского визита не приходилось. Я встал.

– С ними все в порядке?

Он покачал головой.

– Не похоже.

Я протянул руки, Гейдж надел на меня наручники, вывел из камеры и из здания, провел вдоль ограды с колючей проволокой в строение из бетона и стали, которое мы любовно называли Оз. Здесь кто-то, скрытый стеной или занавесом, контролировал все рычаги нашей жизни.

Я вошел в большую комнату с несколькими столами и табуретами из нержавеющей стали, прикрученными к полу. Столы голые, окон нет, как нет и ничего такого, что можно было бы использовать в качестве оружия при попытке бузить в этой комнате. Гейдж указал на стол, и я сел. Надзиратель просунул цепь моих наручников в петельку посредине стола и защелкнул. Теперь руки мои находились поверх стола и все время на виду. Камеры записывали каждое наше движение и звук. Такие записи не раз использовали для выяснения истины в том или ином деле, и обнаруженные здесь свидетельства могли быть использованы как за, так и против любого из нас.

Гейдж повернулся ко мне.

– Должен напомнить, что тебе нельзя ни от кого ничего принимать и что тебя в любом случае обыщут, когда ты будешь уходить.

Я смотрел мимо Гейджа на дверь, ожидая Одри.

– Понял.

Гейдж наклонился.

– Учитывая обстоятельства, наблюдение за тобой усилено с целью предупреждения попытки самоубийства. – Он бросил взгляд в сторону камер. – Так что постарайся контролировать себя, кто бы ни вошел в эту дверь.

– Спасибо.

Надзиратель оставил меня одного в холодной гулкой комнате. Через несколько минут распахнулась дверь, и Гейдж появился в сопровождении Вуда и Одри. Сердце подпрыгнуло к горлу.

Ди с ними не было.

Прикованный к столу, я мог только слегка приподняться, так что приветствие получилось довольно жалким. Гейдж кивнул мне и отступил в угол.

Вуд подошел и обнял меня. В глазах у него стояли слезы. Одри держалась в сторонке. Глаза опухшие и покрасневшие, как будто плакала. На ней были джинсы и спортивная кофта, руки спрятаны в рукава – будто замерзла. Голубка висела поверх кофты и блестела в отражении флуоресцентных ламп. Я обратился к ней.

– Вуд сказал, ты заботишься о Таксе. – Она кивнула. Я попытался преодолеть неловкость. – Он любит тунца с майонезом и парой кусочков соленых огурцов. Обожает соленые огурцы.

За Одри ответил Вуд:

– Такс превратился в довольно неплохого сторожевого пса. Стоит только кому-нибудь заглянуть к ней в окно, как он кидается коршуном. Чуть не откусил мне голову, когда я заехал за ней.

Одри не теряла времени на ерунду.

– Ты разговаривал с Ди?

– Нет.

– Ты не знаешь, где он?

– Что?

– Он пропал, – объяснил Вуд.

– Что значит – пропал?

– Вот это лежало у нее на кухонном столе сегодня утром. – Вуд подтолкнул ко мне через стол папку. Это была папка с личным делом Далтона Роджерса, которую Одри держала под кроватью. На обложке почерком Ди было написано: «Ты должна была рассказать мне. Вы оба должны были».

Вуд смотрел на Одри и ждал. Прошла минута, прежде чем она заговорила:

– После вчерашней игры я уснула с включенным светом. Погуляв с друзьями, Ди, где-то после полуночи, должно быть, зашел посмотреть, как я. – Она потерла руки. – Он так делал с… – Она неопределенно махнула рукой, затем продолжила: – Могу лишь догадываться, что он выключал свет и как-то увидел папку, потому что… – Одри протянула папку, предлагая мне открыть ее.

Я открыл. Свидетельства о рождении не было. Я посмотрел сначала на него, потом на нее.

– Это плохо.

В ее глазах застыло отражение холодного, жестокого мира, окружавшего меня. Одри изо всех сил старалась не расклеиться.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Мы сидели молча. Никто не знал, что сказать. Жена первой нарушила молчание. Заговорила тихо, словно каждое слово причиняло ей боль.

– Вчера утром он купил билет на поезд. Оплатил моей карточкой.

– Куда?

Она помолчала, но на меня так и не посмотрела.

– В Нью-Йорк.

Меня как будто пнули в живот.

– Его мобильный не отвечает. – Одри отвела глаза – по ее щекам покатились слезы.

Руки у меня были связаны, и я предложил то единственное, что мог.

– Я могу подать прошение тюремному начальству разрешить мне ему позвонить, но это займет в лучшем случае несколько дней. И… нет гарантии, что мою просьбу удовлетворят. – Я пожал плечами. – Формально он не родственник, поэтому это не будет расценено как неотложное дело. – Я взглянул на Вуда. – Ты не…

Он оборвал меня:

– На мои звонки он не отвечает.

Оставалась Одри. Вуд понял, о чем я думаю, и ответил за нее:

– На ее тоже.

Что сказать? Как ослабить ее боль? Тщетно я искал слова утешения. Беспомощность перетекала в отчаяние. Несколько минут мы сидели молча. Гейдж позади нас тихонько прокашлялся и показал пять пальцев – осталось пять минут.

Когда время истекло, дверь вдруг открылась, что стало сюрпризом для всех нас, включая Гейджа. Надзиратель с бесстрастным лицом придержал ее и сделал кому-то знак следовать за ним.

Вошел Ди, следом – Джинджер.

Я почувствовал, как мои кулаки сжались сами собой, и краем глаза заметил такую же реакцию у Одри. Я скользнул рукой через стол, загремев цепью, и мягко накрыл ладонью руку Одри. К моему удивлению, она не воспротивилась. Ди окинул комнату взглядом и сразу же подошел к Одри и обнял ее.

– Все хорошо, Мама. Прости.

Иногда сердцу достаточно одного слова, сейчас это было слово «Мама». Он поцеловал ее в щеку, потом обнял меня.

– Как ты?

– Теперь лучше.

Джинджер стояла в сторонке, и тень разрезала ее лицо пополам. Ди выдвинул стул для Одри и жестом предложил ей сесть. Ди сел с ней рядом. Джинджер осталась стоять. На ней были джинсы и свитер, она выглядела уставшей и была без макияжа и телохранителей. Надзиратель взглянул на меня, потом на Одри и обратился к Гейджу:

– Столько времени, сколько им понадобится.

Джинджер подошла к столу почти так же, как Такс при первой нашей встрече, – неуверенно, ни на кого не глядя.

– Дайте знать, когда захотите выйти, – сказал ей надзиратель.

Женщина взглянула на меня, потом на Одри и указала на единственный свободный табурет у стола.

– Можно?

Вуд кивнул, и вены у него на руках вздулись. Она села, сложила руки и наконец заговорила. Надломленным голосом.

Женщина, которая сидела сейчас перед нами, имела мало общего с той, что свидетельствовала против меня в суде.

– Когда я была девочкой, задолго до того, как мы все познакомились, мой отец… – Джинджер закусила губу. – Он… делал плохие вещи. – Она покачала головой и надолго замолчала. Потом продолжила: – Он сказал, что я никому никогда не буду нужна, и я поверила ему. Как я могла не поверить после всего… Вот так я стала такой, какую вы все узнали в старших классах. – Она попыталась улыбнуться. – Джинджер. – Она нервно сжала пальцы.

Когда женщина заговорила, Одри накрыла ладонью вторую мою руку и теперь держала обе мои в обеих своих. Руки у нее дрожали.

– Я сказала себе, что все станет лучше, если я смогу влюбить в себя кого-нибудь… значимого. – Джинджер пожала плечами. – Кого-нибудь по-настоящему стоящего. Я прошлась по всем парням, надеясь, что кому-то из них удастся стереть… Не получилось. – Она взглянула на меня, и по щеке ее скатилась слеза. – А потом встретила тебя. И ты… ты был добр ко мне. Хуже того, я была тебе не нужна. Из-за этого я еще больше хотела быть твоей. – Джинджер опустила голову на руки, пытаясь перевести дух. Ногти у нее были обкусаны до корней. Она повернулась ко мне. – В тот вечер, когда я явилась к тебе с перстнем… – Она засмеялась. – Я стояла там, предлагая тебе то, от чего, как мне казалось, невозможно отказаться, а ты отказался. Я ушла, думая, что недостаточно хороша для тебя. – Глаза ее метнулись к Одри. – Ты отдал свое сердце другой. – Снова пауза. – Я ушла от тебя и отправилась на тусовку, где в первый раз попробовала наркотики. Проснулась с синяками на шее… – она помолчала, – и беременная. – Долгая пауза. – До сегодняшнего дня я не знаю, кто отец.

Джинджер снова перевела взгляд на меня.

– Я винила тебя и уже тогда решила, что если не могу тебя заполучить, то уничтожу. В твоем распоряжении было все: почет и уважение, слава, любовь. У меня же не было ничего. Моя жизнь лежала в руинах. Кому я была нужна? Поэтому я стала тем, чем стала. – Женщина опустила голову на руки и заговорила, глядя в стол: – Девять месяцев спустя… – Она покачала головой и снова посмотрела на меня: – Я была довольна тем, что ты гниешь в тюрьме, и посылала тебе открытки в день твоего ареста, пока тебя не выпустили досрочно и… – Джинджер громко рассмеялась, – ты… – Голос ее сорвался. – Ты сделал то единственное, что я не могла или не хотела и так никогда не сделала. – Она повернулась к Ди и протянула руку, чтобы дотронуться до его руки, но остановила себя.

Ди сидел спокойно. Слушал. Он был квотербеком в этой игре, и что бы ни предстояло, все продумал и предусмотрел.

Глядя в пол, она показала на Ди.

– А потом… вчера мой… – Она запнулась и осеклась, потом выбрала другое слово. – Далтон пришел ко мне вчера. Я думала, что смогу остаться равнодушной. – Женщина пожала плечами. – Отстраненной. К моему удивлению, он ни о чем не спрашивал, ни о чем не просил. Просто сказал, что я уже лишила его матери. – Голос Джинджер упал до шепота, она подняла голову и посмотрела на меня: – И попросил не лишать его единственного отца, которого он когда-либо знал.

Она поднялась, полезла в карман и вытащила DVD-диск, который положила на стол. Стерла рукой слезы. К ней возвращалась привычная решимость. Вуд сидел, разинув рот. Джинджер сделала глубокий вдох, после чего указала на диск и посмотрела на всех нас.

– Мои поверенные отговаривали меня от этого. – Женщина потерла висок и провела рукой по глазам, потом взглянула на Гейджа, который сделал знак в камеру над ним. Щелкнул замок, и дверь открылась.

Джинджер сунула руки в карманы и сделала шаг к двери. Приостановилась, обернулась к Одри и заговорила с нежностью, которой я никогда у нее не слышал. Боль исказила ее лицо. Женщина прикрыла глаза, и слова довольно долго висели у нее на кончике языка. Когда она снова их открыла, цвет глаз был таким же тусклым, как и цвет стального стола, приковывавшего меня к земле. Еще мучительнее, чем наблюдать, как она произносит эти слова, было слышать их. Говоря, она смотрела на Одри:

– Он говорил правду. Каждое слово. Всегда.

События, последовавшие за этим, прошли как в тумане, их хронология перепуталась. Я не помню, как Джинджер ушла, не помню, как Вуд подскочил и обнял Ди, а потом пустился в пляс по комнате, и не помню, как надзиратель сказал Гейджу, что, мол, ничего, пусть отпразднуют. Но я помню, как моя жена перепрыгнула через разделявший нас стол и ухватилась за мою цепь.

– Кто-нибудь, срежьте эту цепь с моего мужа! Освободите его! Срежьте эту цепь немедленно! Кто-нибудь, разорвите эту цепь!

Помню, я стоял в эпицентре этого бушующего вокруг меня урагана и улыбался ей.

– Одри.

Она не слушала.

– Милая.

Жена замолчала, и когда я заговорил в третий раз, мой голос вырвал ее из ада, в котором она жила все это время. Я улыбнулся.

– Одри? – Ее глаза нашли мои. – Все в порядке. Я свободен.

Помню, как она кинулась ко мне, обвила руками и ногами, спрятала лицо у меня на шее и выплакивала все то горе, всю ту боль, которая жила в ней с самого суда. Своими словами Джинджер разрезала цепи Одри, и я помню звуки боли, покидающей ее тело. Помню, как она взяла мое лицо в ладони и прижалась к моим губам, помню, как мы плакали и смеялись. Помню, слышал, как моя жена смеялась.

Это я помню.

Под пристальным взглядом восьми камер, прикованный к столу, привинченному к бетонному полу, за четырьмя двойными электронными дверьми, четырехфутовыми стенами, тремя электрическими заборами с колючей проволокой наверху и двумя сторожевыми башнями, где стоят вооруженные винтовками снайперы, я был свободен.

И там, на игровом поле, ставшем моей жизнью, моя жена пересекла боковую линию и боролась за меня.

Снова.

Глава 34

Пришедший на шум надзиратель освободил мои руки, как просила Одри, и повел нас в комнату, где мы вместе с еще несколькими тюремными служащими, включая Гейджа, посмотрели видео. Без текста, без макияжа и почти без предисловий Джинджер приступила к рассказу. Бесстрастное лицо, живые подробности и прекрасная память на даты.

Джинджер призналась, что солгала в школе насчет синяков у нее на шее, подтвердив, что я не имел к этому никакого отношения. Она рассказала о «наркотике для изнасилования», который употребляла в тот вечер, когда швырнула в меня перстень, и тот, когда мы с Вудом спасли ее на железнодорожном складе. Этот же наркотик она позже применила ко мне. Рассказчица поведала, как очнулась от того кошмара семнадцатилетней мамой и что не узнала бы отца ребенка, даже если бы столкнулась с ним нос к носу. И как несправедливо винила во всем этом меня. Джинджер пересказала события вокруг железнодорожного склада, откуда мы с Вудом вывели ее. Как я сломал в ту ночь руку, а потом играл на следующий день. В ярких деталях она поведала о событиях, последовавших почти сразу за отбором. Как я проснулся в три утра на тренировку. Она знала, что всю предыдущую неделю я тренировался в фитнес-центре в подвале. Джинджер подсыпала наркотик в первые несколько стаканов и в кулер с водой, и когда я начал пить воду из кулера, испугалась, что передозировала. Она призналась, что специально рассчитала свой маршрут к лифту и своему номеру так, чтобы он проходил под камерами, которые записали бы все наши передвижения; что когда вошла и обхватила меня рукой, я бормотал что-то бессвязное и был слишком тяжелым, и она думала, что никогда не доведет меня до своего номера. Затем женщина описала, как вела меня под камерами слежения в фитнес-центре, коридорах и лифте, как доставила в свой номер, где находились две несовершеннолетние проститутки, накачанные тем же наркотиком. Рассказала, как наняла мужчину, который исполнял мою роль и, к счастью для Джинджер, умер от передозировки год спустя. Она заплатила ему за главную роль в мутноватом видео с участием несовершеннолетних девиц, объяснив, что они после полученных доз не будут ничего помнить. Естественно, когда мы все четверо – Джинджер, я и две девушки – проснулись в одной кровати на следующий день, когда полиция вломилась в номер благодаря анонимному звонку, девушки поверили, что это был я. У них не было причин не верить. Джинджер также рассказала, как после суда создала фальшивую компанию, освободившую девушек от торговли собой. Компания послужила прикрытием для частного возвращения их в Малайзию. Женщина снабдила их достаточным количеством денег и с тех пор ничего о них не слышала. После благополучного возвращения двух своих единственных клиентов компания закрылась. И, наконец, Джинджер объяснила, как она и ее подставной инсценировали заключительный акт – ее собственное «изнасилование». Как она заплатила ему десять тысяч долларов, «чтобы все выглядело натурально». Заплывший глаз, разбитая губа, ссадины, синяки. По ее просьбе мужчина избил женщину до бесчувствия. Джинджер купила наркотики, опоила девушек, заплатила парню, приняла побои. Она готовила это почти два года.

Вот так просто. Неудивительно, что жюри присяжных проглотило это.

В конце записи Джинджер обратилась прямо к Одри. Она сказала: «Мэтью говорил правду с самого начала. Когда он поклялся, что ничего не помнит, он не соврал. Наркотик, который я использовала, классифицируется как амнезиак. Он предназначен для того, чтобы человек забыл. Когда я привела его к себе в номер, Мэтью был без сознания, почти что мертвый и ни на что не годный». Джинджер подробно описала количество, дозы и график, по которому давала мне наркотик, читая карандашные записи из блокнота, взятого с прикроватной тумбочки. Дабы пресечь в зародыше любые домыслы относительно того, почему она решилась заговорить сейчас, она ясно сказала: «Я была рада повесить свои страдания на широкие и красивые плечи Мэтью Райзина и оставить его до конца жизни гнить в тюрьме. – Тут Джинджер сломалась и долго плакала. – Но ты, несмотря на множество причин ненавидеть меня и всех вокруг, взяла брошенного ребенка под свое крыло, вынянчила его, вырастила и научила… любить. – Она покачала головой. – Мало того, вы оба знали – все это время знали, – что Далтон Роджерс… мой сын. – Джинджер умолкла, но затем попыталась заговорить снова. – Я не могу…» Эмоции задушили следующие слова.

В конце видео она посмотрела в камеру.

– Мне следовало бы попросить прощения, особенно у вас, Одри и Мэтью, пощады, но я не заслуживаю ни того, ни другого. Я знаю это. – Рассказчица покачала головой, отвела взгляд от камеры, и экран потемнел.

Я сидел с открытым ртом. Если бы Джинджер провела в тюрьме большую часть жизни, тогда ее признание было бы попыткой широко распахнуть двери. Теперь же ей предстояло иметь дело с судом общественного мнения.

Сидя в той комнате, в окружении множества людей, которых мы не знали, Одри посмотрела на меня и покачала головой. Накрыла ладонями рот. Созданная ложью двенадцатилетняя реальность развалилась. Ее вдруг начало трясти. Нечто подобное я уже видел однажды, как и слышал душераздирающий крик. Тогда он входил в мою жену, сейчас – выходил. Я обнял ее и слушал, как Одри изливает душу. Через минуту она спрятала лицо в ладони и чуть слышно прошептала:

– Простишь меня?

Я покачал головой.

– Мне нечего прощать.


Подхваченная всеми средствами массовой информации новость разлетелась мгновенно. Большая часть репортажей в прайм-тайм была отдана признанию Джинджер. К чести своей, она вышла в эфир в тот день со своей программой, не принимала звонков, не прерывалась на рекламу и публично во всем призналась. А через день приняла приглашение на часовую ночную программу новостей в Нью-Йорке.

Принимая во внимание свидетельства и общественный протест, окружной прокурор при помощи губернатора и начальника тюрьмы быстро организовал мое освобождение. Мы с Одри потихоньку сбежали, на небольшие сбережения, что у нас остались, арендовали машину и поехали по побережью Джорджии, перебираясь из одной дешевой гостиницы в другую. Ничего шикарного, не Гавайи, но нам было все равно. Мы бродили по берегу, делясь друг с другом тем, что помнили из этих двенадцати лет, рассказывая и о хорошем, и о плохом. Моя жена хотела знать о жизни в тюрьме, о моей драке с тем парнем, было ли мне страшно. Когда мы были одни, Одри обводила мои шрамы пальцами и целовала каждый.

А еще целовала в грудь, там, где сердце. Я расспрашивал, как она оказалась в монастыре, как встретила Далтона, о видеозаписях у нее в спальне и давно ли она принимает снотворное. Мы почти все время держались за руки, редко отходили друг от друга дальше чем на вытянутую руку и почти не расставались, прижимаясь друг к другу, обвивая друг друга, как вьющиеся стебли у нее в саду. Мы не смотрели телевизор, не слушали радио и не читали газет – полный информационный вакуум.


В следующую пятницу мы вернулись в город и смотрели игру Ди с вершины Ведра. Завернувшись в одеяло, вдалеке от толпы, мы увидели, что Ди стал таким квотербеком и мужчиной, каким и должен был стать. Мы с изумлением наблюдали, как он разорвал цепи прошлого и нашел себя.

В перерыве между таймами комментатор сказал, будто слышал от надежного источника – Вуда, без сомнения, – что на сегодняшней игре присутствует особый гость.

– Дамы и господа, может, вы его и не видите, но мне сказали, что он меня слышит. Поэтому давайте поприветствуем самого прославленного игрока в истории школьного футбола, двукратного обладателя кубка Хайсмена, трехкратного чемпиона национальной лиги и лучшего игрока НФЛ Мэтью Райзина, Ракету, и поздравим его с возвращением на поле, которое он помог построить!

Толпа вскочила на ноги и стала скандировать: «Ра-ке-та! Ра-ке-та!»

Мы спокойно сидели вдвоем на вершине Ведра. Забавный получился момент. Комментатор вернулся, и мы увидели, как Рей выбежал на поле, неся что-то размером с банное полотенце, и заговорил в микрофон:

– Ракета, я знаю, что ты меня слышишь. Я долго ждал, чтобы сказать это. – Он повернулся к нам, и издалека я увидел его широкую, от уха до уха, улыбку. – Мы бы хотели отправить на пенсию твою майку.

Зрителям это тоже понравилось.

Одри сидела у меня между ног. Обнимая ее, я прошептал:

– Пожалуй, это хорошая мысль. Эта штука еще тогда не очень хорошо пахла. Не могу представить, как она воняет сейчас, спустя десять лет.

Игра продолжилась, и речи комментатора эхом отдавались у меня в ушах. Я слышал слова, которыми он описывал меня, но они казались какими-то пустыми, как будто относились к кому-то другому, как одежда не по размеру. Да, тот Мэтью Райзин вошел в тюрьму, но я не уверен, что тот самый Мэтью Райзин вышел из нее. После освобождения я узнал, что весь народ бурно обсуждал, что я мог бы сделать, если бы играл. Они строили догадки и теории, рассуждали о моей игре, мечтали о моей игре и сожалели, что я не играл. Они даже включили мою персону в видеоигры. В барах и гостиных, на парковых скамейках и в офисах – все и всюду говорили об этом.

Выйдя свободным человеком, я попал в гущу спора, который велся уже давно. Спора обо мне, который не включал меня и в котором я не играл никакой роли, не имел своего слова. Поток вопросов не иссякал, и это застигло меня и нас врасплох. В тюрьме я ощущал себя забытым и, дабы выжить в аду, каждый день играл в мяч с Гейджем. Я забыл о мечтах, я выгонял из себя злость. Любящая футбол публика этого не делала. Некоторые особенно упертые до сих пор собирались в пивных и носили мои свитера. Продавали их через Интернет, как будто это имело какое-то значение. Мы быстро узнали, что они просто не могут понять, как я так легко сдался. Они видели меня на тюремных видеозаписях, на тренировках с Ди и не сомневались, что моя цель – продолжить оттуда, где я остановился. Все это крайне озадачивало меня, поэтому мы держались в стороне от всякой толпы.

Когда трибуны опустели и Ди закончил давать интервью и отвечать на вопросы о нашем местонахождении, Вуд, Ди и Рей встретили нас на пятидесятиярдовой линии – трогательное и тихое возвращение домой. Вуду незачем было спрашивать нас, как мы поживаем. Все было написано у нас на лицах. Ди принял душ и переоделся в бомбер. Тот самый, в котором его сфотографировали на обложку еженедельника «Спортс иллюстрейтед». Он вручил Одри мяч.

– Это тебе.

Она повертела мяч в руке, потом поцеловала его.

– Я всегда была падкая на квотербеков.

Вуд нарушил долгое молчание и поднял свой телефон.

– Я знаю, вам двоим нужно время, и оно у вас есть сколько хотите. Я просто довожу до вашего сведения, что мой телефон разрывается. – Телефон вибрировал, даже когда Вуд говорил. Он повернул его дисплеем к нам. – Видите, что я имею в виду?

Я много и упорно думал об этом. Если последние дни мне что и показали, так это то, что Одри еще слишком слаба. Все ее эмоции были у жены на лице, и нам требовалось время. Мне хотелось снять домик где-нибудь на Аляске, милях в пятидесяти от всех, и пожить, вспоминая нас.

– Знаю, вам всем хотелось бы, чтобы я… – я улыбнулся, – попробовал по-настоящему. Присоединился к команде. Но мы… нам нужен год, два, три или десять, просто чтобы вспомнить друг друга, побыть женатыми, смеяться, забыть все это. – Я обнял Одри. – Несколько лет назад я отказался от этой мечты. Я понятия не имею, что буду делать, но… Одри для меня центр вселенной – весь мой мир. – Я повернулся к Вуду. – Ты можешь просто сказать им это вместо меня?

Он кивнул.

Мы стояли нашей маленькой группкой. Одри обежала взглядом трибуны, поле, все вокруг, потом взглянула на меня, лизнула большой палец и стерла что-то с моей щеки. Вуд засмеялся.

– Почти ничего не изменилось.

Она пожала плечами.

– Ну не могу же я оставить крошки у него на лице.

Ди улыбнулся и покачал головой.

Одри расправила плечи. Морщинка залегла между глаз.

– Мэтью, ты меня любишь?

Остальные придвинулись ближе, чтобы услышать мой ответ. Я не очень понимал, к чему это идет, и не был уверен, что хочу вести этот разговор перед всей компанией.

Я видел, как всего за неделю из хрупкой женщины, глотающей снотворное у себя в коттедже, она превратилась в ту, что стояла сейчас передо мной. Я бы согласился на любую, но куда больше предпочитал эту. Жена шагнула ко мне, не сводя внимательного взгляда, и ткнула в грудь.

– Мэтти… ты любишь меня?

Первый раз не обеспокоил меня так сильно, но второй прозвенел тревожным звоночком. Я не мог сообразить, к чему она клонит. И тихонько пробормотал:

– Милая…

Одри склонила голову набок. Голос ее звучал мягко, а слова шли из самого сердца и надламывались, слетая с губ.

– Ты любишь меня?

– Одри, я…

Того, что произошло дальше, я не предвидел. Вуд и Ди, как я теперь понимаю, ожидали, потому что снимали это на свои телефоны. Одри вложила мне в руку мяч, поцеловала и отступила назад.

– Покажи мне.

Ди выложил видео на Ю-тьюб, Вуд начал отвечать на телефон, и жизнь вновь завертелась в стремительном, безумном ритме.

Глава 35

Неделей позже

Женщина поправила мне воротник – новенькая.

– «Молдоун» на Пятой?

Сидевшая рядом со мной Одри усмехнулась. Леди имела в виду мой костюм в мелкую полоску.

– Да, – сказал я. – Спросил у Молдоуна, нет ли у него оранжевого, тюремного, но они только что кончились.

Она фыркнула. После всего случившегося люди не знали, как им вести себя в моем присутствии и как на меня реагировать. Большинство считали меня – и у них были на то веские основания – извращенцем, которого следовало бы навсегда упрятать за решетку. Такое отношение быстро не изменишь. Вот почему я старался создавать непринужденную атмосферу, и тема, условно говоря, «там и здесь» стала забавным способом разбить лед.

Женщина рассмеялась, вскинула бровь и посмотрела на Одри.

– Не уверена насчет оранжевого, но от этого цвета у вас глаза пляшут.

Она уже дала мне распоряжения насчет публики, когда та появится; насчет дополнительных секьюрити, приглашенных следить, чтобы все прошло гладко; насчет Джима, который войдет в «ту дверь» через двадцать три минуты.

Зал уже начал заполняться, люди щелкали фотокамерами.

– Вы не против, если я пообщаюсь?

– Пожалуйста.

Я встал, отцепил шнур и подошел к барьеру, за которым молча сидели люди, сложил руки и улыбнулся.

– Когда мы встречались в прошлый раз, все закончилось не очень хорошо. Мне бы хотелось исправить это. – Я прошел взглядом по публике, но разобрать лица было невозможно из-за обилия прожекторов. Я повернулся к режиссерскому боксу и прошептал одними губами: – Свет. – Освещение мгновенно изменилось – теперь прожектора были направлены на зрителей. – Так-то лучше. – Я повернулся к парню в первом ряду и протянул руку. – Привет, я – Мэтью Райзин.

Парень вскочил, пожал мне руку и потрепал по плечу, после чего затараторил так, что два его подбородка запрыгали. Вечер прошел в таком же духе. Люди были искренне рады и счастливы – за меня, за нас. Многие хотели поговорить с Одри, сфотографироваться, и не только со мной. Минут через десять-пятнадцать уже можно было выключать свет – моя жена просто сияла.

Сделав несколько фотографий, я остановился и обратился к аудитории.

– Возможно, это прозвучит немного безумно, но тюрьма по части безумия самое лучшее место… – Смех – это что-то вроде нагнетательного клапана в отношении к публике, и в данном случае так оно и было – они смеялись. И в этом смехе я слышал молчаливый шепот коллективной благодарности: Спасибо, что не держишь на нас зла за то, что мы все это время так плохо думали о тебе. Да, такова жизнь. Добро пожаловать на землю. – В прошлый раз здесь был паренек, Мак. Если не ошибаюсь. Его не…

Прежде чем я успел закончить, позади меня закрылась дверь. Из режиссерского бокса вышел молодой человек в бейсболке с буквами ESPN. Свет бил мне в лицо, поэтому он обошел меня с другой стороны и, держа бейсболку в одной руке, протянул мне другую.

– Мэтью.

Мы поздоровались.

– Рад видеть тебя, Мак.

Он кивнул, попытался что-то сказать, но не смог и только сделал кому-то знак. Над сценой ожил большой экран: видеозапись моего последнего выступления здесь, встреча с Маком, наш разговор, мой автограф на мяче, наша фотография. Когда все закончилось, он сказал:

– Это из-за тебя я здесь работаю. Я – один из ассистентов режиссера сегодняшнего шоу. Трудно выразить словами, какая честь для меня видеть тебя сегодня здесь.

Иногда рукопожатия мало. Я обнял его. Не знаю почему, но я гордился им. Мак повернулся к ассистенту, тот бросил ему мяч, и Мак протянул его мне.

– Ты не против?

– С удовольствием.

Я подписал несколько мячей для зрителей и сфотографировался, наверно, сотню раз, когда на сцену вышел Джим Нилз. Мы все поспешили вернуться, но он поднял руку.

– Я подойду сам. Ты это заслужил.

Публика рассмеялась. Следующие тридцать минут мы с Джимом подписывали мячи, фотографировались и говорили со зрителями. Это был праздник.

Наконец Джим указал на сцену.

– Пройдем?

Ассистент снова подключил меня к микрофону, и мы сели. Одри просунула руку в мою. Красный свет сменился зеленым. Джим посмотрел в свои заметки, подумал и демонстративно отложил их.

– Так где мы остановились?

Такой вот выход. Лед треснул, зал поднялся, и Джиму понадобилось несколько минут, чтобы успокоить их. Он повернулся к режиссерскому боксу, Маку и с улыбкой сказал:

– Нам, возможно, потребуется больше часа.

Я наконец обратился ко всей аудитории.

– Мы говорили о мечтах и о том, что случается, когда они становятся явью.

Публика снова поднялась.

С одной стороны от меня сидела Одри, с другой – Ди.

Джим улыбнулся – в этом танце по-прежнему вел он.

– Ты немножко поседел с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– В тюрьме такое бывает.

– Поиграем? – предложил Джим. – Назови первое, что приходит тебе в голову, когда ты слышишь слово тюрьма.

– Невыразимое одиночество.

– Футбол?

– Несказанная радость.

– Одри.

– Исполненное обещание.

Он помолчал, словно ожидая, пока мои ответы дойдут до каждого, и сменил тему.

– Есть слушок, что отсюда ты отправишься в одно здание неподалеку, где тебя ждут кое-какие люди.

– Так оно и есть.

– Говорят, тебе предложены весьма солидные контракты.

Я улыбнулся.

– Так и мне сказали.

– Ты понимаешь, что на данный момент являешься одним из самых популярных рекламных продуктов?

– Этого я не знал, но ты уж будь добр, напомни, чтобы я поговорил с моим агентом об этом его упущении.

Камера показала Вуда, стоявшего в стороне со сложенными на груди руками. Один из ассистентов протянул ему микрофон, чтобы весь зал услышал ответ.

– Я просто не хотел, чтобы у него голова пухла.

– А если все же распухнет? – спросил Джим.

Вуд кивнул в сторону Одри, доставшей из сумочки вязальную иглу и показавшей ее собравшимся.

Джим улыбнулся.

– Тебя это изменит?

– Надеюсь, что да. Хотелось бы построить дом с мягким матрасом, кондиционером, холодильником в каждой комнате, чтобы можно было есть там, где захочу, и душем, чтобы не толкаться в одном помещении с кучей потных, волосатых парней.

Смех в зале.

– Первая покупка?

– Мы уже ведем переговоры с агентом насчет покупки квартиры в Афинах.

– Джорджия?

Я кивнул.

Джим усмехнулся:

– Не скажешь, почему?

Ди уже выбрал место, где ему хотелось бы играть следующие четыре года, но пока что мы об этом еще никому не говорили. Накануне он спросил, можно ли выпустить кота из мешка или ему лучше подождать и не отвлекать внимание на себя.

Да, мне нравился этот парнишка.

Я сказал, что это отличная идея.

И вот теперь, когда Джим задал свой вопрос, я повернулся к Ди. Тот улыбнулся и заговорил с уверенностью, уже становившейся частью его образа.

– Чтобы им было где остановиться, когда они приедут посмотреть, как я играю.

Аудитория встретила это заявление аплодисментами.

Джим сразу же воспользовался подходящим моментом.

– Это официально?

– Да, сэр, официально, – подтвердил Ди.

Джим скрестил ноги, что означало переход к другой теме.

– Куда дальше?

Я указал на дверь с надписью «выход».

– Туда же, куда пошли и в прошлый раз, когда вы задали мне этот вопрос.

Джим кивнул.

– Туше. – Он выдержал паузу. – На прошлой неделе лига специально для тебя приняла важное изменение. В лиге такое впервые. По слухам, тебе будут платить больше, чем любому другому квотербеку. Что скажешь?

– Им надо проверить мое снаряжение и принести мне какой-нибудь анальгетик. – Публика рассмеялась. Я откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. – Сейчас я – старейший новичок в истории НФЛ. Для начала мне хотелось бы сделать команду. Коуч Рей говорит, что они уже написали на моем шкафчике «Джеритол» и укомплектовали его соответственно. – Снова смех. – Когда я был помоложе, отец сделал мне подарок – он научил меня любить игру, которую мы все называем футболом. Я люблю ее. Сам не знаю почему, но люблю. Две команды выходят на поле и носятся как сумасшедшие между двумя полосками на земле. Я люблю эту игру.

Джим кивнул своему ассистенту, и тот вынес на сцену подставку с тремя выставленными один за другим журналами. Джим поднялся и указал на первый из них. Обложка тут же появилась на экране.

– «Спортс иллюстрейтед» проследил его карьеру от самого начала. – Он пролистал журнал, потом поднял его перед камерой. – Этот номер вышел примерно шестнадцать лет назад. – Камера дала крупным планом надпись – БОГ ПЯТНИЧНОГО ВЕЧЕРА. – Джим одобрительно кивнул. – Первый случай, когда школьник попал на обложку.

Одри сжала мою руку – на обложке был я, только юный.

Джим постучал по журналу пальцем.

– Здесь ты выглядишь помоложе.

Я кивнул.

– Это ДТ.

Джим вскинул брови.

– ДТ?

– До Тюрьмы.

Все рассмеялись.

Он взял второй, тот, что вышел после моего драфта, причмокнул и показал камере. Мне всегда нравилась эта фотография – мое плечо и поле с двумя воротами вдалеке. Здесь фокус был отдан игре. Заголовок звучал так: БУДЕТ ЛИ БОГ ПЯТНИЧНОГО ВЕЧЕРА ПРАВИТЬ В ВОСКРЕСЕНЬЕ? Джим вернул журнал на место и обернулся через плечо к публике.

– Мы ведь так и не получили ответа на этот вопрос, а?

– Пока нет, – достаточно громко, чтобы ее слышали все собравшиеся, сказала Одри.

Кто-то свистнул, кто-то захлопал. Джим поднял палец.

– Хорошо сыграно.

Он поднял, наконец, третий журнал – с черной обложкой. Подержал перед собой.

– Этот номер выйдет в продажу завтра. Я показываю его здесь с любезного разрешения «Спортс иллюстрейтед».

Камера взяла журнал крупным планом. Ди выпрямился. Мак в режиссерском боксе выдал через аудиосистему барабанную дробь. Джим опустил журнал, и я посмотрел в зал – мне хотелось видеть их лица.

Их общее выражение – как коллективное, так и индивидуальное – дало тот ответ, которого я ждал, а овация только подтвердила.

«Спортс иллюстрейтед» связался с нами на прошлой неделе и попросил сделать несколько фотографий для новой обложки. Я согласился, но с одним условием. Поначалу они упирались, и мне пришлось поговорить кое с кем на повышенных тонах, но когда я все подробно объяснил, они согласились приехать и посмотреть. А уж когда они приехали, мы все им показали, и они сами загорелись этой идеей.

Еще одна новинка.

До этого момента мы фотографию не видели. Утро провели в тюрьме, где снимали мою камеру, разминку с Гейджем, броски в электронное окно и так далее.

Там, во время съемок, прошлое и накрыло нас. Расчувствовавшись, мы с Одри несколько раз роняли слезу. Эмоциональная плотина, которую она построила за двенадцать лет, начала крошиться и разваливаться. Каждый день от нее отваливался большой или маленький кусок, и та съемка тоже сыграла свою роль в этом процессе. В результате – глаза на мокром месте. Вид у нас на снимке был такой, словно мы плакали, потому что мы действительно плакали. На виске у Одри проступила жилка. В общем, получилась жизнь, какая она есть, с откровенными, неприукрашенными эмоциями.

Моя любимая фотография.

На ней Одри в моем старом школьном свитере стояла в саду рядом с пугалом. На плече – палка, на шее – голубка на цепочке, под ногой – футбольный мяч, грязь на пальцах. Фотограф стоял на стене, что позволило ему захватить большую часть сада, дубы и часовую башню. Заголовок гласил:

ТЫ ВЕРИШЬ В ИСКУПЛЕНИЕ?

И ниже подзаголовок:

«Время и жизнь Одри Райзин».

Наша – Одри, Ди, моя – история излагалась на пятнадцати страницах и отражала взгляд Одри – что она видела, чувствовала, переживала в эти восемнадцать лет, со дня нашего знакомства до дня сегодняшнего, через наше последнее свидание в тюрьме, встречу с Ди, посадку сада. Три нью-йоркских издательства, прослышав о статье, уже предложили купить ее. Моя жена ответила, что проконсультируется со своим агентом и будет на связи. Вуд посчитал, что предложения недостаточны, и порекомендовал подождать, что прекрасно ее устраивало. Они еще придут, пообещал он. Одри сказала нам, что отдала бы свою историю бесплатно. Мы с Вудом сошлись на том, что это будет наш секрет.

Джим пролистал журнал и обратился к зрителям:

– Друзья мои, «Спортс иллюстрейтед» впервые посвящает столько места не игроку, а его жене. – Он посмотрел на Одри. – И впервые не игрок, а его жена оказалась на обложке.

Одри сдерживалась как могла, но, когда Ди обнял ее, не выдержала, и от плотины отломился еще один кусок.

Так долго Одри поддерживала и подбадривала меня, кричала с трибун мое имя, сопровождала со стадиона, а теперь я с удовольствием исполнял обратную роль. Мне нравилось поддерживать и ободрять свою жену.

Джим вернулся на место, публика успокоилась, а Одри промокнула глаза салфеткой. Мужчина скрестил ноги и посмотрел на меня.

– Что ж… – Танец еще не закончился. Выдержав паузу, Джим, как настоящий профессионал, повысил голос. – Итак?

Я долго молчал.

– Через несколько недель после того, как меня отправили в тюрьму, моя жена ушла в монастырь, где встретила мальчика, которому посвятила свое разбитое сердце. – Я похлопал Ди по колену. – Он заполнил ту пустоту, что осталась после меня. Как любая заботливая мать, она открыла его дело и узнала, что он – сын женщины, разрушившей нашу жизнь. Одри узнала об этом примерно через четыре недели после того, как я попал в тюрьму, и рана была еще свежа. Ей предстояло принять решение. – Я кивнул в сторону Ди. – Оттолкнуть, заставить его платить за то, что, как она считала, сделали с ней я и его биологическая мать? – Я покачал головой. – Одри протянула руку, утерла ему нос, научила бросать мяч, показала все записи с моими играми и разделила с ним свою любовь. – Я повернулся к Ди. – Посмотрите на его глаза. Чьи они? – Камера взяла крупным планом лицо Ди. Рядом на экране появилась фотография Джинджер. Сходство было несомненным. – Думаю, Одри поняла это сразу, как только увидела Ди, поэтому и проверила его документы. Она должна была знать.

Одри опустила глаза.

Джим остановил меня и мягко обратился к ней:

– Это правда?

Одри взглянула на Ди, потрепала его по ноге и, неуверенно улыбнувшись, кивнула. Над сценой и залом повисла тишина.

– В нескольких милях по дороге… точнее, в двухстах сорока четырех… я смотрел на мир через решетки и тонул в собственной ненависти. Гнил там изнутри. Мне хотелось убить Джинджер, и если бы меня тогда выпустили…

Я вытянул руку и указал на сидящего в зале Гейджа.

– Однажды он пришел в мою камеру и задал простой вопрос: «Что ты любишь?» – Камера нашла Гейджа. – Помню, как нелегко дался мне ответ, но я все же сказал: «Я люблю жену».

Я помнил, как он кивнул тогда: «Мы можем взять это за основу».

Люди в зале улыбались. Улыбались Мак, Вуд, Ди, Одри.

Мир замкнулся.

– Прутья в камере были зубочистками в сравнении с теми, что были во мне.

Молчание.

Я повернулся к Джиму.

– Моя жена полюбила мальчика, которого могла бы презирать, а я вышел из тюрьмы, оставив там свой гнев. Решеток больше нет. Я ничего этого не сделал – ни с собой, ни с ней. – Я помолчал. – Когда я сидел здесь в первый раз, ты задал мне вопрос, и я дал честный ответ. Мой любимый момент в каждой игре случается, если все смотрят на меня. Смотрят и молча спрашивают, что я намерен сделать. Среди всей этой кутерьмы они хотят знать, могут ли верить мне, достоин ли я их надежды. Там, под внешним блеском, трескотней, разговорами, кроется великое чудо, которое мы называем футболом. Те, кого я люблю, должны услышать от меня кое-что. Я не стану говорить о том, что пошло не так, и как случилось то, чего не должно было случиться. Я хочу сказать правду. Джим, я люблю мою жену и люблю Ди, люблю… – я показал на Рея и Гейджа, – тех людей, что сидят там. Люблю того большого мишку. – Я посмотрел на Вуда.

– А Джинджер? – перебил меня Джим. – Ты ненавидишь ее?

Усложнять не стоило, и я ответил просто:

– Нет.

– А что ты к ней чувствуешь?

– Жалость.

Он вскинул брови.

– Не ненависть?

– Ненависть – это роскошь, которую я не мог позволить себе в тюрьме. Слишком дорогая эта штука. И тогда, и теперь.

– Как это?

– Я не мог жить изо дня в день с этим бурлящим внутри меня чувством. – Я посмотрел на Гейджа. – Этому меня научил Гейдж. Он отыскал меня в не самом лучшем месте, вытащил, показал, что у меня есть выбор. Я не мог изменить обстоятельства, но мог сказать о том, кем сам был в них и кем стал. Гейдж помог мне, показал, как все принять.

– Окружной прокурор еще не решил, но, говорят, вы двое не выдвигаете обвинений против Джинджер. – Джим повернулся к Одри. – Это так?

– Да. Не поймите меня неправильно, – осторожно подбирая слова, продолжила Одри, – все не так просто. Мне приходится сдерживать себя, не давать воли злости. У нас ведь многое отняли.

Зал поднялся и устроил ей овацию. Джим присоединился к публике. Я тоже.

Потом все сели, и Одри продолжала:

– Так что нет, в рождественском списке ее у меня нет, но когда я заглядываю себе в душу… – Она взяла меня за руку. – Когда я решаю, что нам нужно, без чего нам не обойтись, то понимаю – нам не нужно, чтобы Джинджер попала в тюрьму. Мы ничего этим не достигнем. Не буду говорить, что сделает или чего не сделает окружной прокурор, а спрошу тебя, Джим, – зачем?

Он посмотрел на меня и через плечо показал пальцем на Одри.

– А она хороша.

Я улыбнулся.

– Это она только разогревается.

Джим рассмеялся.

– Ты с ней согласен?

– Да.

– Большая часть граждан Соединенных Штатов хотели бы видеть голову Энджелины Кастодиа на блюде.

Я кивнул.

– Было время, когда я положил бы ее туда для вас.

– Когда я звонил ей несколько часов назад, Энджелина Кастодиа была очень, скажем так, возбуждена и даже, я бы сказал, сокрушена тем, что вы публично высказали намерение не отправлять ее в тюрьму до конца жизни.

Я покачал головой.

– Джинджер долго жила в тюрьме. Стальные прутья ничего не изменят.

– То есть вы не имеете ничего против, если она растворится на закате с миллионом долларов и династией, которую построила на вашей спине?

– Счастья она себе не купила и не купит.

– И вы не завидуете?

Я взял Одри за руку.

– У меня есть все, что нужно, все, чего я хотел. – Я поднял палец. – И не забывай, если бы моя жизнь пошла по первоначальному сценарию, я бы никогда не встретил Ди. – Я положил руку ему на плечо и кивнул Одри. – И я бы не променял это знакомство на двенадцать лет заключения.

– Ты серьезно? – удивился Джим.

– Конечно.

Зал поднялся и долго не давал мне говорить.

Чувства сдавили грудь, и слова застряли в горле. Держа Одри за руку, Ди впервые заговорил за нас троих – доброта в обрамлении уверенности.

– Их любовь сделала то, чего не смогла сделать ненависть. И никогда не сможет.

Джим ждал моего ответа, но голос не повиновался мне, и я только кивнул Ди и пожал плечами. По моей правой щеке поползла слезинка. Одри стерла ее большим пальцем. Я взял со стола салфетку, высморкался и попытался отделаться шуткой.

– Надо мне сваливать со сцены, пока совсем не расхлюпался. – Смех в зале помог обрести голос. Я решил, что пора сворачиваться. Оставалось только надеяться, что Джим не станет пытать меня дальше. – Тренеры говорят, что я смогу дебютировать через три недели, в воскресенье, против лучшей защиты прошлого года.

– Крещение огнем, так это называется, – усмехнулся Джим.

– Похоже на то. – Он, может быть, и не закончил со мной, но выход предложил. – Дело в том, что у меня все есть. Я буду счастлив, даже если не сделаю больше ни одного тачдауна. – Я обвел их всех взглядом – Мака, Вуда, Гейджа, Рея, Одри, Ди и Джима – и остановился на трех журналах на подставке. Наша жизнь – в белом и черном. – Бог пятничного вечера есть, но Он – не я. – Я выдохнул и откинулся на спинку кресла.

Джим помолчал, покачал головой и повернулся к аудитории.

– Друзья мои – Одри и Мэтью Райзин.

Пока публика награждала нас аплодисментами, Одри наклонилась ко мне, поцеловала в щеку и, поглаживая голубку на шее, прошептала на ухо:

– Такая вот это штука, надежда.


Все вместе – Одри, Ди, Рей, Вуд и я – мы спустились на подземную стоянку, где нас ждал нанятый Вудом лимузин. Шофер открыл дверцу, все забрались в салон, остались только мы с Вудом. Тот шепнул что-то в свой скрытый микрофон.

– Тонкий ход, – сказал я. – Могли бы и пешком пройти.

Вуд посмотрел на лимузин и вытер глаз рукавом костюма.

– Заткнись и залезай в машину. Я жутко проголодался, а вся эта болтовня со слезами только аппетит разжигает.


После вечеринки мы с Одри вернулись в наш номер, где лежали, разговаривали и смотрели на город в огнях и друг на друга. Столько всего. И я солгал бы, сказав, что не пролил больше ни слезинки. Пролил – я плакал, как ребенок. Мы оба плакали и смеялись.

Казалось, только-только уснул, а в три ночи уже зазвонил будильник. Я полежал еще немного, просыпаясь и размышляя. Одри перебросила ногу через обе мои и положила правую руку мне на грудь, а потом просунула левую руку под мою правую. Голубка с ее шеи спорхнула на мое плечо. Обезьянка вцепилась в меня, и теперь ее было и ломом не сбросить.

– Даже не думай, – с улыбкой прошептала она.

Я рассмеялся.

– Милая, у меня и…

Она не дала мне договорить.

– Думаешь, тот тип в тюрьме был крут? Только попробуй встать.

– Я сказал Ди, что встречу его…

– А я сказала Ди, чтобы выспался.

– Но те парни, против которых мне…

– А мне наплевать. Даже если против тебя выйдет Зевс на Пегасе и он будет метать молнии.

– Так ты точно не выпустишь меня из постели?

Моя жена устроилась поудобнее.

– Представь, что тебе всего лишь предстоит смена тактики.

Я выключил будильник и закрыл глаза.

Хорошая мысль.

От автора

Таллахасси, Флорида, 1989

Помню, когда я вышел из машины, солнце было жаркое и светило прямо в глаза. За плечом, пока еще вдалеке, бился тяжелый ритм рэпа. До того, что случилось потом, оставалось три минуты. Помню, ощущение было такое, словно я несу кучу мышц, которые мне больше не нужны и которыми не могу воспользоваться.

В торговый центр Таллахасси я приехал с Дэвидом, соседом по комнате, купить кое-что для школы. Мы были на втором курсе. Он провел в Таллахасси год, собирался вступать в «Сигма Альфа Эпсилон» и уже нацелился на карьеру в финансах или юриспруденции. Все свое Дейв держал при себе. Я приехал в Таллахасси на несколько дней раньше, переведясь из Джорджии, где учился в технологическом, и впервые на своей памяти не играл в футбол. Все мое было разбросано от Атланты до Джексонвилла на юг и до Таллахасси на запад. Я делал все возможное, чтобы замаскировать тот факт, что место мне не подходило и что во мне как будто тикало.

Что именно, это нам предстояло скоро узнать.


Годом раньше я поступил в Технологический институт Джорджии и, чудо из чудес, попал в футбольную команду. Сбылась мечта детства. В отличие от других новичков я приехал в лагерь подготовленным и в двенадцатиминутном забеге занял третье место вслед за парнем, который впоследствии провел двенадцать лет в профессионалах и побеждал в Суперкубках. И в лагере, и затем на протяжении сезона я усердно работал и стал быстрее бегать, выше прыгать, лучше видеть поле и реагировать на темп игры, а одежда стала жать везде, кроме пояса. На практике я сделал несколько перехватов, был дважды назван новичком недели и не боялся идти встык, чему свидетельством царапины и вмятины на шлеме и маске. В конце сезона я уже играл в защите против нашего нападения.

В следующем сезоне я сделал упор на занятия в тренажерном зале и на зимних силовых соревнованиях занял пятое место в команде. В двусторонних играх я свалил фулбека и вырубил квотербека, в результате чего один ветеран сорвал ленту с моего шлема – своего рода ритуал посвящения для новичка, означающий, что теперь все в команде знают мое имя без дополнительного напоминания.

Тогда же я всерьез взялся за тренировки в тренажерном зале и, когда подошло время зимних силовых тестов, показал пятый результат. В трех видах мой общий взятый вес составлял полтонны. Полтонны произносятся легче, чем тысяча фунтов. Сам я весил к тому времени сто девяносто три фунта, и при этом доля жира уменьшилась до пяти процентов.

Мысленно я уже сделал это. Старания не прошли даром. Я достиг того, на что способны немногие. Мечта сбывалась. Один из моих тренеров даже произнес слово «стипендия». Мол, если я и дальше буду продолжать в том же духе, то могу ее заслужить.

Иногда я жалею, что история не закончилась на этом.

Пришла весна, и я уже увереннее натянул наплечники и зашнуровал бутсы. Отчетливо помню, как бегал вокруг поля, зная, зачем мне это нужно. Я больше не был наивным новичком: его место занял тертый второкурсник.

Начались тренировки. Роль раннингбека исполнял наш сэйфти. Это был настоящий монстр: рост – шесть футов и четыре дюйма, вес – двести тридцать фунтов. Сорок ярдов пробегал за четыре с половиной секунды, а на тренировке зимой, не особенно напрягаясь, выжимал пятьсот пятьдесят фунтов. В следующем сезоне ему предстояло стать ключевым игроком в команде, которая выиграет национальный чемпионат. И вот, как делал тысячу раз в жизни, я выбрал угол атаки и выставил блок.

Я почувствовал, как что-то рвануло, еще не коснувшись земли.

Помню, что лежал на земле, глядя через маску и думая: как же больно. Я знал разницу между ушибом и травмой, и здесь был не ушиб. Кое-как поднявшись, я добрел до хадла, закончил тренировку и потянулся в раздевалку. От боли внизу спины перехватывало дыхание, и бедра как будто разрегулировались. Я сидел в раздевалке, и пот смешивался со страхом. Я стащил наплечники с отчетливым пониманием, что никогда больше их не надену. На следующий день врач просмотрел рентгеновские снимки. Трещину видел даже я сам.

Почти пятнадцать лет я не мыслил себя без футбола. Я прошел все ступени, от футбольной лиги «Папы» Уорнера до капитана школьной команды. Вы поняли. Я стремился к этому. И вот я шел через парковку у торгового центра Таллахасси, понимая, что мечта рассыпалась. Я просеял руины того, что было мной, и обнаружил, что построил лишь кратер злобы. Представьте эмоциональное состояние человека, который смотрит в зеркало, чешет затылок и задает себе один и тот же вопрос: кто же я без футбола?


Мы подошли к двери молла. Рэп бился ближе и ближе. Мимо, с веселой и шумной компанией на борту, покачиваясь, проследовал «Форд Бронко». Высунувшаяся вдруг из машины рука бросила что-то мне в голову. Кассета с записями Барри Манилова задела мой висок и упала на асфальт.

Точно, Барри Манилов. Мне этот жест показался несколько даже оскорбительным.

Весь последний год я не позволял куда более крупным и быстрым парням обходиться со мной так, словно я всего лишь грязь на подошве их бутс. «Нет. Нет, сэр. Не здесь. Не сейчас», – из руин внутри меня подала голос гордость. Я поднял руку, выставил палец и сказал обидчикам, что в моем сердце они – первый номер.

Остановимся на секундочку. Представляете эту картину? Меня с поднятой рукой? Не самый лучший момент. То, что произошло потом, я заслужил в полной мере. Я, но не Дейв.

Прежде чем я успел опустить руку, «Форд» скрипнул тормозами, подался назад, и из распахнувшихся дверей выпрыгнули пятеро парней. Угрожающие жесты, факи… Помню, я еще подумал, что может получиться больно, и тут все как сорвались с цепи. Я пробился к двери молла, думая, что Дейв впереди меня, но его там не было: ни внутри, ни у входа. А потом этот звук… Десять ног и одна жертва. Я обернулся и увидел Дейва. Он лежал на земле, свернувшись в комок и пытаясь защитить лицо.

Мы с Дейвом буквально друзья с колыбели. Мы вместе играли в футбол, вместе смотрели футбол, вместе собирали футбольные карточки, разговаривали, пили, ели, спали и мечтали. В старших классах его потянуло на баскетбол, но он ходил едва ли не на все мои игры, а когда речь зашла о том, что я буду выступать за футбольную команду колледжа, Дейв стал одним из самых больших моих чирлидеров. Лучший друг, по крайней мере, до того случая.

Я метнулся назад и бросился в эту кучу, стараясь захватить как можно больше рук и ног. Мы покатились по тротуару, и там они переключились на меня. Я получил пару-тройку пинков, а потом, помнится, уловил краем глаза вспышку. Никогда за всю жизнь меня так не радовало появление копа. Парни, наверно, тоже его увидели; последним, что мне запомнилось, были пять пар бегущих через парковку кроссовок «эйр джордан». Пустой «Бронко» так и остался на стоянке с работающим двигателем над моим правым плечом. Врачи осмотрели лицо Дейва и посоветовали приложить лед и принять, если понадобится, что-нибудь болеутоляющее. Мы проковыляли к машине и поехали домой; я – за рулем, Дейв – с салфетками в каждой ноздре.

Самое подходящее для описания этой поездки слово – молча.

Где-то на полпути Дейв, не глядя на меня, прогнусавил:

– Чарльз?

– Да.

– Ты им фак показал?

– Да. Показал.


Скажем прямо, все это – кровь на тротуаре, запекшаяся кровь на лице моего лучшего друга – из-за моей гордости.

До конца дня он со мной почти не разговаривал.

Раз уж я взялся каяться в грехах, позвольте кое-что прояснить. Я не был хорошим футболистом. Спросите у моих школьных тренеров, и они, если не станут кривить душой, скажут – да, желание было, а вот способностей недоставало. После окончания школьного сезона никакой стипендии мне никто не предложил, а в технологический меня пригласили только из-за приятеля, парня из верхушки рейтингового списка «Стрит-энд-Смит». Они думали, что мое присутствие в команде поможет убедить его. Расчет не оправдался, но они, надо отдать должное, приглашение не отозвали, так что я остался с ними.

Вот и все мои достижения, других не было.


В тот же день, уже вечером, я постучался к Дейву.

– Да? – промычал он.

Я вошел – Дейв лежал на кровати. Посмотрел на меня поверх книги – равнодушно так, без всякого интереса.

– Старик, мне сейчас, вообще-то, и говорить с тобой не хочется. – Я на него даже не обиделся. Мне и самому с собой разговаривать не хотелось. Я подумал, что надо побыстрее с этим кончать.

– Ты извини, что так получилось.

Он не ответил.

В какой-то момент этого молчания возникло ощущение, что когда-то я был частью чего-то большего, чем-то, с чем я привык себя идентифицировать. Но тогда, стоя в дверях, я увидел, может быть, впервые за все время, что маска отвалилась, и мы с Дейвом видим настоящего Чарльза. И этому настоящему Чарльзу нужно было, чтобы друг простил его. Вот тогда-то я и выговорил два самых трудных слова из всех, что есть в английском:

– Простишь меня?

Дейв не стал нудить, не стал выговаривать, он просто кивнул и сказал:

– Да.

И в тот миг я понял, что не очень-то и нравлюсь Дейву, но ему хорошо в моей компании. Я и сам себе не особенно нравился, а еще сердце подсказало, что Дейв меня простил. Сердце всегда знает.

* * *

Когда мы теперь иногда вспоминаем тот случай, Дейв не помнит его так ясно, как я. Ему запомнилась физическая боль, а эмоции давно схлынули как с гуся вода. У меня же та рана пошла глубже. Я сотворил идола из футбола и сам себя убедил, что представляю собой что-то значимое, что я хорош или имею какое-то еще отношение к тому поезду славы, каким был и есть футбол. Когда все это рухнуло, я обнаружил, что оказался в тюрьме, построенной своими же руками.


В ту же ночь я сел за стол и начал всерьез писать. Было бы несправедливо сказать, что тогда же я и стал писателем, потому что писательством я занимался уже несколько лет, но в ту ночь я стал писать без маски. Глядя на экран, я опустил голову и закрыл лицо руками – мой идол был повержен и горсткой праха лежал у моих ног. Моим вниманием овладел Господь. Голос его не был слышен, но послание не требовало разъяснений: «Ты закончил? Слушаешь? Это игра. Отступись. Вопрос теперь не в том, «кто ты без футбола?». Вопрос теперь стоит так: «Последуешь ли ты за мной туда, куда зову тебя я, и любишь ли ты меня настолько, чтобы довериться мне?»

Вот тогда я сел за клавиатуру.

В следующем году мы с Дейвом с восторгом и благоговением наблюдали, как команда Технологического университета Джорджии выигрывает национальное первенство. И да, я тешил себя мыслью, что пусть и недолго, но проливал пот и кровь с некоторыми из парней, победивших на самом высоком уровне. Тешил и тешу до сих пор. Однако как бы ни были талантливы эти ребята, есть у меня еще одна дружба. В начале нашего второго года мы с Дейвом столкнулись с немалыми трудностями. В колледже этого добра хватает. У Дейва они были связаны с вступлением в «Сигма Альфа Эпсилон», а у меня с небольшим курсом бухгалтерского учета и кареглазой девушкой по имени Кристи. Нуждаясь в большей помощи, чем та, что могли предложить другие, мы пали на колени в нашей комнатушке и принялись молиться – искренне, выворачивая душу. Писание гласит, что мы, верующие, есть дух Христа и что молитва святых есть фимиам пред троном. Мне приятно так думать.

Сегодня Дейв женат, у него чудесная жена, которая, возможно, даже посмышленее его самого, что есть хорошо, поскольку, когда дело касается сообразительности, он как будто с цепи срывается. У них двое детей. Он – уважаемый адвокат, заслуженный охотник на оленей, страстный искатель акульих клыков, болельщик футбольной команды колледжа. Вот уже несколько лет Дейв преподает в воскресной школе: гуру по части генеалогии, любитель и знаток истории. А еще он восемнадцать раз прочитал Библию. Да, именно так – восемнадцать раз, от и до. Я же говорил, у Дейва все свое под рукой.


Я питаю уважение ко многим, но более всего уважаю Дейва Уэйнера.


И вот почему это важно. Сейчас осень 2014-го. Мой старший сын, Чарли, перешел в старшие классы и уже третий год играет квотербеком. Высокий, быстрый, сильный, великодушный. Бог дал ему руку, которая умеет бросать мяч, и голову, которая знает, когда и куда. Он на три дюйма выше меня, и у него есть способности и талант, коими я был обделен. По правде говоря, в спортивном отношении он уже сейчас лучше, чем я был когда-либо. Чарли, если ты читаешь это, подумай и запомни. Это пойдет тебе на пользу.

Мне понадобилось много времени и трещина в позвонке, чтобы понять – Бог меряет нас, тебя или меня, не по тому, что мы делаем на футбольном поле. Там – игра. Она – для удовольствия. Наслаждайся ею, радуйся, смейся, особенно над собой. Это хорошо для души и тех, кто играет с тобой. Единственное, что ты в состоянии контролировать, – это упорство в работе. Так что, если душа лежит к этому, не давай никому работать больше и быстрее. А когда кто-то превзойдет тебя, а кто-то обязательно превзойдет, пусть так и будет. Скажи им это. Иди, съешь бургер, посмейся с друзьями, а проснувшись на следующее утро, возвращайся к работе. Твоя игра в пятничный вечер не есть твоя мера человеческой ценности от воскресенья до четверга. Я нарвался на неприятности, потому что не смог отделить свою человеческую значимость от способности играть. И если ты действительно хочешь знать, почему, то лишь потому, что решил, будто я лучше других. Не покупайся на эту ложь. Я на нее купился, о чем сожалею.

«Прерванная жизнь» родилась из этого малоприятного эмоционального фиаско: крушения идола, неожиданного, но так нужного исцеления прощением, и затем осознания того, что Чарльз Мартин появился на свет не только для того, чтобы прожить свою жизнь на футбольном поле. И… да, она родилась и из желания сыграть еще одну игру через одного из моих книжных героев. Ты, наверно, думаешь: «Ну да, Чарльз, Мэтью Райзин куда круче, чем ты». Верно. Он круче, но то был Божий дар мне.

Я исхожу из собственного опыта, когда говорю, что предложенное прощение – особенно когда оно незаслуженное – освобождает человеческое сердце от цепей, которые никакая другая сила не в состоянии даже поднять. Дейв простил меня, хотя имел все основания поступить иначе. В тот день в Таллахасси любовь сделала то, что не могла и никогда не сможет сделать ненависть.


Я облек это признание в слова, потому что не хочу сковывать сердце своего сына цепями, опутавшими когда-то меня самого. Чарли, если я могу дать тебе что-то как игрок, то пусть это будет такое пожелание: ты не связан ни моими, ни чьими-либо еще ожиданиями. Ты свободен любить эту игру. Отдаться ей полностью и без остатка. Надеяться, мечтать и добиться успеха, который превзойдет самый смелый полет фантазии. Ты свободен уйти от нее. Следовать своему призванию. Я не говорю, что это неважно. Важно и нужно, но это главное для тебя.

Слушай тот шепот, что говорит нечто такое: «Чарли, готов ли ты пойти за мной? Любишь ли ты меня так сильно, чтобы довериться мне?» Этот голос стоит того, чтобы его слушать. Иди туда, куда ведет Он. Он – Бог Пятничного Вечера. Он знает, куда тебе идти.

Чудо, величие и тайна футбола не в том, каких высот ты достиг в одиночку, а в том, кого ты привлек играть. Сердце футбола в хадле, а не в нарезке лучших моментов. Это верно и в отношении Мэтью Райзина, и в отношении Дейва, и меня, и в отношении тебя.


Но… это уже другая история. И писать ее тебе.

Примечания

1

Gatorade – общее название серии напитков, производимых компанией PepsiCo. Разработан в 1965 году группой исследователей Флоридского университета по заказу университетской футбольной команды с целью восстановления жидкостей, теряемых организмом во время тренировок. – Прим. ред.

2

Корнербек (англ. Quarterback) – позиция игрока команды нападения в американском и канадском футболе. – Прим. ред.

3

Лайнбекеры защиты занимают позицию в поле позади лайнменов и выполняют множество задач: от атаки квотербека до прикрытия ресиверов и остановки бегущих с мячом раннингбеков. – Прим. ред.

4

Сэйфти – игроки, размещающиеся позади остальных игроков защиты. – Прим. ред.

5

Тейлбек – игрок, находящийся позади всех игроков нападения, в задачу которого входит пронос мяча вперед.

6

Раннингбеки – игроки, находящиеся перед розыгрышем за линией схватки; их задачей чаще всего является получение мяча из рук квотербека и «вынос» – проход с мячом как можно большего количества ярдов по направлению к зачетной зоне соперника. – Прим. ред.

7

Компания Topps имеет лицензии на выпуск различных коллекций наклеек и карточек. – Прим. ред.

8

Драфт – это выбор профессиональными командами игроков, которые не относятся ни к одной команде лиги. – Прим. ред.

9

Тачдаун (англ. touchdown – приземление) – один из способов набирания очков в американском и канадском футболе. Чтобы заработать тачдаун, игрок атакующей команды должен доставить мяч в очковую зону команды-соперника (англ. end zone). – Прим. ред.

10

Эндовая зона – наиболее важная часть поля. Это – дополнительные 10 ярдов в конце каждой половины, где зарабатываются очки. – Прим. ред.

11

Джон Хайсмен – игрок в американский футбол, приз имени которого НФЛ ежегодно вручает самому ценному игроку. – Прим. ред.

12

Ресивер – основной задачей ресивера является получение паса от квотербека. Для этого ресивер должен обладать хорошей скоростью и умением ловить мяч в сложных ситуациях. Ресиверы обычно размещаются на дальних краях линии нападения. – Прим. ред.

13

Основная функция лайнменов – блокировать игроков защиты. Лайнмены выстраиваются в линию нападения. Линия нападения включает в себя следующих игроков. – Прим. ред.

14

Вингтип (Wingtip Brogue) – классический брог с дополнительным слоем кожи в форме буквы W на носке, идущим от носка и сужающимся вниз к середине союзки.

15

Чирлидер – участник группы поддержки. – Прим. ред.

16

Лайнус – персонаж серии комиксов, наиболее известен тем, что всегда носит с собой так называемое безопасное одеяло. – Прим. ред.

17

«Стрит-энд-Смит» – спортивное издание.

18

Линия скримиджа (line of scrimmage) – нейтральная территория, где находится мяч в начале игры. – Прим. ред.

19

НВО – американская кабельная и спутниковая телевизионная сеть.

20

Корнербеки – игроки, прикрывающие ресиверов, стараясь отбить или перехватить мяч. Если нападающая команда выбрала бегущий розыгрыш, корнербек атакует игрока с мячом. – Прим. ред.

21

Слэнт – маршрут ресивера в американском футболе. – Прим. пер.

22

Тэкл (англ. Tacle) (T) – позиция игрока в американском футболе. – Прим. ред.

23

Гард – в американском футболе каждый из двух игроков, находящихся слева и справа от центра (левый/правый гард). – Прим. ред.

24

Мертели (нем. Mörtel, от лат. mortarium – известковый раствор, известь) – тонкоизмельчённые огнеупорные смеси, предназначенные (обычно после добавления воды) для связывания огнеупорных изделий в кладке и заполнения швов. – Прим. ред.

25

Вуайеризм (фр. voyeurisme от фр. voirвидеть, или визионизм) – сексуальная девиация, характеризуемая побуждением подглядывать за людьми, занимающимися сексом или «интимными» процессами. – Прим. ред.


home | my bookshelf | | Бог пятничного вечера |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу