Book: Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень



Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

Латышский детектив

1987

Виктор Лагздиньш. Ночь на хуторе Межажи

Глава первая

За спиной заскрипели дверные петли. Гирт Рандер, сидевший в кресле перед телевизором, обернулся. В маленькой мансарде царил полумрак, и он лишь смутно различил в дверях Расму Инсбергу; опершись рукой о косяк, она перевесилась в комнату.

– Моего достопочтенного юбиляра тут нет? – не то спросила, не то констатировала она факт и, не дождавшись ответа, снова исчезла.

Рандер с трудом расслышал ее слова – комнату наводняли шумы. На тонкие стены и драночную крышу хутора Межажи обрушивался очередной заряд ноябрьского дождя. В этом старом деревенском доме, перестроенном под дачу, пол был не ахти какой толстый: снизу пробивались голоса гостей, к тому же рядом с креслом Рандера проходила труба, соединявшаяся на первом этаже с кирпичным камином, чья раскрытая пасть жадно заглатывала звуки, раздававшиеся в просторной комнате, которую тут именовали залом. Свою долю шума, притом немалую, к зарядам дождя и к праздничной сутолоке добавлял телевизор, который Дина Уласе, непонятно зачем, уже два раза просила включить погромче.

Гирт бросил взгляд в ее сторону. Уласе сидела, откинувшись в глубоком мягком кресле, которое упиралось спинкой в трубу; появления хозяйки она, по–видимому, и не заметила. Гирт подумал, что кроме юбиляра и его жены, Дина Уласе – единственная гостья, которую он знал до сегодняшнего вечера, вернее не то, чтобы знал лично, а хотя бы видел несколько раз в театре. В слабом свете, отбрасываемом экраном телевизора и лампой под тёмным полусферическим абажуром, стоявшей на письменном столе по другую сторону от актрисы, ее лицо выглядело таким же молодым и красивым, как на сцене. И хотя для Рандера не остались незамеченными морщинки, которые вблизи выдавали ее годы, актриса, вопреки своему возрасту, все еще выглядела необычайно привлекательной. Всегда элегантная, она обладала тем не поддающимся точному описанию свойством, которое принято называть шармом. Но сейчас в ее обращенном к экрану взгляде, обычно ироническом и спокойном, сквозила глубокая усталость.

Рандер повернулся к телевизору. Информационная программа «Время» подходила к концу, и скоро должна была начаться премьера нового телевизионного спектакля, которую Уласе хотела посмотреть. Насколько он понял, телевизор был перенесен из зала в рабочую комнату хозяина, или кабинет, как его называли сами Инсберги, по случаю торжества, и Рандер про себя одобрил предусмотрительность хозяев, – он сам терпеть не мог вечеров, «которые портил экран, то и, дело отвлекая внимание гостей. Тем не менее сегодня ему никак не удавалось почувствовать себя своим в этой компании – как он ни старался, праздничное настроение не возникало. По правде говоря, Рандер вообще не хотел участвовать в торжествах. Еще несколько дней назад, когда он случайно встретил на улице Юриса Инсберга и получил радушное приглашение явиться в субботу на сорокалетие друга, его первой мыслью было отказаться. Не так уж трудно было придумать какую–нибудь уважительную причину, но в то же время ему не хотелось огорчать Юриса, и в конце концов он решил согласиться. Купил в салоне «Максла“ смешного керамического черта и поехал.

С Юрисом они были старыми школьными товарищами. Обоих связывали воспоминания отрочества, которые дороги каждому человеку. Позже пути их разошлись. Юрис Инсберг стал инженером, защитил кандидатскую диссертацию и уже много лет работал на заводе Н., где производили нечто столь современное и сложное, что для Рандера ассоциировалось с кибернетикой, космосом или атомами, о чем он имел, мягко говоря, весьма смутное представление.

Самого Рандера житейские пути–дороги увели совсем в ином направлении: за эти годы он стал подполковником милиции и служил в Министерстве внутренних дел, в отделе уголовного розыска. Старая дружба с Юрисом сохранилась, хотя оба встречались не так уж часто – в последний раз, например, они виделись год назад, а то и больше.

Друзья мало походили друг на друга и внешне. Гирт – большой и плечистый, с тёмными волосами, всегда уравновешенный, себе на уме, с ироничным, а порой и весьма насмешливым взглядом, – невольно заставлял большинство собеседников испытывать легкое чувство стеснения. Юрис Инсберг – небольшого роста, сухопарый, с узким интеллигентным лицом и светлыми, как будто вылинявшими, волосами, в которых заметно поблескивала седина, – всегда бывал несколько замкнут, вроде бы рассеян, и движения его часто казались неуклюжими.

Заскучав, Рандер обвел глазами книжные стеллажи, которые занимали всю левую сторону от пола до низкого потолка. Корешки томов на полках, казалось, были выстроены по линейке. Такой же образцовый порядок Гирт увидел на столе и улыбнулся, вспомнив, что Юрис еще в младших классах школы отличался каким–то особенным пристрастием к порядку. Видно, с годами его друг превратился в завзятого педанта.

Внизу в каминном зале на радиоле только что «перестала расти зеленая трава перед дверью Тома Джонса» и сейчас со страшной силой «горел голубой лен». Как только он испепелился, другая певица, содрогаясь, принялась допытываться «Почему?», кто–то непочтительно заткнул ей рот, и в следующий момент из магнитофона стал расти и распускаться маленький и белый, прохладный и ясный душещипательный «Эдельвейс». Здесь, правда, эти громкие цветочки никому не мешали; хутор Межажи стоял в глухом углу, со всех сторон окруженный старым лесом, одинокий, словно забытый миром.

Инсберг любил рассказывать, что купил этот дом весной «за бутерброд». После того как из него выехала семья лесоруба, старичок, которому принадлежали Межажи, остался один как перст на своей половине и стал спешно соображать, как бы самому поскорее отсюда смотаться. На его удачу откуда ни возьмись появились какие–то «чокнутые» – то были его собственные слова, – которые готовы были выложить за старую развалину две сотни рублей. Летом Инсберги отремонтировали западную половину дома и обе чердачные комнаты, а в восточной половине, где жил старик, привели в порядок кухню. Все прочие помещения пока что оставались нежилыми и не отапливались. Юрис уверял, что ремонт и обстановка обошлись ему дороже, чем сам дом, хотя насколько Рандер мог судить, новые владельцы привезли на дачу главным образом свою старую мебель, видимо, обставив рижскую квартиру другой, более современной. К северной стороне хутора прилегал двор, с трех остальных он был окружен садом, правда, совсем неухоженным. В полукилометре от дома, через лес, петляла речушка. Юрис был от своей летней «резиденции» в полном восторге – во всяком случае, Гирт пришел к такому убеждению, глядя, с какой гордостью его друг показывал гостям свое новое обиталище.

Они прибыли после обеда. С автобусной станции на хутор Межажи хозяин доставил гостей в два приема на собственном «Москвиче». Около пяти часов уселись за большой стол, водруженный в углу зала: мягкие кресла и прочая мебель были вынесены, чтобы освободить место для танцев. Лишь в середине комнаты у стены напротив камина стоял маленький столик, на котором разместили радиолу, магнитофон и пластинки. Потом больше трех часов ели, пили, произносили тосты, снова пили, болтали, курили, пели о годах, что бегут, как серны, о письмах, которых не дождались, рассказывали анекдоты, слушали радио и «магнушку», ставили пластинки и танцевали, – женщин, к сожалению, оказалось в два раза меньше, чем мужчин. Пробовали даже организовать игру в карты, но из этого ничего не вышло, и тогда принялись жарить колбаски в камине, а затем завели хоровод «У Адама семь сыночков», где после слов «делают все так» каждый старался выкинуть что–нибудь позаковыристее. Но по большей части никому это не удавалось, и все свелось к давным–давно известным выкрутасам: прыжкам, разуваниям, приседаниям.

Рандер выпрямился в кресле, вынул пачку сигарет, предложил Уласе и, протянув ей огонь, закурил сам. Он обратил внимание, что в последние минут десять шум внизу заметно усилился – видимо, все снова стали собираться в зале. Примерно час назад у него создалось впечатление, что гости заскучали – по крайней мере сам Гирт был таким времяпрепровождением сыт по горло. Мало–помалу все начали разбредаться. Первой незаметно встала Уласе: как выяснилось позже, она поднялась наверх, в спальню Инсбергов, расположенную через лестницу прямо напротив кабинета, и прилегла на кровать отдохнуть. Вскоре, воспользовавшись царившим в зале полумраком – его освещали лишь пара свечей на столе да слабый отблеск тлеющих углей в камине, – никем не замеченный вышел Рандер. И вот уже довольно долго он сидит в кабинете. Конечно, уединяться в гостях у телевизора было не совсем прилично, но Гирту очень хотелось хотя бы ненадолго вырваться из наскучившей ему бестолковой суеты. Он надеялся, что хозяин великодушно его простит, хотя бы из уважения к принципу «Чувствуйте себя как дома», которым обычно встречают гостей. К тому же успокаивала и мысль, что он и актриса были отнюдь не единственными покинувшими зал: несколько раз он слышал какой–то шум на лестнице, словно по ней ходили вверх и вниз, ералаш в каминном зале поутих, и только музыка не прерывалась ни на мгновение.

Минут пять Рандер провел в кабинете в одиночестве, затем к нему присоединился долговязый темноволосый гость мрачного вида, притянул поближе к телевизору второе кресло и сел рядом с Гиртом. Те, кто знал этого человека, скажем, муж Дины Уласе, почему–то звали его Албертом в квадрате. Такое прозвище, по мнению Рандера, ему вовсе не шло – Алберт совсем не выглядел поперек себя толще, а был, наоборот, худощав, даже тощ, постоянно сутулился, и вид у него был нездоровый; узкое лицо рассекали морщины, сквозь стекла очков без оправы смотрели колючие глаза, губы плотно сомкнуты, в целом он производил впечатление человека необщительного, а то и просто грубого. Во всяком случае, он никак не напоминал квадрат. Скорее следовало наречь этим именем самого Уласа: муж актрисы был крупный, сильный мужчина с массивным широким лицом и жестким, если так можно выразиться, ртом. Его шумливое барское поведение свидетельствовало о безграничной самоуверенности и вызывало в Гирте острую неприязнь с того момента, как он его увидел.

Полчаса назад, когда в кабинет вошла актриса, Алберт предложил ей свое место, а сам пристроился в кресле у письменного стола. Но то ли ему было там неудобно, то ли экран плохо виден, только он вскоре вышел, и Гирт опять остался вдвоем с Диной.

Внизу они тоже оказались рядом. Всего за столом разместилось девять человек: кроме хозяина, хозяйки и самого Рандера еще две женатые пары и двое одиночек. Инсберги, как полагалось, заняли места по обеим концам стола – Расма спиной к стене, Юрис ближе к магнитофону. Справа от него, спиной к камину, сидел Гирт, рядом с ним стоял стул Дины Уласе, с другой стороны от актрисы грохотал раскатистым басом ее муж Харалд. Последним в этом ряду по левую руку от хозяйки улыбался невысокий спокойный, похожий на тучного деревенского папашу мужчина, которого звали Эдвин Калвейт.

На противоположной стороне справа от Расмы Инсберг на длинной скамейке, приставленной к стене, восседал Алберт в квадрате. Рядом с ним, поминутно прерывая себя визгливым смехом, щебетала его супруга, которую все запросто называли Иреной – хорошенькая моложавая особа, ярко выраженная блондинка. (Гирт не без ехидства отметил, что умом она отнюдь не блещет.) И, наконец, напротив Рандера был посажен редковолосый дяденька небольшого роста со вздернутыми плечами, в его бегающих глазах и в неестественной, как бы заискивающей улыбке трусость странно сочеталась с наглостью. Его имя было Вилис, а фамилия, если память не изменяла Гирту, – Зирап.

Насколько Гирт узнал, знакомясь с гостями, а позднее понял по разговорам, собравшиеся большей частью были товарищи Инсберга по институту и работе. Он готов был во всем винить свой характер, но почти никто из гостей у него не вызывал симпатии, некоторые же просто действовали на нервы, особенно хвастливый Улас, «скользкий» Зирап и жена Алберта Ирена, которая, судя по ее репликам, работала на почте и про которую Гирт сразу подумал, что именно такие, как она, теряют заказные письма и путают тексты телеграмм.

Телевизионный спектакль уже начался, и Дина в кресле чуть наклонилась вперед. Рандер заметил, что взгляд ее оживился, усталость сменилась чисто профессиональным интересом. Сквозь шум именин он слышал, как внизу, в коридоре, а потом где–то дальше, в необжитом конце дома, Расма Инсберга несколько раз громко звала мужа, – значит, до сих пор еще не нашла.

Рандер посмотрел на часы. Стрелки показывали тридцать пять минут десятого. Отъезд гостей на станцию был запланирован под утро, однако хозяин еще днем предложил Гирту остаться у него на воскресенье. И теперь Гирт никак не мог решить – уезжать со всеми или действительно погостить еще денек на хуторе. Пока он раздумывал, в дверях снова появилась Расма.

– Юрис сюда не заходил?

Рандер покачал головой:

– Нет, не приходил.

– Что–то невероятное! – Инсберга вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. – Куда он запропастился?

Гирт встал и, улыбаясь, предложил ей свое кресло.

– Присядьте, пожалуйста!

Жену своего друга он знал мало, хотя, в общем, к выбору Юриса относился положительно. Расма была хороша собой, лет на пять моложе мужа, единственная брюнетка на этом вечере (причем не было никаких сомнений, что цвет волос у нее натуральный, не то, что у Ирены или Дины). Одета она была скромно, но со вкусом, одним словом, жена Юриса во всем производила впечатление интеллигентной женщины. Гирт знал, что она окончила медицинский институт и работала в аптеке. Характер у нее был сдержанный, во всяком случае, она великолепно умела собой владеть. Кроме того, Расма, единственная из всех девяти участников вечера, до сих пор не выпила ни рюмочки: ей предстояло сесть за руль, чтобы отвезти гостей на автобусную станцию. Это тоже выгодно отличало ее от остальных. Кое–кто из гостей успел хватить лишнего, больше всех – сам юбиляр, чему Гирт был немало удивлен. Обычно Юрис, по крайней мере раньше, не имел обыкновения напиваться.

Расма прошла в кабинет, но не села.

– Ничего не понимаю! – сказала она. Рандер заметил, что хозяйка дома обеспокоена и в ее голосе угадывается тревога. – Я перевернула вверх дном весь дом, – думала, не завалился ли он где–нибудь поспать… А его нигде нет!

– Тогда он, очевидно, «вышелскоропридет», как сказал медвежонок Винни Пух… Или, может быть, то был Кристофер Робин? – продолжая улыбаться, проговорил Гирт.

– Нет, серьезно, Гирт! Я начинаю беспокоиться. Где он может быть?

– Извините, я тоже совершенно серьезно думаю, что раз Юриса нет в доме, то он из него вышел и скоро вернется.

– – Вышел? Нет! – Расма решительно покачала головой. – Он не выходил. Я проверила. Наружная дверь заперта, и ключ – в дверях.

– В обеих?

– То есть как?… А, вы имеете в виду ту дверь, что ведет в сад? Через ту мы вообще никуда не ходим. Ее еще прежние жильцы заколотили.

– Ну, в таком случае… когда человек навеселе, он может выйти и через окно.

– Знаю, может! Только не тут. Я сама недавно заклеила все окна – обогреть такой старый дом не легко!

– И бумага цела?

– Да, я смотрела.

– На всех… – Гирт сосчитал про себя, – четырнадцати окнах?

Расма взглянула на него с некоторым удивлением и кивнула.

– На всех. Если хоть одна полоска была бы отодрана, это было бы заметно издали.

– Гм… Тогда остается одно: кто–то выходил после Юриса и, вернувшись обратно, запер дверь.

– Это исключается! Если б кто–нибудь из чужих вышел во двор, непременно залаял бы Джокер.

Уласе, которая во время всего разговора даже не пошевельнулась, отвела взгляд от экрана и спросила через плечо:

– Это не тот ли зверь, который днем, когда мы гуляли вокруг дома, во что бы то ни стало хотел нас разорвать?

Расма, кажется, немного обиделась.

– Никакой он не зверь, а настоящая породистая овчарка. И на цепь его посадили только сегодня, чтобы не путался в комнатах под ногами. Выпускать его наружу нельзя, а то он начнет колобродить.

– Ясно, – примирительно сказал Рандер. – Но ведь можно допустить, что во всей этой кутерьме лай Джокера вы могли и не услышать.

– Ну, нет! – Расма тряхнула головой. – Он бы устроил такой скандал, что я бы услышала где угодно.

– Если так… – Гирт развел руками, – то я тоже ничего не понимаю! Судя по всему, Юрис должен быть здесь. Возможно, вы оба разминулись, и он теперь сидит в зале вместе со всеми остальными.

– Так нет же! – тревога в голосе Расмы зазвучала еще явственней. Она нетерпеливо махнула рукой. – В конце концов вы можете сами в этом убедиться, если не верите мне. Юриса нигде нет!



– Ну хорошо, – Рандер стал серьезным. – Пойдем, постараемся его отыскать.

– Следует ли мне тоже участвовать в экспедиции? – осведомилась актриса.

– Это уж как ты пожелаешь! – Расма с легким раздражением пожала плечами и направилась к двери, которую Гирт поспешил перед ней открыть.

– Я, пожалуй, тоже пойду! – Уласе лениво поднялась, поправила прическу. – Так скверно, как сегодня, мои дорогие коллеги давно не играли – даже по телевидению. Аж плакать хочется: самой себя жалко.

Она выключила телевизор, вышла из кабинета и вслед за хозяйкой стала спускаться по лестнице.

Рандер сперва вошел во вторую комнату на верхнем этаже. Это была спальня, такая же, как кабинет, сквозь нее тоже проходила труба, и только окно смотрело не на запад, а на восток. Гирт, усмехнувшись, заглянул под широкую кровать, в платяной шкаф и затем за стоявшее в углу у окна зеркало: комната была пуста. Справа и слева от входа в боковых стенах виднелись небольшие дверцы. Он по очереди открыл их, зажег спичку и заглянул под стрехи.

Маленькие ромбовидные окошечки в длинных чердачных чуланах были забиты, и, кроме старого, покрытого пылью хлама, тут ничего не было.

Выйдя из спальни, Рандер услышал, как внизу актриса, открыв дверь зала, обратилась ко всем присутствующим:

– Достопочтенные гости, прекратите пьянство! Объявляется всеевропейский розыск! Пропал юбиляр. Интерпол нами уже информирован. Тихо, не кричите все разом! По одному! Итак, уважаемого гостя, который обнаружит бесценную пропажу, просим вернуть ее за соответствующее вознаграждение законному владельцу: нашей Расме!

Сообщение Дины Уласе было воспринято со всеобщим энтузиазмом. Кто–то опрокинул стул. В общей кутерьме послышались восклицания:

– Юрис пропал без вести! Мужики, по коням!

– Сколько процентов с находки причитается по закону нашедшему?…

Быстро сбежав по крутой лестнице, Гирт подошел к длинной вешалке, прибитой на противоположной стене коридора, отыскал в ворохе пальто свое, вытащил карманный фонарь и прикинул, где следует искать в первую очередь.

Коридор, который тянулся от одной стены дома до другой и разделял нижний этаж на две половины, заканчивался дверьми. Одна «вела во двор, противоположная – в сад. Рандер убедился, что Расма права: оба выхода были закрыты, дверь, выходившая во двор, заперта, а противоположная, на южной стороне, – наглухо заколочена. В середине коридора, слева, если смотреть со стороны двора, поднималась на чердак лестница. Двери по бокам от лестницы вели в нежилые помещения.

Справа от коридора была обжитая часть дома, состоящая из трех комнат. Весь юго–западный угол занимала самая просторная комната – зал. Она имела три окна – два в продольной стене, одно в торцовой и столько же дверей. Через одну можно было попасть в коридор, две остальные по обеим сторонам от камина вели в комнаты, которые примыкали к залу, выходили на север и были вдвое меньше его. Комната, которую называли столовой, тоже имела выход в коридор и одно–единственное обращенное ко двору окно. Северо–западный угол здания занимала комната Расмы с двумя окнами, в которую можно было попасть только через зал и которую Инсберги шутя называли «будуаром». И в зале, и в столовой, и в «будуаре» весь вечер находились гости, поэтому искать там Юриса не имело смысла, и Рандер решил заняться необжитой половиной.

Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

I эт аж

Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

II эт аж

Восточный конец дома, по существу, был зеркальным отражением западной части, правда, с некоторыми отклонениями. Так, например, столовой соответствовала кухня. Если войти в дом со двора, то дверь кухни вела налево, а дверь столовой – направо. Через кухню можно было попасть в небольшую комнату в северо–восточном углу, по планировке она соответствовала «будуару» Расмы, хотя тот на своей половине со столовой не соединялся. В остальном эта комната от «будуара» ничем не отличалась: в ней тоже было два окна, выходящие во двор и сад, и вторая дверь. Эту комнату бывший владелец приспособил под мастерскую для слесарных и столярных работ. Инсберг лишь немного переоборудовал ее на свой вкус.

Ту часть здания, которая по симметрии была расположена напротив зала, боковая стенка разделяла на две половинки, равнявшиеся по площади мастерской и кухне. В угловой половине – она соединялась дверью с мастерской – было устроено нечто вроде склада; отсюда, в свою очередь, можно было попасть на вторую половинку, а выход из нее в коридор расположен был напротив дверей в зал. Эта вторая комната, насколько запомнилось Рандеру, когда хозяин показывал дом гостям, не использовалась вовсе.

Он вошел в эту комнату, нащупал выключатель, но свет не зажегся. Гирт включил карманный фонарик и направил сноп света к потолку. Патрон, висевший на проводе, был пуст. Пустой также оказалась и сама комната. Стены почернели, штукатурка местами осыпалась, в дырах торчали трухлявые стебли камыша. У окна на полу валялся пепел от сигареты. Дверь, ведущая в склад, была снята с петель и приставлена к нетопленной печи; через проем Гирт разглядел ведра с краской, кисти, садовый инвентарь – лопаты и лейку, несколько удочек и другие ненужные в это время года предметы.

Дверь, которая соединяла склад с мастерской, была открыта, в ней вспыхнул свет, и Рандер услышал, как кто–то из кухни заходит в мастерскую. По кашлю он понял, что это Алберт в квадрате.

Пройдя в склад, Рандер увидел, что Алберт стоит посредине мастерской и оглядывается по сторонам. Через настежь распахнутую дверь было слышно, как Расма на кухне разговаривает с Уласом, а из столовой по ту сторону коридора доносился голос актрисы, которая выводила нараспев: «Юрис, ау! Где ты–ы?» Калвейт ей что–то ответил и тут же принялся рассказывать какой–то смешной эпизод, приключившийся с ним летом в Закавказье. Судя по голосам, оба они направлялись сюда, на кухню. В зале осталось только двое: Ирена, чей хохот поминутно оглашал весь дом, и Зирап, который, как можно было догадаться по внезапно наступившей тишине, менял пластинки.

На кухне что–то заскрипело, и Рандер услышал, как муж актрисы аукнул: «У–у», затем голос Уласа странно оборвался, и в следующем кратком возгласе отчетливо прозвучал испуг. Что–то с грохотом ударилось об пол. Алберт бросился вон из мастерской, и тотчас раздался приглушенный крик Расмы.

Рандер влетел на кухню почти одновременно с актрисой и Калвейтом, которые прибежали туда с противоположной стороны. Гирт увидел, что Улас, открыв люк, ведущий в небольшой погребок под кухней, стоя на одном колене, растерянно смотрит вниз. Вокруг него сгрудились Расма, Алберт, Дина Уласе и Калвейт. Рандер легонько отодвинул Алберта и через плечо Уласа заглянул в погреб.

Юрис лежал на земле лицом вниз. В слабом свете, проникавшем в погреб из кухни, вокруг его головы смутно виднелось темное пятно и осколки стекла.

В зале Рекс Хилдс, поставленный на полную мощность, запел заздравную «кенгратьюлейшенз энд селибрейшенз…». За спинами столпившихся послышались шаги, исполненный любопытства вопрос Ирены: «Что там?» И вслед за ним истошный вопль.

Рандер невольно оглянулся. Ирена стояла, прижав тыльную сторону ладони к открытому рту, в ее вытаращенных глазах застыл ужас. Вздернутые брови Дины Уласе выражали удивление. Расма была бледна, как полотно, Алберт выглядел еще мрачнее, чем обычно. А невозмутимый Калвейт так пожелтел, что казалось, его вот–вот вытошнит.

– Минуточку! – Гирт тронул Уласа за плечо, еще раз быстро обвел всех взглядом. – Врача, кажется, среди вас нет?… Ну, конечно. Пропустите, пожалуйста! – сказал он мужу актрисы, который обернулся к нему в полном замешательстве.

Улас поднялся, и Рандер встал на крутую стремянку. В тот же миг всеобщее оцепенение как рукой сняло, и гости заговорили почти все разом.

– Упал, – угрюмо буркнул Алберт.

– Какое несчастье! – тихо произнес Калвейт.

Улас, к которому вернулась если не вся, то, по меньшей мере, часть его обычной самоуверенности, сообщил:

– Теперь я вспомнил – Юрис обмолвился в зале про какое–то домашнее вино и вроде бы сказал, что пойдет его искать.

– Он, кажется, здорово расшибся, – озабоченно сказала актриса.

– О боже! – прошептала Ирена.

Радиола в полном экстазе распевала «кенгратьюлейшенз энд селибрейшенз», и хотя Гирту все эти заздравные вопли и пожелания счастья мучительно действовали на нервы, он не мог остановить их сейчас.

Он склонился над пострадавшим и зажег карманный фонарик. Увидел кровь, которая смешалась с какой–то жидкостью из разбитой банки, рану в затылке и тут же осознал то, чему не хотел верить.

Гирт схватил Инсберга за запястье.

– Вон на лестнице перекладина сломалась! – рассуждал наверху Улас. – Потому и свалился.

– А падая, задел банку, которая угодила ему в голову, – раздраженно добавил Алберт.

– Какое несчастье!… – повторил Калвейт. И задумчиво, словно про себя, добавил: – Он и выпил немало. Больше, чем обычно.

– Ну, как он там? – громко спросила актриса. – Не нужно ли помочь?

Рандер не ответил, отпустил руку Инсберга, осторожно повернув его голову, проверил рефлексы глаз; затем медленно встал.

В кухне внезапно наступила полная тишина, которую еще больше подчеркивал долетавший из зала грохот музыки. Рандер обернулся, посмотрел вверх и сказал:

– Он мертв.

Тишина длилась еще несколько секунд, затем ее разорвал панический крик Ирены:

– О боже, не может быть!

Ее начало трясти, и она разразилась истерическими рыданиями. Уласе, заметно побледневшая, но как всегда выдержанная, крепко взяла ее за руку.

Рандер снизу видел их всех в квадрате люка словно в витрине. Улас, несомненно, был взволнован, хотя и старался этого не показывать. Алберт почему–то выглядел разъяренным. Полный Калвейт, казалось, был близок к обмороку.

– Нет, я не могу, – хрипло прошептал он. – Я… мне нехорошо.

Калвейт отошел в сторону. Гирт услышал, как он опустился на табуретку.

В эту минуту на кухне прозвучал мягкий бабистый голосок Зирапа:

– Что тут происходит?

– Юрис разбился, – сухо сообщил Улас.

– Хе! – не то воскликнул, не то захихикал Зирап и произнес с упреком: – Что за глупые шутки!

Его шаги приблизились к люку, и в следующий миг Рандер увидел хлипкого мужичонку в проеме. Глянув вниз, Зирап сжался, секунду–другую как–то растерянно моргал, и Гирт с удивлением отметил, что левый глаз у Зирапа опух, а под ним виднеется свежий синяк.

– Пустите! – внезапно рванулась Расма. До этого она стояла неподвижно, крепко стиснув зубы, и только кончики сжатых пальцев слегка подрагивали. Оттолкнув стоящих рядом, она спустилась вниз.

В погребе она повернулась к Гирту и чуть ли не враждебно спросила:

– Откуда вы можете знать, что он…? Вы ведь в конце концов не…

Протиснувшись мимо Рандера, Расма склонилась над мужем.

Гирт промолчал. Он хорошо понимал, что творится с Расмой. Разумеется, Рандер не был врачом, даже не учился в медицинском институте, как она. Тем не менее, чтобы констатировать смерть, опыта у него, к сожалению, было куда больше, чем у нее.

Он осмотрелся. Погребок занимал примерно четыре квадратных метра. Стоять он мог, только пригнув голову. Люк находился с краю. Вдоль левой боковой стены одна над другой тянулись три покрытые газетами полки. На нижней стояло несколько запечатанных сургучом бутылок – может, вино, а может быть, сок. Среднюю занимали баночки с маринованными огурцами, там же были разложены яблоки. На верхней полке длинной вереницей выстроились банки с маринованными сливами, в этом строю зияло пустое место, – одна банка, разбитая, лежала на полу.

Рандер осмотрел стремянку. Средняя ступенька была сломана пополам. Мужчины наверху, по–видимому, не ошибались в своих рассуждениях: когда под сильно выпившим Юрисом сломалась ступенька, он потерял равновесие и, пытаясь за что–нибудь ухватиться, задел левой рукой банку, которая потом упала ему на затылок. Взгляд Рандера от полки скользнул вниз к Юрису, еще раз вернулся к стремянке… и тут ему что–то показалось странным! Его глаза несколько раз проследили за треугольником: Юрис – лестница – полка, затем он быстро коснулся плеча Расмы и попросил:

– Вы только его не трогайте, пожалуйста.

Расма выпрямилась, повернулась к Рандеру, на бледном лице мелькнуло удивление. Потом она опустила глаза и глухо сказала:

– Какое это теперь имеет значение?! Вы были правы. Простите.

Голос Расмы дрогнул, она прикусила губу, прошла мимо Гирта и медленно, словно ощупью, стала выбираться из погреба. Стоявшие наверху расступились. В зале наконец перестала крутиться пластинка, и Гнетущую тишину дома нарушали лишь судорожные всхлипывания Ирены.

Рандер снова повернулся к пострадавшему. С каждым мгновением с нем росло убеждение, что туда, где лежал Инсберг, он сам упасть не мог. Во–первых, сломанная ступенька находилась слишком низко, чтобы тело упало так далеко от лестницы. Во–вторых, если допустить, что Юрис действительно свалился именно на это место, то, падая, он никак не мог бы задеть ту банку, которой не хватало на полке. И в–третьих, если внимательно приглядеться к положению трупа, могло показаться, что его, взяв под мышки, подтащили вперед…

Гирт вылез из погреба, приподнял крышку люка и осмотрел ее. К крайней доске заподлицо была приделана небольшая задвижка, которой закреплялась над люком опущенная крышка. Рандер повернулся к Уласу:

– Скажите, когда вы недавно подошли к люку, эта железка была задвинута или нет?

Улас растерялся.

– Железка? Да вот… Не знаю… Ей–богу, не помню!

– Постарайтесь вспомнить! Подумайте!

– Мне кажется… Точно не знаю, но кажется, не задвинута. – Неожиданно его осенило. – Ну, конечно! Как же могло быть иначе! Это же абсурд! Вам так не кажется?

Рандер не ответил, еще раз оглядел люк. Затем обратился к Расме:

– Когда вы спускаетесь в погреб, то оставляете крышку открытой или опускаете ее над собой?

Расма, подумав, пожала плечами:

– Когда как.

– Но если спускаетесь ненадолго, скажем, чтобы взять что–нибудь.

– Тогда, естественно, оставляю открытой.

– А Юрис? Как он обычно поступал?

Расма проглотила комок в горле и проговорила с трудом:

– Он… Думаю, что так же.

Рандер кивнул, а потом спросил:

– Крышка люка может сама захлопнуться?

– Как так сама? – не поняла Расма. – Крышка же лежит на полу – перевернута!

– Всегда? Я имею в виду, – вы не пробовали закрепить ее полуоткрытой? Подпереть чем–нибудь?

– Нет, – Расма решительно покачала головой, – никогда. – Тут она вздрогнула и широко открытыми глазами уставилась на Гирта. Он увидел, как ее взгляд наполняется ужасом.

– Подождите, подождите! – быстро заговорил Улас. – Что вы всем этим хотите сказать? Тогда выходит, что…

Он осекся, посмотрел на люк, окинул всех взглядом и непроизвольно облизнул губы.

– Верно, – кивнул Рандер. – Это не несчастный случай. Актриса сделала глубокий вдох и подалась вперед.

– Вы думаете, что Юрис… что его…?

– Я думаю, что Юрис не разбился, как тут говорили. Я почти убежден, что он убит.

Глава вторая

Сказав это, Рандер по очереди оглядел всех присутствующих.

Ирена вскрикнула. Гирт уже с раздражением ждал, что у нее начнется очередной приступ истерики, но, к счастью, его опасения на сей раз не оправдались. Ирена устала от всхлипываний и криков. Видимо, лимит был израсходован, по крайней мере на время. Она только судорожно вцепилась в актрису и бросила испуганный взгляд на окно, за которым в непроглядной ночной темноте низвергался ливень.

Проследив за взглядом Ирены, Улас тоже покосился в сторону окна, но тотчас спохватился и принял мужественный вид. Актриса окинула мужа странным взором, потом отвернулась, обняла Ирену и, подбадривая, легонько похлопала ее ладонью по плечу.

Калвейт после слов Рандера встал с табуретки, а у Вилиса Зирапа, наоборот, неожиданно возникло неодолимое желание сесть – он пошатнулся и, открыв рот, стал пялиться на Гирта. Когда Зирап вошел в кухню, у Гирта сложилось впечатление, что он охмелел больше всех, но сейчас, несмотря на глупое выражение лица, этот хлюпик выглядел совершенно трезвым. Вообще Рандер отметил, что гости вдруг разом протрезвели.

Первым тишину нарушил Алберт в квадрате.

– Что за чушь вы несете! – обратился он к Гирту. Его голос, весь его вид выражали ярость. – Все это вы узрели в этой крышке?

Рандер спокойно посмотрел на разъяренного Алберта.

– Не только… Если же говорить о крышке, то мы тут сейчас все в сборе и, насколько я понимаю, никто люк не закрывал? – Гирт обвел всех вопросительным взглядом и продолжал: – Вот видите! А как мы только что слышали, сама подняться с пола и захлопнуться крышка не могла. Значит…

– Глупости какие! – Алберт раздраженно махнул рукой. – В конце концов ее мог захлопнуть сам Юрис.

– Может быть, – кивнул Рандер. – Но я уже сказал, речь идет не только о крышке. Одним словом, – его голос невольно приобрел несколько более официальный тон, – я вас всех попрошу ничего здесь не трогать и выйти пока в соседнее помещение! – Он кивнул в сторону столовой.



– Ну, знаете ли… – Тонкая скорлупа самообладания лопнула, Алберт взорвался. – Этого еще не хватало! Кто вы такой, что взялись всеми командовать? И не подумаю слушаться всяких тут… Нашли дурака!

– Погоди, Алберт, уймись! – перебил его Улас. – Товарищ Рандер… – Он замялся, повернулся к хозяйке дома: – Расма, скажи ты, кто он на самом деле! Я чего–то запамятовал.

Инсберга снова проглотила застрявший в горле комок и сиплым голосом ответила:

– Гирт – подполковник милиции и работает в министерстве.

Ирена шумно втянула воздух, а затем, совершенно шокированная, пролепетала:

– Езус Мария! Милиционер!…

– Ну, почему сразу милиционер, – иронически заметила Уласе. – Товарищ Рандер – следователь, если я правильно понимаю. – Она театрально улыбнулась Гирту. – Другими словами, Шерлок Холмс, Мегрэ и… этот – ну как его звали – Пуаро в одном лице. Правильно?

Мгновение они пристально смотрели друг другу в глаза, затем актриса отвела взгляд и продолжила уже более серьезно:

– Я думаю, Алберт, мы можем только радоваться, что среди нас случайно оказался специалист по таким неприятным… Нет, что я говорю! – кошмарным происшествиям, так что нам вовсе не стоит падать духом. Конечно, оживить Юриса не может даже он, но…

– Дина!… – с упреком воскликнула Инсберга.

Уласе посмотрела на хозяйку дома; лицо актрисы передернулось, она опустила глаза и сказала:

– Извини… Ты права – я шучу тут совсем некстати… И не вовремя. Одним словом, давайте выйдем все, чтобы мы никому не мешали!

Алберт отвернулся и проворчал что–то невнятное. Гости, подавленные, направились к двери, через которую уже вышел Калвейт. Вилис Зирап неизвестно почему испуганно оглянулся через плечо, и Рандер заметил еще что–то, кроме синяка под глазом: Зирап заметно прихрамывал. В коридоре у входной двери послышался какой–то разговор, затем Расма, замыкавшая шествие, закрыла за собой дверь кухни, и Гирт остался один. Некоторое время еще были слышны приглушенные голоса, потом захлопнулась дверь столовой, и наступила тишина.

Рандер снова залез в люк и задержался на лестнице над сломанной ступенью. Осмотрев отсюда тело мертвого друга, он покачал головой. Нет, Юрис. должен был упасть ближе; лишившись опоры под ногами, он не мог свалиться так далеко. А может быть, пострадавший после падения пытался ползти или привстать?

Гирт спустился в погребок. Плечи Инсберга, казалось, были вздернуты; правая рука находилась под телом, около пояса. Не похоже, чтобы он силился ползти или подняться… К тому же и рубашка под мышками сморщилась, будто ее потянули кверху.

Рандер оглядел полки. Падая, Юрис мог левой рукой задеть только те банки со сливами, что находились ближе к люку. Но они ни в коем случае не упали бы ему на голову. Оставался, правда, еще и другой вариант – его рука могла коснуться средней полки и смахнуть оттуда баночку с огурцами, в таком случае высота падения была бы слишком незначительной, баночка не могла бы проломить череп…

Гирт опустился на колено и еще раз тщательнейшим образом осмотрел рану и разбросанные на полу осколки. Покончив с этим, он встал, задержался на мгновение у стремянки, изучая сломанную ступень, затем мотнул головой как человек, окончательно решивший, что ему делать дальше, быстро вылез из погреба, пересек коридор и вошел в столовую.

Посредине стоял стол, кто–то принес из зала и поставил на него бутылку с водкой и несколько рюмок. Тут же лежали подарки юбиляру – привезенный Гиртом черт, коробка с кубинскими сигарами от Калвейта и ваза с тремя довольно жалкими хризантемами, которые Зирап привез в бумаге внушительных размеров. Лишь подношения супругов Уласов – красные розы от актрисы и бутылка коньяка от Харалда – еще днем были отнесены в зал. Рандеру показалось, что не хватает еще одного подарка, но он не помнил какого и не стал ломать над этим голову.

Спиной к столу, упершись в него руками и заложив ногу за ногу, стоял Алберт в квадрате. Против двери в коридор привалился к громоздкому буфету нахохлившийся Зирап. В двух креслах – в канун праздника они были перенесены сюда из каминной – сидели Расма и Ирена. Неподалеку от хозяйки, засунув руки в карманы, стоял в углу у печки Улас. По другую сторону буфета помещался раскладной диванчик. Спинки откидывались, и таким образом можно было превратить его в двуспальную кровать. На одном конце диванчика сидел Калвейт, на другом с недопитым бокалом в руке расположилась Дина Уласе.

Едва Рандер переступил порог, разговоры смолкли и все, кроме Алберта, обратили взор на него. Гирт подошел к окну, где рядом с Калвейтом стоял придвинутый вплотную к дивану низенький столик с телефоном, и взял список абонентов. Листая потрепанную засаленную книжечку, прослужившую, видно, не один год еще прежним обитателям Межажи, он разыскал номер дежурного по районному отделению МВД. Калвейт поднял трубку и протянул ее Рандеру. Гирт поблагодарил его кивком головы и собрался было набрать номер, но трубка молчала.

Гирт переложил трубку в другую руку, и тут с микрофона слетела крышка. Рандер инстинктивно попытался ее поймать, увы, неудачно – испещренный дырочками пластмассовый кружочек стукнулся об пол, покатился в сторону и остановился у ног Дины Уласе.

Калвейт сперва растерялся, когда же актриса потянулась за крышкой, спохватился: резво нагнулся, поднял ее и подал Гирту. Но Рандера она уже мало волновала: гнездо для микрофона в трубке было пусто! Кто–то вынул микрофон, и притом в такой спешке, что не успел как следует завинтить крышечку.

– Вот это номер! – воскликнул Улас. Гости зашевелились.

– Так! – словно топором обрубил Алберт. А Зирап только глупо хмыкнул. Актриса медленно допила свой бокал и поставила его на стол. Ошеломленная Ирена привстала в кресле. Только Расма продолжала сидеть неподвижно, словно не замечая того, что творилось вокруг.

Калвейт неторопливо повертел в руках крышечку, потом положил ее рядом с телефоном и, как бы размышляя вслух, констатировал:

– Значит, позвонить нельзя…

Рандер, нахмурив лоб, кивнул и положил трубку на рычаг. Калвейт взял ее и попытался привинтить крышечку на место.

– Расма, скажите, пожалуйста, – спросил Гирт, – когда в доме последний раз пользовались телефоном?

Хозяйка словно очнулась от оцепенения и, подумав, тихо ответила:

– Наверняка не скажу. Сама я довольно давно никому не звонила… Но припоминаю, что сегодня днем Юрис как будто разговаривал.

– С кем?

– Этого я не знаю.

– Он сам звонил или ему позвонили?

Расма покачала головой:

– Тоже не знаю. Слышала только, когда шла по коридору, что он говорит по телефону.

– Вы уверены, что это было сегодня?

– Да.

– В котором часу?

– Что–то… около полудня, пожалуй.

Рандер помолчал, затем проговорил:

– Ладно. Придется ехать. Как добраться до ваших соседей?

– До ближайшего дома километра четыре. Но там телефона нет.

– А где ближайший телефон?

– В колхозной конторе. Где магазин и почта.

– Помню. Мы проезжали днем, кажется? Сколько же до конторы?

– Километров восемь, а то и больше.

Гирт прикинул. Дорога до Межажей почти все время шла лесом и была порядочно разбита. «Москвичу» Инсберга пришлось нелегко. Кроме того, с тех пор беспрерывно лил дождь.

И угораздило же Юриса поселиться в такой глухомани! До остановки междугородных автобусов нужно было добираться километров двадцать. До районного центра и железной дороги – почти в два раза больше. Днем, когда они высадились из рижского автобуса, хозяин первым делом отвез на хутор обе супружеские пары – Уласов и Алберта с Иреной. Рандер, Калвейт и Зирап тем временем зашли на часик в кафе. А затем Юрис приехал за ними. Возвращаться думали таким же образом, с той лишь разницей, что в роли шофера должна была выступать Расма. Но сумеет ли она сейчас вести машину? Самому покинуть место преступления Рандеру, по определенным соображениям, не хотелось.

– Кто еще, кроме Расмы, умеет водить машину? – спросил он.

– Я, – откликнулся Улас.

– У меня тоже есть права, – сказала Дина Уласе и усмехнулась. – Хотя особыми талантами в этой области искусства я не обладаю.

Рандер посмотрел на нее с сомнением, потом перевел взгляд на Расму. Актрису, говоря откровенно, нельзя было близко подпускать к рулю, хотя она и не выглядела пьяной. Разве что, принимая во внимание особые обстоятельства. Вообще было маловероятно, что ночью в лесу может попасться встречная машина. Но сама дорога чего стоила!… А если «Москвич» застрянет в грязи?

– Кто из вас сумел бы доехать до ближайшего телефона? – помедлив, обратился Гирт к обеим женщинам.

Те переглянулись. Дина пожала плечами:

– Если бы я только знала, в какую сторону ехать!

Расма в раздумье покачала головой:

– Да, в лесу много развилок. Особенно теперь, после ураганов, когда начали вывозить бурелом… Чужой тут наверняка заблудится. Однако я думаю… Мне кажется, я могла бы поехать.

– А я? – вмешался в разговор Улас. – Как–то странно получается: почему обязательно должна ехать женщина?

– Вы? – Рандер насмешливо посмотрел на Уласа. – Вы полагаете, что сумеете удержать руль прямо?

– Ну, знаете ли! – лицо Уласа налилось кровью. – Всему есть предел! Также и вашим плоским шуткам… Что женщина в лесу может встретить… ну, убийцу, для которого лучшего подарка, чем машина, не придумаешь, до этого вы, конечно, не додумались. Если уж рисковать, то лучше это сделать мне, чем дамам.

Улас выпятил грудь и гордо огляделся. Его взгляд снова вернулся к Рандеру.

– Кстати, а вы сами? Неужели полковник милиции не умеет водить машину? Или, может быть, вам…

Он выразительно замолчал и, прищурив глаза, смерил Гирта высокомерным взглядом.

Рандер выждал паузу и спокойно сказал:

– Нет, мне не страшно, если вы это имеете в виду. Но мы, кажется, говорили о вас. Не исключено, что вы можете заблудиться, не так ли?

– Не думаю! В конце концов я могу поехать вместе с Расмой.

Актриса внезапно громко рассмеялась.

– Мой муж – рыцарь, всегда и всюду!… Однако, не пора ли нам кончить пререкания, как вы находите?

– Справедливые слова, – Гирт кивнул. – Тем не менее в одном товарищ Улас прав. Для убийцы лучшего подарка, чем машина, в самом деле не придумаешь… А может, и нет… Ну, это со временем выяснится. – Он повернулся к хозяйке дома: – Ключи от машины у вас?

Та покачала головой:

– Нет, они должны быть у Юриса… – При этих словах ее словно передернуло, но она тут же пересилила себя и договорила: – У него в кармане. В левом кармане брюк.

– Ясно. – Рандер вышел из столовой.

Спустившись в погреб, он зажег карманный фонарик и склонился над убитым.

В левом кармане брюк он нащупал коробку спичек. Она ему показалась чуточку липкой. Он вынул ее, осмотрел и положил на нижнюю полку рядом с бутылками. Сунул руку снова и убедился, что ключей в этом кармане нет.

В правом кармане Гирт обнаружил носовой платок. Он тоже был липким, притом гораздо заметней. Гирт понюхал – смятая ткань отдавала слабым запахом слив… Очевидно, преступник вытирал платком руки.

Рандер поместил платок рядом со спичками, затем проверил задний карман. Он был пуст, однако подкладка липла к пальцам. Значит, убийца шарил и тут. Вытащил ли он что–нибудь? Унес с собой? Если так, то что.же он взял? И зачем?… Как бы там ни было, ключей у Юриса не оказалось.

Рандер покинул кухню, постоял в коридоре, потом вернулся в столовую. В ответ на вопросительный взгляд Расмы он покачал головой.

– Нет… Скажите, не могут ли ключи лежать в каком–нибудь другом кармане?

– Сомневаюсь. Обычно он всегда… Но мы ведь можем проверить. Я посмотрю в пальто.

Расма вышла в коридор.

Рандер заглянул в зал. Пиджак хозяина по–прежнему висел на спинке стула, он снял его после игры в «Адама и его семь сыночков».

В верхнем нагрудном кармане Гирт нащупал лишь гребешок. В левом внутреннем находились авторучка и портмоне. Рандер раскрыл его: документы, несколько ассигнаций… Отодвинув тарелку с винегретом, он положил портмоне на стол и взялся за правый внутренний карман. В нем нашлось только зеркальце.

Из левого бокового кармана Гирт вынул полупустую скомканную пачку сигарет,.заглянул в нее и положил обратно. В правом боковом находок оказалось больше: кошелек с несколькими рублями и мелочью, старые троллейбусные билеты и надетая на кольцо связка ключей – достаточно было беглого взгляда, чтобы определить: все ключи дверные.

Сунув портмоне обратно в карман, Рандер, позвякивая связкой, вошел в столовую почти одновременно с возвращавшейся из коридора хозяйкой.

– В пальто тоже нет. – По голосу Расмы можно было догадаться, что это ее ничуть не удивило.

– А среди этих? – Гирт поднял руку.

– Нет, эти от квартиры и гаража. Ключи от машины он всегда носил отдельно.

Рандер опустил связку в карман и спросил:

– Как они выглядели? К ним что–нибудь было привязано? Есть такие висюльки…

– Я знаю, о чем вы говорите. Нет, Юрис брелоков терпеть не мог. Оба ключика были нанизаны на простое тонкое колечко.

– Гм… – Гирт нахмурился. – Может, следует еще где–нибудь поискать? Скажем, в письменном столе или в другом месте?

– Да нет же! Здесь на хуторе ключи от машины он постоянно держал в кармане. Если их там нет, то… я не знаю. Тогда я ничего не понимаю. Тогда, выходит, их нет нигде!

– Теперь никуда не поедешь! – внезапно воскликнула Дина Уласе. – Ведь так?

– Час от часу не легче! – желчно рассмеялся Алберт в квадрате.

– О боже! – Ирена подпрыгнула на стуле. – Но тогда это… это чудовище успеет удрать. Попробуй потом его поймай! Кошмар! Если он…

– Подождите! – прервал ее Рандер. – А что, если они в машине? Не могли они случайно остаться там?

Расма тряхнула головой:

– Исключено! Юрис никогда бы этого не допустил.

– Для полной уверенности лучше все–таки проверить, – словно извиняясь за настойчивость, мягко сказал Гирт. Он вышел в коридор и остановился у входной двери. Тут было полутемно. Через узкое окошко над дверью проникал лишь свет от лампочки над входом, предназначенной для освещения двора. Ключ по–прежнему торчал в дверях. Рандер повернул его, вышел наружу и остановился на обкрошившихся цементных ступеньках.

В двух шагах за световым кругом, очерченным лампочкой, начиналась кромешная тьма ноябрьской ночи. Едва заскрипела дверь, как где–то под кровлей темного хлева залаял Джокер. Пока Рандер с фонариком в руке пробирался по грязи к машине, пес стал бесноваться с таким неистовством, что Гирт вынужден был согласиться с Расмой – нечего и думать, чтобы при Джокере кто–нибудь чужой мог выйти из дома незамеченным. Хозяйка оказалась права и в другом: дверцы «Москвича» были заперты.

Рандер медленно вытащил сигарету и, защищая пламя от ветра, закурил. «Теперь никуда и не поедешь!» – вспомнились слова актрисы. «Час от часу не легче!» – вслед за ней сказал Алберт.

Да, так оно и было… Гирт, правда, знал, как завести мотор без ключа, но. не хотел прибегать к воровским приемам. Что же все–таки делать дальше?

Его размышления прервались внезапным шипением. Сильный заряд дождя, стуча и щелкая косыми струями, захлестал по лужам, по его голове. Гирт втянул голову в плечи и, сопровождаемый свирепым лаем Джокера, побежал в комнату.

Узнав о результатах, Расма понимающе кивнула.

– Я же говорила, что здесь Юрис всегда запирал машину. Особенно с тех пор как сюда забрели два незнакомых типа.

– Что еще за типы? – насторожился Рандер.

– Ну, как вам сказать, два сомнительного вида обтрёпанных мужика. Не то рыболовы, не то охотники. Вроде бы за ягодами в лес пришли, вроде бы за грибами, кто их знает! А с собой у них ничего не было.

– Что они хотели?

– Будто бы попить воды и заодно спросить дорогу. Оба направились прямо в комнаты, я их встретила у порога. Юрис куда–то отлучился, видимо, гулял в лесу. Пока старший со мной говорил, младший, смотрю, обходит меня и уже дверь открывает. Хорошо, что Джокер был дома. Он выбежал за мной следом и зарычал. Едва они его заметили, сразу заторопились, только я их и видела.

– С ума сойти! – прошептала Ирена, прижав к груди руку.

– Да–а… – задумчиво протянула актриса. – Это звучит весьма интересно…

– Когда это было? – спросил Рандер.

– В конце лета, месяца два назад или даже раньше.

– А поточнее вы не помните?

– Кажется, это могло быть… – Расма задумалась на секунду. – Примерно в начале сентября.

– А после вы их не видели?

– Нет.

– И других подозрительных грибников тоже не замечали?

– Нет. Тут вообще людей почти не бывает.

– Кошмар! Я бы дня тут не прожила! Ни за какие деньги! – сообщила Ирена.

– Никто тебя и не заставляет, – осадил ее Алберт.

– Не так уж это страшно, как вам кажется, – слабо усмехнулась Расма. – Просто с того раза я всегда ближе к вечеру запирала входную дверь. И сегодня тоже.

– Но, собственно, как же тогда этот бандит сюда проник?! – недоуменно спросил Калвейт. – Через окно, что ли? Наверное… Надо посмотреть!

– Я смотрела, – ответила Расма. – Все заклеены, точно так же, как это. – Она показала рукой на окно столовой.

– Ума не приложу, когда он это сделал! – воскликнул Улас. – Тут же целый вечер ходили люди…

Ирена готова была снова разрыдаться.

– Безумие, чистое безумие! – Она сжала виски ладонями. – Если только подумать, что вот тут, пока я… пока мы… Что тут же рядом!… Точно так же он мог подстеречь и меня, он мог…

Ирена осеклась и вытаращенными глазами уставилась на хризантемы посредине стола. Но было ясно, что она их не видит.

Расма неожиданно встала. Подошла к столу, налила полную рюмку водки, посмотрела на Гирта и горько улыбнулась.

– Теперь я больше никуда не еду…

Сказав это, она двумя глотками выпила рюмку, поморщилась, резким движением поставила ее обратно на стол и при полном молчании ошарашенных гостей села в свое кресло.

Первым заговорил Алберт в квадрате.

– Надо же в конце концов что–то делать! – взорвался он. – Мы тут судачим, как старые бабы, а преступник тем временем… Надо искать, пока не поздно!

Алберт повернулся к Рандеру, в его голосе зазвенела издевка.

– Чего вы еще ждете! Берите собаку Расмы и гоните прямо по следу! Это же входит в ваши обязанности, если не ошибаюсь.

Гирт сжал губы, посмотрел Алберту в глаза, выждал, а затем медленно сказал:

– Допустим, что вы ошибаетесь. И что о своих обязанностях лучше всего знаю я сам.

С того самого мига, как Рандер установил, что совершено преступление, он знал – его обязанность, во–первых, сохранить нетронутыми все следы и, во–вторых, насколько это возможно, выяснить важнейшие обстоятельства убийства до того момента, когда на место прибудет оперативная группа. В то же время ему не давал покоя вопрос: где искать преступника? Гирт обвел взглядом участников вечеринки. «Десять черных негритят…» – невесть почему припомнилась ему старая детская песенка. Их, однако, с самого начала было всего девять. Юриса убили – осталось восемь. Если не считать Гирта – то семь… Находился ли среди этих семерых убийца?

Подозрения у Рандера возникли еще в погребе. И они с каждым мгновением росли. Правда, рассказ хозяйки о странных посетителях заставил его взвесить и другую версию. Сразу отбросить ее было нельзя, хотя она и представлялась маловероятной. Кстати, не существовало ни малейшего доказательства, что рассказ Расмы соответствует действительности. Джокер подтвердить его не мог, а единственный косвенный свидетель – Юрис – был мертв. Зато у версии, предполагающей, что убийца по–прежнему находится под крышей Межажи, аргументов набралось больше чем достаточно.

Во–первых, входная дверь была заперта изнутри. Окна тоже никто не открывал – так, во всяком случае, утверждала хозяйка. Этот факт еще требовалось проверить. Конечно, запертая дверь как аргумент имела значение только в том случае, если тут не находился соучастник убийцы со стороны – он мог бы ее запереть за ним. В то же время такой поступок вряд ли можно было считать логичным: ведь тот, оставшийся, был бы заинтересован, чтобы все думали, что преступление совершил кто–то чужой. Хотя могло быть и так, что кто–то нарочно направлял подозрения на гостей, чтобы дать настоящему преступнику скрыться… Но во дворе был Джокер, и он бы поднял лай. Да еще какой! В этом Гирт лично удостоверился. Если только убийца не был человеком, которого Джокер хорошо знал. А такая возможность вряд ли существовала.

Далее, – испорченный телефон. Осмелился бы чужой человек орудовать в столовой – в проходной комнате – рядом с залом? Сомнительно. Даже в этом случае куда более вероятно, что микрофон вынул соучастник. Следовательно, можно считать, что кто–то из присутствующих, по меньшей мере, помогал убийце.

Но пропали также ключи от машины. А «Москвич» все еще стоял во дворе… Разумеется, могло быть и так, что незнакомец или, наоборот, хорошо известный всем человек не умел водить машину и забрал ключи только затем, чтобы машиной не воспользовался никто иной. Однако все эти соображения насчет постороннего Гирту казались притянутыми за хвост, так сказать, чисто умозрительными, и с ними, конечно, нельзя не считаться, но для дела они мало что значили. Он был почти уверен, что убийца в этот миг стоит в столовой хутора Межажи и наблюдает за ним, пытаясь угадать его мысли и дальнейшее поведение.

А что предпринять дальше? Сообщить в милицию? Но для этого нужно добраться до телефона, иными словами – попасть в колхозный центр…

– Кто мог бы дойти до телефона? – еще раз окинув всех взглядом, спросил Рандер.

Какое–то время все молчали. Затем актриса сказала с иронией:

– Я вряд ли сумею прошлепать такую дистанцию, боюсь, эта роль не для меня. Кроме того, сомневаюсь, что на своих двоих я вообще найду дорогу.

– О господи! – взвизгнула Ирена. – В своем ли вы уме? Чтобы я теперь поперла в лес?!

– Этого только не хватало! – отрезал Алберт.

Тучный Калвейт зашевелился на своем конце дивана.

– Я бы пошел с удовольствием… – Он смущенно улыбнулся, как бы извиняясь, развел руками и дал им упасть на колени. – Но сердце!… Один раз уже защемило сегодня. – И, потупив глаза, добавил: – А восемь километров я вообще не в состоянии пройти, к сожалению, это так…

– А я, что ли, в состоянии? – взволнованно заговорил Зирап. Со страдальческой миной на лице он поднял левую ногу и осторожно пощупал колено. – Я вообще еле хожу. И еще голова… Как бы завтра не пришлось лечь в больницу! – Голое у Зирапа задрожал, и Рандер увидел, что актриса, взглянув украдкой на синяк под его глазом, опустила голову, чтобы не рассмеяться.

– Да–а, – пробурчал Улас. Почему–то посмотрел на свои туфли, затем поправил галстук и сказал: – Если хорошенько подумать, то товарищ Рандер действительно был прав, когда говорил, что в лесу нетрудно заблудиться. Откровенно говоря, я в незнакомой местности ориентируюсь неважно… О том, чтобы пошла Расма, конечно, тоже не может быть и речи! Она на ногах еле держится!

Все посмотрели на хозяйку. Расма Инсберга была по–прежнему бледна, только после выпитой рюмки на щеках заиграли красные пятна. Какое–то мгновение она сидела безучастно, затем медленно повела головой и тихо сказала:

– Я и правда не уверена, что смогу… Но попробую наглотаться каких–нибудь таблеток. У меня там в ящике вроде что–то было. Право, не знаю… Какая–то слабость.

Калвейт откашлялся.

– Я думаю, – сказал он спокойно, – мы все согласимся, что об этом даже не стоит говорить. Вообще женщине отправляться в такой путь после всего, что тут произошло, да еще в такую погоду, как сейчас… – Он пожал плечами и замолк.

Рандер, глядя Расме в лицо, вспомнил непроглядный мрак во дворе, глубокие лужи, грязь, порывы ветра, секущий дождь и внутренне согласился с Калвейтом. Но что оставалось делать? Все мужчины только что объявили свою точку зрения: Калвейт проделал это убедительно, Зирап правдиво, Улас… Улас, во всяком случае, весьма ловко, переведя внимание с себя на Расму. Остался Алберт, Гирт непроизвольно повернулся к нему.

Поймав взгляд Рандера, муж Ирены язвительно хмыкнул, его глаза сквозь стекла очков смотрели на Гирта с вызовом.

– Нашли дурака! Пусть бегут те, кому за это платят.

Рандер согласно кивнул и необычайно вежливо заметил:

– Это вы уже сказали.

– Что именно? – Алберт опешил.

– Что вы не дурак… Теперь мы будем знать это еще лучше.

Алберт покраснел, губы его скривились от сдерживаемой ярости.

– Могу повторить еще раз, если надо! Если вас ничем другим не проймешь!… Некоторые тут изображали слабых, немощных и черте кого еще, но они просто не хотят идти так же, как я. И правильно делают!

– Вы же сами призывали нас к действию, – поддел его Гирт. – И, если не ошибаюсь, что–то упомянули про старых баб?!

– Да, только я это сказал про вас. По моим соображениям, вы давно должны были бы находиться в пути.

Гирт пожал плечами:

– Что поделать, способность соображать – дар божий. Он отвернулся и спросил Расму:

– А из соседнего дома никто не может дойти до центра? Расма, не задумываясь, покачала головой.

– На хуторе Дапас живут двое старичков, обоим около семидесяти. Мужу, кажется, еще больше, притом он какой–то хворый. Оттуда до колхоза километров пять. Им и днем до магазина дойти не просто, так что…

– Ясно…

Во время всего этого разговора Рандер напряженно размышлял. Если преступник находился среди гостей, – а Гирт уже в этом почти не сомневался, – вполне могло случиться, что к телефону отошлют именно убийцу. В таком случае он, естественно, не стал бы никому ничего сообщать. Мало того, ему представилась бы отличная возможность скрыться. Тем не менее никто пока не проявлял ни малейшего желания уйти: значит, виновник то ли действительно был не в состоянии воспользоваться случаем, то ли боялся рисковать, чтобы не возбудить против себя подозрений. А может быть, он просто уверен, что его ни в коем случае не раскроют, и поэтому не считает нужным скрываться.

Так или иначе, но теперь выбора не было: идти должен сам Гирт. В нормальной обстановке именно так и следовало поступить: немедленно сообщить в милицию, чтобы его коллеги скорее могли начать расследование. Вообще положение создалось в некотором роде парадоксальное. Поиск опасных преступников входил в прямые обязанности Гирта, это была его каждодневная работа, и, если бы Гирт остался в Риге, вполне вероятно, он уже завтра утром получил бы приказ ехать в командировку, чтобы помочь местным работникам. В то же время, находясь на хуторе Межажи в момент, убийства, он по закону становился свидетелем и официально лишался права расследовать это преступление. С другой стороны, Гирт знал, как важно сохранить следы и начать своевременно действовать, пока все еще свежо.

Надо было немедленно принять решение. Если бы в его распоряжении была машина или можно было дойти до соседей, Гирт обернулся бы довольно быстро. Но чтобы одолеть восемь километров до колхозного центра, придется отлучатся часа на три. Гирт посмотрел на часы. Было четверть одиннадцатого. Это означало, что в Межажи он вернется около часу ночи, не раньше. Разумно ли на такой долгий срок оставлять убийцу без присмотра? Может ли Гирт уйти, бросить все, как говорится, на произвол судьбы? А если виновник постарается замести следы? Гости, разумеется, будут присматривать друг за дружкой, но Гирт вынужден был признать, что среди них ни на кого нельзя полностью положиться. Не исключено, что может произойти еще одно убийство: если преступнику кто–нибудь помешает, если положение покажется ему угрожающим, он не побоится еще раз поднять руку на чужую жизнь.

Гирт решил остаться. В создавшейся ситуации нельзя было действовать формально. К сожалению, он не мог один проделать все, чем следовало бы заняться сию минуту, – для этого у него просто не хватило бы времени. Притом он не был экспертом в такой узкой области, как, скажем, судебная медицина. А о том, что недоставало самых необходимых инструментов и приборов, и говорить не приходилось. У него было одно преимущество: он обладал большим опытом и до многого в любой области криминалистики мог додуматься сам. Сейчас, и он отлично понимал это, самое главное – расспросить всех, пока память еще была свежа. И они более или менее точно помнили, где кто находился, что видел, что слышал. Не оставалось сомнений: позже они начнут безжалостно путать детали, валить в одну кучу разные факты. Если немедленно нащупать несколько нитей, могло открыться нечто существенное, быть может, даже ответ на главный вопрос. Взвесив все это, Рандер пришел к твердому убеждению, что, оставаясь на хуторе, он поможет делу куда больше, нежели покинув место преступления в поисках телефона.

Первый тишину прервал Улас.

– Не забудьте, что убийца наверняка еще в лесу! – напомнил он. – И может напасть на всякого, кто туда сунется.

Рандер пытливо посмотрел на говорящего. Кто–то из присутствующих все время играл. Уж, по крайней мере, один из них великолепно знал, где сейчас находится убийца… Но кто?

– Вряд ли, – ответил Гирт, растягивая слова. – Я думаю, что в лесу никто ни на кого не нападет…

– Неужели? – Улас иронически поднял брови. – Ах да, я понимаю -.вы не должны терять оптимизма, преувеличивать опасность. Это противоречило бы вашим установкам и тому, что пишут в газетах.

– Ничего ты не понимаешь, Харалд, – внезапно перебита его актриса, посмотрела на Гирта и снова обратилась к мужу с таким видом, будто весь этот разговор ей до смерти надоел: – Товарищ Рандер хочет сказать, что преступник вовсе не находится в лесу.

– То есть как? – Улас удивленно повернулся к Гирту. – Где же он тогда, по–вашему?… Или вам, может быть, кажется, что… – Муж актрисы вдруг запнулся и, открыв рот, впился взглядом в Рандера.

Глава третья

Гирт не ответил. Скользя взглядом по комнате, он изучал участников юбилея. На лицах можно было прочесть, что мысль Уласа, которую тот не договорил до конца, постепенно доходит до их сознания. Одна лишь Расма сидела, словно окаменев, по–прежнему бледная и безучастная, будто открытие, что убийца находится среди присутствующих, ее нисколько не удивляет, и она так же, как и Дина Уласе, догадывалась о правде уже давно. Неожиданной эта весть не была и для Зирапа, хотя он лез из кожи вон, чтобы это не показать, и старался изо всех сил сделать вид, что не может поверить своим ушам. Встретившись со взглядом Рандера, он заморгал и попытался улыбнуться, но улыбка, предельно неуместная в данной ситуации, получилась жалкой и вымученной. На самом деле Зирап был близок к отчаянию, в его глазах проглядывал страх. Позднее Гирт вспомнил, что Зирап был единственным, про кого сразу можно было сказать, что он притворяется, и притом на редкость неудачно.

Сам Улас в первые минуты после поразившей его догадки выглядел совершенно ошеломленным, затем на его надменном лице появилось выражение оскорбленного достоинства. В Калвейте угадывалось сомнение, а Алберт от негодования не находил слов. Лишь Ирена смотрела на всех с явным недоумением.

Наконец Улас обрел дар речи.

– Значит, вы думаете, что виновный… то есть убийца – один из нас? – прямо спросил он Рандера.

Гирт не успел ответить: как и все присутствующие, он вздрогнул от неожиданно раздавшегося хохота. Все повернулись к Ирене, которая, откинув голову на спинку стула, тряслась в приступе безудержного смеха.

– Ирена! – вскрикнул Алберт и шагнул к ней.

Та замерла на секунду, подняла голову. Ее лицо исказила гримаса ужаса, которая никак не вязалась с только что прозвеневшим смехом. Она попыталась себя унять, но тщетно. Бросив взгляд на мужа, Ирена уронила голову на колени и затряслась в новом приступе смеха.

Расма встала, подошла к гостье и крепко взяла ее за локоть.

– Пойдем, Ирена! Не надо! Я понимаю, мы все сейчас в шоке. Но постарайся взять себя в руки. Слышишь? Ну! Вставай, пойдем ко мне – я дам тебе лекарства.

Поддерживая Ирену под руку и продолжая ее успокаивать, Инсберга провела ее через зал.

Проводив взглядом удаляющихся женщин, Алберт повернулся к Рандеру:

– Только этого и можно было от вас ожидать!…

Муж Ирены говорил тихим, чуть дрожащим голосом, но в нем клокотала такая ненависть и такое презрение, что Гирт был поражен. Почему Алберт вдруг так возненавидел его? Ведь и за общим столом, и позже, в кабинете, Гирт ничего подобного не замечал. Правда, тот и раньше ходил насупленный, подобный же взрыв злобы трудно было предположить.

Улас снова нарушил воцарившуюся было тишину.

– Значит, вы думаете, что преступник находится здесь? – с видом оскорбленного достоинства повторил он свой вопрос.

– Естественно, что товарищ Рандер именно так и думает, – вдруг вмешалась актриса. – И я полностью с ним согласна. – Она пожала плечами. – Не будем наивными! Дверь же была заперта…

– Верно, – согласился Калвейт. – Когда мы выходили из кухни, я проверил. – Он повернулся к Зирапу: – Помните? Я еще и вам сказал, что она заперта.

– Что?… – встрепенулся Зирап и тут же угодливо подтвердил: – Да, закрыта, вы сказали.

– А товарищ Инсберга говорит, что окна тоже. – Калвейт рассудительно покачал головой. – М–да!… Если подумать, то выходит, что вы, – он обернулся к Гирту, – пожалуй, правы.

Алберт, все это время не сводивший с Рандера глаз, отвернулся и презрительно бросил:

– Да, не переводятся люди, которые обо всех судят по себе…

Гирт побледнел, но сдержался и промолчал.

Калвейт кашлянул.

– Почему вы, Алберт, нарочно и без всякого основания оскорбляете людей? – спросил он спокойно. – Кому это нужно?

Алберт желчно усмехнулся и не ответил.

Наступила пауза.

– Не будем раздражаться, – сказала примирительно Дина. – У всех у нас, как видно, расшалились нервы… Собственно, это и не удивительно.

В столовую вернулись Расма с Иреной. Когда они вошли, слегка запахло валерьянкой. Обе сели на прежнее место, и Ирена пристыжено потупилась.

Гирт взглянул на часы, затем, ни к кому не обращаясь, сухо произнес:

– Нам тут придется кое о чем поговорить. Но прежде я должен зайти на кухню. Прошу вас всех тем временем оставаться здесь, внизу, и по возможности ничего не трогать руками – то есть не переставлять, особенно в этой комнате.

Он посмотрел на хозяйку, которая молча кивнула ему в ответ, затем поднялся в кабинет, забрал свой портфель, обвел быстрым взглядом письменный стол, кресла, телевизор, книжную полку. Это помещение, как и все остальные, придется потом еще раз проверить. Однако в первую очередь нужно обследовать место преступления.

Гирт спустился в погреб и остановился в раздумье. Были бы здесь его обычные помощники – врач, следователь районной прокуратуры, эксперт по криминалистике с аппаратурой, инструментами, химикалиями! Но он был один и ничем, кроме собственных знаний и опыта, не располагал. И этого, однако, если подумать, было не так уж мало!

Гирт опустился на корточки перед телом друга. Распластанная на земле фигура Юриса выглядела еще более тощей и беспомощной, чем при жизни, и вызвала в памяти Гирта щемящее воспоминание о том подростке, с которым он подружился три десятка лет тому назад. Лицо Гирта приняло суровое выражение. Велика все–таки разница? берешься ты осматривать труп незнакомого тебе человека или друга…

Череп Юриса был проломлен, и в нем зияло почти круглое отверстие. Удар, без сомнения, был нанесен твердым и тупым предметом. Однако, как Гирт заметил еще при первом поверхностном ознакомлении с раной, она не могла возникнуть от падения банки, ибо тогда отверстие получилось бы продолговатым, во всяком случае, не таким как теперь.

Чем же воспользовался убийца? Он огляделся по сторонам. Орудие убийства могло быть спрятано за банками, но не исключено, что оно лежит где–нибудь за пределами погреба. Позднее непременно надо будет попытаться его найти. Гирт выбрал осколки покрупнее и за острые края осторожно поднял их с пола: не похоже, что банка разлетелась на куски от удара об затылок. Создавалось впечатление, что банку разбили над головой уже распростертого на земле Юриса. В этом случае пальцы преступника должны были вымазаться в сливовом соке, что подтверждал и носовой платок Юриса, о который убийца, по всей видимости, вытирал руки. Короче говоря, выводы напрашивались вполне определенные: между раной в затылке и банкой причинной связи не было.

Одновременно Гирт заметил на липком стекле довольно четкие отпечатки пальцев, и без всяких вспомогательных средств заметно было, что отпечатки оставлены руками в перчатках. Похоже даже… нет, не похоже, а наверняка – перчатки были кожаные. Гирт осторожно положил осколки обратно на пол, в то же положение, в каком они лежали. Как свидетельствовала рана, удар был достаточно сильным. Но если преступление совершалось так, как он себе представил, то осуществить его мог кто угодно, и даже женщина… Когда оно произошло? Этого Гирт определить не мог.

Высушив пальцы, Рандер осторожно засунул обратно в карманы Юриса платок и спички и принялся за полки. Вскоре он убедился, что предмета, который убийца мог бы применить как орудие, в погребе нет. Полки были пыльные, и Гирт не в первый раз за годы своей работы подумал с мрачным юмором, что иногда и пыль может оказаться полезной – в ней, как правило, всегда остаются отпечатки. К сожалению, в этот раз и пыль мало чем могла помочь, поскольку преступник действовал в перчатках.

Находка, которая могла навести на дальнейшие соображения, ожидала Гирта в конце верхней полки, расположенном ближе к люку – рядом со ступеньками. Добравшись до этого места, он увидел, что у одной из газет, которыми были покрыты полки, оторван угол величиной с ладонь. Гирт поднял по очереди несколько банок со сливами и понял, что бумагу расстелили Инсберги: то были номера районной газеты за нынешнее лето, совсем чистые под посудой. Гирт тщательно осмотрел зазубрины и пришел к выводу, что клок выдран совсем недавно. Каждая газета состояла из двух листков, от верхнего было оторвано чуть больше, из–за чего обнажилась узкая полоска нижнего, совершенно белая, свежая. Если угол был бы оторван давно, эту полоску, так же как и верхний лист, покрывал бы теперь слой пыли. Вопрос лишь в том, что означает «совсем недавно». Допустим, что бумагу оторвали сегодня вечером, и сделал это убийца. Зачем? И где в таком случае обрывок газеты находился сейчас? В погребе его не было.

Продолжая осмотр, Рандер склонился над стремянкой. Что ступенька не могла переломиться от тяжести Инсберга, Гирт заметил раньше: дерево не выглядело трухлявым, наоборот, казалось достаточно крепким, чтобы выдержать вес мужчины и покрупнее, чем Юрис. Когда Гирт пригляделся повнимательней, то убедился, что она явно чем–то перебита, и, судя по всему, тем же предметом, которым был пробит череп Инсберга. Сверху недалеко от перелома довольно четко обозначились небольшие вмятины, которые могли возникнуть лишь от удара твердым предметом.

Рандер нагнулся к нижней ступеньке и увидел, что на нее упало несколько капель крови, которые затем кто–то небрежно, очевидно, в страшной спешке пытался стереть. Затертые пятна крови он обнаружил и под лестницей, и на полу погреба. Это открытие, казалось, подтверждало предположение Гирта об убийстве. Любопытно, чем преступник вытирал кровь? Не для этой ли цели он оторвал угол газеты? Это казалось вполне логичным. Вылезая из погреба, Рандер старался как можно меньше касаться ступенек, а нижнюю и вовсе пропустил. Он знал, что преступник, несомненно, оставил на месте происшествия так называемые микрочастицы и что именно на ступеньках эксперты обнаружат пушинки его одежды.

Гирт стоял на кухне и прислушивался; вся остальная компания находилась в западном крыле дома. Он осторожно открыл дверь и выглянул в полумрак коридора. Добрался до вешалки и начал торопливо проверять карманы всех пальто, следя одновременно за тем, что происходит в зале и столовой. Было бы не особенно приятно, если б кто–нибудь вдруг застал его за этим занятием.

Толстые кожаные перчатки Уласа на ощупь были совершенно сухими. Рядом висело элегантное пальто актрисы, источавшее легкий аромат духов. Оба ее кармана были пусты. Но Гирт отчетливо помнил, что когда она приехала, на ней были перчатки из тонкой кожи. Этот факт, правда, еще ничего не доказывал. Она могла положить их в сумочку, наверняка они там и находились.

У Ирены перчатки были сшиты из тонкой материи и больше служили для декорации, нежели для защиты от холода. Тут все было ясно, вопросов не возникало. Кожаные перчатки в полупальто Алберта были чистыми, как и те, что он нашел в кармане Калвейта. Зато в потрепанном пальтишке Зирапа, кроме платочка, Гирт ничего не нашел. Ничего не дал и осмотр внутренних карманов. Это уже кое–что значило – Зирап как–никак сумочки с собой не носил. Гирт силился вспомнить: не ходил ли Зирап во время сегодняшней прогулки с голыми руками? Вполне возможно… Но утверждать наверняка не мог.

Последним Гирт проверил пальто хозяйки. Кожаные перчатки Расмы, сухие, лежали у нее в кармане. В этот миг кто–то подошел к двери зала, и Гирт, поспешно погасив карманный фонарик, тихо вернулся на кухню. Постоял, подумал. Проверка как будто уменьшила подозрения в отношении одних гостей и увеличила в отношении других. Однако ничего существенно важного не раскрыла и еще в меньшей степени что–нибудь доказала; ясно было одно – те перчатки он не нашел.

Гирт принялся за осмотр кухни. У окна – простой стол с двумя табуретками по обеим концам, на нем – начатые батоны хлеба, пустые бутылки, грязная посуда. Ничего примечательного.

В углу по ту сторону люка – плита. Гирт распахнул дверцу и заглянул внутрь, но остатков сожженной бумаги не обнаружил. Взял кочергу, перерыл золу, под ней еще тлели угли. Нет, в плиту ничего не бросали.

У стены между плитой и дверью в мастерскую стоял ящик с дровами. Рандер перебрал поленья, убедился, что ни на одном нет сука, который соответствовал бы ране на черепе Инсберга. В щели между ящиком и плитой Гирт увидел топорик, но с первого взгляда понял, что он не мог быть использован убийцей. Обух по сравнению с раной был слишком широк.

Напротив окна у стены стояло на скамейке ведро, рядом таз для умывания и мыльница. Ведро оказалось пустым, зато на дне таза блеснула вода, и в ней… Гирт нагнулся поближе. Да, похоже, что в ней была размыта кровь. Ее следы можно было различить и на висевшем на стене полотенце. Выходит, преступник мыл тут руки. В перчатках или без них? А может, это вовсе и не кровь убитого? На все эти вопросы ответа пока не было.

Гирт переключил внимание на пол. Он был сравнительно чистый и сухой, только у скамейки темнело мокрое пятно. Оно, по–видимому, образовалось от разбрызганной воды. Пятен крови нигде не видно. Все говорило за то, что убийство произошло или у люка, или в самом погребе. Правда, если бы Инсберг был убит где–нибудь в другом месте, вне пределов кухни, преступник мог бы его подтащить и так, чтобы не оставить на дороге следов крови. Это предположение показалось, однако, Гирту слишком умозрительным – на столь сложное действие у преступника вряд ли хватило бы времени.

С какой высоты и каким образом упал Юрис? Застиг ли его смертоносный удар так, что он не успел опомниться, или же он пытался сопротивляться? Все это прояснится только после того, как труп будет тщательно осмотрен врачом. Во всяком случае, ему не верилось, что схватка происходила в погребе. Помещение было слишком тесным, чтобы там мог сохраниться такой образцовый порядок.

В углу между скамейкой и дверью в коридор стоял старомодный шкаф. Гирт открыл его и начал перебирать вещи на полках. Здесь хранились только продукты и кухонная утварь.

Он закрыл шкаф, напоследок еще раз окинул взглядом кухню. Остановился на двери, выходящей в коридор. Чуть пониже ручки на ней была щеколда, за долгие годы покрывшаяся бурым слоем ржавчины, – очевидно, задвижкой обычно не пользовались. Подойдя поближе Гирт понял, что не ошибся, но тут же обратил внимание на то, что в середине щеколды, в той части, которая проходила через скобу, ржавчина выглядит светлее: словно бы потертой, и потертость эта совсем свежая. Ему показалось, что щеколду можно сравнительно легко и бесшумно задвинуть.

Он прошел через кухню в мастерскую. Нащупал выключатель, зажег свет. Напротив двери у окна стоял столярный стол. Рядом с ним, неподалеку от входа на склад – приземистый обшарпанный шкаф. В левой половине мастерской под вторым окном – некрашеный стол с тисками, паяльными принадлежностями и прочей мелочью. Угол между окнами занимал новенький стеллаж с инструментами, сделанный, очевидно, самим Юрисом. На втулках и реечках, остроумно расставленные, выстроились пилы, рубанки, молоточки, клещи, долота, мерила, гаечные ключи, сверла – все легко обозримо, сподручно.

Гирт какое–то время изучал штатив, затем резко повернулся и, оставив в мастерской свет, направился в столовую.

Расма по–прежнему сидела в кресле, казалось, с тех пор как он ушел, она даже не шевельнулась. На старом месте, на диване, пребывал и Калвейт. Актриса заняла кресло Ирены и, задумчиво глядя на входящего Гирта, курила. Остальные четверо вышли в зал, откуда доносился приглушенный разговор.

Гирт обратился к хозяйке:

– Извините, могу ли я вас попросить?… На несколько слов.

Расма медленно поднялась и молча вышла в коридор. На кухне она остановилась, опершись о край стола, вопросительно посмотрела на Гирта. Затворив за собой дверь, он спросил:

– Скажите, пожалуйста, когда вы последний раз были в погребе?

Расма непроизвольно глянула на люк и тут же отвела глаза.

– Сегодня. Спускалась за огурцами. И за яблоками.

– До или после приезда гостей?

– До.

– Вы не знаете, кто застелил полки газетами?

– Газетами? – Вопрос удивил ее. – Я сама. Но это было давно.

– Понимаю, – кивнул Гирт. – Постарайтесь вспомнить, не было ли среди них рваных или чуть надорванных.

– Не думаю. Такими я не стала бы застилать полки. Вообще… Дело в том, что это местные газеты, выписанные еще прежними жильцами. Мы их почти не читали. Юрис несколько раз заезжал на почту, брал по пачке. Так что газеты были совсем новенькие.

– Ясно. А позже вам не случалось оторвать от них какой–нибудь кусок или уголок? Предположим, вы что–то делали в погребе, спешили, вдруг вам понадобилась бумага, и вы… – Гирт закончил фразу выразительным жестом.

Расма покачала головой:

– Нет.

– Ну хорошо. А Юрис? Он не мог так сделать?

– Не берусь сказать, думаю – вряд ли. Юрис вообще в погреб почти не спускался. Кроме того, что–то отрывать – не в его характере.

– Да? – заинтересованно воскликнул Гирт. – Между прочим, именно об этом я и хотел вас спросить! Мне показалось… Не стал ли Юрис в последнее время… буду говорить откровенно, несколько педантичным?

– Да, – кивнула Расма и сдвинула брови. – Весьма…

– Понимаю, – медленно проговорил Гирт. – Так я и думал. – Он что–то взвесил про себя, затем спросил: – Скажите, в эти дни Юрис пользовался молотком?

– Да, – Расма удивленно посмотрела на Гирта. – Вчера, когда раздвигал в зале большой стол… И что же?

– Ничего. Я просто размышляю. Скажите, он этот молоток потом оставил где–нибудь или положил обратно на то место, откуда взял?

– Наверняка положил обратно. – В голосе Расмы не было и тени сомнения. – Он всегда все клал на место. Не дай бог, если я его вещи где–нибудь забуду или хотя бы поменяю местами.

Гирт кивнул и снова задумался.

– Кто–нибудь из гостей бывал раньше на хуторе? – наконец спросил он.

– Нет, насколько мне известно, – никто.

– А сегодня кто–нибудь из них осматривал погреб?

– Погреб? Вроде бы нет. Первую группу гостей я сама познакомила с домом, но погреб не показывала. Позже, когда прибыли остальные, всех вместе еще раз водил по хутору Юрис. Он, кажется, тоже не открывал люка. Разве вы при этом не присутствовали?

– Да… Скажите, пожалуйста, когда вы кончили хозяйничать на кухне, в ведре оставалась вода?

– Ну, этого я не помню! Не обратила внимания. Наверно, немножко осталось… Правильно – совсем немного! Я еще подумала: надо сказать Юрису, чтобы сходил к колодцу. Потом забыла.

– А в тазу?

– Таз я вылила, это я знаю точно. Потом еще сполоснула и вытерла.

– Так. И еще один вопрос: когда в последний раз была закрыта на задвижку эта дверь? – Гирт показал головой на выход в коридор.

– Эта? Не знаю. По крайней мере за последние полгода, я думаю, никто ее не закрывал.

– Вы хотите сказать, что задвижкой вообще не пользовались?

– С тех пор как мы тут живем – нет. У меня не было нужды запираться на кухне, у Юриса тем более.

– Понятно… Спасибо, Расма, пока все. Мне еще нужно… тут кое–что сделать, и тогда с этим будет покончено. Все же потом мне опять понадобится ваша помощь.

– Вы уже что–нибудь узнали? – В голосе Расмы прозвучало едва заметное любопытство и в то же время некоторая настороженность.

– Ну, так – кое–что… Сейчас нет времени рассказывать, Может быть, чуть позже.

Расма кивнула и медленным шагом безмерно уставшего человека покинула кухню.

Едва за ней закрылась дверь, Гирт бросился в мастерскую и застыл на пороге.

Минут пять назад, осматривая эту комнату, он обратил внимание на то, что в штативе чего–то не хватает – в ряду молотков зияло пустое место. Глядя на заботливо разложенные инструменты, Рандер одновременно вспомнил педантичный порядок, который бросился ему в глаза в кабинете у Юриса, и в тот же миг его словно обожгло; он понял, что знает, каким предметом совершено убийство. Для полной ясности Гирт решил расспросить хозяйку, и то, что сообщила Расма, лишь укрепило его уверенность. Теперь следовало найти исчезнувший молоток. Вопрос лишь в том, где его искать.

Осматривая мастерскую, Гирт старался вспомнить, как в подобных случаях поступали другие преступники. Этот наверняка спешил – иначе поставил бы молоток на место. Значит, он не может находиться далеко от погреба… На кухне его не было. В коридоре? Вряд ли. Самое вероятное – молоток спрятан в мастерской. Если б здесь на него случайно наткнулись, он вызвал бы меньше всего подозрений.

Гирт пошарил под шкафом, заглянул наверх, открыл дверцы, обвел глазами полки. Нет, тут его не было… Под столярным столом лежал вместительный ящик. Гирт нагнулся, зажег карманный фонарик… Наконец! В ящике среди стружек, старых железок и поломанных тисков валялось то, что он искал.

Гирт внимательно осмотрел молоток. Следов крови не нашел, надо полагать, отпечатки пальцев тоже не удастся обнаружить. Тем не менее орудие само по себе было важным доказательством. Он прикинул на глаз ширину обуха, затем спустился в погреб, сравнил с раной в черепе и вмятинами на сломанной ступеньке. Сомнений не оставалось – в его руках тот самый предмет, которым убит Юрис.

Гирт Рандер вернулся на кухню, закурил сигарету и попытался мысленно восстановить весь ход преступления. Картина вырисовывалась довольно ясная. Молотком преступник наверняка запасся заранее. Встретившись с Инсбергом наедине, на кухне у люка или в погребе, он нанес ему смертельный удар: сразу и неожиданно для Юриса или после короткой схватки. Вероятнее всего, убийство произошло у входа в погреб – в тот момент, когда Юрис только что открыл крышку люка или когда он начал спускаться вниз. Прикончив свою жертву, убийца, очевидно, закрыл дверь кухни на задвижку, чтобы кто–нибудь случайно его не застиг. Конечно, чтобы войти на кухню, можно было сделать круг и попасть в нее через мастерскую, но тем временем преступник успел бы закрыть люк. Затем он оттащил труп поглубже в погреб, взял с полки банку со сливами и, держа ее над затылком Юриса, разбил молотком. Все это, несомненно, было проделано в кожаных перчатках. Обыскав карманы убитого и забрав ключи от машины, а может быть, и не только ключи, преступник тем же молотком проломил ступеньку, после чего оторвал от газеты угол, вытер кровь со ступенек и пола и, выбравшись наверх, закрыл люк.

Затем он бросил орудие убийства в ящик под столярным столом, налил в таз воду, сполоснул руки, открыл задвижку и вышел в столовую. Там он вынул из трубки микрофон, который ему предстояло еще где–то спрятать вместе с ключами, перчатками и окровавленной бумагой.

Разумеется, события могли развертываться и в несколько ином порядке, но Гирт Рандер не сомневался, что в общем преступление совершилось именно так. Сколько же времени для этого потребовалось? Гирт тщательно взвесил все обстоятельства и пришел к заключению, что, действуя быстро, а, надо полагать, так и было, убийца мог бы уложиться приблизительно в пять, шесть минут. Конечно, только в том случае, если он не долго раздумывал. Тут Рандер спохватился, что мысленно все время называет виновного «он», хотя убийцей с таким же успехом могла быть и женщина.

Судя по оружию, убийство не было запланировано и подготовлено заранее, до приезда на хутор Межажи. Поэтому напрашивалась мысль: чтобы с такой ловкостью тут же, по горячему следу, имитировать несчастный случай, преступник по крайней мере должен был хорошо знать погреб. Однако, как утверждала хозяйка, никто из участников вечера погреба раньше не видел. За исключением, конечно, самой Расмы. С другой стороны, если разобраться, это было не так уж необходимо. При определенной находчивости и быстроте реакции преступление мог совершить и тот, кто не был прежде знаком с обстановкой.

Гирт Рандер напряг память, чтобы вспомнить, как вел себя каждый из гостей в тот момент, когда он обнаружил труп Юриса. Подумав, он вынужден был признать, что единственный человек, кого трудно в чем–либо заподозрить, была Ирена. Если только все ее поведение не игра. Впрочем, так правдоподобно Ирена вряд ли могла сыграть. А если при этом вспомнить, какое умение ориентироваться, какая находчивость требовалась от преступника в погребе, то становилось совершенно очевидным, что такая изощренность не вяжется с обликом той Ирены, которую Рандер весь этот вечер видел перед собой. Ну, а остальные? По его мнению, никто не вел себя так, чтобы остаться вне подозрений, да и знал он их слишком мало, чтобы о ком–нибудь судить.

Рандер бросил окурок в плиту и вышел из кухни.

В столовой он уже никого не застал. Гости собрались в зале, за исключением Алберта. Через открытую дверь «будуара» Гирт увидел, что тот сидит там один в кресле и мрачно курит.

Дина стояла у камина, в котором снова горел огонь, и, погруженная в свои мысли, медленно переворачивала чурки. Ее муж у радиолы со скучающим видом перебирал пластинки, читал надписи на обложках. Остальные расселись за столом на своих прежних местах – Расма в конце стола, Ирена и Зирап на длинной скамье у стены, а на стуле слева от Расмы – Калвейт. Все поникшие, молчаливые, неподвижные. Один Зирап тихо, но торопливо ковырял вилкой в тарелке, уплетая остатки салата.

Увидев Рандера, Улас оставил в покое пластинки и повернулся в его сторону. Он успел обрести обычную барственную самоуверенность и, усмехнувшись, спросил с легким оттенком обиды в голосе:

– Как это следует понимать, товарищ детектив, мы считаемся уже арестованными?

– Пока еще нет. – Гирт тоже чуть заметно усмехнулся и спросил: – Скажите, пожалуйста, в вашем фотоаппарате еще осталась пленка?

– Кажется, да. А в чем дело?

– Вы не могли бы мне одолжить аппарат на несколько минут? Вместе со вспышкой?

Улас поднял брови и пожал плечами:

– Пожалуйста, ничего не имею против! Только что вы собираетесь снимать?

Актриса у камина обернулась.

– Какой ты, Харелл, иногда бываешь несообразительный! – Она деланно вздохнула. – Вопрос товарища Рандера означает то, что жертвы преступлений фотографируют не только в детективных фильмах и романах. Надеюсь, у тебя еще осталось несколько кадров?

Улас снял с подоконника аппарат, проверил и сказал:

– Снимков восемь выжать еще можно. Только предупреждаю: «блиц» иногда капризничает…

Он протянул фотопринадлежности Гирту. Тот поблагодарил его кивком головы, повесил аппарат с «блицем» на плечо, спросил, какая чувствительность у пленки, и быстрыми шагами вышел из зала.

Теснота в погребе мешала выбрать для съемок место. К тому же фотографированием обычно занимался эксперт, это не было специальностью Рандера, и для верности он прощелкал почти все оставшиеся кадры, меняя выдержку и ракурсы, насколько позволяла теснота. Потом выбрался из погреба, зашел в мастерскую и последним кадром запечатлел спрятанный под столярным столом молоток.

Кончив фотографировать, Гирт вынул кассету, положил ее во внутренний карман пиджака, затем отнес аппарат в зал и вернул владельцу.

На обратном пути в кухню его остановил тихий возглас:

– Гирт!…

Обернувшись, он увидел, что Расма последовала за ним и остановилась в дверях зала. Медленно, словно нехотя, она подошла поближе и спросила неуверенно:

– Теперь можно… наконец, поднять Юриса оттуда? Я имею в виду положить… ну, хотя бы в постель.

Гирт нахмурился, секунду–другую молча смотрел на Расму, затем опустил глаза.

– Я понимаю, но… к сожалению, должен вас огорчить.

Глаза Расмы расширились, и Рандер увидел, что в них промелькнуло недоверие, чуть ли не возмущение, а потом и какой–то страх, смешанный с отвращением.

– Неужели он все время должен лежать там, как сейчас?

– Я знаю, это может показаться чудовищным, поверьте мне, Расма, и мне тоже… Короче говоря, Юрис был моим другом, очень старым другом. – Гирт помолчал. – Таких бывает немного… Но пока не приедет врач и все, кому положено, он должен оставаться там. Я очень сожалею, но ничего не поделаешь.

Расма опустила глаза. Между ними повисла напряженная тишина. Затем, не поднимая глаз, она спросила:

– Можно ли, по крайней мере, его чем–нибудь накрыть?

– Да, конечно, – кивнул Гирт.

– Спасибо хотя бы за это… – вздохнула Расма. – Могу ли я подняться в спальню?

Гирт вопросительно глянул на нее, а затем ответил:

– Идите, пожалуйста! Я подожду вас.

Он остался в коридоре у лестницы. Минуту спустя услышал, как наверху тихо скрипнула дверца шкафа, и вскоре хозяйка вернулась, неся в руках сложенный кусок белой ткани.

На кухне Расма, не произнося ни слова, протянула сверток Рандеру, медленно опустилась на табурет и застывшим взглядом стала смотреть, как он открывает люк. Гирт спустился в погреб, накрыл мертвого друга простыней, еще раз огляделся вокруг и вернулся на кухню к Расме.

– Так, – проговорил он вполголоса, – больше тут делать как будто нечего. Только все должно остаться на своем месте – никто ничего не должен трогать.

– Вы полагаете, что милиция… что ваши товарищи что–нибудь еще тут найдут?

– Непременно найдут… – Рандер посмотрел на выход в коридор. – У этой двери, кажется, нет ключа?

– Нет.

– А у той, второй, в пустой комнате?

– У той вроде был.

– Тогда выйдем через нее.

Прежде чем уйти, надо было как–то закрепить дверь, чтобы никто не мог ее открыть с другой стороны. Задвижку трогать было нельзя. Он поставил у входа табуретку, отыскал в ящике с дровами подходящей длины полено, втиснул его между табуреткой и дверной ручкой так, чтобы на нее нельзя было нажать. После этого забрал свой портфель и, пропустив хозяйку вперед, направился через мастерскую и склад в пустую комнату. По дороге еще раз проверил все окна. Ни одна новая наклейка не попалась ему на глаза.

Свет на кухне и в мастерской Гирт погасил и поэтому дорогу освещал карманным фонариком. В двери, которая вела из пустой комнаты в коридор, действительно торчал ключ. Он сунул его в замочную скважину со стороны коридора, повернул два раза и опустил в карман. Все восточное крыло дома теперь было заперто. Тому, кто хотел в него попасть, пришлось бы взламывать дверь. А это, в конце концов, не так–то просто.

Рандер увидел, что Расма пересекла коридор, протянула руку, чтобы открыть дверь в зал, и остановил ее.

– Одну минуточку, Расма!… Я понимаю, вам сейчас очень тяжело, к сожалению, я вынужден снова вас потревожить. Дело в том, что у меня появились кое–какие вопросы, которые не терпят отлагательств. Но прежде всего я хочу вас попросить: не согласитесь ли вы осмотреть все помещения и проверить, не произошло ли в них сегодня каких–нибудь изменений? Может, чего–нибудь не хватает, например. Мы могли бы начать с нижнего этажа, скажем, со столовой.

Расма молча кивнула, и они двинулись в противоположный конец коридора.

Глава четвертая

Гирт начал осмотр столовой с окна. Отодвинул в сторону занавески, бесшумно скользнувшие кольцами по никелированному стержню, тщательно обследовал подоконник, еще раз проверил наклейки на щелях, ощупал полоски бумаги, затем повернулся лицом к комнате и прошелся по ней глазами. Вполне возможно, что перчатки, ключи от машины, а также микрофон спрятаны именно тут. Однако перебрать все до последней мелочи у Гирта не было времени. Ладно, это еще успеют другие. Главное сейчас – убедиться в том, что ни один из этих предметов не спрятан в таком месте, откуда его можно было бы легко и незаметно для окружающих забрать.

Расма обошла столовую и повернулась к Рандеру:

– Я ничего такого не вижу… Кажется, все в порядке.

Гирт кивнул и начал в свою очередь быстро обследовать комнаты. Он действовал методично и, следуя старой привычке, двигался по часовой стрелке. Расма стояла и наблюдала, как гость, начав с печки, заглядывает под буфет, под диван, под телефонный столик.

В дверях зала появился Улас. Остановился на пороге и какое–то время с любопытством следил за действиями Рандера. Потом уголки его губ дернулись, и он спросил не без яда:

– Не нужно ли помочь?

Гирт оглянулся.

– Нет, спасибо, обойдемся.

Двигаясь вдоль стены, он приподнял нижний край висящей на стене картины, ощупал оба мягких кресла и остановился посреди комнаты у стола. Вазу с хризантемами, которые привез Зирап, Гирт решил не трогать. Открыв коробку с кубинскими сигарами, он заглянул в нее, потом проверил, не спрятано ли что–нибудь под скатертью, и, наконец, повернулся к Расме:

– Ладно… Пошли дальше!

В зале Расма бегло обвела глазами немногочисленную мебель и, не останавливаясь, направилась дальше, в свою комнату. Гирт, провожаемый взглядами всех присутствующих, осмотрел подоконники и последовал за хозяйкой.

Алберт в квадрате, вытянув длинные ноги, по–прежнему угрюмо сидел в «будуаре» и даже внимания не обратил на вошедших. Пока Расма по очереди открывала ящики своего небольшого письменного столика, Гирт проверил оба окна и после краткого размышления рассудил, что позже пройдется по этой комнате один.

Стоя за спиной у Алберта и дожидаясь Расмы, он снова задумался над мотивами преступления. Смерть Юриса должна была иметь причину! Самоубийство или несчастный случай отпадали с самого начала. Факты подтвердили преступление. Теперь нужно было найти основание.

Предположение, что убийца – маньяк, Гирт сразу отбросил. Однако других, реально возможных мотивов набиралось не так уж и много. Жадность? Или, грубо говоря, ограбление? Месть? Быть может, ревность или какой–либо другой повод, связанный с перипетиями любви? Пока ухватиться было не за что.

Гирт вспомнил, что днем хозяин, предлагая остаться в Межажах еще на один день, пообещал ему кое–что рассказать и намекнул при этом, что последнее время с ним что–то приключилось… Что он хотел ему поведать? Имело ли это какое–либо отношение к последовавшей трагедии?

И вообще: почему Инсберга убили именно в Межажах, именно тогда, когда в доме было полно людей? Как место, так и время были крайне неподходящими – вся затея сопряжена с колоссальным риском. Очевидно, преступник не мог ждать… Но чего? Спешка в столь неподходящих условиях как бы наводила на мысль, что преступник любой ценой хотел заставить Юриса замолчать, и притом немедленно. Почему?

Размышления Рандера прервала хозяйка:

– Ну… как будто все.

В ответ на его вопросительный взгляд Расма пожала плечами:

– Все в порядке.

Гирт указал на верхний этаж, и они направились туда.

Сперва зашли в спальню – ее дверь была ближе к лестнице. Пока Расма проверяла платяной шкаф и полочки трюмо, Рандер включил фонарик и еще раз облазил оба закутка под стрехой. На этот раз он проделал это гораздо обстоятельнее, тем не менее толстый слой пыли свидетельствовал, что здесь давно никто не бывал.

Уже собравшись вернуться в комнату, Гирт услышал озадаченный возглас хозяйки. Он быстро пролез в низкую дверцу и увидел, что Расма стоит у тумбочки рядом с кроватью и смотрит в открытый ящик.

Заметив Рандера, Расма подняла на него растерянные глаза и, словно уговаривая себя, произнесла:

– Этого не может быть!…

– Что случилось?

– Пропали деньги! Из ящика.

– Сколько?

– Пятьсот рублей.

– Так… С каких пор они там находились?

– Со вчерашнего дня.

– Вы сами положили?

– Нет, Юрис.

– Они лежали в кошельке, завернутые в бумагу или как–то по–другому уложены?

– Нет, просто так – в пачке.

– И где находилась пачка?

– Вот тут, сверху.

– Значит, если кто–то открывал ящик, то сразу мог увидеть деньги?

– Наверное… Ну, да.

– Ясно…

Рандер замолчал. Расма сделала несколько шагов и медленно опустилась на пуфик перед зеркалом.

– В каких купюрах были деньги?

Расма подумала, затем покачала головой:

– Точно не скажу. Знаю только, что одна бумажка была сотенная – те я всегда разглядываю, потому что они не часто попадаются. Потом, помню, были четыре двадцатипятирублевки. А может, и больше. Но в основном – десятки.

– И когда вы их видели в последний раз?

– Сегодня утром.

– Не могло ли случиться так, что Юрис переложил эти деньги в другое место? Скажем – в ящик письменного стола в кабинете?

– Не знаю. Может быть.

– Посмотрите, пожалуйста!

Расма пошла к дверям, а Рандер склонился над ящиком тумбочки. Наружная дощечка – покрыта лаком, ручка – из пластмассы. Чтобы не испортить возможные отпечатки пальцев, он осторожно задвинул ящик, хотя по правде не надеялся, что эксперту удастся тут найти что–либо путное. А затем последовал за Расмой в кабинет.

Пока она рылась в письменном столе, Гирт осматривал книги. К сожалению, как он предвидел, края полок оказались совершенно чистыми: очевидно, хозяйка, готовясь к торжествам, старательно вытерла пыль, поэтому установить, вынимали отсюда книги или нет, не представлялось возможным.

Расма закрыла дверцы письменного стола.

– Тут тоже нет, – сообщила она и села на стул.

– Может быть, Юрис засунул их в какую–нибудь книгу?

– Нет, в книгах он никогда ничего не прятал, это я знаю совершенно точно.

Гирт присел на подлокотник кресла напротив Расмы.

– И вообще, что это были за деньги?

– Часть гонорара. Недавно в Москве у Юриса вышла научная брошюра.

– Но почему он привез такую сумму сюда?

– Думали потратить ее на разные хозяйственные дела. К окнам нижнего этажа собирались приделать ставни. И потом, насколько я знаю, мы еще не расплатились с мастером, который тут работал летом… Да, Юрис еще хотел купить у соседей старинный сундук.

Рандер задумчиво кивнул, внимательно посмотрел Расме в глаза и в который раз поразился их светлой голубизне, столь разительно контрастирующей с темными от природы волосами. Однако эта ясная голубизна вовсе не помогала понимать, что чувствует и думает эта женщина… Не отводя взгляда, он спросил:

– Почему, обнаружив исчезновение денег, вы воскликнули: «Этого не может быть!»?

По лицу Расмы пробежало смущение, но в следующий миг она уже совладала с ним.

– Почему?… Мне было трудно представить – да я и сейчас еще не могу до конца в это поверить, – что Юриса кто–то мог бы… Из–за этих нескольких сотен.

– А из–за чего, вы допускаете, мог бы? – немедленно спросил Гирт.

Расма чуть заметно покраснела, посмотрела на Рандера и ответила просто:

– Не знаю.

После короткого молчания Гирт сказал:

– Ну ладно… Как вы думаете, кто из гостей знал, что Юрис получил гонорар?

Она слегка пожала плечами:

– Трудно сказать. Большинство, наверное, знало. Товарищи по работе – Зирап, Калвейт… Мне кажется, что знали также и супруги Улас. – Немного погодя она добавила: – И, по всей вероятности, Ирена тоже.

Рандера несколько удивил тон, каким Расма произнесла последние слова, – ему почудился в нем скрытый сарказм. Он подождал немного, однако хозяйка больше ничего не сказала, и Гирт спросил:

– Кто поднимался сегодня вечером в спальню?

– Насколько мне известно, – Дина. Может, и Алберт. Затрудняюсь сказать.

– Ладно, оставим это пока. К своему огорчению, я должен задать вам еще несколько вопросов. Припомните, вы не замечали последнее время за Юрисом каких–нибудь странностей? К примеру, вел себя не так, как обычно, или, скажем, был взволнован, чем–то обеспокоен?

– Я понимаю, – Расма задумалась. – Нет, ничего подобного припомнить не могу. Мне кажется, что он был таким, как всегда. Допустим, чуть более взвинчен, но это, на мой взгляд, из–за сегодняшнего праздника. Понимаете, все эти приготовления, спешка и… так далее.

– Да, ясно. У Юриса были враги?

– Вообще? Об этом я судить не берусь. Может, и были, а может, нет. Во всяком случае, мне он о них никогда не говорил.

– Если я вас правильно понял, по вашему мнению, среди гостей ни одного врага нет?

Расма зарделась.

– Разумеется! – вскинулась она с явным возмущением. – Между прочим, гостей Юрис приглашал сам. Неужели вы полагаете, что он позвал бы такого, кто был бы готов… который хотел бы его…?

– Простите, – примирительно сказал Гирт, – я не хотел никого оскорбить. Все же давайте рассуждать логически и не забывать о фактах…

Расма внезапно поникла и опустила голову.

– Вы правы, – тихо сказала она. – Извиниться должна я«В самом деле, я начинаю нести чушь… Все это так невероятно!

Гирт кивнул, потом сказал:

– Юрис ведь мог не знать и, очевидно, не знал, что один из участников вечера… таков. Словом, я хотел от вас узнать, кто они, сегодняшние гости, и насколько хорошо вы их знаете?

Он вынул из кармана блокнот и ручку.

Расма молчала.

– Странно, – наконец заговорила она. – Когда я начинаю думать, выходит, что я действительно их мало знаю. Вообще гостей мы созывали довольно редко, и идея отпраздновать юбилей возникла у Юриса неожиданно и совсем недавно. Поэтому он приглашал гостей в большой спешке и кое–кого, наверное, позвал случайно. Так что многого рассказать я вам не сумею. Ну, лучше всех мы знаем… я знаю Уласов. Дина была единственной, кого еще пригласила и я. Кто она – вы, конечно, знаете. Мы познакомились довольно давно, как говорят, «через мужей». С Харалдом Юрис учился в институте. Он тоже инженер и работает на телевидении. Уласы иногда бывают у нас, а мы – у них. Несколько лет назад мы на машинах вместе съездили в Карпаты.

Выдержав паузу, Рандер спросил:

– А откуда они знают меня?

– То есть как?

Расма удивленно подняла голову.

– На кухне Улас сказал что–то в этом роде.

– А я сама им рассказала. Дина спросила меня, кто вы такой.

– Понимаю. Ну, а остальные?

– Если я не ошибаюсь, вместе с Юрисом и Харалдом Уласом в институте учился и Калвейт. Потом он и Юрис были коллегами на заводе. Теперь, я слышала, Калвейт работает инженером где–то в другом месте. Раньше, бывало, он приходил к нам домой, правда нерегулярно. В этот раз Юрис пригласил его на день рождения, случайно встретившись с ним на улице.

«Так же, как и меня», – подумал Гирт. И спросил вслух:

– Зирап?

– Его я знаю меньше всех. Вернее, совсем не знаю. Мне известно только, что он товарищ Юриса по работе. У нас Зирап до сих пор ни разу не был, и насколько я поняла со слов Юриса, он его даже не приглашал.

– Вот как?

– Ну да, очевидно, Зирап каким–то образом сам выведал про юбилей и приехал незваный.

– Хорошо, еще остались Алберт с женой.

– Да, Алберт… Где он теперь работает, я даже толком не знаю, кажется он имеет какое–то касательство к радиоприемникам… Помню, Юрис познакомился с ним довольно давно, как говорится, по кандидатской линии. Алберт тогда еще учился в аспирантуре, он разыскал Юриса, у них обоих завязались какие–то дела в связи с его диссертацией. С тех пор они изредка встречались, потом встречи участились… Однажды Алберт с женой пришел к нам в гости, в тот самый раз они познакомились с Уласами. Ирена… Ну, Ирена – это Ирена, – Расма усмехнулась и пожала плечами, как будто этим уже все было сказано. – Вы, наверное, сами видите, какая она.

– Да, – Гирт захлопнул блокнот, положил его в карман и посмотрел хозяйке в глаза. – А теперь, Расма, скажите откровенно – вы кого–нибудь подозреваете?

Щеки Расмы залил легкий румянец. Она посмотрела на свои пальцы, покрутила золотое колечко и наконец ответила несколько раздраженно:

– Я же вам сказала, что нет.

– Вы сказали, что не знаете, почему Юриса убили, что вам случившееся кажется невероятным, и в этом отношении я вас вполне понимаю. Теперь я спрашиваю, не шевельнулось ли в вас подозрение, пусть слабое, смутное, необоснованное, однако такое, которое могло бы послужить точкой опоры, нитью… Скажем, версией, над которой имело бы смысл подумать, которую можно было бы проверить.

Пока он говорил, к Расме вернулась ее прежняя бледность, и, когда он умолк, она уверенно тряхнула головой:

– Нет.

– Так… – Гирт взглянул на часы, было восемь минут двенадцатого. Он поднялся. – Я надеюсь, вы не будете возражать, если я воспользуюсь вашей комнатой, чтобы переговорить со всеми по очереди?

– Разумеется, нет. Пожалуйста, делайте, что нужно.

Рандер взял портфель и вместе с хозяйкой сошел вниз.

Кто–то принес в зал одно из мягких кресел и поставил напротив камина. Откинувшись на спину, Дина Уласе курила сигарету и застывшим взглядом смотрела на пламя. Алберт в квадрате по–прежнему в одиночестве торчал в кабинете Расмы. Остальные четверо сидели вокруг стола, и Улас из полупустой бутылки сосредоточенно разливал водку по рюмкам.

Встав позади стула, на котором недавно сидел юбиляр, – кстати, его пиджака на спинке уже не было, очевидно, Расма убрала, – Гирт обвел гостей долгим взглядом. Сперва надо было выяснить, в какое примерно время произошло убийство. По идее следовало бы каждого расспросить отдельно, потому что в общем разговоре ответы одних могли повлиять на ход мыслей других, сопоставляя про себя факты и пытаясь вспомнить подробности, люди могли, сами того не желая, заразиться мнением большинства. С другой стороны, Рандер прекрасно понимал, что в теперешних условиях изолировать гостей друг от друга невозможно, и, пока он уединится с одним, остальные не преминут воспользоваться случаем и между собой все обсудят; поэтому Гирт решил: лучше, если они будут говорить при нем, тогда он не только услышит все, но и проследит за собеседниками. Рандер оперся руками о спинку стула и по–деловому сказал:

– Мы должны выяснить, кто и когда в последний раз видел Юриса живым. – И добавил чуть громче, обращаясь к сидящему в соседней комнате Алберту: – Можно и вас попросить сюда, товарищ?

– Алберт, иди сюда! – воскликнул Улас.

Однако тот и не думал внимать просьбе – повернул голову и неприязненно произнес:

– Я оставил его живым и здоровым в зале, когда выходил из него, чтобы подняться в кабинет. Больше я ничего об этом не знаю!

Гирт нахмурился, следующий его вопрос прозвучал уже резче:

– В котором часу это было?

– Я на часы не смотрел, – отозвался Алберт. – Вы это наверняка сделали, так что можете вычислить. Я вышел вскоре после вас.

Гирт молча проглотил грубость. Он вспомнил, что Алберт вошел в кабинет спустя минут пять после него, но сколько тогда показывали часы, Гирт и сам не знал.

Вдруг неожиданно заговорила Ирена:

– Я видела Юриса еще и позднее. Он сидел здесь в зале, а я пошла в комнату Расмы. Чуть погодя и он туда заглянул, а потом… потом я его уже больше не видела, – голос у Ирены задрожал.

– Когда это было? – спросил Рандер, вынимая блокнот.

Ирена помотала головой и, с трудом сдерживая себя, ответила:

– Не знаю. Но когда я оттуда выходила, моего мужа здесь уже не было. Я тоже не знаю, в котором часу Юрис вошел, я листала журнал и…

Она торопливо принялась искать носовой платок, нашла его и шумно высморкалась.

– Сколько времени Юрис там оставался? – Рандер кивнул в сторону «будуара».

Ирена вытерла глаза и пожала плечами:

– Совсем недолго. Может быть, минуту…

– Наверное, это происходило в то самое время, когда он собирался пойти за вином, – заметил Улас.

Он повернулся к Расме:

– Помнишь, когда мы тут сидели за столом, Юрис вроде упомянул о домашнем вине, дескать, не мешало бы его достать.

Расма кивнула:

– Да…

– Ну и после этого мы его, кажется, больше не видели?

Расма молча согласилась.

– Вы тоже слышали этот разговор? – Рандер снова обратился к Ирене.

– Не припоминаю.

– Она к этому времени, наверное, уже вышла, – подтвердил Улас. – Тут еще сидел только… и он обвел глазами присутствующих.

– Я слышал этот разговор, – спокойно откликнулся Калвейт. – Но когда в свою очередь я зашел в комнату супруги Юриса, он еще оставался в зале. Это и был последний раз, когда я его видел. Где–то без пятнадцати девять, как мне кажется.

– Значит, после того как Юрис пообещал пойти за вином, он пошел за ним не сразу? – спросил Гирт Уласа.

– Нет… – тот неуверенно посмотрел на Расму. – Очевидно… да нет, пожалуй. Я, ей–богу, не обратил внимания.

– Погодите, погодите! – вдруг вмешался в разговор Зирап. – Мне кажется, я знаю! Я все время сидел там, – он показал на маленький столик, – и занимался музыкой: ставил пластинки, настраивал радио и все такое. Поэтому то, что тут говорили, я почти не слышал, но во сколько Юрис вышел, я помню! Было так: как раз в тот момент по радио кончили передавать «Эстрадные мелодии» или как их там, и когда Юрис проходил мимо меня, я окликнул его: «Эй, новорожденный, куда тебя несет – сейчас будет «Спокойной ночи, малыши!“ Он только махнул рукой и ушел. И назад не воротился… Часы в это время показывали без десяти девять. Еще помню, я выключил радио и поставил пластинку…

– Правильно, – кивнула Расма. – Теперь и мне приходит на память, что было так.

– Да, – согласился Улас. – Это восклицание Вилиса я как–то сквозь туман припоминаю.

– А я сейчас начинаю подозревать… – неожиданно заговорила Уласе, до той поры молча сидевшая у камина, так что все взгляды невольно обратились к ней. Не закончив фразу, актриса бросила в огонь окурок, вынула из сумочки новую сигарету, прикурила и только после этого снова заговорила: – Начинаю подозревать, что я, наверное, была последней, кому посчастливилось видеть Юриса живым. Если я только не ошибаюсь, он в двадцать пятьдесят пошел отнюдь не за вином.

– Как это? – взволнованно воскликнул Зирап.

– Потому что, по моим соображениям, он примерно около этого времени появился наверху в спальне.

Уласе глубоко затянулась, медленно выпустила дым.

– Я встретила его еще раньше по пути туда. Он шел мне навстречу…

– Простите, – перебил ее Рандер. – Вы не знаете, когда это происходило?

– Могло быть что–то около половины девятого.

– И где именно вы его встретили?

– В коридоре.

– Откуда он шел?

– Вот уж этого я не знаю. Мы разминулись почти у входа. – Уласе показала на дверь зала.

Гирт кивнул, и она продолжила:

– Я поднялась наверх и прилегла на постель – что–то устала, да и голова немного побаливала. Спустя четверть часа, а то и позже в спальню вошел Юрис. Он был… ну, навеселе и соответственно весьма словоохотлив, какое–то время я слушала его, но наконец мне… Словом, я почувствовала себя лучше, голова почти перестала болеть, так что я встала и сказала, что ухожу. Мы вместе вышли из спальни, я направилась прямо в кабинет, где вы, – она посмотрела на Рандера, – с Албертом сидели у телевизора, а Юрис начал спускаться по лестнице. В следующий раз я его увидела уже там, в погребе…

Рандер задумчиво склонил голову. Он знал: актриса говорит правду, так как вспомнил, что в тот момент, когда она входила в кабинет, он слышал голос друга и даже заметил в проеме закрывавшейся двери его голову и плечи. Вместе с тем Гирт понял, что именно он и был последним, кто видел Юриса в живых, не считая, конечно, убийцу. Тут в его памяти ожила еще одна деталь: как раз в эту секунду весь экран телевизора заполнили часы, показывавшие без двух или трех минут девять.

Гирт окинул глазами запись в блокноте. Выделил из всех высказываний самое существенное и набросал приблизительную схему времени. Если допустить, что актриса вышла из зала в половине девятого, он сам оставил там Юриса примерно в 20.35, а Алберт в 20.40. Если никто не врал, то последующие десять минут – до 20.50 – хозяин собирался идти за вином, ненадолго заглянул в комнату жены, затем поднялся наверх в спальню, где задержался до 20.58, после чего спустился вниз. Начиная с этого момента сведений о нем больше не было.

Рандер вспомнил, что Расма начала искать мужа незадолго до половины десятого – телевидение все еще показывало «Время». Значит, убийство произошло в течение этого неполного получаса – где–то между девятью часами и половиной десятого… Но причина? Пока Гирту был известен только один мотив: деньги. Могло случиться, что Инсберг разоблачил вора или даже поймал его с поличным, и тот испугался гласности. Не исключено также, что деньги находились у Юриса и преступнику пришлось их отнимать у него силой. Был ли этот мотив верен? И кто из участников вечера мог оказаться способным из–за пятисот рублей убить человека?

Взгляд Рандера невольно скользнул по рукам сидящих вокруг него людей. Эх, если бы можно было всех как следует «обработать»! Проверить пальцы, носовые платки, одежду – нет ли на них следов крови или сливового сиропа; обыскать карманы – не лежит ли у кого пачка с деньгами, ключи от «Москвича», перчатки, микрофон… Но это было нереально. Обыщешь их, как же! И не мечтай! Если еще принять во внимание, что трое из присутствующих – женщины… Да, дела…

Ладно, теперь он должен познакомиться со всеми поближе и главное – выяснить, что каждый из них делал в эти роковые полчаса: где был, куда ходил и когда, с кем находился вместе, кто кого видел и где.

После рассказа актрисы в зале воцарилось молчание. Рандер встретил обращенный к нему взгляд Ирены, в котором отразился страх. Почему она так сильно волнуется? Да и не только она – заметно нервничал и Зирап, даже в Уласе появилась излишняя нервозность.

Гирт, показывая глазами на магнитофон, спросил хозяйку:

– Скажите, пожалуйста, у вас тут есть микрофон?

– Нет.

Гирт прочел во взгляде Расмы недоумение, – видимо, до нее не сразу дошел смысл вопроса, – однако не стал ничего объяснять.

В каком–то смысле даже лучше, если он обойдется без магнитофона. Конечно, запись разговоров могла бы потом весьма пригодиться, потому что вести какие–либо протоколы, естественно, он не мог. С другой стороны, включенный аппарат, несомненно, подействовал бы на собеседников угнетающе, сознание, что любое слово фиксируется, всех сковало бы, люди стали бы сдержаннее в высказываниях, и разговор лишился бы свободы и непринужденности, после чего узнать что–нибудь стало бы намного труднее.

Гирт сунул в карман свои записки и сказал:

– Нам придется тут кое–что выяснить, и я очень надеюсь, что вы мне в этом поможете. А сейчас, чтобы не беспокоить всех, я «перебазируюсь» в ту комнату.

Он взял стул, позади которого стоял, и, неся портфель в другой руке, направился в «будуар».

В ближайшие минуты ему предстоял весьма неприятный разговор, он достаточно насмотрелся на Алберта, чтобы иметь ясное представление о том, как поведет себя этот человек, когда к нему начнут приставать с вопросами – в этом отношении Гирт не тешил себя иллюзиями. В конце концов, хорошо хотя бы то, что столкновение, которого все равно не миновать, произойдет в самом начале и притом с глазу на глаз.

Гирт вошел в комнату, затворил за собой дверь и поставил стул у письменного стола – наискосок от кресла, в котором сидел Алберт, затем поставил портфель на пол рядом с собой, уселся и сказал:

– Я бы хотел с вами поговорить.

Алберт пожал плечами.

– Пожалуйста! – В его голосе звучала одновременно и ледяная вежливость, и нескрываемая ирония. – Сейчас на дворе очень скверная погода, не правда ли?

Гирт закурил и после небольшой паузы спокойно сказал:

– Мне кажется, мы могли бы поговорить и более толково.

В сжатых губах Алберта промелькнула усмешка.

– Почему вы закрыли дверь? – внезапно спросил он. – У меня нет секретов.

– Чтобы никто нам не помешал.

Муж Ирены смерил Рандера колючим взглядом и коротко спросил:

– Что вы от меня хотите?

– Может быть, сначала познакомимся?

Алберт еще раз пожал плечами, как бы желая сказать: «Особого желания не испытываю», затем не без ехидства полюбопытствовал:

– Скажите, теперь все люди вашей профессии стали такими церемонными?

– Наверное. Во всяком случае, я надеюсь, что это так, – в тон ему ответил Рандер. – Итак, как вас зовут?

– Смешной вопрос, как будто вы этого не знаете!

– Знаю только, что вы Алберт.

– Ну и что же вам еще нужно?

– Мне хотелось бы узнать и фамилию.

Ершистый гость невесть почему впал в ярость.

– Это и имя и фамилия! Куда уж проще! Или вашему уму недоступны такие простые вещи?

Рандера наконец осенило. Так вот почему он Алберт в квадрате! Очевидно, родители этого человека обладали своеобразным чувством юмора, которое не изменило им даже при выборе имени для сына. Гирт покачал головой:

– Не такой уж я бездарный: сообразил все же с некоторым опозданием. – Он тщательно стряхнул пепел с сигареты, потом спросил: – Когда вы родились?

– Хотите поздравить меня с юбилеем?

– Еще не решил… Ну ладно, если это тайна, – оставим. Но, может быть, вы мне хотя бы скажите, где работаете?

Теперь и Алберт достал сигарету. Нервно чиркая спичками, он отрезал:

– Это абсолютно не ваше дело!

– Так? Допустим… Скажите, пожалуйста, какие были ваши отношения с Юрисом?

– Отношения? Никакие! – Алберт снова пожал плечами и добавил: – Вообще – за кого вы, в конце концов, меня и Юриса принимаете?

Рандер нахмурил брови:

– Может быть, обойдемся без колкостей и оскорблений? Я надеюсь, вы понимаете, что положение серьезное?

Алберт ничего не ответил, и Гирт продолжал допытываться:

– Вы хорошо знаете остальных гостей?

– Я их вообще не знаю, – не замедлил ответить Алберт и желчно пояснил: – К вашему сведению, я не стукач.

– Очень хорошо… – медленно произнес Рандер. Он понимал, что продолжая в таком духе, ни к чему не придет. В то же время не переставал удивляться: почему Алберт настроен так враждебно? Гирт почувствовал: в нем тоже закипает гнев и наперекор всем усилиям сдержаться голос его звучит резче, чем он хотел бы.

– Теперь, пожалуйста, расскажите, что вы делали после того, как вышли из кабинета!

Алберт выпрямился в кресле. Повернул тощее тело к Рандеру и, гневно уставившись на него, потребовал ответа:

– Это что такое? Допрос?

– Нет, почему… Скажем наведение справок. Или, говоря по–человечески, выяснение обстоятельств.

Темные волосы Алберта взъерошились, его и без того неряшливый костюм был посыпан пеплом, а складки на высоком лбу и вокруг рта обозначились глубже, чем обычно.

– Послушайте, – сказал он внушительно, – у вас нет никаких прав что–либо спрашивать! Если вы думаете, что Юриса убил я, – думайте себе на здоровье! Только сначала вы Должны это доказать! Понимаете – вы! Не я должен стараться кого–то убеждать, что я не верблюд!

– Это от вас… – начал было Рандер, однако Алберт не дал ему договорить:

– Между прочим, с таким же успехом я могу допустить, что Инсберга убили вы! Ясно? Вы подозреваемы ровно настолько, насколько и все остальные! И я могу вообще вам не отвечать!

– Конечно, можете, – это ваше право. Только не кажется ли вам, что вы ведете себя по–детски? Самое позднее завтра вам так или иначе придется отвечать – не мне, так кому–то другому. Я лично полагаю: всякий честный человек заинтересован раскрыть преступление как можно скорее.

– О моей честности разрешите судить мне самому! Заботьтесь сами о себе!

– Постараюсь… – Рандер с подчеркнутой почтительностью склонил голову и погасил сигарету в пепельнице. – Итак, что произошло после того, как вы оставили кабинет Юриса?

Алберт откинулся в кресле и, скривив лицо, вздохнул.

– Знаете, откровенно говоря, вы мне начинаете надоедать.

Гирт согласно кивнул.

– Отвечая откровенностью на откровенность, могу признаться – наши вкусы совпадают…

Его собеседник какое–то время молча курил, наконец сказал:

– Ну, хорошо. Оставив вас наедине с прекрасной Диной, я спустился вниз, обнаружил, что у меня кончились сигареты, подошел к вешалке, взял из пальто новую пачку. Потом сидел в столовой и курил. После чего… после чего через коридор вернулся в зал.

Рандер подождал немного, затем спросил:

– И дальше?

– Нет никакого «дальше»! Там я торчал до тех пор, пока на сцене не появилась наша актриса и не объявила с большой помпой радостную весть, что нужно искать Юриса.

– Сколько времени вы просидели в столовой?

– Я уже вам сказал, что не имею обыкновения смотреть на часы!… Может быть, минут пять.

– В коридоре и столовой вас кто–нибудь видел?

– Ага! Так я и думал! – Алберт рассмеялся кратким беззвучным смехом и затем с вызовом посмотрел на Рандера. – Представьте себе – не видел! Я там был один – слава богу, потому как хотел хоть на минуту избавиться от вашего замечательного общества. – Он гневно раздавил окурок и добавил с издевкой: – Так что видите – у меня были все возможности…

– Да, – спокойно согласился Рандер. – Но, может быть, вы кого–нибудь видели?

– Через закрытую дверь? Я в замочную скважину не подглядывал!

– Не слышали тоже?

– Что же я мог не слышать?! Галдеж рядом?

– Я имел в виду в коридоре. Или на кухне…

– По коридору ходили какие–то люди. Несколько раз.

– Кто?

– Откуда мне знать?

– Жаль… – проворчал Гирт и спросил: – Ну, а в зале?

– Что в зале?

– Кто там был, когда вы туда вошли?

– Черт его знает, кто там был… Зирап, конечно, – он сидел у радиолы и производил весь этот шум. Калвейт тоже там был. Потом вошла моя жена… Нет – сначала как будто вошла Расма. А Ирена вскоре после нее. Потом ненадолго исчез Зирап, а в этом промежутке, кажется, вернулся Улас… Или вернулся позже, и вообще – я не помню! – Раздражение Алберта готово было вспыхнуть с прежней силой. – В конце концов, я вам не швейцар и не табельщик!

Рандер вынул блокнот и быстро сделал какие–то пометки. Закончив, сказал:

– Спасибо!

– Ну, больше вам ничего не нужно?

– Пока нет.

– Я же еще не признался!

– Ничего, еще успеете, – Гирт улыбнулся, добавив, – если понадобится…

Он встал.

– А теперь… Как это ни было бы вам неприятно, вам придется вернуться к остальному обществу.

Алберт исподлобья угрюмо глянул на Рандера.

– А если я вовсе не собираюсь отсюда выходить?

Рандер мгновение помолчал, затем сдержанно сказал:

– Мы оба тут, разумеется, всего лишь гости.

Какое–то время они смотрели друг на друга; наконец Алберт махнул рукой:

– Ну, бог с вами!…

Он медленно поднялся и пошел к выходу.

Уже взявшись за дверную ручку, обернулся и презрительно бросил:

– Только знайте, зря вы на это гробите время!

И вышел, хлопнув в сердцах дверью.

Глава пятая

Оставшись один, Рандер присмотрелся к комнате. Налево от входа у окна помещался небольшой письменный стол. В углу между ним и дверью стояла на полу ваза. Гирт включил карманный фонарик и заглянул в нее, ваза была пуста. Напротив стола – на стене, отделяющей «будуар» от столовой, – висело зеркало, рядом с ним стояла книжная полочка, на ней – старомодные часы, фотография Юриса и керамическая вазочка с сосновой веткой. Между письменным столом и вторым окном, из которого открывался вид на двор, помещались мягкое кресло и торшер.

Рандер пододвинул кресло поближе к столу, поставил торшер рядом, включил его и чуточку приподнял навощенный абажур. Погасив верхний свет, Гирт поставил свой стул у письменного стола, для пробы посидел на нем и остался доволен преобразованиями: сам он останется в тени, зато собеседник, занявший кресло, будет находиться ниже, й на его лицо будет падать свет от торшера. К тому же, надо полагать, перестановка не бросится никому в глаза, покажется случайной.

Рандер положил на письменный стол свой блокнот, ручку, встал и вышел в зал.

– Товарищ Улас, могу ли я попросить вас на минуточку!

– Что? Меня? Пожалуйста! – отозвался тот с высокомерной любезностью, встал и, проходя мимо жены, бросил:

– Так что, Дина, готовь теплое белье, а потом не забывай о посылках!…

Актриса кисло усмехнулась, давая этим понять, что шутка, на ее взгляд, не удалась, и ничего не ответила.

Рандер указал Уласу на кресло, сам сел у стола и какое–то мгновение внимательно разглядывал надменного гостя; рослый, крепкого телосложения, круглолицый, лоб средней высоты, скорее высокий, чем низкий, прямые брови, прищуренные серые глаза, жесткие линии рта… Гирт вдруг спохватился, что, увлекшись изучением внешности Уласа, автоматически отмечает ее особенности по так называемой схеме словесного портрета. В свое время Гирт подобным образом составил портреты многих преступников… Но преступник ли человек, сидящий напротив него, – этого он пока не знал.

Тёмные волнистые волосы Уласа были зачесаны с затылка на лоб – очевидно, для того чтобы прикрыть обнажившуюся на макушке плешь, и вид, который эта прическа придавала лицу, почему–то всегда вызывал в памяти Гирта бюсты древних римлян. Одет он был в модный и, несомненно, отлично сшитый костюм из дорогой ткани.

Улас энергично подтянул на коленях брюки, откинулся в кресле и положил ногу на ногу. Посматривая на Рандера как бы сверху вниз, он произнес начальственно доброжелательным тоном:

– Слушаю вас.

Гирт записал в блокноте фамилию Уласа и спросил:

– Если не ошибаюсь, ваше имя Харалд?

– Совершенно верно. Харалд Улас, сын Петера и Мад, – громко отозвался тот, однако Рандер уловил под дурашливым бравурным тоном некоторую нервозность.

– Ваш возраст?

– Я на три месяца моложе Юриса.

– Вы, значит, работаете на телевидении?

– Не совсем. Я инженер на телецентре. «А это практически другая контора.

– Понимаю. Скажите, каковы были ваши отношения с Инсбергом?

Улас несколько смутился.

– Вы имеете в виду… с Юрисом?

Рандер кивнул.

– Ну, что я могу сказать? – Улас рассмеялся несколько неестественно. – Я его не убивал, можете мне поверить! Наши отношения… Словом, отношения между нами были хорошие; мы все с Инсбергами дружили – и я, и Дина. Встречались…

– А что вы можете сказать об остальных гостях?

– Их я знаю мало. Разве что Албертов немного, и то главным образом мужа. Более или менее знаю еще Калвейта, вернее, помню со студенческих лет. Ничего особенного сказать о них не могу.

– Хорошо. Где вы находились начиная с девяти часов?

– Я? – Улас поднял брови. – Гм… Сначала в зале. Насколько я помню, около девяти он почти опустел. Дины не было, вас тоже, Юрис, Алберт, и Ирена, и Калвейт – все куда–то скрылись. Затем ушла и Расма… Ну да, правильно – в конце концов мы с Зирапом остались совсем одни. Мне надоело там торчать, и через какое–то время я вышел посмотреть, как чувствует себя жена. Поднялся наверх, но…

– Одну минуточку! В котором часу это было?

– Ну… Может быть, минут пять или десять десятого.

– Так. Значит, вы поднялись наверх?

– Да. Но Дины в спальне уже не было. Я сел и закурил… И потом вернулся обратно в зал.

– Сколько времени вы находись наверху?

– Мне кажется, неполных десять минут.

– В это время вас кто–нибудь видел?

– Кто же меня, товарищ дорогой, мог увидеть! К сожалению, никто. Надеюсь, однако, что вы на этом основании не вообразите себе какой–нибудь глупости?!

Рандер пытливо посмотрел на него. Улас порозовел. Голова Помпея величественно вскинута. Рандер перевел взгляд на блокнот и позволил себе чуть иронически улыбнуться.

– Нет, конечно. Глупость, пожалуй, не в моей компетенции… Что же происходило в зале после вашего возвращения?

– Там тем временем собралась уже порядочная толпа – Расма, Калвейт, Ирена с Албертом… Немного позже все с овациями встретили Зирапа: тот приковылял обалделый, пришибленный и с таким фонарем под глазом, – не обрадуешься!

– Что он рассказывал, когда вошел?

– Сказал, что свалился с лестницы.

– Вы слышали, как он падал?

– Какое там! – Улас махнул рукой. – В зале стоял шум порядка трех десятков белов. Такой хлюпик как Вилис не мог бы перекрыть этот шум, даже если бы свалился с Эйфелевой башни.

– Он был очень пьян?

Улас пожал плечами:

– Не то чтобы вдрызг, но порядочно.

Рандер быстро пробежал глазами по записям и сказал:

– Спасибо, пока все. Вы не могли бы попросить, чтобы зашел Калвейт?

Улас высокомерно кивнул, и мгновение спустя Гирт услышал, как он, закрывая за собой дверь «будуара», воскликнул:

– Эди, твоя очередь исповедоваться!

Калвейт вошел ровной походкой, грузно опустился в кресло и выжидающе посмотрел на Рандера.

Гирт машинально набросал его словесный портрет: невысокого роста, тучный, круглолицый, глаза навыкате, подбородок рассечен глубокой вертикальной складкой, в противоположность Алберту очень хорошо одет, но в отличие от Уласа его костюм не соответствовал требованиям моды и выдержан в весьма консервативном стиле.

Задав обычные вопросы, Рандер выяснил, что весной Калвейту исполнилось сорок лет, и невольно подумал, что сам он всего на полторы недели старше. Калвейт подтвердил: учился вместе с Юрисом в институте, потом долгие годы вместе с ним работал на заводе и назвал предприятие, где теперь занимал должность инженера. Про остальных гостей ему было почти ничего неизвестно. Зирапа он знал только как коллегу, притом весьма поверхностно, с Уласом изредка встречался в студенческие годы, жену его знал по сцене, про Алберта немного слышал от Инсберга, а Ирену впервые встретил на сегодняшнем вечере.

Ответы Калвейта были дельны, говорил он не торопясь, и его спокойная крестьянская уравновешенность сильно отличалась и от враждебности Алберта, и от бравады Уласа. Наконец Рандер добрался и до главного:

– Скажите, пожалуйста, где вы находились между девятью и половиной десятого?

Калвейт понимающе кивнул, немного подумал и сказал:

– Было вот как: сначала мы с супругой Алберта находились тут, в этой комнате. Потом – это могло быть минут десять десятого – вернулись обратно в зал. Там мы застали только Зирапа. Ирена сразу направилась дальше в коридор, а я сел за стол и оставался там до половины десятого. Мне кажется, даже чуть больше.

– Когда в зал стали прибывать остальные?

– Скоро. Сперва, минуты через две, вошел Алберт. Еще примерно через две – супруга Юриса и вскоре после нее – Ирена. Потом вернулся Улас… Нет, одну минуточку… Ну, конечно, чуть не забыл: сначала вышел Зирап, и только после этого вошел Улас. Последним опять же возвратился Вилис, то есть Зирап. Он еще ушибся.

– На сколько минут позднее Уласа он вошел?

– Минут на пять, наверное. Вскоре после него покинула комнату супруга Юриса, но это было уже где–то около половины десятого.

– Ясно. Спасибо!… Да, вот еще что! Когда все друг за другом начали возвращаться в зал, вы не заметили чего–нибудь необычного? Я имею в виду – в поведении гостей? Может быть, кто–нибудь был излишне взволнован или что–то в этом роде?

– Я понимаю вас. – Калвейт снова задумался. Затем покачал головой: – Нет, не приходит в голову… По–моему, ничего такого не было. Ну, Алберт вошел необычайно мрачный, впрочем, он, наверное, всегда такой. Сегодня, во всяком случае, – целый день. Супруга Юриса… она, по правде говоря, показалась мне несколько смущенной, что ли, но это явно не имеет отношения к делу. Ирена была… Ну, это, кажется, ее обычное состояние. Понимаете, ужасно шумная, прямо какая–то взвинченная, словом, как обычно… Улас тоже вошел совершенно естественно. Может быть, Зирап – вот тот действительно выглядел плачевно. Да и не удивительно – после такого падения. Вообще, – Калвейт медленно повертел головой, – до меня все еще не доходит, что один из нас мог…

После короткой паузы Гирт сказал:

– Ну что же, со временем все выяснится.

– Конечно, – Калвейт кивнул. – Могу ли быть еще чем–нибудь вам полезен?

– Сейчас нет. Но если у меня возникнут какие–нибудь вопросы, я вас опять потревожу.

– Буду рад помочь.

Тучный гость оперся рукой о подлокотник кресла и встал.

– Когда будете в зале, пришлите ко мне Зирапа!

– Хорошо.

Калвейт кивнул и вышел из комнаты.

Через несколько секунд хромая вошел тщедушный Зирап и неуверенно примостился на самом краешке стула. Рандер записал общие даты и молча стал его разглядывать. Вилис Зирап, инженер завода Н., тридцати пяти лет от роду, неловко поерзывал на сиденье, готовый вскочить по первому сигналу, и принужденно улыбался. Его левый глаз наполовину заплыл, а в правом, где–то в самой глубине, под выражением подчеркнутой угодливости, сидела привычная наглость и вела неравный бой со страхом. Каждый раз, встречая взгляд Рандера, Зирап начинал усиленно моргать и поспешно отводил глаза в сторону. Время от времени он осторожно поглаживал левое колено, и Гирт обратил внимание, что пальцы на его руках порядком ободраны.

– Вы хорошо знали Юриса Инсберга? – спросил наконец Рандер.

– Я? То есть как?… – Зирап снова заерзал. – Знал ли я его? А как же! Конечно! Мы… Юрис был моим другом.

– Ах вот как! Кстати, когда он пригласил вас на этот вечер?

– Меня? Ну, этого я уже не помню…

– Не торопитесь, подумайте!

Зирап бросил шустрый взгляд на Гирта и нервно пригладил жидкие волосенки.

– Да, видите… Мне кажется, что как–то специально он меня не приглашал… Но мне Юрис очень нравился, понимаете – я его уважал… Как коллегу и вообще, и тогда я решил… Я хотел его поздравить, сделать ему приятный сюрприз – и приехал сюда.

– Ясно. И что вы тут делали после девяти?

– После девяти? Не знаю… У меня как назло нет с собой часов. Я почти весь вечер ставил пластинки. Я вам уже об этом говорил… и все это видели. Можете их спросить!

Рандер глянул в блокнот.

– А на какое–то время вы в зале оставались совсем один?

– Я? Ей–богу, не знаю. Может быть… Кажется, да. После того, как ушел Улас. Только я…

– Сколько времени это продолжалось?

– Самое большее пару минут. Почти сразу же из этой комнаты вышел Калвейт. И Ирена.

– Что было потом?

О дальнейших перемещениях гостей Рандер ничего нового не узнал. Зирап, увлекшись радиолой и магнитофоном, спьяну почти не замечал, что происходило вокруг, по крайней мере, так он утверждал.

– Ну, допустим, – сказал Гирт. – А потом куда вы сами девались?

– Я? У меня, видите ли… В какой–то момент я почувствовал, что дело плохо, что у меня тут, – Зирап показал под ложечкой, – начинает как бы… вы понимаете. – Он скривил лицо в угодливой улыбке. – Я вышел из зала и поднялся в спальню, думал – прилягу малость, пройдет. Но наверху я сообразил, что в лежачем положении мне может стать, как бы это сказать, совсем худо – со мной, знаете, уже бывало, – а если я при этом еще засну, то потом сраму не оберешься. Одним словом, я передумал и решил спуститься вниз. И вдруг случилось несчастье!…

– То есть?

– На лестнице у меня… как–то зацепилась нога, сам не знаю, как это получилось – будто меня кто–то подтолкнул! – я потерял равновесие и сверзился вниз. К счастью, успел прикрыть лицо рукой, иначе… Ну, а глаз – сами видите! И рука… Да и нога тоже! – И Зирап со страдальческой миной осторожно потрогал колено.

– Так. И что вы делали после того, как упали?

– Кое–как поднялся и потащился… – Зирап громко икнул, – простите, на кухню. Смочил лицо водой, сполоснул руки. И пошел обратно в зал.

– Где вы мыли руки? В ведре?

– Нет, там был какой–то таз…

– И вы ушли оттуда с мокрым лицом?

– Нет. Помню – вытерся о полотенце.

– Ясно… И сколько времени вас не было в зале?

– Ой, на это, товарищ… полковник, я не сумею вам ответить. Вообще недолго – минут пять, может быть.

– За это время вы встретили кого–нибудь?

– Не–е. – Зирап с трудом проглотил слюну. – К сожалению нет… Правда, когда я уже был наверху, кто–то вроде шел по коридору и внизу хлопнула дверь, но я не мог его видеть, и он меня наверняка тоже.

– Кто находился в зале, когда вы вновь туда возвратились?

– Там? Не обратил внимания… Наверное, все. То есть – вас не было. И товарищ актриса, кажется, отсутствовала. Видите, я опять пристроился около радио и…

Зирап еще раз икнул и умолк. Рандер перелистал странички блокнота и, мгновение подумав, спросил:

– Скажите, когда вы покинули зал, то пошли прямо в спальню?

– Да.

– И вы уверены, что по дороге никого не встретили?

Зирап печально покачал головой:

– Нет…

– Подумайте. Может быть, вы запамятовали.

– Определенно не встретил.

– Уласа тоже нет?

Светлые брови Зирапа от удивления поползли вверх.

– Его? Нет… Почему я должен был его встретить?

Гирт не ответил и продолжал допытываться:

– Теперь постарайтесь вспомнить: в тот момент, когда вы уходили, Улас был в зале или нет?

Зирап втянул голову в плечи и вспоминал изо всех сил. Наконец, расстроенный, потряс головой:

– Хоть убейте, ручаться не могу! Мне представляется, что его там не было. Насколько помню, за столом сидел Калвейт, наверное, и Алберт… Только что вошла Ирена. Но Уласа я чего–то не припомню.

– Да–а.

Рандер молчал. Что–то тут было не совсем ясно. Если верить словам Алберта, Калвейта и самого Уласа, тот вошел в зал после ухода Зирапа. Улас рассказывал, что перед возвращением в зал сидел в спальне и курил, но Зирап в свою очередь уверял, что он из зала отправился прямо туда же. Значит, рассуждая логически, оба должны были где–то встретиться по дороге. Очевидно, кто–то из опрошенных или ошибался, или лгал… Какое из этих двух предположений верно, пока нельзя было определить. Если говорить всерьез, то ни Алберт, ни Калвейт, ни сам Улас о времени исчезновения Зирапа не высказывались достаточно четко.

– Ну, ладно. – Гирт закрыл блокнот, взглянул на пораненную руку собеседника и, как бы между прочим, заметил: – Порядочно ободрали. Перчатки не сможете натянуть.

– Перчатки?… – Зирап смутился. – У меня их нет… с собой.

– А я думал, что у вас были.

– Не–е, – Зирап потряс головой и вымучил жалкую улыбку. – Пока ведь не очень холодно.

– Как сказать. Ладно, в данный момент у меня нет к вам больше вопросов.

– Да? – Зирап вдруг повеселел и не сумел даже скрыть облегчения. – Значит, я могу идти?

– Пожалуйста.

Зирап резко поднялся и захромал к выходу. На полдороге он обернулся и сказал чуть ли не заискивающим голосом:

– Мне очень жаль, я так мало мог вам рассказать, но я с радостью сделаю все, что только можно, чтобы… – и он запнулся, тщетно пытаясь найти слова, которые сумели бы выразить его усердие.

– Спасибо, я буду иметь в виду! – Гирт с трудом спрятал улыбку. – Вы мне наверняка еще понадобитесь…

Зирап открыл рот… Какую–то секунду не мог выдавить из себя ни слова.

– Ах вот как!… Ну, хорошо! – наконец нашелся он, поклонился и вышел, тихо прикрыв дверь.

Гирт закурил и снова распахнул блокнот. С мужчинами он в общих чертах как будто бы справился. Остались еще три дамы.

С Диной Уласе он самые важные полчаса провел вместе у телевизора, так что ее алиби было стопроцентным, и Гирт отложил разговор с актрисой напоследок. Расму он расспрашивал не один раз, однако где она находилась между девятью и половиной десятого, еще не успел выяснить и решил это сделать в первую очередь.

Приглашенная в свою комнату Расма села, посмотрела на переставленный торшер, и Рандеру показалось, что она усмехнулась. Затем подняла свои необычные светло–голубые глаза на Гирта, и взгляд ее выражал спокойствие. Рандер погасил сигарету и сказал:

– Если не ошибаюсь, около девяти вы находились в зале, а потом отлучились, верно?… Не могли бы вы сказать, по возможности точнее, в котором часу это было?

Инсберга покачала головой:

– Точно не скажу. Думаю – примерно четверть десятого.

– Кто остался в зале?

– Харалд… и Зирап.

– Куда вы направились?

– На кухню. Я пошла за едой.

– В погреб, наверное, не спускались?

– Нет.

– А потом?

– Потом?… – Расма секунду помедлила, затем немного обиженно пожала плечами: – Пошла обратно, естественно.

– За этот промежуток времени вы кого–нибудь встретили?

На сей раз ответ последовал без промедления:

– Никого.

– Может быть, вы что–нибудь слышали?

– Только то, что по коридору ходили.

– Не предполагаете, кто?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста, как долго вас не было в зале?

– Трудно сказать…

– Ну, хотя бы приблизительно.

– Может быть, минут пять. Может, больше. Во всяком случае, не больше десяти. Скорее, меньше.

Гирт какое–то время молча смотрел в свои записки, затем сказал:

– Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить: в тот момент, когда Зирап выходил из зала, Улас уже вернулся или нет?

Расма задумалась всего на мгновение.

– Нет, не вернулся. Зирап ушел раньше.

– Это совершенно точно?

– Да.

Наступила пауза.

– Почему вы об этом спрашиваете? – наконец поинтересовалась Расма безразличным голосом. Рандеру даже показалось – слишком безразличным.

– Ну, так… – уклончиво ответил он. – Я еще тут кое в чем не до конца разобрался.

Он положил ручку, откинулся в кресле и, перейдя на ничего не значащий светский тон, осведомился:

– Вы по–прежнему работаете в аптеке?

– Да.

Снова повисло молчание. Гирт ломал голову, как подступиться к следующему вопросу. Наконец решил начать с извинений:

– Не обессудьте, если мой вопрос покажется вам не совсем тактичным… И поймите меня правильно!… Как вы полагаете, в последнее время в вашей совместной жизни все шло как надо?

Бледное лицо Расмы стало медленно наливаться краской.

– Если не хотите, можете не отвечать, – поспешно добавил Гирт.

– Нет, почему же… – Инсберга пожала плечами. – Одним словом, вы хотите знать, как мы ладили с Юрисом… Я бы сказала, что в общем и целом – нормально. Бывали, конечно, и… недоразумения, но без них ведь не обходится ни одна семья… Никто из нас не ангел. Кроме того, Юрис… – Она опустила голову, проглотила комок и проговорила сдавленным голосом: – Я только не понимаю, почему это вас интересует!

Рандер медленно повертел в руках шариковую ручку.

– Поверьте, я спросил вовсе не ради праздного любопытства и отнюдь не хотел причинять вам лишнюю боль. Но иногда любое обстоятельство может оказаться важным.

Расма помолчала, потом сказала тихо:

– Не завидую я вашей профессии.

Гирт решил на это замечание не отвечать.

– Не стану вас больше мучить вопросами. Не будете ли вы так любезны и не попросите сюда Ирену?

– Я скажу ей.

Краткий ответ Расмы прозвучал довольно холодно. Она поднялась, вскинула голову и, не взглянув на Рандера, пошла к двери. Судя по лицу, Расма уже взяла себя в руки – все черты снова излучали покой; тем не менее Гирт мог поклясться, что в ее осанке и походке появилось какое–то напряжение.

Мгновение спустя из зала донеслось восклицание Ирены: «Я? О боже!», затем она вошла в «будуар» и замерла у дверей как само воплощение беспомощности. Рандер вежливо встал и указал на кресло:

– Пожалуйста!

Ирена грациозно села и бросила опасливый взгляд на открытый блокнот. Гирту, наблюдавшему за ее удивительно женственными движениями, пришлось лишний раз признать, что у его собеседницы очень красивая фигура. Ее привлекательность, несомненно, подчеркивало также и платье, обнажавшее тонкие руки, с которых еще не сошел летний загар. Насколько костюм Алберта выглядел изношеным и жалким, настолько платье Ирены – роскошным. Миловидным было и ее лицо – чуть вздернутый нос, полные губы, девичий подбородок… Лишь грим с трудом удерживался на грани вкуса и безвкусицы, но, к счастью, не переступал ее. Взглянув на ярко крашенные светлые волосы Ирены, Гирт подумал, что в словесных портретах женщин графу «цвет волос» можно было бы спокойно вычеркнуть, – что в ней толку, если этот признак способен меняться хоть через день.

Рандер записал в блокноте «Ирена Алберта» и поднял на нее взгляд. Темно–карие глаза Ирены трепетали, пальцы нервно крутили браслеты – узкие серебряные кольца на запястье левой руки. И опять он задался вопросом: почему она так волнуется? Неужели только из–за своей чрезмерной нервозности? Или ее страх вызван другой причиной?… Чтобы не пугать ее еще больше, Гирт старался задавать вопросы как можно более ласковым голосом. Выяснив, что ей тридцать – он дал бы ей на несколько лет меньше – и получив подтверждение, что она работает на почте, Гирт спросил:

– Что бы вы могли сказать о своих отношениях с Юрисом Инсбергом?

– Я? – Ирена вдруг дернулась, словно ее кто–то неожиданно толкнул в спину, напряглась, как струна, и какое–то мгновение смотрела на Рандера в полной растерянности. – Почему вы…

– Очень просто, – спокойно объяснил Гирт. – Я спрашиваю, в каких отношениях вы были с Инсбергом?

– В каких?… Никаких! Это… это неправда!

– Что неправда? – спросил Гирт, немало удивленный.

– Я ничего не знаю! – громко воскликнула Ирена. Видно было, что еще немного, и она опять расплачется. – Оставьте, пожалуйста, меня в покое!

– Ну почему сразу так резко? – миролюбиво сказал Рандер. – Не надо волноваться. Мы ведь можем поговорить обо всем спокойно. Конечно, несчастье с Юрисом всех нас выбило из колеи, но, я думаю, вы понимаете, что долг каждого из нас помочь выяснить… – Гирт незаметно наблюдал за перепуганной женщиной и силился понять ее странное поведение. Несомненно, она что–то утаивала, но что? – Вы мне, например, можете сказать, сколько времени вы знакомы с Юрисом, разве не так?

Ирена, казалось, немного успокоилась, хотя поза по–прежнему оставалась напряженной.

– Несколько лет, – наконец несмело ответила она.

– Прекрасно. А с другими гостями этого вечера?

– Они мне совершенно чужие. Мы знаем только Уласов. И то очень мало.

– Если я правильно понял, сказанное вами относится также и к вашему мужу? Он тоже не знает остальных?

– Насколько мне известно, – нет.

– Значит, все чужие, за исключением Уласов… Между прочим, сколько Алберту лет?

– Моему мужу? – Ирена удивленно подняла брови. – Тридцать пять.

– И где он работает?

– В радиоремонтной мастерской. И еще в школе. Ведет кружок.

– Какой?

– Точно не знаю. Каких–то там юных техников.

– И кто он в этой мастерской?

– Как – кто?

– Ну, что он там делает?

– Чинит радиоприемники, разумеется! Что же еще!

– Ах вот как! – Гирт улыбнулся и как бы между прочим пояснил: – Я, видите ли, почему–то вообразил, что ваш муж – ученый. Он ведь учился в аспирантуре и писал диссертацию?

Ирена покраснела, секунду–две смущенно молчала, затем сказала:

– Да, это было когда–то… Теперь нет.

По выражению ее лица Рандер догадался, что больше обсуждать этот вопрос пока не стоит, и изменил тему.

– Алберт всегда такой… угрюмый?

Ирена пожала плечами:

– Почти всегда.

– И как он ладил с Юрисом?

– Как… – Ирена еще больше смутилась. – Не знаю.

– Не может быть.

Она потупилась и снова замолчала.

– Вы можете спросить его самого, – через какое–то время проговорила она.

Гирт невольно улыбнулся.

– Это я уже сделал… Ну, ладно. Расскажите мне, пожалуйста, о своих действиях после того, как вы последний раз встретили Инсберга!

– Действиях? – Ирена вытаращила глаза. – Каких действиях?

– Ну, где вы были, что делали, куда ходили, с кем разговаривали… и так далее.

– Кто же все это может вспомнить!

– Все–таки постарайтесь! Может быть, начнем с самого начала. В последний раз вы с Юрисом встретились здесь, в этой комнате, так?

– Да. Он вошел и… – голос Ирены дрогнул, и она осеклась.

Гирт выждал, потом тихо спросил:

– Вошел и дальше что?

– Вошел и сказал, чтобы я… он был очень пьян и звал меня с собой на кухню, чтобы я помогла принести вино. Но я сказала, что… я не хотела идти, и он ушел…

Ирена прикусила нижнюю губу, тыльной стороной ладони стерла со щек слезы и резко тряхнула головой. Рандер дал ей время успокоиться. Потом спросил:

– Значит, Юрис вышел, а вы остались тут. Чем вы тут занимались?

– Смотрела журнал.

– Потом?

– Потом вошел этот… здоровый дядя.

– Калвейт.

– Да.

– В котором часу?

– Примерно без десяти девять.

– И после этого?

– После этого я вернулась в зал. Калвейт тоже. Он там остался, а я пошла дальше.

Не дождавшись продолжения, Гирт спросил:

– В зале был кто–нибудь, когда вы там появились?

– Кажется, только Вилис. Он крутил радио.

– А вы куда направились из зала?

– Я… вышла покурить.

– Покурить? Куда?

– В пустую комнату, напротив, через коридор.

– Почему именно туда? Тут сегодня все курят где попало!

– Да, но мой муж… он терпеть не может, когда я дымлю. Такой скандал подымет, не дай бог. Вы только, пожалуйста, ничего ему не говорите. Я очень прошу!

– Постараюсь… А вы продолжайте, пожалуйста!

– Потом я поднялась в спальню.

– Зачем?

– Мне нужно было к зеркалу. – Заметив, что Рандер бросил взгляд на зеркало, висевшее рядом с книжной полкой, Ирена добавила: – То, наверху, гораздо больше.

– Понимаю.

– После этого я опять спустилась в зал. И больше никуда не отлучалась.

– Хорошо. В котором часу все это происходило?

– Ой, мамочки, откуда же я могу это знать?!

– Ну приблизительно?

– Понятия не имею… Десятый час был наверняка.

– Скажите хотя бы, сколько минут вы отсутствовали?

– Минут пять, может быть.

– Кого вы нашли в зале, когда спустились вниз?

– Своего мужа, Расму… Калвейт тоже там был. Да, и Вилис – он как раз выходил, и мы встретились чуть ли не в дверях. Вскоре после этого пришел Улас.

На лбу у Рандера обозначились прямые складки. Вот и Ирена засвидетельствовала то же самое – Улас присоединился к компании после того, как ушел Зирап. И не только это! Гирт быстро перевернул назад несколько страничек. Так и есть. Появилось новое и еще более кричащее противоречие!

Для полной ясности Гирт поинтересовался:

– И что он делал в спальне, когда вы туда вошли?

– Кто? – Ирена снова вытаращила глаза.

– Улас.

– Улас… в спальне? – От удивления она забыла закрыть рот.

– Разве вы там были не вместе?

– Да нет же! Я была совершенно одна!

– Вот как!

Путаница увеличилась. И, очевидно, путал или сознательно хитрил именно Улас. Его рассказ о том, что он курил в спальне, не подтверждался свидетельствами ни Ирены, ни Зирапа.

– Значит, совершенно одна… Но может быть, кто–нибудь вас видел?

– Не думаю, – ответила Ирена настолько беспечно, что Гирт не вытерпел и сказал:

– Жаль…

– Почему это?

– Выходит, что у вас нет алиби.

– Нет чего?…

По мере того как смысл его слов доходил до ее сознания, Ирену охватывало все более сильное волнение – лицо медленно наливалось кровью, грудь начала вздыматься быстрее, наконец, запинаясь, она выдавила:

– Вы хотите сказать… Думаете… Я – Юриса?…

Уголки ее губ задергались. Гирт испугался, что сейчас последует новый взрыв истерического смеха, и поспешно ответил:

– Я пока ничего не хочу сказать. Но то, что на вас, к сожалению, падает доля подозрения – это все же факт.

Ирена неподвижно смотрела в пол. На детской верхней губе блестели мелкие капельки пота. Затем тихо, как бы про себя, она пробормотала:

– Наверно, они тоже меня не видели…

– Кто? – Гирт подался вперед.

Ирена смешалась, растерянно посмотрела на Рандера и быстро опустила глаза.

– Да нет, я просто так…

– Послушайте, Ирена, – мягко предупредил Гирт, – не забывайте, что все очень серьезно. Ведь речь идет об убийстве.

Глава шестая

Ирена долго молчала, затем решительно выпрямилась.

– Ладно, чего там, в конце концов… Меня могли заметить Расма и Улас. Они были вместе.

– Где и когда?

– Я вошла в пустую комнату очень осторожно: мне показалось, что на кухне кто–то есть. Не успела я закурить, как в соседней комнате, в той, захламленной, вдруг вспыхнул свет: кто–то открыл дверь из кухни в мастерскую. Потом опять стало темно, потому что дверь прикрыли, но я услышала в мастерской шаги и перешептывание. – Ирена пожала плечами. – Это, конечно, были Улас и Расма. – И добавила после паузы: – Потом кто–то прошел по коридору и вошел в зал.

– Что происходило дальше?

– Ничего. Я быстро докурила, бесшумно выскользнула в коридор и поднялась в спальню. Они оба остались там.

– Сколько времени они там пробыли?

– Этого я не знаю. Но не особенно долго, потому что, когда я вернулась в зал, Расма уже была там. Скоро вошел и Улас.

– Откуда у вас такая уверенность, что в мастерской находились именно Инсберга и Улас?

– Я узнала их по голосам!

– Вы слышали, что они говорили?

– Ой нет! Они перешептывались совсем тихо. Да и вообще много слов не тратили… – Ирена хмыкнула, явно чего–то не договаривая, так что Гирту опять пришлось ее подтолкнуть.

– Дальше, дальше что?

– Вполне возможно, что они целовались, однако ручаться не могу – не видела, мне только послышалось. В какой–то момент я даже хотела подсмотреть через дверь мастерской, но потом решила – подальше от греха… Я сильно сомневаюсь, чтобы они могли кого–либо заметить.

Поспешно записав в блокноте нужные сведения, Рандер остановил взгляд на Ирене. Сочинить все это ей, пожалуй, было не под силу. Кроме того, он вспомнил осыпавшийся пепел от сигареты на полу пустой комнаты. И если то, что рассказывала Ирена, – правда, то тут было над чем поломать голову!

– Ладно, – Гирт закрыл блокнот, – спасибо! Те факты, о которых вы только что рассказали, могут оказаться чрезвычайно важными. Только… в этой связи я попрошу вас пока о нашей беседе никому не рассказывать! Понимаете? Это тоже очень важно.

Ирена несмело кивнула, потом спросила:

– Могу я теперь идти?

Получив утвердительный ответ, она прерывисто вздохнула, поднялась и вышла в зал.

Рандер машинально вынул сигарету и не торопясь закурил. Значит, Расма и Улас… Если они вместе находились и на кухне, и в мастерской, то совершенно естественно, что Уласа не могли встретить ни Зирап, ни Ирена, следовательно, это неясность отпала. Целовалась Расма с Уласом или нет, но теперь приходилось принимать во внимание два обстоятельства: во–первых, они во время рокового получаса находились на кухне, и, второе, – оба этот факт скрыли.

Неожиданно Гирт вспомнил разговор, состоявшийся днем после приезда гостей у автобусной станции, где Инсберг ждал их на своем «Москвиче». Улас поздоровался и, намекая на обычай сельских жителей Латвии – величать хозяев по названию хутора, – шутливо сказал Юрису: «Значит, отныне ты стал Межазис!» [1]. Актриса, как–то странно глянув сперва на мужа, потом на юбиляра, не без ехидства заметила: «Смотри, как бы и у тебя не выросли рога!…» Сейчас эта, казалось бы, безобидная шутка Дины приобрела в глазах Рандера совсем иной смысл и вес. Очевидно, Дина знала или, по крайней мере, догадывалась об отношении своего мужа к жене Инсберга. Улас, откровенно говоря, Гирта нисколько не удивил, скорее уж Расма… Хотя – почему, собственно, она? Что он, по сути дела, знал об этой женщине да и вообще о семейной жизни Юриса?

Что ни говори – появился еще какой–то мотив. Отныне подозрения ложились как на Уласа, так и на Расму: у нее, например, могло возникнуть желание избавиться от мужа. Конечно, такая вероятность существовала главным образом чисто теоретически, потому что Расма могла с Юрисом преспокойно развестись или просто от него уйти. Куда более реальной представлялась другая версия: Юрис, узнав о неверности жены, начал ее упрекать, вспыхнула ссора, во время которой он набросился на нее, а она в гневе… Однако самые тяжелые подозрения вызывал Улас. Он, бесспорно, имел основание убрать Юриса с дороги, особенно в том случае, если Расма почему–либо не соглашалась официально развестись с мужем. Возможно, произошла стычка между ревнующим супругом и любовником жены, а в таком случае чего только не бывает… Наконец, Юриса они могли убить вместе. Существовал и еще вариант: один из них знал о преступлении другого или даже был его свидетелем.

Невыясненным оставалось одно обстоятельство: Гирту не верилось, что Ирена все это время волновалась лишь потому, что застала в мастерской Расму с Уласом. Наверняка была и другая причина, но пока она не давалась Гирту в руки.

Он посмотрел на часы; время было позднее – до полуночи оставалось шесть минут. Снова взялся за блокнот и начал сопоставлять результаты опроса. Нужно было составить как можно более наглядную картину о передвижении всех гостей в течение рокового получаса. Рандер собрал воедино все данные, тщательно сравнил их, расположил по времени и наконец набросал в блокноте следующую схему:

9.00 – 9.06.

Алберт Алберт в кабинете смотрит телевизор.

Харалд Улас находится в зале.

Эдвин Калвейт – в «будуаре».

Вилис Зирап занят радиолой.

Расма Инсберга – в зале.

Ирена Алберта в «будуаре» рассматривает журнал.

Дина Уласе – в кабинете смотрит телевизор. Юрис Инсберг – неизвестно.

9.06.

Алберт из кабинета направляется в столовую.

9.07.

Расма из зала идет на кухню.

9.08.

Улас выходит из зала – как будто бы в спальню (а фактически, может быть, сразу на кухню?).

9.09.

(Не позже.) Улас уходит на кухню (утверждает, что остался в спальне).

9.10.

Ирена из «будуара» идет в пустую комнату. Калвейт из «будуара» выходит в зал.

9.11.

Расма из кухни входит в мастерскую (утверждает, что была только на кухне).

Улас из кухни входит в мастерскую (показывает, что по–прежнему оставался в спальне).

9.12.

Алберт из столовой идет в зал.

9.14.

Ирена из пустой комнаты идет в спальню.

9.15.

Расма из мастерской (по ее словам, из кухни) идет в зал.

9.16.

Ирена из спальни идет в зал.

Зирап из зала идет в спальню.

9.17.

Улас из мастерской (по его словам, из спальни) идет в зал.

9.18.

Зирап, возвращаясь, падает с лестницы.

9.19.

Зирап заходит на кухню.

9.22.

Зирап из кухни идет в зал.

9.24.

Расма выходит из зала и начинает искать Юриса (поднимается в кабинет).

Рандер прочел написанное и озадаченно покачал головой. Оказалось, что между 9.06 и 9.18 на старом хуторе происходило настоящее «переселение народов». Схема, правда, была весьма приблизительна – кое–где минуты могли быть сдвинуты в ту или иную сторону, – однако в общем все совершалось именно в такой последовательности. Разумеется, нельзя забывать, что почти все построение опиралось на высказывания самих опрошенных. На них в какой–то степени можно было бы положиться, если бы убийца действовал один, но если у него был сообщник, тот мог подтвердить любую ложь. Ладно, что зря сетовать. Работать нужно с теми фактами, которыми располагаешь, других все равно нет. Кроме того, не стоит забывать, что большинство гостей, несомненно, честные люди, вопрос лишь в том – кто именно…

Рандер снова взял ручку. Предстояло подвести итог. Кто, где и как долго оставался один, иначе говоря, выяснить: у кого не было алиби.

Алберт с 9.06 до 9.12, по его словам, курил в столовой – 6 минут.

Улас с 9.08 до 9.17 якобы занимался тем же самым в спальне (на самом деле находился на кухне и в мастерской) – 9 минут.

Зирап с 9.16 до 9.22 будто бы находился в спальне и на кухне – 6 минут.

Расма с 9.07 до 9.15 якобы была на кухне (по правде и в мастерской – 8 минут).

Ирена с 9.10 до 9.16, по ее словам, находилась в пустой комнате и в спальне – 6 минут.

Итак, если судить по этим данным, возможность совершить преступление имели пять человек. Вне подозрений остались только двое – Дина Уласе и Эдвин Калвейт, у которых было алиби на все полчаса. С актрисой Гирт вместе смотрел телевизор в кабинете, а координаты Калвейта сразу после девяти засвидетельствовала Ирена, с которой он, кстати, не был знаком, а потом на исходе получаса – все остальные.

Наибольшее подозрение сейчас у него вызывали Улас и Расма, поскольку оба имели не только возможность совершить преступление, но и вполне определенный мотив для этого. Ирену, по правде говоря, можно было из списка вычеркнуть. Во–первых, Гирт с самого начала сомневался, что она вообще способна на убийство, во–вторых, выяснилось вдобавок, что в те шесть минут, которые Ирена провела в одиночестве, она не могла это преступление совершить, так как в соседней комнате находились Инсберга с Уласом. (Конечно, если они действительно там находились – пока ему об этом было известно лишь со слов самой Ирены.) Еще раз изучив схему, Рандер пришел к выводу – присутствие хозяйки и Уласа в мастерской должно было помешать еще и мужу Ирены, хотя вполне возможно, тот спустился вниз гораздо раньше. Гирт, к сожалению, не помнил, когда именно Алберт вышел из кабинета. Что касается Зирапа, то у него возможностей было хоть отбавляй – он оставался за пределами зала еще и тогда, когда все остальные успели снова туда вернуться.

Нельзя упускать из виду также и первый мотив: деньги. Кто вынул их из тумбочки? Схема показывала, что в спальне побывали и Зирап, и Ирена, и, по его собственным словам, Улас. Мало того, деньги могла вынуть сама Расма, когда поднялась наверх за простыней, она просто могла их спрятать, чтобы направить внимание в ложном направлении…

Ладно, раньше или позже все выяснится. Пока следовало разматывать дальше ту нить, которую он только–только нащупал. Кого же расспрашивать следующим? Расму? Или сначала Уласа? Взвесив оба эти варианта, Гирт выбрал третий – он еще ни разу не говорил с актрисой. Этот пробел нужно было немедленно заполнить, хотя бы для порядка; кстати, может быть, заодно удастся выяснить, соответствует ли рассказ Ирены действительности. Кто–кто, а Дина об этом знать могла.

Рандер встал, вышел в зал. Как только открылась дверь, все взоры обратились на него. Встретив взгляд актрисы, Гирт спросил:

– Товарищ Уласе, могу ли я немного побеспокоить вас?

– Наконец! – иронически отозвалась она. – Я уже начинала беспокоиться, что вы меня забыли; чуть было не обиделась.

Преисполненной достоинства походкой, словно пересекая тронный зал в драме Шекспира, она прошла мимо Рандера и, пока он закрывал дверь, не дожидаясь приглашения, мягко опустилась в кресло.

– По–прежнему без результатов? – осведомилась она сочувственно.

– Нет, почему, кое–что уже есть, – Гирт усмехнулся, занимая свое место за письменным столом.

– Да? Интересно! И кто ? – Актриса даже чуть наклонилась вперед, затем улыбнулась и, притворно вздохнув, сама себе ответила: – Уж этого–то вы мне не скажите. А жаль…

После небольшой паузы Рандер спросил:

– Дина – это ваше настоящее имя?

– Да, – она склонила голову. – Дина Уласе, дочь Яниса, – как по паспорту, так и по свидетельству о браке. Или незаслуженная актриса республики Дина Уласе.

Гирт помедлил, затем сказал:

– Я, конечно, знаю, что неприлично спрашивать у женщин об их возрасте, но…

Уласе засмеялась:

– Ну что вы, что вы, как принято восклицать в плохо переведенных пьесах. Я, очевидно, принадлежу к тем исключениям, которые подтверждают правило, ибо хотите – верьте, хотите – нет, мне уже давно совершенно безразлично, что обо мне думают, да и думают ли вообще… Словом, мне сорок три года – можете записать. Только, ради бога, не говорите, что вам казалось, будто мне гораздо меньше, что я замечательно выгляжу… и так далее, все это я уже знаю. Думаю, не ошибусь, если скажу, что сегодня я тут самая старая.

Рандер отметил про себя, что в этом отношении актриса действительно не ошиблась, и спросил:

– Вы хорошо знаете Инсбергов? Уласе пожала плечами:

– Кого мы вообще знаем хорошо? Боюсь, про себя мы этого сказать не можем, а уж про других… И события сегодняшнего вечера лишний раз подтвердили это, поэтому я никогда не говорю, что я кого–то знаю хорошо . – Помолчав, она добавила с иронией: – За исключением разве что моего мужа…

Гирт задумчиво слушал ее, потом спросил:

– Но с Расмой вы как будто подруги?

Актриса едва заметно усмехнулась:

– Можно считать и так.

– А что вы можете сказать о Юрисе?

– О Юрисе? Против него я ничего не имею, – несколько цинично ответила Уласе. – И вообще – о мертвых принято говорить либо хорошо, либо…

– Либо ничего. Знаю, – перебил ее Рандер. – Но на сей раз «ничего» не годится, и вы, несомненно, это сами прекрасно понимаете.

– Разумеется. – Тон Уласе стал серьезнее. – Говоря по правде, плохого о нем и не скажешь. Юрис в самом деле был славный малый. Иногда мне даже становилось его немного жаль.

– Вот как? Почему?

– Так просто, – уклончиво ответила актриса. – Это трудно объяснить… Женская сентиментальность, наверное.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Гирт решил спросить без обиняков.

– Скажите, это правда, что у вашего мужа… как бы это выразиться… особо дружеские отношения с Расмой?

– Ага! – Уласе сдержанно кивнула. – Значит, вы и до этого дознались. Так я и предполагала! Не стану любопытствовать, как вам это удалось, да и неважно. Во всяком случае, мое почтение! Поздравляю!… Ну что ж, раз грязное белье вытащено на всеобщее обозрение, нет смысла заслонять его грудью. Да, это правда. У моего мужа, как вы только что сказали, «особо дружеские отношения» с нашей уважаемой хозяйкой. Можете называть это связью, романом… или, если хотите, – эпопеей.

– И давно?

– Догадываюсь я об этом довольно давно. Возможно, все началось еще тогда, в Карпатах… Между прочим, для Харалда это не первый прыжок через оглоблю за те шестнадцать лет, как мы впряглись в одну упряжку, только Расма, бедняжка, об этом не подозревает.

– Но почему она пошла… на такой роман?

– С первого взгляда Харалд вполне может понравиться. Почему бы Расме не прельститься его мужественной статью… Потом, Юрис всегда был занят; вероятно, он просто надоел своей жене – так же, как мы с Харалдом надоели друг другу, – кто знает! Меня ведь Харалд тоже пленил когда–то… Мы познакомились на телевидении. В те времена я еще считалась «многообещающей»… Вот так!… А донжуаном мой суженый был всегда. Кроме того, я тогда была глупее, чем сейчас… А он на три года моложе меня, так что… Не удивительно!

– И вы ничего не пытались делать?

– А что же в таком случае прикажете делать? Конечно, я могла послать его куда–нибудь подальше, но… у нас парень двенадцати лет… И вы, конечно, знаете, что такое сыновья, которые росли без отца, безотцовщина и так далее… Словом, из–за сына я делала вид, что не вижу всего этого безобразия, у меня, наверное, неплохо получалось – как–никак я все–таки актриса и хоть это сыграть, видимо, сумела.

По стеклу громко забарабанил дождь. Оба собеседника невольно взглянули на темную раму, и Уласе зябко поежилась:

– Мерзкая погода! Такая слякоть у меня всегда вызывает депрессию. А в этом состоянии можно натворить бог знает что! Прямо выть хочется.

Помолчав, Рандер спросил:

– Значит, вы думаете, что ваш муж не особенно увлечен Расмой?

– Я абсолютно в этом убеждена.

– Н–да… Вы знаете, что Харалд мне сегодня наврал, будто курил в спальне, а на самом деле находился в мастерской, рядом с кухней?

– Нет, я этого не знала. Между прочим, не исключено, что он был там не один. Можете говорить смело, такая новость ничуть меня не удивила бы; они с Расмой встречались не только в мастерской.

– В данный момент не это главное. Ваш муж находился на кухне и в мастерской между девятью и половиной десятого.

Актриса быстро повернулась к нему лицом.

– Вы думаете, это он? Что он мог убить Юриса? – Она коротко рассмеялась и как–то горестно покачала головой. – Ну нет! Откровенно говоря, в первый момент там, у погреба, и у меня мелькнула такая мысль, но… Если вы допускаете, что Харалд мог бы провернуть что–нибудь в этом роде, вы сильно ошибаетесь. Знали бы вы его так, как, к сожалению, знаю я… Кстати, между нами говоря, я даже хотела бы, чтобы он был способен на это… Увы – не та начинка! Это заносчивый петух, законченный эгоист и трус! Нет, кто угодно, только не он…

Уласе презрительно и как–то безнадежно махнула рукой и, открыв сумочку, достала сигарету.

Поднося огонь, Рандер смерил ее пытливым взглядом. Действительно ли Уласе думала так, как говорила? Или только старалась выгородить мужа? Недаром она была актрисой, как сама недавно справедливо заметила… С другой стороны, она могла вполне искренне заблуждаться и недооценивать своего мужа, хотя и полагала, что знает о нем всю подноготную.

– Будем надеяться, что вы правы, – наконец сказал Гирт суховато. – Между прочим, я был бы вам признателен, если бы все, о чем мы тут рассуждали, пока оставалось между нами.

– Можете быть спокойны. Я не собираюсь устраивать семейный скандал. Этого даже в мыслях у меня нет! – Уласе стряхнула пепел с сигареты и медленно встала. – Насколько я поняла, я вам больше не нужна?

– Спасибо, нет.

Как только актриса вернулась в зал, Рандер еще раз пригласил Инсбергу. Расма села с тем же отстраняющим выражением лица, которое появилось на нем в конце предыдущей беседы. Рандер кашлянул и сказал:

– Видите, как нехорошо получилось. Выходит, что вы… – он проглотил слово «лгали» и сказал: – кое о чем умолчали.

На лице Расмы не дрогнул ни один мускул.

– Все может быть, – ответила она хладнокровно. – О чем, например?

– Хотя бы о том, что вы находились вместе с товарищем Уласом в мастерской.

Расма зарделась, дыхание ее участилось, наконец она проговорила:

– Не знаю, зачем он вам это сказал.

Рандер не мог взять в толк: то ли Инсберга этими словами отрицает упомянутый факт, то ли она просто удивляется нерыцарскому поведению своего возлюбленного. Гирт покачал головой:

– Он и не говорил мне об этом.

– Кто же тогда? Дина? – Расма бросила колючий взгляд на Рандера, а так как он молчал, тотчас сама ответила, словно бы размышляя вслух: – Нет, не может быть – она в тот момент была наверху. Да и Дина наверняка про Харалда такого и не сказала бы… Ничего не стал бы вам рассказывать и Алберт… А, знаю – Ирена! Она как раз тогда шныряла вокруг! И вошла в зал сразу после меня. Значит, Ирена! – Расма желчно рассмеялась, покраснела еще больше и вдруг заговорила с яростью: – Нашлась праведница… А она вам не рассказывала, как сама вешалась на шею моему мужу?

После паузы, преодолев удивление, Рандер ответил:

– Нет… Значит, вы говорите, что дело было именно так?

– Именно так! Юрис даже не слишком утруждал себя, чтобы это скрывать. – Инсберга выпрямилась. От обычной сдержанности ее не осталось и следа. Такой Расму Гирт еще никогда не видел. Она с вызовом откинула голову. – Да, я была в мастерской с Уласом, и я люблю его! И если вы непременно хотите это знать, мы с Юрисом, в сущности, уже давно были чужими. Он, разумеется, догадывался о Харалде, но особо не терзался – как видите, нашел себе другую…

Расма на секунду умолкла, потом заметила не без яда:

– Еще бы! Ирена ведь моложе, она такая веселая, такая непосредственная!…

Расма зло рассмеялась, и Рандеру почудилось, что в этих словах прорвалась наружу ревность. Он быстро взвесил услышанное. Вот так поворот! Инсберга, не подумав об этом, сама осложнила свое положение. Отныне на нее падало двойное подозрение: к известному ранее мотиву присоединился другой – месть мужу из–за Ирены. И между прочим, Расма прекрасно ориентировалась в погребе… Гирт помрачнел и хмуро спросил:

– Одним словом, вы подтверждаете, что между девятью и половиной десятого провели вместе с Уласом восемь минут в помещении рядом с кухней?

В глазах Расмы сверкнуло негодование, и она ответила ледяным тоном:

– Может, вы, товарищ Рандер, воображаете, что Улас или даже я имеем какое–то отношение к убийству Юриса? – Расма впилась в него враждебным взглядом и, не отводя глаз, отчеканила: – Я бы на вашем месте задумалась над другим, к тому же весьма интересным фактом! Ирена, наверное, не рассказала вам: ее муж однажды уже был судим за то, что чуть не убил товарища по работе.

– Да? – Рандер поднял брови. – И почему он это сделал?

Инсберга усмехнулась:

– Несчастный, дескать, оскорбил его… Насколько Алберт умеет сдерживаться, вы, наверное, уже убедились на собственном опыте. О его ревности можно было бы рассказывать анекдоты. И потом я сильно сомневаюсь, чтобы он не догадывался о тайных делишках своей дорогой Иреночки. А тот, кто уже однажды сидел в тюрьме… Расма пожала плечами и замолкла.

Гирт подождал и спросил:

– И поэтому Алберт вынужден был уйти из аспирантуры?

– Естественно! – Расма уже взяла себя в руки и продолжала с безмятежным спокойствием: – Не удивительно, что Ирене нравился Юрис, – если собственный муж неудачник…

Гирт записал в блокнот «Алберт» и, задумавшись, обвел это имя кружочком. Нет, грех было жаловаться – интересные открытия сыпались одно за другим. Придется снова расспрашивать Уласа, Ирену и ее мужа.

Рандер вышел из «будуара» вместе с Расмой. Незачем было допускать, чтоб она переговорила с Уласом до него… В зале Гирт обратил внимание, что часть гостей перекочевала в столовую. На прежних местах остались только Алберт, актриса и Зирап. Хлюпик Зирап, встретившись глазами с Рандером, аж съежился со страху, боясь, что его опять позовут на разговор.

Рандер прошел мимо камина и остановился на пороге соседней комнаты. В столовой находились Улас, Калвейт и Ирена. В ответ на предложение зайти в «будуар» муж актрисы наморщил лоб.

– Ну, что там опять?! – воскликнул он раздраженно. – Мне кажется, мы недавно обо всем уже потолковали.

Пока он нехотя шел за Рандером, сидящие в зале провожали его глазами, – актриса иронически, Алберт чернее ночи, а Зирап с облегчением и сочувствием.

После того как оба сели, Гирт подчеркнуто вежливо и в то же время чрезвычайно официально попросил:

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, что вы делали после того, когда около девяти часов с минутами вышли из зала?

– Зачем? – с высокомерным смешком спросил Улас.

Однако Рандер почуял, что нервозности у него заметно прибавилось. – Разве в первый раз вы не успели все записать? Или у вас плохая память?

Гирт никак не отреагировал на оскорбительный тон собеседника. Усмехнувшись про себя, пояснил с неизменной любезностью:

– Нет, просто я обнаружил кое–какие неточности.

Улас кинул на Рандера острый внимательный взгляд, затем, видно, решил круто изменить тактику. Он явно был не дурак и, несомненно, понимал, что продолжать вранье – глупо. Он коротко рассмеялся:

– Неточности… Неплохо сказано!

Улас вдруг как бы спланировал со своих высот и фамильярным, деланно дружеским тоном сказал:

– Ну, ладно, поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной! Вы, как я понимаю, уже кое–что знаете… Не так ли? Иначе не стали бы заново задавать вопросы. Поймите меня! Я думаю… вернее, надеюсь – мы оба придерживаемся того мнения, что мужчина всегда должен оставаться джентльменом и что предавать даму – свинство! – Он посмотрел на собеседника, словно ждал от него подтверждения, Гирт, однако, молчал, и Улас продолжал: – Одним словом, я был не только в спальне. Убедившись, что моей жены там нет, я снова спустился вниз и, как мы условились с Расмой, заглянул к ней на кухню.

Подняв голову, «джентльмен» с вызовом посмотрел на Рандера.

Гирт спокойно спросил:

– И после этого?

– После этого мы вошли в мастерскую и… пробыли там какое–то время.

– Сколько это будет в единицах измерения времени? – В голосе Рандера послышались веселые нотки.

– Три–четыре минуты.

– Всего лишь?… А потом?

– Расма забрала на кухне какую–то посуду и заспешила обратно в зал. Я еще минуты две задержался в мастерской, покурил и потом вышел через склад.

– За этот промежуток вы никого не заметили поблизости?

– Нет! Только когда я уже направлялся в коридор, кто–то вышел из противоположной двери. Я выждал в пустой комнате, пока он поднимется по лестнице, после чего вернулся в зал.

Рандер кивнул – этот «кто–то», несомненно, был Зирап. О присутствии Ирены оба искателя уединения, пожалуй, не подозревали.

– Значит, вы утверждаете, что были также и в спальне?

– Я сказал вам об этом уже дважды!

– Почему вы вообще вмешались в семейную жизнь Инсбергов?

Улас пожал плечами, самодовольно улыбнулся:

– Случается иногда! Разве с вами этого не бывает?… Ладно, ладно, только не говорите, что здесь вопросы задаете вы! По совести, ваш ответ меня нисколько не интересует. Если хотите, я сделал это потому, что моя жена… Да что объяснять – жена есть жена. – Он махнул рукой: – Не я первый и не я последний! Насколько мне известно, к уголовной ответственности за это никого не привлекают.

– И как, по вашему мнению, а также по мнению Расмы, все эти осложнения должны были разрешиться? Что вы намеревались делать дальше?

– Дальше, – замялся Улас, затем вдруг рассвирепел. – Знаете, это наше с Расмой личное дело! Если на то пошло, вы не имеете никакого права копаться в чужой жизни!

Гирт сокрушенно покачал головой:

– Стоит ли так волноваться, товарищ Улас… Хорошо, оставим это. Скажите, как Инсберг реагировал на ваши отношения с его женой?

– Юрис? По–моему – никак!… Вряд ли он вообще об этом знал.

– Н–да. Вам с Юрисом никогда не случалось повздорить?

– Не помню… Может быть, и случалось. По пустякам.

– А сегодня?

– А, вот куда вы гнете? – Улас зло засмеялся. – Ничего подобного не было и в помине! Между прочим, если вас это интересует, с Юрисом сегодня ссорился Алберт!

– Так. Когда?

– Во второй половине дня, когда мы осматривали хутор. Случилось это под самый конец. Все разбрелись кто куда. Я прошелся в сторону леса, случайно оглянулся и увидел, что Юрис и Алберт стоят у старого хлева – в том конце, где растет большой клен – и ругаются на чем свет стоит!

– Из–за чего?

– Подробностей я не мог расслышать, слишком далеко отошел. Кроме того, у хлева лаял и бесновался Полкан или как его там. Но видно было, что они сцепились крепко. Алберт прямо кипел, размахивал руками, казалось, вот–вот схватит Юриса за грудки!

– И чем это кончилось?

– Я не стал смотреть. Нашел это весьма забавным и пошел дальше своей дорогой. А позже встретил обоих во дворе вместе с остальными.

Рандер прикинул. То, что рассказывал Улас, было похоже на правду. Он вспомнил, что сам примерно в это же время примкнул к стайке, бродившей по саду. Ни Юриса, ни Алберта там не было и мужа актрисы – тоже. Но…

– Вам известно, – наконец спросил он, – что Алберт уже раз был судим?

– Что он сидел? Конечно, кто же об этом не знает!

– Ах вот как…

Уласа вдруг словно подхлеснуло, и он ударил кулаком по подлокотнику кресла.

– Слушайте, с меня хватит! Я уже сказал вам, что не убивал Юриса! В конце концов это оскорбительно!

Рандер спокойно посмотрел распалившемуся гостю в глаза.

– Я никогда и не говорил, что это сделали вы.

– Да, не говорили, – потому что у вас, естественно, нет никаких доказательств! Но вы так думаете !

Гирт пожал плечами:

– А это, в свою очередь, уже ваше предположение. И у вас тоже нет никаких доказательств… – Он закрыл блокнот. – Ладно, у меня как будто бы все.

Улас встал и, взглянув сверху вниз на Рандера, барским тоном изрек:

– Я надеюсь, что это было в последний раз!

Гирт лукаво улыбнулся:

– У англичан, говорят, есть выражение: «You never know» – никогда ничего нельзя знать наверняка…

Улас поморщился:

– К вашему сведению, к иностранным языкам я питаю отвращение с детства! Кроме того, в школе меня пичкали немецким… И наконец, – мы не англичане!

– Конечно, конечно, – кивнул Гирт. – Это я просто к слову сказал.

Оставшись один, Рандер хотел было закурить, но обнаружил, что у него кончились спички, положил сигарету на стол и остался сидеть, погруженный в свои мысли. Картина отношений между Уласом и Инсбергом была достаточно ясна. На этот раз возник не обычный треугольник, а четырехугольник. Нет – даже пятиугольник или еще лучше – шестиугольник, словом, целая геометрическая система!

Вот так номер!

Гирт открыл в блокноте новую страничку и написал посредине нее «Юрис», затем рядом справа – «Расма». Подумав, он чуть выше написал «Ирена», «Алберт», а внизу под Инсбергами – «Дина» и «Улас».

Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

Обвел имена четырехугольниками, каждую супружескую пару соединил горизонтальной линией, потом провел вертикальные линии от Ирены к Юрису и от Расмы к Уласу. Образовалась фигура, похожая на букву «S».

Отныне картина стала легко обозримой. Опасными для Инсберга могли стать те, кто находился в правой стороне схемы: у всех троих были причины желать его смерти. Актриса отпала с самого начала, у Ирены, не говоря уже о других обстоятельствах, свидетельствующих в ее пользу, не было и мотива, если только Юрис не собирался ее бросить, но то были притянутые за волосы абстрактные рассуждения, лишенные какого–либо практического значения.

Рандер поднял голову и насторожился: ему послышалось, что голоса за стеной в столовой зазвучали громче и взволнованней. Вскоре они затихли, и Гирт снова занялся схемой.

Расма и Улас… Теперь ясно, почему Расма на юбилей мужа пригласила актрису еще и сама – безусловно, чтобы обеспечить приезд своего возлюбленного… Пока подозрения против Уласа по–прежнему оставались в силе. То, что труп Юриса обнаружил именно он, могло быть сделано с умыслом, чтобы отвести подозрения. А если допустить, что руки на кухне действительно мыл Зирап, то убийце понадобилось еще меньше времени, чем высчитал вначале Гирт. Но чем больше задумывался он над фактами, тем больше склонялся к мысли, что Улас не мог совершить преступление без участия Расмы, по меньшей мере, она должна была об этом знать. В то же время подозрения, притом самые серьезные, стали сгущаться над Албертом. Принимая во внимание связь Юриса с Иреной и характер ее мужа… И вдобавок последняя новость – ссора Алберта с Юрисом… Да, с Албертом дело обстояло неблагополучно!

Едва Рандер решил, что сперва поговорит с Иреной, а лишь потом с самим Албертом, раздался стук в дверь. Он прозвучал весьма корректно: смело, но ненавязчиво. И Гирт невольно загадал, кто бы это мог быть? Расма, скорее всего, вообще не стала бы стучать, Алберт определенно пренебрег бы этим. Ирена поскреблась бы в своем духе – нервозно и пугливо. Примерно так же и Зирап. Зато Улас наверняка забарабанил бы более начальственно и нетерпеливо. Значит, актриса? Или Калвейт?

– Пожалуйста! – откликнулся Гирт.

Вошел Калвейт. Он тщательно затворил за собой дверь, затем повернулся к столу, и Рандер, вставая, заметил, что толстяк взволнован.

– Извините, что я вас беспокою, – сказал он, приближаясь и поднимая ладонь, на которой блестел какой–то металлический предмет. – Посмотрите, что мы нашли!

Глава седьмая

Уже протягивая руку, Гирт понял, что Калвейт принес микрофон. Гирт осторожно, двумя пальцами взял диск за края и осмотрел. С первого взгляда ему стало ясно, что микрофон испорчен – сломана мембрана.

Посмотрев на Калвейта, Гирт спросил:

– Где?

– В столовой. Под диваном.

– И кто его нашел?

– Фактически получается, что я.

– Как это произошло?

– Я сидел на диванчике, а тут вошла Дина Уласе. Я хотел освободить ей место и подвинуться поближе к телефонному столику, но для этого не встал, а резко подался в сторону – понимаете, вроде как бы подпрыгнул, – может быть, в этот момент я чуть–чуть подтолкнул диван, не знаю. Короче говоря, тотчас что–то звякнуло об пол. Я удивился: что там могло быть! Нагнулся, пошарил рукой и нашел вот это. – Калвейт показал на микрофон, который Рандер по–прежнему держал двумя пальцами.

– И где он был спрятан?

– Трудно сказать. Товарищ Улас полагает, что микрофон, очевидно, был засунут за одну из брезентовых лент, которые прибиты к низу дивана. Возможно, он прав. Я потом посмотрел: одна лента действительно натянута слабее, если микрофон находился за ней, незначительного толчка было достаточно, чтобы он вывалился.

Рандер озабоченно кивнул. Между поролоновыми подушками спинки и сиденья микрофон спрятан не был – когда он недавно обыскивал столовую, то засунул туда руку и хорошенько все проверил. Новая версия могла оказаться правильной. И предложил ее Улас… Это, конечно, еще ничего не доказывало.

– Кто, кроме вас и актрисы, сегодня вечером сидел на диване?

Калвейт задумался.

– Право, не знаю, – сказал он наконец. – Может быть, больше никто. Я, по крайней мере, не помню.

– Ничего не поделаешь.» Скажите, а вот это, – Рандер поднял микрофон выше, – кто–нибудь уже брал в руки?

– Да. Товарищ Улас рассматривал его. И его жена. И товарищ Алберт.

Гирт поморщился и проворчал:

– И Зирап, конечно, не утерпел…

– Нет, – Калвейт покачал головой. – Зирап нет. – И, чуть подумав, добавил извиняющимся тоном: – Я понимаю, наверное, было очень неосторожно с моей стороны, что другие тоже… Отпечатки пальцев и все такое, да? Но мне как–то не пришло сразу в голову.

– Ну ничего, – Рандер положил микрофон на письменный стол, сунул блокнот в карман. – Пойдем, посмотрим, что там делается в столовой. Кстати, нет ли у вас спичек?

– Нет, к сожалению.

Гирт вложил сигарету обратно в пачку и пошел к двери, но на пороге неожиданно остановился.

– Вы идите! – сказал он Калвейту. – Я сейчас приду. Вернувшись к креслу, Рандер взял микрофон, обвел быстрым взглядом комнату, затем открыл тумбу письменного стола, отыскал полупустой ящик, положил в него микрофон, после чего запер дверцу и, сунув ключ в карман, последовал за Калвейтом.

Войдя в столовую, Гирт увидел, что здесь собрались все. Внимание было обращено на Уласа, который, встав на принесенное из зала кресло и поднявшись на цыпочки, шарил рукой по печке. Очевидно, неожиданная находка Калвейта вдохновила его на новые поиски. Или же им руководили какие–нибудь личные соображения?… Алберт стоял, прислонившись к стене, рядом с дверью, наблюдал за его возней и ухмылялся. Расма и Ирена сидели в мягких креслах, актриса с презрительным видом стояла у стола посредине комнаты. Зирап, втянув голову в плечи, с тревогой на лице понуро куксился у подоконника. На диванчике никто не сидел.

– Там ничего нет, – слезая со стула, авторитетно заявил Улас и, брезгливо скривив губы, принялся стирать с рук грязь. Ему никто не ответил.

– Кажется, я уже говорил, что здесь ничего нельзя трогать! – недовольно заметил Рандер и, взглянув с раздражением на Уласа, пробурчал: – Тоже мне самодеятельность…

Затем пересек комнату, вынул карманный фонарик и, опустившись на колени перед диваном, начал обследовать его низ.

Все было именно так, как говорил Калвейт. Одна лента – примерно в середине сиденья – провисла, и микрофон, несомненно, был заложен за нее. Другие ленты прижали бы плоский диск так плотно, что ему оттуда вовек бы не вывалиться. Но засунуть что–либо за них было гораздо труднее, и преступник в спешке; конечно, предпочел эту. Пока мебель не трогали, микрофон находился в полной безопасности даже на провисшей ленте, тем более если кто–нибудь давил своим весом на подушки. Рандер тщательно проверил все брезентовые полосы, однако больше ничего не нашел. Он встал, погасил фонарик, смахнул с колен пыль. Остальные следили за его действиями с большим или меньшим интересом, и Гирту снова пришло в голову, что среди них находится и тот, кто спрятал здесь испорченную деталь…

Относительно отпечатков пальцев на микрофоне Рандер не питал иллюзий – он был почти уверен, что ничего обнаружить на нем не удастся. Тем не менее сохранить их надо было, поэтому Гирт обратился к хозяйке:

– Не найдется ли у вас небольшой коробочки – такой, куда можно было бы положить микрофон?

Помолчав, Инсберга пожала плечами:

– Вряд ли.

– Ну тогда, может быть, чистый полиэтиленовый мешочек?

Инсберга кивнула:

– Попробую поискать. Не найду, так сниму с пластинки.

Она вышла и вскоре вернулась с прозрачным мешочком.

– Спасибо, – поблагодарил Рандер.

Засовывая мешочек в карман, он вспомнил о спичках и вышел в коридор, чтобы взять их в пальто.

После ярко освещенной столовой темный коридор показался ему еще более мрачным, чем был. Рандер подошел к вешалке и, нащупав пальто, которое принял за свое, опустил руку в правый карман. В тот же миг Гирт понял, что ошибся, и уже собирался было вынуть руку, но тут его пальцы нащупали нечто такое, отчего он невольно напрягся: кожаные перчатки в чужом кармане были… липкие!

Гирт вынул их (в ноздри тотчас ударил слабый запах слив) и зажег карманный фонарик. Сомнений не оставалось – он нашел те самые перчатки! Рандер быстро направил сноп света на груду одежды и сразу увидел, что по ошибке засунул руку в пальто Юриса, висевшее рядом с его собственным.

Волей–неволей Гирт почувствовал к противнику нечто похожее на уважение. Нет, этот человек действительно был не глуп! Как раз наоборот, – все более явными становились доказательства его находчивости и предусмотрительности. Он был слишком умен и осторожен, чтобы надевать свои собственные перчатки, вместо этого выбрал чужие, мало того, принадлежащие жертве… Именно свое пальто и Юриса Гирт второпях не проверил. Ему это показалось совершенно излишним. Не ошибись он сейчас в потемках, – не видать ему этих перчаток и поныне!

Рандер засунул находку обратно в карман и приоткрыл дверь в столовую.

– Расма, выйдите, пожалуйста, на минуточку!

Хозяйка неохотно встала и медленным шагом прошла в коридор. Даже в тусклом свете висящей снаружи лампочки Гирт заметил, что она хмурится.

– Когда вы искали в пальто у Юриса ключи от машины, в кармане находились перчатки?

– Перчатки? – Брови Расмы поползли вверх. Она на мгновение задумалась. – Да, кажется, были.

– Липкие? Мокрые?

– Не знаю. Может быть, и так! Не обратила внимания. А что?

– Эти перчатки были на руках того, кто убил вашего мужа.

– Перчатки Юриса?

Во взгляде Расмы промелькнула брезгливость.

– Да.

Рандер достал из кармана своего пальто спички и вслед за Расмой вернулся в столовую. Остановившись у стола рядом с актрисой, он обратился к Ирене:

– К сожалению, я должен вас еще раз побеспокоить. Пойдемте, пожалуйста, со мной!

Алберт резко оттолкнулся от стены.

– Что вам опять от нее нужно? – спросил он, чуть ли не с угрозой.

– Только получить ответы на несколько вопросов, – ответил Гирт очень спокойно.

На удивленье, Алберт постарался в этот раз сдержаться. Тем не менее голос его прозвучал зло:

– Свои глупые вопросы можете задавать мне. А ее оставьте в покое!

Гирт склонил голову.

– Я непременно воспользуюсь вашим любезным предложением. И все же сперва я должен поговорить с вашей женой. – Он повернулся к Ирене: – Товарищ Алберта, вы ведь совершеннолетняя и сами можете решать за себя, не так ли? Не будем понапрасну терять время!

Ирена, поглядывавшая в смятении то на одного, то на другого, робко поднялась и, бросив испуганный взгляд на мужа, вышла в сопровождении Гирта в зал.

Рандер распахнул дверь «будуара» и посторонился. Ирена, помедлив, прошла мимо него и остановилась посреди комнаты. Разговор предстоял нелегкий, и Гирт подумал не без юмора: не мешало бы знать, где тут у Расмы хранится валерьянка. Сегодня ему снова пришлось убедиться, что иметь разговор с одной истеричной женщиной нередко бывает труднее, чем допросить нескольких матерых преступников; особенно в таком случае, как этот, когда приходится касаться исключительно деликатной материи.

– Садитесь, пожалуйста, садитесь! – легко и насколько мог непринужденно сказал Гирт. – В двух словах нам всего не переговорить.

На лице Ирены появилась вымученная улыбка, которая, по всей вероятности, должна была засвидетельствовать, что она чувствует себя как нельзя более уверенно.

Выждав, пока она села, Рандер занял свое место у письменного стола (блокнот он до поры до времени оставил в кармане) и любезно спросил:

– Вы в последний раз не успели мне все рассказать, не так ли?

– Как это? – растерялась Ирена, и ее чахлая улыбка мигом увяла.

– Ну, такое сложилось у меня впечатление… Кстати, вы тогда сказали: «Это неправда!» Помните! Теперь мне кажется, что… Это все–таки правда…

– Не помню. – Ирена опустила голову и снова принялась крутить браслеты. Не поднимая глаз, она произнесла: – Не понимаю, о чем вы говорите… И что вы от меня хотите!

Гирт чуть нагнулся вперед.

– Только правды. И ничего больше, – спокойно сказал он. – Не нужно играть в жмурки, Ирена, поверьте мне! Я ни в чем не собираюсь вас упрекать, хочу только выяснить, правда ли, что вы и Юрис… что он был для вас больше, чем просто знакомый…

Мгновение Ирена, широко раскрыв глаза, смотрела на Рандера, наконец с трудом проговорила:

– Откуда вы знаете?

Гирт пожал плечами:

– Вот видите – ничего нельзя утаить.

Какое–то время она сидела неподвижно, затем прошептала:

– Кошмар…

После долгой паузы Рандер сочувственно спросил:

– Как это случилось?

– Что?

– Ну – ваши отношения с Юрисом.

– Сама не знаю! Юрис… – голос Ирены дрогнул, она прикусила губу, затем продолжила, запинаясь: – Мой муж такой, ну… А Юрис… Он мне… Он был совсем другой. И вообще – все это начал Юрис, не я же!

Снова наступило молчание. Прервал его Гирт:

– Ваш муж догадывался о чем–нибудь?

Ирена сжалась.

– Нет! – испуганно воскликнула она и быстро затрясла головой, потом, обратив на Рандера исполненный отчаяния взгляд, взмолилась: – Вы только, ради бога, ему не говорите, иначе он меня убьет! – Она вдруг осеклась, будто сказала что–то не то.

Прошла минута.

– Значит, вы полагаете, – сказал Гирт, – что Алберт не знает… Не беспокойтесь, если только будет возможно, я ничего ему не скажу. Объясните, за что его судили?

Ирена вскинула голову.

– Кто вам это сказал?

– Неважно. – Гирт уклонился от ответа. – Как видите, я это знаю. Меня только интересует, что Алберт тогда натворил.

– Ударил одного типа.

– Косо?

– Я его не знаю. Кажется, его звали Карклинь. Или Круминь?… Нет, все–таки Карклинь.

– И за что же ваш муж ударил этого Карклиня?

– Он оскорбил Алберта.

– Какой срок дали вашему мужу?

– Год.

– Условно?

– Нет… – Ирена покраснела. – Он должен был сидеть в тюрьме.

– Вот как? За один удар?

– Карклинь, падая, ударился головой об угол стола.

– Так где же это происходило?

– На работе.

– Ага… И что же Карклинь сказал вашему мужу?

– Не знаю. Этого Алберт никому не говорит.

– На суде тоже не сказал?

– Нет.

– Ясно, – задумчиво протянул Рандер. По–видимому, Алберт на суде вел себя с той же «сдержанностью», что и всюду. Для полной уверенности Гирт спросил: – У него с судьей не возникло каких–либо… разногласий?

Ирена махнула рукой:

– Просто кошмар, что он там наговорил! И не только судье – прокурору и другим тоже. А сначала милиционерам… Алберт считал, что он ни в чем не виноват, что его осудили несправедливо. – Она помолчала и добавила: – Он и по сей день так думает.

Гирта вдруг осенила догадка:

– С тех пор ваш муж, видимо, не питает особых симпатий к юристам, работникам милиции и тому подобным лицам, верно?

Ирена пожала плечами и несколько по–детски надула губки.

– Конечно нет! Терпеть их не может и называет… – тут она словно поперхнулась и с опаской посмотрела на Рандера.

– Ничего, ничего! – Гирт улыбнулся: – Говорите смело!

Но Ирена, покраснев, потупила глаза. Наступила неловкая пауза.

Рандеру наконец стало ясно, почему Алберт так его возненавидел. Он припомнил теперь, что загадочная враждебность Алберта начала проявляться сразу после того, как он у погреба услышал о его профессии.

Ирена пошевелилась в кресле, потом смущенно проговорила:

– Я хотела бы покурить! Вы не могли бы угостить меня сигареткой?

– Пожалуйста!

Гирт протянул ей пачку, чиркнул спичкой.

Выпустив дым, Ирена озабоченно спросила:

– Вы Алберту о том, что я курила, ничего не говорили?

Рандер покачал головой:

– Нет. Скажите, а ваш муж когда–нибудь спорил с Юрисом? Бывали у них какие–нибудь столкновения?

К удивлению Гирта, Ирена мгновенно сообразила, к чему ведет этот вопрос. Ее передернуло, сигарета выскользнула из пальцев. Гирт тотчас нагнулся, поднял ее и погасил в пепельнице.

– Нет! – чуть ли не на весь дом крикнула она. И в ее голосе снова зазвучали истерические ноты. – Алберт не виноват!

Ирена вскочила, и Рандеру вдруг показалось, что он теперь знает, почему она весь вечер так волновалась, почему вначале, когда выяснилось, что убийца находится тут, на хуторе, у нее началась истерика: она боялась за своего мужа! Боялась, что Алберт мог быть виновен, что на него лягут тяжелые и трудно опровергаемые подозрения. Юриса она потеряла и теперь, очевидно, изо всех сил хваталась за то, что у нее осталось.

Едва эти мысли успели промелькнуть у него в голове, он услышал, что распахивается дверь, и, оглянувшись, увидел на пороге «будуара» Алберта.

– Ирена, уходи! – властно приказал Алберт. – Слышишь?

На жену он даже не взглянул. Уставившись на Рандера, он сверлил его немигающим гневным взглядом.

Рандер невольно покраснел и встал.

– Товарищ Алберт! – Он старался говорить спокойно. – Не теряйте чувства меры!

– То же самое, только еще в большей степени, относится к вам! – зло отрезал Алберт. – Ирена, кому я сказал? Выйди вон!

Несколько секунд стояла напряженная тишина. Ирена по–прежнему тянула с уходом, а Алберт резко добавил:

– Этот подполковник тут такой же гость, как ты и я, и только!

«К сожалению», – с досадой подумал Гирт, лучше других зная, что муж Ирены прав.

Рандер смотрел на Алберта, силясь понять, почему он так не хочет, чтобы расспрашивали его жену. Опасался ли он что Ирена выболтает какой–нибудь секрет? Или у него иные причины?

Ирена стояла, прижав руки к груди, в лице ни кровинки. Наконец она прошептала: «Езус Мария…» – и нетвердым шагом вышла из комнаты.

Алберт собирался было последовать за женой, но Рандер его остановил:

– Минуточку!

Алберт повернулся и, не отпуская ручки, ждал, что ему скажут.

Гирт слабо улыбнулся и сказал с едва заметной иронией:

– Раз уж вы сюда вошли – может, мы поговорим немного?… Тем более что свою жену вы уже услали! И недавно в столовой сами постановили, чтобы вопросы я задавал вам.

Алберт помедлил, как бы что–то прикидывая про себя, потом затворил дверь в «будуар» и прошел к середине комнаты. Иронически глянув на Рандера, он спросил:

– Вам это еще не надоело?

– Нет, – Гирт потряс головой. – Нисколько.

Алберт ухмыльнулся, ответ, казалось, его позабавил. Потом пожал плечами и сел в кресло.

– Ну, что еще хотел бы узнать гражданин следователь? – спросил он с угрюмым сарказмом.

Рандер, сев, неторопливо вынул пачку с сигаретами, ради приличия сперва протянул ее собеседнику, но Алберт, поморщившись, покачал головой.

– Спасибо, – пробурчал он с прохладцей, засовывая руку в карман. – Я привык к своим.

Когда оба почти одновременно чиркнули спичками, Гирт заметил, что они курят одну и ту же марку. Он улыбнулся и, расположившись в кресле поудобнее, как бы между прочим осведомился:

– А жене своей, говорят, вы курить строго–настрого запретили, верно?

Алберт метнул колючий взгляд на Рандера и спросил враждебно:

– Вы что, ей тоже предлагали?

– Нет, – ответил Рандер. И про себя улыбнулся. Слава богу, не пришлось лгать: он жене Алберта сигареты действительно не предлагал. – Ирена упомянула о вашем запрете в другой связи.

Алберт раздраженно пожал плечами.

– Ясно, что я не разрешаю ей курить! – отрезал он. – Только вас это нисколько не касается!

Рандер увидел, что Алберт вдруг обратил подозрительный взгляд на пепельницу, где на фильтре начатой Иреной сигареты ясно были видны следы помады, и дипломатически заметил:

– Не забудьте, что Дина Уласе тоже курит…

Алберт не ответил. На время воцарилась тишина. Выходит, причина, которую назвала Ирена, чтобы объяснить свое пребывание в пустой комнате, соответствовала действительности. Но как бы выяснить, знал ли ее муж об отношениях своей жены с Юрисом или нет? Если Алберт, вопреки мнению Расмы, в самом деле не догадывался о них, то не было никакой нужды открывать ему теперь глаза.

Наконец Гирт, не то спрашивая, не то констатируя факт, проговорил:

– Ваша жена, кажется, очень тяжело переживает смерть Юриса…

Реакция на эти слова была куда более сильной, чем ожидал Рандер. Алберт отшатнулся, словно получил удар, все его худощавое тело напряглось, серые глаза за стёклами очков блеснули, он стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки, лицо побагровело, на лбу вздулись вены, а пальцы сжали сигарету так, что у нее отломился фильтр.

– Ирену вы в это не впутывайте! – после паузы выдавил он странным, осипшим голосом, и в нем послышалась такая ревность, боль и ненависть, что у Гирта не осталось ни малейшего сомнения – он знал.

Глядя на потёртый костюм Алберта, который недвусмысленно говорил о том, что материальные дела его владельца обстоят далеко не блестяще, Гирт вспомнил дорогое платье Ирены, и ему вдруг пришло в голову еще одно обстоятельство, почему Алберт не хотел, чтобы расспрашивали Ирену. Вполне возможно, он просто очень любил жену и, что бы там ни случилось, хотел уберечь ее от лишних, по его мнению, волнений. В конце концов его чрезмерная ревность свидетельствовала о том же. А Ирена в свою очередь тревожилась за Алберта, быть может, потому, что знала о его любви и чисто по–женски сочувствовала мужу и жалела его, хотя по легкомыслию увлеклась Юрисом.

Разумеется, все эти соображения отнюдь не исключали того, что Алберт мог быть виновным в убийстве, скорее наоборот. Гирт не забыл, что, как только был найден труп, Алберт тут же высказал предположение, будто Юрис упал, зацепив банку, которая свалилась ему на голову и проломила череп. Одним словом, именно он направил мысли присутствующих в том направлении, которое было выгодно убийце. Правда, подобным образом рассуждал тогда и Улас: дескать, причиной падения послужила сломанная ступенька. Однако, если память не изменяла Гирту, муж Ирены заговорил первым…

– И это все, о чем вы хотели со мной поговорить? – ехидно полюбопытствовал Алберт.

– Не совсем. – Рандер медленно стряхнул пепел, потом спросил безразличным голосом: – За что именно вас судили?

– Ага! – желчно рассмеялся Алберт. – Ясно! Раз уж вы про это разнюхали, то могу себе представить, что вам сейчас мерещится! – Он с вызовом вскинул голову. – Тогда была сто шестая статья уголовного кодекса, часть первая!

Гирт кивнул.

– Значит, нанесение телесных повреждений средней тяжести.

– Умышленное, – насмешливо уточнил Алберт. – Не забудьте, умышленное.

– Да, конечно… И как вы их «нанесли»?

– Дал одному подлецу по морде!

– Крепко сказано, – заметил Гирт.

– Спасибо за комплимент! Хотите знать, я об этом нисколько не жалею! И если бы мне представился случай, я сделал бы то же самое! – Алберт секунды две молча смотрел на Рандера, потом добавил: – И, может быть, еще сделаю…

– Вас понял. – Гирт наклонил голову. – Между прочим, удар должен был вызвать «продолжительное расстройство здоровья», как это сформулировано в кодексе. Значит, пострадавший болел, по меньшей мере, недели три, верно?

– Нет, дольше, – ответил Алберт без всякого сочувствия, а даже с некоторым злорадством. – Он пролежал в больнице целый месяц – сотрясение мозга.

– А приговор?

Губы Алберта исказила усмешка.

– «Лишение свободы сроком на один год». Конечно, «в исправительно–трудовой колонии общего режима», как вы именуете эти миленькие заведеньица.

После небольшой паузы Рандер спросил:

– Но почему вас не приговорили к наказанию условно? Разве были какие–нибудь отягчающие вину обстоятельства?

Алберт резко засмеялся:

– Я им на суде высказал прямо в глаза все, что о них думаю.

– Так… – Гирт кивнул: значит, его предположения оказались правильными. – И за что же вы врезали пострадавшему?

– За дело.

– Ну, а конкретно? Что он вам сделал?

Алберт строптиво потряс головой.

– Этого я не сказал даже адвокату, а уж вам–то…

Рандер пожал плечами:

– Как хотите. Скажите, вы сегодня повздорили с Юрисом?

– С Юрисом? – повторил Алберт с запинкой. – Когда?

– После обеда, когда мы все гуляли около дома.

– А, там во дворе, где к нему приставал Зирап?

Гирт быстро поднял голову, однако не прервал Алберта вопросом, и тот презрительно бросил:

– Значит, вы и до этого докопались… Да, мы спорили. И еще как!

– Вы не могли бы рассказать, о чем?

Алберт исподлобья глянул на Гирта, угрюмое лицо медленно растянулось в едкой усмешке.

– Пожалуйста! – ответил он с откровенной издевкой. – О перспективе получения монокристаллической пленки силикатного карбида в высоковакуумных капельных устройствах в присутствии инертных газов.

Рандер вытащил блокнот.

– Как вы сказали?

На этот раз Алберт рассмеялся во весь голос.

– Может быть, продиктовать?

– Сделайте одолжение…

– Что ж, с удовольствием. – Повторив замысловатую фразу, он спросил не без яда: – Надеюсь, вам теперь все ясно?

– Наполовину, – Гирт усмехнулся. – А то, что пока еще не ясно, скоро прояснится…

– Вряд ли, – иронически протянул Алберт.

Рандер закрыл блокнот и сказал:

– Между прочим, вы только что упомянули о Зирапе, о том, будто он приставал к Юрису. Что там происходило?

– Ничего там не происходило! Когда я к ним подходил, то слышал, как Юрис говорит, что, к сожалению, не может ничего одолжить, поскольку ему самому нужны деньги.

– Не могли бы вы повторить, какие именно слова употребил Юрис?

– Что я, по–вашему, магнитофон?

– И все же, может быть, вы попробуете вспомнить. Прошу вас!

– Ну, примерно так: «Нет, мне очень жаль, но я уже вам сказал, что не могу дать в долг. Вся сумма необходима мне самому».

– И тогда?

– Все! Зирап стоял словно в воду опущенный, белый, как стена, казалось, вот–вот расплачется. Когда я подошел, он поплелся прочь, как побитый.

– Значит, он у Юриса просил денег?

– Очевидно. Только это уж не мое дело. А по моим представлениям, и не ваше!

– М–да–а! – промычал Рандер. – Об этом пока еще трудно судить.

Алберт деланно вздохнул.

– Теперь вы – ясное дело – начнете терзать бедолагу Зирапа… Скажите, все это доставляет вам какую–то особую радость или как?

Гирт сжал губы, но сдержался.

– О Зирапе вам как будто бы нет нужды беспокоиться! Чего же вы боитесь?

– Я? Боюсь? – фыркнул Алберт. – И не думаю! Во всяком случае, вас я абсолютно не боюсь! Этого еще не хватало, чтобы я начал пугаться первого попавшегося осведомителя!

Рандер почувствовал, как щеки его налились краской. Он выждал несколько секунд и наконец с ледяным спокойствием спросил:

– Как, по–вашему, не принадлежал ли Юрис к тем, кто заслуживает, по меньшей мере, сотрясения мозга?

Глаза Алберта сощурились, правая рука сжалась в кулак.

– Ну, знаете ли – я сыт всем этим по горло!

Неожиданно он нагнулся и вполголоса выдавил:

– Да – его убил я! И что?! Что это вам дает? – Он откинулся к спинке и неестественно засмеялся. – Ничего!

С глазу на глаз я могу вам это сказать! Но зарубите себе на носу, что я ничего не подпишу и позже от этого разговора откажусь!

Он стремительно поднялся, двумя шагами пересек комнату и хлопнул за собой дверью.

Глава восьмая

В первый момент Рандер хотел было вскочить и бежать за ним, затем передумал и остался на месте. Алберт никуда не денется. Сначала нужно хоть обдумать новые факты, обуздать мысли, которые, мешая друг другу, теснились и путались в голове. Гирт заставил себя сосредоточиться, чтобы спокойно, насколько это было возможно, во всем по очереди разобраться.

Итак, самая последняя и самая поразительная новость. Признание Алберта… Говорил ли он правду? Лгал? Учитывая его несдержанный нрав, все, что он сказал, могло быть правдой. Как бы он это потом и ни отрицал. Но с таким же успехом можно было допустить, что он просто сболтнул. Это могло произойти по двум причинам. Во–первых, в ярости, со зла. А во–вторых, сознательно – чтобы нарочно запутать Гирта и отвести подозрения от настоящего виновника. Однако в этом случае убийцей могла быть только Ирена. Рандер не в силах был представить себе другого человека, ради которого Алберт пошел бы на такую ложь. Этот вариант показался ему маловероятным.

По–настоящему Гирт не был уверен ни в одной из версий. Но нужно было иметь в виду каждую, чтобы продолжать поиск. Тем более что во время последнего разговора на передний план выдвинулись новые и вполне обоснованные подозрения – против Зирапа.

Итак, на сцене снова появились деньги. Занятый распутыванием любовных отношений, Рандер в своих мыслях отодвинул пропавшие пятьсот рублей куда–то на задворки и почти забыл о них. Против Зирапа свидетельствовали многие факты: приехал без приглашения; зашел в спальню, где хранились деньги; синяк над глазом, ушибленное колено и ободранные пальцы могли быть результатом схватки с Юрисом. Мыл руки на кухне. Кроме того, весь вечер, с того самого момента, как нашли тело хозяина, выглядел самым пришибленным. Да еще притворялся, будто не понимает, что виновный находится среди гостей.

Возможностей для убийства у Зирапа было хоть отбавляй, но до сих пор ему недоставало конкретного мотива. Теперь он появился, если только Алберту в этом отношении можно верить. «Четверо черных негритят…» – опять припомнилось Гирту. Улас, Расма, Алберт, Зирап… Кто же?

Рандер встал, засунул блокнот в карман и вышел из «будуара».

И в зале, и в столовой царило гнетущее молчание, лишь изредка прерываемое негромкими фразами. С какого–то момента Гирт начал замечать, что гостей охватывает апатия, странно сочетающаяся с напряжением, которое усиливалось час от часу. Они все заметнее сторонились друг друга. Конечно, причиной тому, прежде всего, была трагическая смерть Юриса, сказалась и нараставшая усталость, но не только это. Очевидно, сильней всего угнетали взаимные подозрения: ведь, за исключением самого убийцы, никто не знал, чьи руки обагрены кровью.

Алберт, ссутулившись и засунув руки в карманы, стоял в зале в стороне от других у запотевшего окна и смотрел в темноту.

Рандер подошел к нему и, встав рядом, тихо спросил:

– То, что вы сказали в комнате Расмы, следует рассматривать как признание?

Алберт бросил на него насмешливый взгляд:

– А вам как кажется?

Гирт нахмурился:

– Сейчас спрашиваю вас я! И притом совершенно серьезно…

Алберт пристально посмотрел на Рандера, затем снова отвернулся к окну и раздраженно пожал плечами:

– Можете думать, как вам угодно! И вообще – я вам ничего не говорил.

Гирт хотел еще что–то спросить, но в конце концов повернулся и медленно зашагал в столовую.

Калвейт сидел на диванчике и, скучая, листал истрепанную телефонную книгу. Рандер сел рядом и, чтобы не привлекать внимания других гостей, сказал вполголоса:

– Я хотел бы с вами немножко проконсультироваться. Скажите, пожалуйста, существует ли такая… – он заглянул в записи, – силикатная пленка монокристаллической структуры, которую можно получить в высоковакуумных капельных устройствах в присутствии инертных газов? Вы что–нибудь об этом знаете?

Калвейт кивнул:

– Слыхал.

– Значит, в этой фразе есть смысл?

– Да, безусловно. Такая проблема существует. Я, правда, специально ею не интересовался. Однако знаю, что вопрос этот важный и достаточно сложный.

– А Инсберг? Его эта структуральная пленка занимала?

– Вполне возможно. Мы об этом никогда не говорили. Вообще Юрис был сведущ во многих сложных проблемах.

– Так… Хорошо. – Гирт захлопнул блокнот. – Это все, что я хотел узнать. Спасибо!

– Не за что, – Калвейт улыбнулся. – Если могу быть чем–то полезен – всегда к вашим услугам.

Возвращаясь обратно в комнату Расмы, Рандер позвал с собой Зирапа. В первый момент показалось, что тот близок к обмороку – он пошатнулся, открыл рот, хотя не проронил ни звука; лицо его приобрело желтоватый оттенок, а правое веко задергалось. Наконец он кое–как превозмог себя и захромал вслед за Гиртом.

В «будуаре» Зирап поспешно сел, словно ему отказали ноги. Он был так явно и откровенно напуган, что даже не пытался прикрыться своей обычной дурацкой улыбкой. Рандер наблюдал за ним некоторое время, потом сухо спросил:

– Почему вы сюда приехали?

Зирап вздрогнул и облизнул губы.

– Я… я же вам рассказывал.

– Рассказывали, как же, – усмехнулся Гирт и решил идти напрямик. – Вы просили у Инсберга деньги?

В Зирапе словно что–то обломилось: голова его поникла, уголки губ опустились, руки бессильно упали между колен.

– Ну вот… – прошептал он. – Этого я и боялся!…

Какое–то мгновение он сидел неподвижно, затем медленно поднял глаза и спросил:

– Вам сказал об этом Алберт, да?

Рандер недовольно нахмурил брови.

– Кто мне сказал, не имеет значения. Итак, просили?

– Да. Но…

– Но Юрис вам не дал?

– Нет. Но… я его… Я не виновен! – Зирап неожиданно выпрямился, и голос его плаксиво задрожал. Понимаете, не виновен!

Гирт сделал вид, что не слышит.

– Зачем вам нужны были деньги?

Зирап опять сник, наконец тихо заговорил:

– Теперь уже нет смысла скрывать – послезавтра… сейчас, наверно, уже можно сказать «завтра», все равно об этом узнают все… Деньги были нужны моей жене. Она работает в магазине, и как–то так вышло… Одним словом, у нее – недостача. Если до утра в понедельник не удастся собрать нужной суммы – конец! – Он с минуту подумал и безнадежно вздохнул: – Так оно и будет…

Рандер записал несколько слов в блокнот и спросил:

– Как велика недостача?

– Четыреста рублей.

– И сколько вы просили у Инсберга?

– Столько же. Четыре сотни.

– Почему именно у него?

Зирап пожал плечами:

– У меня не было другого выхода. – Сейчас он говорил спокойно, как человек, полностью покорившийся судьбе. – Я не знал, где взять такую сумму. Всем другим я был уже должен.

– Почему?

– Видите ли… – Зирап замялся, затем сказал неохотно: – В нашем доме постоянно не хватает денег. – Тут он сделал плаксивое лицо и снова занудил, решив, очевидно, разжалобить Гирта: – Продать мне было уже нечего. В последние дни я заложил в ломбард пальто, часы… Вы удивлялись, что я не ношу перчаток; но у меня их просто нет! Вчера на последние три рубля я купил эти цветочки – дешевле в магазине не было, – билет на автобус и поехал сюда. На обратную дорогу денег у меня уже не хватает… Когда Юрис категорически отказал мне, я напился и потом… – Зирап махнул рукой и замолчал. Сейчас он выглядел еще более жалким, чем обычно.

Рандер немного подождал и спросил:

– Откуда вы знали, что у Инсберга есть деньги и что он возьмет их с собой сюда?

– Он сам сказал.

– Вам?

– Нет, не прямо мне… На работе коллеги поздравили Юриса с выходом книги и в шутку обронили несколько слов про большой гонорар. Тогда он, между прочим, сказал, что в деревне ему нужно расплатиться с мастерами и, кроме того, еще кое–что купить. Для этого придется, мол, сразу сотен пять взять с собой на хутор. Я случайно оказался рядом и весь этот разговор слышал. Я подумал, что здесь, на торжествах, он будет в хорошем настроении, и решил попытать счастья. В упор глядя на Зирапа, Гирт просил:

– И где у Юриса хранились деньги?

Зирап удивленно заморгал.

– Где? – повторил он в полном недоумении. – Но как об этом… Я же не могу знать, где они хранятся!

Рандер обратил внимание, что взгляд Зирапа снова стал беспокойным. Он решил изменить тему и спросил не без иронии:

– Почему вы весь вечер такой напуганный?

Зирап кисло улыбнулся и сразу стал серьезным.

– С самого начала – как только выяснилось, что Инсберг убит, – я сразу подумал, что на меня могут пасть сильные подозрения… если узнают, что я просил у него денег. Я только надеялся, что Юрис никому об этом не рассказал и что Алберт не проболтается… Но я действительно Юриса пальцем не тронул, поверьте мне!

Не обращая внимания на его умоляющий взгляд, Гирт официальным тоном предложил:

– Расскажите еще раз, куда вы пошли и что делали, когда пятнадцать минут десятого покинули зал!

Рассказ Зирапа точь–в–точь совпадал с изложенным ранее: ему, дескать, стало дурно, поэтому он поднялся в спальню, чтобы прилечь, но передумал и пошел обратно; упал с лестницы, помыл на кухне руки и вернулся в зал. Быстро перечислив все это, он вдруг заметил:

– Но мне кажется… Знаете, чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что там, на лестнице, меня кто–то толкнул!

– Вот как? – Рандер поднял голову. – И кто же это был?

Зирап развел руками:

– Вот этого я не знаю!

– И я тоже, – усмехнулся Гирт. – Потому что… – Он замолчал, решив не вдаваться в объяснения: в конце концов Зирап не должен вообще ничего знать! И неожиданно спросил: – Вы открывали в спальне ящик ночной тумбочки?

Зирап явно смутился.

– Откуда вы знаете?

Рандер не сомневался, что этот вопрос у Зирапа вырвался непроизвольно.

– Значит, открывали?!

– Да–а. – Зирап покраснел. – У меня кончилось курево, и я подумал – может…

– Ну, и нашли?

– Нет.

– А деньги?

– Какие деньги?…

– Те самые! Пятьсот рублей.

– Пятьсот… Там? В шкафчике? Да нет же! Не было там никаких рублей! Я…

– Одну минуточку! – Гирт прервал возбужденного собеседника и сказал предупреждающим тоном: – Товарищ Зирап, подумайте хорошенько! Я вас еще раз спрашиваю: когда вы открыли ящик, там находились деньги?

– Нет, – Зирап испуганно подался вперед, – могу поклясться, что нет! Во всяком случае, я ничего не видел! Весь ящик я не обыскивал, если деньги были спрятаны поглубже…

– Спасибо! – Рандер весьма нелюбезно оборвал разговор. – Пока можете идти.

Когда Зирап, с трудом поднявшись, доковылял до двери, Гирт многозначительно напомнил:

– В том случае, если вы еще что–нибудь вспомните или передумаете… Одним словом, если у вас вдруг появится желание что–нибудь мне сказать, приходите прямо сюда!

Оставшись один, Рандер провел ладонью по лицу, расслабил узел галстука и откинулся в кресле. Его начинала одолевать усталость, но мысль по–прежнему работала четко, без принуждения.

Вилис Зирап, несомненно, был трусом, однако это обстоятельство отнюдь не исключало, что он мог быть и убийцей: человек попал в тупик, отчаялся, притом сильно подвыпил, такие нередко бывают способны на все.

Зирап поклялся, что денег в ящике не было… Допустим, он говорил правду. Кто же из гостей побывал в спальне до него? Актриса, ее муж, Ирена. Казалось маловероятным, чтобы кто–то из этих людей позарился на чужое. Оба Уласа наверняка нет, также и Ирена. Какой бы она ни была в других отношениях, деньги она вряд ли стала бы трогать. Конечно, их могли вынуть и раньше – Расма или сам Юрис. А где же тогда эти пятьсот рублей сейчас?

Уверения Зирапа, что его, дескать, кто–то столкнул с лестницы, были чистой липой. Гирт почти не сомневался, что Вилис выдумал это только для того, чтобы создать впечатление, будто он сам в какой–то степени жертва преступника, и таким образом отвести от себя подозрения. Кто бы мог его толкнуть?! Все, кроме Уласа, находились в зале уже в тот момент, когда Зирап из него вышел. Да и муж актрисы вернулся туда до того, как «жертва» добралась до спальни – Зирап сам в конце лестницы слышал, как он пересекает коридор и затворяет за собой дверь. Актриса вместе с Рандером сидела в кабинете, и только Юрис… Да, где в этот момент был Юрис? Этого Гирт не знал. Но почему хозяин дома станет ни с того ни с сего сталкивать с лестницы своего гостя? Это казалось абсурдом.

Рандер встал, дошел до коридора, включил фонарик и вынул из пальто Инсберга перчатки. Вывернув их наизнанку, внимательнейшим образом осмотрел подкладку, но обнаружить кровь на ней не удалось. Однако, если учесть, какие ссадины были у Зирапа на пальцах, то на подкладке непременно должны были остаться следы крови: С другой стороны – тот факт, что их нельзя было разглядеть, отнюдь не доказывал невиновности Зирапа.

Рандер засунул перчатки обратно в карман, вернулся в комнату Расмы и сел за стол. Подумав, он открыл блокнот. Кто из этих четырех в первую очередь?

Гирт медленно стал записывать фамилии и против каждой пометил возможный мотив и обстоятельства, подкреплявшие подозрения. Вскоре в блокноте появился такой список:

Алберт: ревность, месть – несдержан, был судим, ссора с Юрисом, признание (?).

Зирап: деньги – тяжелые материальные условия, явился незваным, раны.

У лас и Инсберга: столкновение с Юрисом (?), ревность (состояние аффекта) – ложные показания, знает погреб. Прочитав написанное, Рандер открыл страничку со схемой времени и задумался над ней. Уже не раз пытался он установить, где в последующие двадцать минут после девяти часов мог находиться Инсберг. Именинник был единственным, о чьих передвижениях после того, как он вышел из спальни, Гирт не знал ничего. Если преступником был Алберт или Улас с Расмой, то Юрис до момента преступления мог находиться в любом помещении на нежилой половине дома. Может, он где–нибудь присел отдохнуть, даже задремал… Если, наоборот, убийцей был Зирап, то Инсберг должен был на время покинуть дом. Иначе его кто–нибудь увидел бы, и обратно он мог бы прийти только после того, как Улас вошел в зал. Кроме того, вернувшись со двора, Юрис еще должен был запереть наружную дверь.

Правда, оставался еще один несколько необычный вариант – Юрис где–то нарочно спрятался, например, в погребе или наверху, под кроватью… Между прочим, оттуда он мог следить за Зирапом и потом столкнуть его с лестницы. Но какого черта он стал бы всем этим заниматься? Может быть, он видел, как Вилис Зирап крадет деньги, рассердился и потом на кухне произошла развязка?… Вряд ли. Эта версия как–то не вязалась с выводами, к которым Гирт пришел после осмотра погреба и кухни. Хотя – совершенно исключить ее тоже было нельзя. Если Юрис и Зирап на кухне…

Размышления Рандера прервал негромкий мелодический бой часов за его спиной. Это была работа старинного мастера. Оригинальные, украшенные фигурками часы, безусловно, стоили бы больших денег, если бы не были так сильно покалечены. Наверно, потому они и находились на хуторе, в Межажах, а не в Риге. Судя по массивности, часы предназначались для камина, но сейчас стояли на книжной полке Расмы рядом с фотографией Юриса. За свою долгую жизнь им, очевидно, доводилось не раз падать или получать увечья каким–то другим образом: фигурки были обломаны, циферблат – с трещиной, не хватало и стекла. Тут Гирта взяло сомнение – могло статься, стекла вообще никогда не было. Во время экскурсии по дому Юрис особо обратил внимание гостей на эти часы, подчеркивая, что они по сей день идут точно «как часы». По всему было видно, что он гордится этим «музейным экспонатом».

Часы пробили один раз, и нельзя было понять, означает ли это, что сейчас половина первого, час ночи или же половина второго. Рандер, задумавшись, механически отодвинул рукав и бросил взгляд на свои часы, затем, удивленный, посмотрел еще раз повнимательней и, повернувшись в кресле, оглянулся. Старинные стрелки над римскими цифрами показывали час. Гирт медленно повернулся к письменному столу и снова погрузился в свои мысли.

Спустя немного времени Рандера потревожила Расма. Он встретил ее рассеянным взглядом, однако сразу спохватился и встал, закрывая свои записи.

Расма сделала несколько шагов и сказала:

– Мне пришло в голову… Я думаю, не мешало бы сварить кофе.

Гирт обрадованно кивнул.

– Действительно, великолепная идея! – отозвался он и улыбнулся. – Я тоже с удовольствием выпил бы чашечку, притом – если можно попросить – покрепче!

– Отчего же! Это вы можете попросить. – Расма склонила голову, по–прежнему оставаясь недоступной и серьезной. – Однако, для того, чтобы сварить кофе, я должна попасть на кухню: все, необходимое находится там. А дверь кухни, как вам известно, заперта.

Рандер тоже стал серьезным.

– Верно. Да… Боюсь, что на кухне хозяйничать пока еще нельзя.

– Таковы были и мои предположения, – слабо усмехнулась хозяйка. – Впрочем, кофе с неменьшим успехом можно сварить также и в комнате, на электрической плитке. Только она находится в мастерской.

– Ну, плитку мы могли бы оттуда забрать.

– Кроме того, из кухни еще нужна кастрюля с водой. Кофе и сахар тоже там, в шкафу.

– Ладно, все это мы раздобудем. А вот воды на кухне больше нет.

– Как это?… Я же говорила вам, что в ведре осталось немного.

– Да, но теперь оно пусто… Ничего, разрешим и эту проблему! – Гирт мгновение соображал. – Ладно, пошли! – Он положил в карман блокнот и распахнул перед Расмой дверь. – Прошу!

Алберт по–прежнему стоял в зале у окна. Дина Уласе, сложив руки за спиной, жалась к камину, словно спасалась от холода. Больше в зале никого не было, и просторное помещение выглядело неприятно пустым.

Мимоходом Гирт бросил взгляд в столовую. В одном кресле откинулась Ирена, в другом понуро съежился Зирап; Калвейт сидел по–прежнему на диванчике, а Улас стоял у стола с подарками и изучал кубинскую сигару, которую вынул из коробки.

Рандер с Расмой вышли в коридор. Здесь он попросил хозяйку немного подождать, затем отпер пустую комнату и прошел через склад и мастерскую на кухню. Включил свет, открыл дверь в коридор, пропустил хозяйку и стал смотреть, как она достает из шкафа кастрюлю, сахар и кофе. Когда Расма выложила все это на кухонный стол, Гирт направился в мастерскую.

Возвращаясь с плиткой в руках, он увидел, что Инсберга подходит к ведру, и воскликнул:

– Минутку! Ведро пока нельзя трогать!

Расма остановилась не то раздраженная, не то неприятно удивленная.

– Но как же мы тогда достанем воду?

– Разве в колодце нет ведра?

– Есть на цепи…

– Тогда все в порядке. А принести воду можно хотя бы в этой кастрюльке.

Рандер поставил плитку на угол стола рядом с сахарницей, прошел в столовую, оставив обе двери открытыми настежь, и обвел находившихся там трех мужчин. Не забыл он и о четвертом, стоявшем у окна в соседней комнате. Кого послать во двор? Зирап отпадал, хотя бы из–за ноги. А остальные? Поколебавшись, Гирт спросил:

– Товарищ Калвейт, вы не могли бы сходить вместе с Расмой к колодцу за водой?

– С удовольствием.

Калвейт встал и последовал за Рандером на кухню. Взяв кастрюлю, он вместе с хозяйкой дома вышел в коридор и отпер входную дверь. Снаружи в коридор ворвалась струя студеного воздуха.

– Хорошо хоть, дождь прекратился, – услышал Гирт слова Калвейта. Ответа Расмы он уже не разобрал.

Рандер забрал плитку и вернулся в столовую. Двери в коридор и на кухню по–прежнему оставались открытыми.

Когда Гирт положил свою ношу на телефонный столик, Улас с треском захлопнул коробку с сигарами и капризно спросил:

– Сколько времени, в конце концов, нам нужно будет торчать тут?

– Трудно сказать, – не без иронии отозвался Рандер, пожимая плечами. – Возможно, всю ночь.

– Ну, знаете!… – Муж актрисы вскинулся и замолк, словно не мог найти слов, способных выразить его возмущение.

Гирт спокойно посмотрел на него.

– Это просто… Этого еще только не хватало!

– У вас есть какие–нибудь предложения?

Почуяв в голосе Гирта насмешку, Улас пробормотал что–то невнятное и повернулся к нему спиной. Зирап опустил голову еще ниже, Ирена тяжело вздохнула.

Рандер вошел в зал, включил приемник. Снизил звук до предела и быстро прошелся по станциям. Почти всюду передавали эстрадную музыку. Коротко послушав редкие голоса дикторов, Гирт выключил приемник и обратился к актрисе:

– Вы не скажете, сколько сейчас времени? Но только, пожалуйста, как можно точнее!

Алберт, до сих пор стоявший у окна, внезапно повернулся и, ни на кого не взглянув, вышел в столовую.

Получив ответ, Рандер поблагодарил Дину кивком и посмотрел на свои часы. В этот момент где–то совсем близко раздался жуткий пронзительный крик… Гирт узнал голос Ирены. Казалось, он доносился из кухни.

Рандер стремглав бросился вон из зала. Пробегая мимо столовой, он краешком глаза заметил, что Зирап приподнялся в кресле и с ужасом таращится в сторону кухни, а через открытую дверь увидел, что в коридоре стоит Алберт, а в самой кухне – Улас. Оба бледные.

– Что случилось?! – остановившись на пороге, резко окликнул их Гирт.

– Тут… Она… – выдавил Улас и, немного опомнившись, пояснил: – Ирена чуть не наступила на мышь.

Пройдя на кухню, Рандер увидел и виновницу переполоха: Ирена стояла, прижавшись к шкафу, белая как мел, и тряслась от ужаса.

– Что вы тут делаете? – сурово спросил Гирт.

После нескольких тщетных попыток произнести хоть слово Ирене удалось наконец проглотить застрявший в горле комок.

– Я… п–пришла за кофе… и тогда… там!

Она с трудом подняла руку и показала на ящик с дровами.

Снаружи на ступеньках послышались торопливые шаги, и в следующий миг на кухню вбежала Инсберга.

– Кто кричал? – спросила она, запыхавшись. Вслед за Расмой появился Калвейт, держа в руках котелок с водой, часть которой выплеснулась на его пиджак.

Улас повторил свое объяснение, на этот раз уже гораздо смелее, на его лице даже появилась обычная усмешка.

– А вам что здесь надо? – напустился на него Гирт.

– Мне? Я пошел с ней… Просто так, чтобы помочь принести, – ответил муж актрисы. Чувствовалось, тон Рандера его задел.

– Мне кажется, я предупреждал вас, что разгуливать по дому нельзя, – по–прежнему сердито выговаривал Гирт.

– Подумаешь! – возмутился Улас. – Мало ли что вы говорили!… Что мы, по–вашему, могли тут сделать? Убить еще кого–нибудь?… Смешно! – Он презрительно махнул рукой и отвернулся.

У Рандера задергалась щека.

– Не вижу причин для смеха, – сказал он, совладав с собой, и, повернувшись к остальным, продолжил: – Идите теперь все в столовую! И возьмите с собой кофе и сахар!

– Пойдем, я еще дам тебе капель, – сказала Расма Ирене. – Ты еле держишься на ногах.

После того как все покинули кухню, Рандер заклинил дверную ручку, погасил свет, прошел через пустую комнату и снова запер восточное крыло дома. Пересек коридор и безлюдный в эту минуту зал и вошел в комнату Расмы.

Ирена, очевидно, только что приняла предложенные хозяйкой лекарства. Когда появился Гирт, обе собирались покинуть «будуар».

– Одну минуточку, Ирена! – сказал он. – Не уходите, пожалуйста.

Ее реакция еще раз напомнила Гирту, что поведение Ирены действительно нельзя предугадать заранее. Она оставалась совершенно безучастной: видимо, после шока наступила депрессия, а кроме того, начала действовать валерьянка. Без возражений, без испуга она спокойно села на стул у письменного стола.

Гирт задержал и хозяйку, которая собралась было выйти в зал:

– У меня к вам большая просьба, Расма! Не могли бы вы… Кстати, будьте так добры, закройте на минуточку дверь!… Благодарю! Видите ли, – улыбнулся он, – не могли бы вы как–нибудь задержать в столовой Алберта? Чтобы он не заметил отсутствия Ирены и не спешил бы сюда ее «выручать». Иначе у нас опять… Вы поняли, не так ли?

Инсберга слегка поморщилась, посмотрела с некоторым колебанием на Гирта, затем, помедлив, спросила:

– Как мне его задерживать?

– Этого, откровенно говоря, я сам не знаю… Заставьте его варить кофе, что ли! Словом, я уверен, вы сумеете что–нибудь придумать!

Расма сдержанно улыбнулась и, сказав неопределенно: «я подумаю», вышла из «будуара».

Рандер обернулся к Ирене. Задумчиво поглядев на серебряные браслеты, украшавшие ее левое запястье, проговорил:

– Так… Теперь расскажите мне, пожалуйста, что тут на самом деле происходило, когда вы находились в этой комнате, и как это происходило!

Ирена изумленно подняла голову:

– Еще раз?

– Да. Но подробнее… Знаете что – лучше всего будет, если мы поступим так: начнем все сначала. Значит, вы вышли из зала. Что вы сделали прежде всего?

– Кажется… да, – подошла к зеркалу.

– Хорошо. И после этого?

– Села.

– Туда? – Гирт показал на кресло.

– Да.

– Оно тогда, кажется, стояло тут. – Он отодвинул мягкое кресло подальше от конца письменного стола, затем поставил на прежнее место и торшер. – Так, правильно? Й теперь, пожалуйста, покажите, как вы сидели!

– Как?… – Ирена удивленно пожала плечами. – Очень просто – сидела, и все!

Она опустилась в кресло, поправила платье и посмотрела на Рандера.

– Ясно. Дальше что?

– Что – дальше? – не понимала Ирена.

– Что вы делали после того, как сели?

– Разглядывала вот это, – она потянулась и взяла с угла письменного стола толстый журнал в пестрой обложке.

– Как долго вы его разглядывали?

– Не знаю… Все время, пока я тут находилась.

– Понимаю. Но что происходило в комнате?

– Зашел Юрис.

Гирт кивнул, затем спросил:

– Где он стоял? Предположим, что я – это он. Что я должен делать?

– Он… остановился посредине комнаты.

– Тут?

– Немножко ближе.

– Тут?… Хорошо. Что было потом?

Гирт терпеливо старался восстановить минуту за минутой, шаг за шагом: кто что делал, где стоял, что спрашивал, куда направлялся, что отвечал. Ирену постепенно снова стало охватывать беспокойство.

Подняв глаза от журнала, она заметила, что Рандер, который в этот миг стоял к ней спиной, около книжной полки, наблюдает за ней в зеркало. Глаза у Гирта были какие–то странные, напряженные. Встретив взгляд Ирены, он быстро отвел их в сторону, затем повернулся к Ирене лицом и продолжил опрос, однако с этого момента она стала нервничать все больше.

Рандер ясно видел, как нарастает ее беспокойство. Возможно, именно поэтому Ирена все чаще стала отвечать: «не знаю», «не обратила внимания», «не помню».

Гирт невольно вздохнул, затем протянул руку за журналом и попросил:

– Разрешите!

Получив от Ирены предмет ее развлечений, он с любопытством посмотрел на яркую обложку. Это был довольно старый номер журнала «Бурда». Гирт развернул его, полистал. Страницы пестрели модами, разного рода рекламой. Но иллюстрации, несомненно, были эффектны – прекрасно скомпонованные фотоснимки, поразительная чистота красок, отменный вкус свидетельствовали о том, что создатели журнала знали толк в своем деле.

– Это интересный журнал? – полюбопытствовал Гирт.

– О, да! – Ирена энергично закивала головой.

– Вы знаете немецкий язык?

Она слегка покраснела.

– Нет, не знаю… Но картинки!… Вы же сами видите!

– Да… Ну, хорошо. Что произошло дальше?

– Ничего не произошло. Я положила журнал, взяла сумочку и вышла.

Рандер какое–то мгновение задержался взглядом на своей собеседнице, наконец медленно кивнул.

– Ясно… – сказал он задумчиво. – Спасибо!

– Что вам ясно? – несмело спросила она.

– Как тут все происходило, – ответил Гирт уклончиво. – Словом, все, что нужно было, я теперь знаю. – Он подошел к письменному столу и положил на него журнал. – Пожалуй, мы можем идти…

Рандер вдруг замолчал – к «будуару» приближались торопливые шаги, и он приготовился увидеть на пороге возмущенного Алберта, но дверь распахнулась – и в комнату вошла Расма. Она несла в руках объемистую книгу в роскошном переплете и была заметно встревожена.

Глава девятая

Хозяйка подошла и с отвращением протянула книгу Гирту:

– Это я нашла в буфете!

– Моя книга! – недоуменно воскликнула Ирена. Рандер взял ее и стал рассматривать. «Die Frau in der indischen Kunst», автор – Хейнц Моде, издана в Лейпциге в семидесятом году. Этот альбом Юрису подарили Алберты, вернее, Ирена. Судя по ее восклицанию, она купила эту «Женщину в индийском искусстве» сама. Сначала книга лежала на столе вместе с остальными подарками, но когда Гирт обследовал столовую и открыл дверцу буфета, то заметил ее на одной из полок. Он не придал этому факту особого значения, решив, что ее положили туда сами Инсберги. Очевидно, тут что–то было не так…

Расма указала кивком на альбом и произнесла с омерзением:

– Посмотрите, что внутри.

Листы будто сами собой раскрылись посредине, и Рандер увидел вымазанный в крови смятый угол газеты, а на нем – пачку денег. Ему бросилась в глаза сторублевая бумажка, которая выделялась размером среди остальных купюр.

– Как вы это нашли? – спросил Гирт после короткой паузы.

– Подошла к буфету, хотела достать кофейные чашечки и увидела. – Расма снова показала на альбом. – Меня удивило, что подарок почему–то лежит в буфете. Сама я его туда не клала, да и Юрис не стал бы этого делать. Я заметила, что обложка книги несколько приподнялась. Тогда я вынула ее и раскрыла. И увидела эти… Все это.

Рандер осмотрел деньги. Ассигнации были не новые. Он осторожно пересчитал их: одна сотенная бумажка, несколько двадцатипятирублевок, большинство – десятки, – все так, как говорила в спальне Расма. Итого, пятьсот рублей… Значит, вся сумма. Верхняя и нижняя бумажки казались чуть–чуть липкими, это обстоятельство, а также тот факт, что деньги спрятаны вместе с кровавым обрывком газеты, позволяли почти с уверенностью заключить, что преступник вынул всю пачку из кармана у Юриса в погребе.

К клочку газеты Гирт не прикоснулся – вполне возможно, что на бумаге остались четкие отпечатки пальцев, ибо в тот момент, когда убийца все это засовывал в альбом, перчаток, надо полагать, на нем не было, к тому времени они уже находились в коридоре, в кармане пальто Юриса. В таком случае отпечатки непременно должны были остаться. Если только преступник не держал газету носовым платком или чем–либо в этом роде.

Рандер перевел взгляд на Расму.

– Вы дотрагивались до этой бумажки?

– Нет.

Она скривила губы от гадливости и энергично тряхнула головой.

– Вашу находку видел еще кто–нибудь?

– Только Алберт.

– А Зирап?

– Кажется, нет.

Гирт секунду подумал, потом спросил:

– Когда в последний раз вы видели книгу на столе?

– Вот это не помню… Ах да, – в последний раз я ее видела не на столе, а в руках у Дины.

– Да, точно, я тоже это помню! – неожиданно воскликнула Ирена, которая до этого мига вытаращенными от ужаса глазами смотрела то на Гирта с Расмой, то на ее находку. – С тех пор прошло довольно много времени. Она сидела на диванчике и листала… Езус Мария! Выходит, Дина могла… Все это… – Ирена прижала ладони к щекам.

Хозяйка и Рандер невольно переглянулись. Оба поняли, что думают об одном и том же. Расма чуть усмехнулась, но Гирту удалось сохранить серьезное выражение лица.

Рандер захлопнул альбом и подошел к письменному столу. Отпер тумбочку, достал микрофон, вытащил из кармана полиэтиленовый мешочек, засунул в него сломанную деталь, затем поднял с пола свой портфель и положил в него мешочек и альбом. Теперь нашлось почти все: молоток, микрофон, перчатки, обрывок газеты, деньги… Не хватало лишь ключей от машины.

Ирена опустила руки, тяжело вздохнула и протянула голосом обиженного ребенка:

– О господи, когда же все это кончится?

Рандер посмотрел на нее, потом на Расму, наконец проговорил как бы про себя:

– Будем надеяться, что скоро…

Расма Инсберга бросила на Гирта короткий испытующий взгляд, отвернулась и, еще раз усмехнувшись, сказала:

– Теперь вам, очевидно, придется допрашивать Дину…

Рандер услышал в ее голосе откровенную иронию, но не подал виду.

– Да, с Диной Уласе я поговорю.

Ирена встрепенулась.

– Я позову ее! Ладно? – взволнованно вызвалась она.

– Пожалуйста, позовите, – кивнул Гирт и тут же предупредил: – Только я вас обеих попрошу – о найденных вещах никому ни слова.

При этих словах он посмотрел на Ирену. Та горячо закивала головой и сразу заспешила к дверям. Хозяйка медленно последовала за ней. У порога Расма повернулась к нему и сказала:

– Я тоже надеюсь, что скоро это кончится… Кстати, если хотите, я могу передать Дине, чтобы она не, приходила.

– Нет, почему, я ведь все равно собирался поговорить с ней.

– В самом деле? – В глазах Расмы промелькнуло удивление. – Ну, воля ваша. – Она пожала плечами, вышла и затворила дверь.

Вошла Уласе. Рандер отметил, что морщинки на лице актрисы стали заметнее, а под глазами появились темные круги.

– Вы хотели мне что–то сказать? – спросила она усталым голосом.

– Да. Присядьте, пожалуйста!

– Ничего, насиделась за эту ночь достаточно.

Уласе подошла к окну и достала из сумочки сигарету. Гирт проворно чиркнул спичкой. Актриса поблагодарила кивком головы, какие–то секунды задумчиво следила за расползающейся струйкой дыма, а затем сказала:

– Я, пожалуй, слишком много курю… – Она грустно улыбнулась. – Однако вся эта история начинает мне порядком действовать на нервы. Уже одно пребывание в доме, где находится покойник, скажем прямо, отнюдь не радость… Но мало того, я вынуждена всю ночь напролет сидеть под одной крышей с убийцей! Притом, так сказать, свежеиспеченным… Если бы я хоть знала, кто это! – Дина Уласе кисло улыбнулась. – На сцене подобные ситуации разрешаются куда легче. А тут – смотришь на кого–нибудь и думаешь: он ли?… А может быть, вон тот. А может быть, этот, рядом со мной? – Ее передернуло. – Временами невольно мороз дерет по коже! Ну, а вы до чего допытались? Наверняка у вас должны быть какие–то конкретные выводы?

Рандер усмехнулся:

– А как же! И не только у меня одного. Ирена, например, сейчас думает, что преступница – вы.

– Да? Ну, откровенно говоря, это в ее стиле. И, если не секрет, как она напала на столь блистательную идею?

Вместо ответа Гирт спросил:

– Сегодня в столовой вы смотрели альбом индийского искусства?

– Этих обворожительных женщин, которых Ирена подарила Юрису? Да, смотрела. И что же?

После того, как Рандер, поколебавшись, рассказал в двух словах о находке Расмы, актриса секунду помолчала, затем рассмеялась:

– И посему Ирена теперь пребывает в полной уверенности, что это засунула туда я? Н–да!… – Она сочувственно покачала головой. – Оказывается, она еще глупее, чем мне представлялось до сих пор. Даже верить не хочется! Видно, не зря говорят, что глупость – единственное явление на свете, не знающее границ…

Гирт снова улыбнулся и спросил:

– Когда же это было?

– Когда я там сидела? Давно. После полудня. Часов эдак в пять. Точнее сказать не могу. Словом, это было еще до того, как мы принялись за торжественную трапезу. Помню, – в тот момент почти все слонялись по залу, вовсю орало радио, а сам юбиляр с кем–то ссорился в коридоре. Вскоре из кухни вышла Расма с кувшином лимонада в руке и, проходя мимо, пригласила меня, а потом и всех остальных к столу. Честно говоря, давно уже было пора – я успела проголодаться, как волк! Я оставила книгу на телефонном столике и заторопилась в зал, чтобы поскорее занять место за столом.

– После этого, позже, вы еще видели этот альбом?

Дина Уласе подумала, затем покачала головой:

– Откровенно говоря, я не присматривалась, но, кажется, он больше мне на глаза не попадался.

– Вы как будто упомянули, что Юрис с кем–то ссорился в коридоре?

– Да. Не то чтобы ссорился, это чересчур сильно сказано. Вообще они разговаривали довольно спокойно. Лишь раз Юрис повысил голос.

– Кто был второй?

– Этого я не знаю.

– И о чем они разговаривали?

– Тоже не знаю. Слышала только – Юрис сказал громче обычного что–то о платине.

Гирт быстро поднял голову.

– О чем?…

– О платине, да. Меня это тоже несколько удивило. Иначе, пожалуй, я этого разговора не запомнила бы.

– И что же он конкретно сказал?

– Я разобрала всего пару слов. Как я уже вам говорила, они беседовали негромко, вдобавок в зале играла музыка, правда, пока еще не во всю мощь, как позже. Так вот: дверь в коридор была открыта, и вдруг Юрис произнес чуточку громче: «Ну, разумеется!» Собеседник ему что–то тихо ответил, после чего Юрис воскликнул: «Как я могу не говорить?! Ведь это же платина!» Второй опять что–то пробубнил даже тише, чем в первый раз, как бы успокаивая Юриса, а дальше я уже ничего не слышала. Вскоре после этого они вошли в зал.

– Значит, вам показалось, что Юрис во время этого разговора был взволнован?

– Да, я думаю, что так. Расстроен, пожалуй, даже сердит. Или точнее – возмущен.

– Но кто мог быть второй?!

Актриса с сожалением покачала головой.

– Я же вам сказала – понятия не имею. Во всяком случае, это был мужчина. Но он бубнил так тихо, понимаете, – себе под нос, что я ничего не поняла. Единственное, что я могу заявить с полной уверенностью – это был не мой муж. Голос Харалда я узнала бы, даже если бы он объяснялся шепотом!

– Может, это был Зирап?… Или Алберт?… Калвейт?

Уласе только качала головой.

– Или же вы сами… – наконец отшутилась она. – Нет, не старайтесь понапрасну! Чего не знаю, того не знаю.

– И у вас действительно не шевельнулось ну ни малейшей догадки?

Актрисе послышалось в голосе Рандера недоверие. Она глянула на него с легкой иронией.

– Хорошо. Дабы вы меня не заподозрили в чем–нибудь дурном, дескать, я собираюсь что–то утаить, скажу вам то, чего никогда никому не говорю, кроме врача… – Уласе помрачнела. – Я плохо слышу, не знаю, можете ли вы представить, что это значит для актрисы. И главное – это прогрессирует. Вот так–то.

Она подошла к письменному столу, резким движением бросила окурок в пепельницу и через силу улыбнулась.

– Трагично, не правда ли?

Какое–то время они молчали. Вдруг Гирт вспомнил, что, когда они оба смотрели телевизор, актриса несколько раз просила его сделать погромче звук…

– Да, скверно… – прервал он молчание. – Скажите мне, пожалуйста, когда Расма выходила из кухни, те двое по–прежнему оставались в коридоре?

– Нет. – Уласе откинулась в кресле. – Они уже вернулись в зал.

– Сколько же времени вы просидели в этой столовой?

– Минут десять. От силы четверть часа.

– А дверь в зал была закрыта?

– Да, отворила ее Расма. И оставила настежь.

– Скажите, а тех мужчин, что находились в зале, вы случайно не узнали по голосу?

– Нет, к сожалению. Я просто не прислушивалась.

– И не знаете, не находился ли кто–нибудь в другом месте?

– Сказать наверняка не могу. Думаю – нет. Разве что в этом так называемом «будуаре».

Рандер стоял, погруженный в свои думы, и медленно потирал подбородок. Наконец он спросил с некоторым сомнением:

– Вы точно уверены, что не ослышались?

– Нет, не ослышалась.

– Что ж, очевидно, Юрис действительно говорил довольно громко…

– Именно. Я ведь не совсем глухая!

Гирт задумчиво кивнул.

– Значит, платина… – Он помолчал секунду и как бы про себя проговорил: – Жаль, не знал этого раньше.

– Разве это так важно?

Уласе казалась озадаченной. Рандер посмотрел на нее, пожал плечами и ответил неопределенно:

– Как вам сказать… В свое время все может оказаться важным…

– Да… В таком случае можно снова попытаться всех опросить, как вы это уже делали, – где кто находился и так далее.

Гирт невольно вздохнул:

– Да, можно, конечно.

– Если они только теперь вспомнят, где кого носило. Времени прошло с тех пор изрядно!

Рандер усмехнулся:

– Зато тогда они были почти трезвые.

– Это верно, – согласилась Уласе. Вдруг ее осенило. – Послушайте, тот, кто разговаривал с Юрисом в коридоре, должен вспомнить, что он там был!

Гирт согласно кивнул и сел.

– Да, он–то конечно… Только неизвестно, захочет ли он в этом признаться. Весьма сомневаюсь…

– Вы думаете? Почему? – Актриса подняла брови. – Ну, а вы сами тоже в это время были в зале. Неужели вы ничего не помните?

Рандер покачал головой:

– Увы, нет. Я все время силюсь восстановить в памяти, что же там творилось, но… Перед тем как сесть за стол, в зале образовалась порядочная толчея, кроме того, я ненадолго зашел сюда и рассматривал книги. – Он кивнул на полку. – Но, может быть, нам это и не понадобится, так как в конце концов…

Гирт замолчал и какое–то время сидел, уставившись на торшер.

– О чем вы задумались?

Вопрос Дины Уласе неожиданно нарушил ход его мыслей. Он оторопело посмотрел на актрису, словно удивляясь, что она все еще тут, и медленно сказал:

– Так, о разном…

Уласе тихо засмеялась:

– Как жаль, что вы не можете рассказать мне, на чей след напали! Я прямо умираю от женского любопытства!

В глазах Гирта мелькнула обычная насмешливость. Словно извиняясь, он улыбнулся и сказал:

– Может быть, попозже…

Актриса махнула рукой:

– Ну, разумеется. Я все понимаю. Мне только кажется, что вы…

В этот миг открылась дверь, и Расма, не переступая порога, с холодной любезностью объявила:

– Пожалуйста, кофе готов! – Она вопросительно глянула сперва на Рандера, потом на Дину. – Или, может быть, мне принести его сюда?

– Нет, спасибо! – Гирт встал. – Мы сейчас придем.

Он открыл тумбу письменного стола, втиснул в полупустой ящик свой портфель с микрофоном и альбомом, запер дверцу и последовал за женщинами в столовую.

В зале за большим столом сидели Улас и Ирена. Держа чашечку у губ и отогнув жеманно мизинец, Ирена маленькими глотками пила кофе. Муж актрисы, поставив свою чашку на стол, проводил Рандера неприязненным взглядом.

В столовой, сгорбившись в одном из мягких кресел, усердно хлебал кофе Зирап. Калвейт, стоя у стола, наливал себе в чашку и, наполнив ее, сел на диван. Лишь Алберт не проявлял ни к чему интереса, неподвижный и мрачный, сидел во втором кресле.

Хозяйка налила сначала Дине, которая, кивнув ей, села на диван рядом с Калвейтом. Наполнив следующую чашку и спросив, сколько ложек сахара положить, она протянула ее Рандеру, потом налила Алберту и, наконец, себе.

Гирт, стоя у стола с подарками, отхлебнул ароматного кофе и глубоко вздохнул.

– Великолепно! – сказал он признательно. – И как раз вовремя.

– Что верно, то верно, – откликнулась актриса. – Я будто заново родилась!

– Точно, – согласился Рандер, затем повернулся к Зирапу, который первым опустошил свою чашку и задумчиво косился на кастрюлю, явно прикидывая, как получить дополнительную порцию.

– Зайдите, пожалуйста, на минуточку в зал! – сказал ему Гирт и повернулся к хозяйке: – Можно и вас тоже попросить, Расма?

Они неохотно отправились за Рандером. Поставив чашечку на камин, Гирт сказал:

– Меня интересует, как тут все выглядело в тот момент, когда Юрис в последний раз отсюда вышел, а также некоторое время спустя. – Он указал на кресло у столика с радиоприемником. – Вы, товарищ Зирап, находились здесь, не так ли?

– Да.

– Пожалуйста, сядьте точно так, как в тот раз. Вы, Расма, если не ошибаюсь, сидели за столом?

Инсберга посмотрела на Уласа, затем на Гирта и молча кивнула.

– В конце стола? Ну, конечно. Не могли бы вы снова присесть там, сделайте одолжение… Благодарю! Вместе с вами был товарищ Улас, верно? – Гирт повернулся к мужу актрисы: – Где вы находились? На своем прежнем месте?

– С какой стати я должен отчитываться перед вами? – Улас высокомерно сдвинул брови.

– Объясню в другой раз… Итак, – где вы сидели? Тут?

– Нет. Я пересел на соседний стул. На место Эдвина.

– Ага, ближе к Расме. Хорошо. Передвиньтесь, пожалуйста, на этот стул!… Так. Теперь вы, – обратился Гирт к Ирене, которая пугливо следила за его действиями. – Очень сожалею, но я вынужден просить вас отойти на минуточку в сторону – вы ведь в тот момент в этой комнате не были, а находились в «будуаре» Расмы?

Ирена с чашкой в руках поспешно встала у камина и оттуда с тревогой и любопытством наблюдала за происходящим.

Рандер обвел зал взглядом и спросил:

– Какое здесь было освещение?

Сидящие за столом переглянулись.

– Тут горели свечи, – сказал Улас и кивнул на подсвечник, который стоял среди посуды напротив него.

– Сколько?

– Мне кажется… две.

Расма медленно покачала головой:

– Одна.

– Может быть, и в самом деле одна… Пожалуй.

– И лампа на потолке? – продолжал допытываться Гирт. – Она тоже горела?

– Нет, – ответили Расма и Улас почти одновременно, и Зирап добавил:

– Лампа – нет.

Рандер чиркнул спичкой и зажег одну из свечей, потом подошел к двери и нажал на выключатель. Зал погрузился в полумрак.

– Так? – спросил он, возвращаясь. – А камин? Как обстояло дело с камином?

– Камин после того как мы пожарили колбаски, кажется, почти погас, – откликнулся Улас.

Расма подтвердила:

– Да, там догорали одни головешки.

– Как сейчас?

– Нет, еще слабее, – помедлив, ответила Расма.

Гирт кивнул, словно ждал такого ответа, затем обратился к Зирапу:

– Ну, а вы чем в тот момент были заняты?

Зирап съежился.

– Я? Я крутил радио и…

– И ничего не видели, не слышали, я уже знаю, – прервал его Гирт. – Но скажите, через какую дверь вышел Юрис?

– Юрис? – Зирап потер лоб. – Мне кажется… да, он пошел туда. – Он показал в сторону коридора.

– Так ли? – Рандер вопросительно взглянул на остальных.

– Откуда мне знать?! – раздраженно отрезал Улас. – Я сидел спиной к выходу.

Расма слегка пожала плечами:

– Я тоже не заметила…

– А я помню! – взволнованно уверял Зирап. – Он вышел в коридор!

– А не в столовую, вы это точно помните? – переспросил Гирт.

– Да.

Рандер подошел к праздничному столу.

– А вы оба? Тоже, конечно, ничего не видели и не слышали? – Он усмехнулся и тут же спросил серьезно: – Что вы делали?

Расма слегка покраснела, однако ее лицо по–прежнему сохраняло спокойствие.

– Мы разговаривали, – ответила она не сразу.

Улас гневно покосился на Гирта и ничего не сказал.

– Вы сидели так же, как сейчас, – один напротив другого?

– Да.

– И свеча стояла так же близко к вам, как сейчас?

– Да, кажется, так.

– Ага…

Наступила пауза. В чашках медленно остывал кофе. Тишину прервал Рандер:

– Значит, вы разговаривали. Я не спрашиваю, о чем… Все время?

Расма несколько удивленно подняла глаза и пристально посмотрела на Гирта.

– Как это – «все время»?

– Ну, я имею в виду, как долго вы разговаривали?

Улас презрительно фыркнул, но Расма сдержанно пояснила:

– До тех пор, пока я не ушла на кухню.

– Вы шли через коридор или через столовую?

– Через коридор.

Рандер повернулся к мужу актрисы:

– Вскоре после этого вы тоже покинули зал? Верно? Через какую дверь?

– Через ту, что ведет в коридор. И что? – нетерпеливо спросил Улас.

– Ничего. Только это я и хотел узнать.

Улас мгновение смотрел на Гирта, затем ухмыльнулся и сказал безразличным голосом:

– Кстати, вам никогда не приходило в голову, что убийца, кто бы он ни был, может, не дожидаясь, пока вы схватите его за шиворот, попытаться убрать с пути вас самого.

Гирт пытливо посмотрел на говорящего. Что это? Дружеское предупреждение или скрытая угроза?… Он пожал плечами.

– Благодарю, за меня не беспокойтесь!

Напряжение разрядила актриса. С сигаретой в руке она ворвалась в зал и спросила:

– Что тут у вас опять за Египетские ночи?

Не получив ответа, она как ни в чем не бывало обратилась к хозяйке:

– Твой кофе, дорогая, был просто чудесен, честное слово!

– Что верно, то верно! – подхватил Калвейт, входя вслед за Диной. – Спасибо, Расма!

– На здоровье! – вежливо ответила Расма, встала и вышла в «будуар».

Рандер еще раз сосредоточенно обвел глазами полутемное помещение, по очереди задерживаясь взглядом то на Зирапе, то на Уласе. Затем медленно проговорил:

– Ясно.

Включил верхний свет, взял с камина свою чашечку и вышел в столовую, как бы нечаянно прикрыв за собой дверь.

Алберт даже не взглянул на вошедшего и продолжал неторопливо цедить кофе. Остановившись посреди комнаты, Рандер залпом допил оставшийся кофе, поставил чашку на стол и спросил:

– Когда вы тут раньше курили в одиночестве, то сидели там, где сейчас, или на диване?

Гирт приготовился услышать в ответ нечто вроде: «Какого черта вам это нужно знать?», но Алберт, на удивление спокойно, сказал:

– В этом же кресле.

Необщительный и обозленный приятель Юриса уже не казался таким колючим, он как–то присмирел, смягчился, – то ли пожалел о том, что час назад наговорил Гирту, то ли наступил спад после «бури», разыгравшейся в комнате Расмы.

Рандер открыл коробку с сигарами, захлопнул ее и сказал:

– Вы, конечно, хорошо знаете тот немецкий альбом о женщине в индийском искусстве?

– Ту книгу, которую мы привезли Инсбергам? – Алберт поморщился. – Да не особенно. Я ее даже ни разу не раскрыл.

– Но вы знаете, что в ней оказалось?

– Да, видел… Когда Расма вынимала ее из буфета.

– Скажите, пожалуйста, в тот раз, когда вы тут сидели, этот альбом был где–нибудь на виду?

После небольшой паузы Алберт ответил:

– Точно не знаю. Я, во всяком случае, нигде его не видел.

– И на телефонном столике тоже?

Алберт опять секунду помедлил.

– Мне кажется, там его тоже не было.

Рандер кивнул.

– Еще один вопрос: когда после девяти часов вы вошли в эту комнату, в ней горел свет?

– Нет. – Алберт казался слегка удивленным. – В самом деле, тут почему–то было темно. Мне пришлось шарить руками по стене, искать выключатель.

– А перед этим свет в столовой горел весь вечер?

– Кажется, да.

– Вот и мне так кажется, – проворчал Рандер, сосредоточенно потирая подбородок. У него было такое ощущение, что развязка стремительно приближается. Он допил чашку, и, оставив ее на столе, быстрыми шагами вышел в зал.

Хозяйка с большинством гостей сидела вокруг стола.

Проходя мимо Калвейта, который стоял у камина, Рандер остановился и тихо сказал:

– Я бы очень хотел попросить вас еще об одной консультации.

Гость кивнул и пошел вместе с Гиртом в комнату Расмы.

Рандер отпер письменный стол, достал свой портфель. Вытащив кончиками пальцев из полиэтиленового мешочка микрофон, он повернулся к Калвейту и сказал:

– Хочу посоветоваться с вами, как со специалистом. Сам я в технике, к сожалению, мало что понимаю.

Гирт улыбнулся, словно извиняясь, и протянул Калвейту диск.

– Держите, пожалуйста, за края! Большого значения, правда, это не имеет, так как на нем уже есть отпечатки ваших пальцев. И других гостей тоже.

Когда его собеседник взял диск, Рандер продолжил:

– Мне нужно выяснить… Словом, первый вопрос такой: это все, что должно находиться в трубке, или еще чего–то не хватает?

Калвейт кивнул:

– Да, все.

– Так. Тогда второе. Эту штуку там как–то прикрепляют или просто так вкладывают?

– Просто вкладывают. Ее прижимает крышка.

– Понятно. Как вы думаете, мог ли микрофон быть испорчен тем же самым предметом, которым убили Юриса?

Калвейт внимательно осмотрел деталь, повертел ее, обследовал мембрану, затем утвердительно наклонил голову:

– Да, возможно. Хотя… Это очень трудно определить. Конечно, мембрана могла быть повреждена молотком или каким–либо другим предметом, например топором или, допустим, поленом, но наверняка я этого сказать не могу. С таким же успехом ее можно было испортить иначе. Хотя бы наступив каблуком или надавив ножкой стула.

– Значит, мембрана относительно хрупкая вещь?

– Да, несомненно.

Рандер какое–то время смотрел на блестящий металлический диск.

– Так я и думал, – наконец пробурчал он, забрал микрофон, засунул обратно в мешочек, положил в портфель и запер в письменный стол.

Тем временем в зале поднялся шум: оттуда доносились встревоженные голоса. Они становились все громче, затем шум переместился в столовую, удалился и затих.

– Что там опять? – недовольно проворчал Гирт и собирался было выйти, как в дверь робко постучали.

Рандер быстро открыл. На пороге стоял Зирап.

– Скорее!… – севшим от волнения голосом проговорил он. – Ирене дурно!

Гирт нахмурил лоб.

– Я не врач, – довольно нелюбезно бросил он, выходя из «будуара».

– Да, но она сказала, чтобы немедленно позвали вас, – оправдывался Зирап, шагая вместе с Калвейтом вслед за Гиртом.

Ирену усадили в одно из кресел в столовой. Беспомощно откинувшись на спинку, она полулежала, закрыв глаза, и прерывисто дышала. Расма с невозмутимым спокойствием щупала у нее пульс, остальные толпились вокруг. Алберт с тревогой склонился над женой, не спуская глаз с ее лица. Улас с растерянным видом курил сигарету. Актриса, налив в чашку немного кофе, протягивала его больной.

– Отхлебни капельку!

Ирена вытаращила глаза. В них отражался ужас.

– Нет! Я… – Она резко оттолкнула руку Уласе и еще раз повторила: – Нет!

Объятый ужасом взгляд остановился на Рандере, и она дрожащими губами прошептала:

– Мне… Пусть все выйдут! Я должна вам что–то сказать!…

Глава десятая

Гирт посмотрел на столпившихся гостей. Калвейт кивнул и повернулся к двери, ведущей в зал, к ней на цыпочках уже подбирался Зирап. Алберт, протестуя, воскликнул: «Но, Ирена!», однако актриса легонько тронула его за локоть и успокаивающе проговорила: «Пойдем, пойдем!…» Расма скривила губы в усмешке и не спеша направилась в зал. Пожав плечами, последовал за ней и Улас.

Когда дверь закрылась, Рандер спросил:

– Ну, что же вы хотели мне сказать?

Ирена чуть приподнялась в кресле, ее карие глаза еще больше округлились, и она шепотом выдохнула:

– Мне кажется, мне дали яд!

– Что?… – Гирт от удивления подался вперед. – Почему вы так думаете?

Ирена снова откинулась на спинку кресла и пролепетала слабым голосом:

– Мне дурно… Плохо с сердцем. В ногах слабость. И в голове шумит… – Она впилась в Рандера взглядом и, подчеркивая каждое слово, проговорила: – Кофе наверняка отравлен!

Гирт замотал головой:

– Да нет! В таком случае нас всех бы скрутило. – Подумав, он спросил: – Кто, по–вашему, мог бы это сделать? И почему?

Ирена поколебалась секунду, потом зашептала так тихо, что Гирту пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

– Я вам не все сказала. Я сегодня видела… Расма и Харалд разговаривали! Сразу после того, как в погребе нашли… ну, когда там нашли Юриса. Мы все пришли сюда, а вы еще оставались на кухне. Они как–то странно переглянулись и друг за другом прошмыгнули в зал. Через какое–то время я заглянула в дверь. Они стояли в другом конце зала, у окна, тихо разговаривали и были чем–то страшно обеспокоены. Тут Расма неожиданно повернула голову, увидела меня, Харалд тоже, и оба дико рассвирепели… – Ирена схватила Гирта за руку. – Мне страшно! Если они еще узнали, что я их предала, рассказав вам про мастерскую… А может Расма хотела расправиться со мной из ревности… Она же работает в аптеке.

Помолчав, Рандер спросил:

– Хорошо, допустим. И кто мог вам дать этот яд? Кто налил вам кофе?

Ирена посмотрела на электрическую плитку.

– Я сама себе наливала.

– Вы это сделали первая?

Она подумала секунду.

– Нет, первым себе налил Вилис.

– Кто еще в тот момент находился в этой комнате?

– Все, кроме вас и Дины. И Расма сразу пошла за вами.

– В таком случае она не может быть виновной!

Ирена было смутилась, но тут же нашлась:

– Да, но, может, была отравлена моя чашечка? Заранее… Или яд подсунул чуть попозже Харалд? Когда я вошла в зал и села за стол, он сел неподалеку от меня.

– И каким же образом он мог отравить ваш кофе?

– Я на секунду вернулась в столовую за сумочкой. А чашка стояла на столе…

– Да–а… – протянул Гирт и вдруг спросил неожиданно: – Почему вы кричали там, на кухне?

Ирена посмотрела на него в полном недоумении.

– Почему?… Так я же вам сказала – мышь!

Ее передернуло.

Рандер сидел, задумчиво поглядывая на Ирену.

– Вам хуже? – наконец спросил он.

– Не–ет! – помедлив, как бы прислушиваясь к себе, ответила она. – Не знаю… Кажется, нет. Но мне так же плохо, как было! А если я умру?!

Гирт взвесил что–то про себя. Затем медленно проговорил:

– Мне сдается, вас все–таки не отразили. – Видя, что Ирена заволновалась и собирается возразить, он поднял ладонь. – Минуточку! Если бы в распоряжении убийцы был яд, он не стал бы утруждать себя… Короче говоря, тогда Юрис умер бы от яда. И второе, преступник наверняка постарался бы ликвидировать в первую очередь меня, а не вас.

Ирена обдумала его аргументы и тут же нашла иное объяснение.

– Может быть, эта чашечка была приготовлена не для меня, а для вас?…

Рандер не успел ответить: открылась дверь и вошел Алберт. Остановился у кресла, нервно поправил очки и спросил:

– Ну, как тебе?

Ирена опустила веки.

– Плохо…

Гирт поднял глаза на Алберта.

– Ирена полагает, что ее отравили… Когда разливали кофе, вы были в этой комнате? Ничего подозрительного вы не заметили?

Алберт посмотрел на Рандера, перевел взгляд на Ирену, подумал и покачал головой:

– Нет. Ничего такого не припоминаю.

Он положил ладонь Ирене на лоб, отдернул ее и взволнованно сказал:

– Ее нужно уложить в постель.

Ирена открыла глаза и слабым голосом подтвердила:

– Да. В самом деле… Я охотно прилегла бы.

Гирт подумал и согласился.

– Расма, будьте так любезны! – позвал он, открыв дверь зала.

Когда хозяйка вошла в столовую, он спросил:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если мы отведем больную наверх и уложим? Может, вы пойдете вперед – откроете нам дверь и зажжете свет?

Расма бросила на Ирену странный взгляд, молча кивнула и вышла в коридор. Рандер склонился над креслом.

– Вы сумеете подняться, если мы вам поможем?

– Я… постараюсь, – прошептала она.

Поддерживаемая Гиртом и Албертом, Ирена с трудом встала. Мужчины взяли ее под руки и шаг за шагом двинулись в сторону коридора.

Самым сложным оказалось восхождение по узкой и крутой лестнице, но в конце концов они одолели ее и добрались до спальни, где их ждала Расма. Когда больная была уложена, Расма снова пощупала ей пульс и, ничего не сказав, отошла в сторону.

Рандер обвел комнату взглядом и веско сказал:

– Попрошу только об одном – ни в коем случае не дотрагиваться до тумбочки!

Он посмотрел на всех по очереди. Женщины закивали, соглашаясь. Алберт пробурчал:

– Ясно.

Гирт потер подбородок и сказал ему:

– Вы, наверное, останетесь у нее хотя бы ненадолго? А вы, Расма, – он повернулся к хозяйке, – зайдите, пожалуйста, на минутку в комнату Юриса.

Они пересекли темное чердачное помещение и вошли в кабинет. Остановились посреди комнаты и несколько секунд глядели друг другу в глаза. Наконец Рандер спросил:

– У вас дома есть какой–нибудь яд?

– Нет! – спокойно и без колебаний ответила Расма.

– А лекарства? Я имею в виду такие, которые в определенной дозе могут вызвать тошноту или другае признаки заболевания?

– Такие могут быть.

– Где они хранятся?

– В моей комнате. В письменном столе.

– Посмотрите, пожалуйста, все ли там в порядке?

Расма молча повернулась и в сопровождении Рандера двинулась обратно к себе.

Проходя мимо спальни, Гирт прислушался. Там царило полное молчание.

Когда они проходили через зал, Улас нервозно привстал:

– Ну, как?…

Расма, не останавливаясь, пожала плечами и прошла к себе. Раскрыла незапертую тумбу письменного стола, проверила все ящики, затем повернулась к Рандеру и сказала:

– Здесь все на месте.

Гирт наклонил голову и вдруг спросил:

– О чем вы разговаривали в зале с Харалдом Уласом сразу после того, как мы нашли Юриса в погребе?

Расма выдержала взгляд Рандера и спокойно ответила:

– Я спросила его, не виновен ли он в смерти Юриса.

– И он, конечно, сказал «нет», – усмехнулся Гирт.

На лице Расмы не дрогнул ни один мускул. Продолжая смотреть на Рандера, ответила:

– Так точно. Он, конечно, сказал «нет». – И продолжила после паузы: – Кстати, я убеждена, что с Иреной ничего не случилось. Все это ее выдумки! Она совершенно здорова, за исключением нервов, конечно.

– Да, – согласился Гирт. – Мне тоже кажется, что это скорее всего истерика. И усталость, разумеется. Но пусть она пока там полежит. Кстати, не могли бы вы подняться наверх и немного посидеть у нее, на всякий случай? А Алберту скажите, пожалуйста, чтобы он спустился вниз.

– Хорошо.

Они вместе вышли из «будуара». Расма направилась в спальню. Рандер остановился в зале у радиостолика. С этого места хорошо просматривалось все помещение.

Дина Уласе, наклонившись к камину, подкладывала в него дрова и пыталась раздуть погасшее пламя. Ее муж сидел на толстом березовом полене против каминной пасти и сердито смотрел на тлеющие угли.

Зирап горбился за столом, тупо уставившись в пустую тарелку. Неподалеку, опираясь локтями о край стола, сидел Калвейт.

Вскоре после ухода Расмы из коридора вошел Алберт и остановился в конце зала у двери.

В комнате висела гнетущая тишина.

Прошло несколько минут. Дверь снова распахнулась, и все невольно вздрогнули. Вернулась Расма Инсберга. Остановилась неподалеку от Алберта и, ответив на его быстрый взгляд, успокаивающе сказала:

– Ирене уже лучше.

Появление Расмы разорвало молчание. Актриса положила в огонь сучковатое полено и объявила:

– Ну вот, последнее… – Она повернулась к мужу: – Если не считать того, на котором ты сидишь. Видно, все идет к концу!… Я тоже, наверно, скоро свалюсь, как Ирена. Несмотря на кофе, так устала, аж глаза слипаются! – Она театрально вздохнула и посмотрела на часики. – Скоро половина третьего… Сколько можно? Давайте–ка лучше ляжем спать – хоть на полу! И пусть товарищ Рандер стоит на страже. – Уласе посмотрела на Гирта с иронической улыбкой, и в ее взгляде угадывался вызов. – Найти преступника он все равно не может…

Гирт усмехнулся, засунул руки в карман пиджака и сказал с ударением:

– Я найду его, даже если он вздумал бы надеть платиновые доспехи и спрятаться за самыми высокими горами.

Улас вскинул свой римский профиль, глянул на Рандера свысока и проговорил с явной издевкой:

– Ну, ну!…

Актриса тихо захлопала в ладоши:

– Браво, да вы поэт! Ради бога, не зарывайте свой талант в землю! Это было бы очень обидно… Между прочим, – она снова улыбнулась ему, – что касается платиновых доспехов… Мы теперь тут почти все в сборе. Почему бы вам не выяснить, кто сегодня после обеда разговаривал с Юрисом в коридоре?

Рандер любезно наклонил голову.

– Идея, откровенно говоря, неплохая, – сказал он, доставая сигарету. – Только мне больше не нужно никого спрашивать, это я уже знаю.

Улыбка на лице Дины погасла. Она недоверчиво посмотрела на Рандера и, медленно растягивая каждое слово, спросила негромко:

– Может быть, вы также знаете, кто убийца?

Все взгляды устремились на Рандера.

Он закурил, погасил спичку и кивнул:

– Да, и это тоже.

В наступившей тишине потрескивание дров в камине вызывало ощущение чего–то нереального, а капли дождя, бьющие в окно, резали слух. Словно пытаясь прочесть его мысли, актриса не сводила с Рандера глаз. Улас сощурился; в багровом отблеске пламени его лицо с метавшимися по нему тенями казалось в этот миг налитым кровью. Расма еще больше побледнела, отчего ее синие глаза стали совсем темными. Очки Алберта отражали свет лампы, и поэтому выражения глаз не было видно, но лицо исказилось в угрожающей гримасе. Вылупленные глаза Калвейта смотрели с вопросом, а Зирап часто–часто заморгал правым веком, в то время как левое, опухшее, оставалось странно неподвижным.

Наконец Расма хрипло спросила:

– Ну и?…

Рандер подошел к столу и тщательно стряхнул с сигареты пепел.

– Когда понадобится, я ему скажу.

– И когда это будет? – спросил враждебно Улас.

– Я сказал – когда понадобится. До утра еще далеко…

Актриса затрясла головой:

– Нет, нет, послушайте – это нечестно! Нельзя так! Почему вы не можете сказать сразу?

Рандер не ответил, и она продолжала допытываться:

– И как вы узнали, кто это?

Гирт глубоко затянулся, смерил актрису чуть насмешливым взглядом.

– Предположим, он сам мне сказал…

– Ничего–то вы не знаете! – вдруг нагло рассмеялся Улас.

– Я бы на вашем месте не был столь уверен в своих предположениях, – неожиданно заговорил Алберт, насмешливо поглядывая на Уласа.

Рандер глянул на него с интересом, но промолчал.

Наступила долгая пауза. Тишина постепенно становилась невыносимой. Барабанная дробь дождевых капель несколько поутихла. Зажженная Гиртом свеча, стоявшая на столе против Зирапа, догорала: фитиль затрещал, пламя взметнулось, зачадило, затем как–то сразу поникло, затрепыхалось и погасло совсем. Напряжение достигло такой степени, что стало похожим на удушье. Все сидели или стояли неподвижно, словно боясь себя выдать неосторожным движением.

Первой всеобщее оцепенение нарушила Расма.

– Пойду посмотрю, что с Иреной, – сказала она глухо и покинула зал.

Зашевелились и остальные. Улас неуклюже поднялся со своего полена. Актриса повернулась к камину и без всякой надобности поковыряла в углях. Калвейт убрал со стола локти, нечаянно задев Зирапа, который подскочил, словно ужаленный, и быстро пробормотал:

– Извиняюсь…

Рандер погасил сигарету. Медленно, как бы прогуливаясь, пересек зал и подошел к Алберту. Тот даже не взглянул на него. Гирт начал что–то ему говорить, но так тихо, что никто ничего не расслышал. Вдруг Алберт обернулся к нему, на лице его было написано удивление. Гирт произнес еще несколько слов, которые Алберт выслушал также молча. Затем Гирт кивнул и, не торопясь, вернулся к радиостолику. Алберт тяжелым взглядом посмотрел ему вслед и некоторое время спустя, засунув руки в карманы, не спеша вышел в коридор.

Дина Уласе вопросительно посмотрела на Рандера, нервозно рассмеялась и с наигранной бодростью сказала:

– Знаете, мне даже спать расхотелось!…

Она уселась в кресло Расмы, обхватила ладонями подбородок. Улас подошел к столу, потрогал пустые бутылки, затем, заложив руки за спину, начал прохаживаться взад–вперед по залу. Через минуту актриса довольно нелюбезно бросила мужу:

– Прекрати наконец! На нервы действует.

Улас кинул на нее свирепый взгляд, хотел было что–то сказать, но не нашелся, засопел недовольно и, хлопнув дверью, вышел в «будуар». Не прошло и минуты, как он оттуда выскочил.

– Черт подери – курить больше нечего! Жена, давай курево!

Дина Уласе, поджав губы, холодно проговорила:

– Выбирай, пожалуйста, выражения!… Что касается курева, то у меня есть еще несколько сигарет, которых мне самой еле–еле хватит. Я тебя еще по дороге на станцию просила – поди, купи лишнюю пачку. Но ты, как обычно, хотел быть умнее всех.

Улас прорычал что–то невнятное, повелительно посмотрел на Зирапа. Тот расплылся в дурацкой улыбке и сказал виновато:

– Я давно уже пуст…

Гирт медленно пересчитал оставшиеся у него сигареты и рассудил, что его запасов не хватит до утра, да и делиться с этим заносчивым петухом он не имел ни малейшего желания.

– Проклятье! – проворчал Улас. – И Алберт, как назло, помчался к жене.

– Я сам, правда, не курю, – сказал вдруг спокойно Калвейт, – но я думаю… В столовой были сигары, которые я привез. Хозяйки, к сожалению, тут нет, но я уверен, она не станет возражать, если мы возьмем оттуда несколько штук. – Он тяжело поднялся. – Юрис наверняка бы их уже предложил, так что я полагаю, ничего неудобного нет… Подождите, я сейчас принесу.

Калвейт отодвинул кресло, не спеша вышел в столовую и закрыл дверь.

Оставшиеся в зале выжидающе молчали. Прошла минута, и Улас неторопливо заерзал.

– Сколько можно копаться!

Тут все услышали в столовой голос Расмы. Она о чем–то спрашивала, но в этот момент раздался приглушенный крик, за которым последовал какой–то неясный шум.

Дальнейшее совершилось молниеносно. Не успели остальные ошеломленно подняться с мест, как Рандер в несколько прыжков пересек зал и рванул дверь.

В столовой было темно. Свет туда проникал только из зала и через открытую дверь коридора, который в свою очередь освещался висевшей снаружи лампочкой. Позади стола, на котором лежали подарки, слышалась тяжелая возня. Когда вбежал Гирт, с пола поднялась чья–то фигура, подскочила к окну. Зазвенело стекло, разлетелись осколки. Почти одновременно где–то в коридоре, похоже – наверху, у лестницы, раздался еще один крик, громкий и пронзительный, и во дворе неистово залаял Джокер. Улас, ринувшийся было за Рандером, застыл на пороге столовой и увидел, что Гирт у окна, в кого–то вцепился и в яростной схватке отлетел с ним к середине комнаты. Стол с подарками затрещал, опрокинулась ваза с хризантемами. В этот момент с пола поднялась еще одна фигура, нащупала на стене выключатель. Столовую залил яркий слепящий свет. Дина Уласе, которая тем временем тоже подбежала к двери и через плечо мужа заглядывала в столовую, увидела, что между столом и окном дерутся Рандер с Калвейтом. С пола вставал Алберт. У коридорной двери, прислонившись к косяку и по–прежнему держа руку на выключателе, стояла Расма.

Калвейт, которого Рандер держал сзади, сильно ударил его локтем в грудь и почти одновременно пнул что было силы каблуком, однако Гирту удалось резким движением завернуть правую руку противника за спину. Подоспевший Алберт в слепой ярости собрался было нанести Калвейту удар, но резкий окрик Рандера остановил его: – Дайте ремень!

Вскоре руки у Калвейта были связаны, а сам он усажен на диванчик.

Костюм представительного гостя был помят, галстук съехал набок, лицо в крови; пытаясь вышибить раму, он порезал руку и в драке перемазал себя кровью. У Алберта на запачканном пиджаке не хватало верхней пуговицы. Он пощупал ссадину на щеке, нагнулся, подобрал с пола свои очки. Одна линза была разбита. Все трое тяжело дышали. Собака во дворе умолкла. Ветер через разбитое стекло тихо шевелил гардиной. Со скатерти из опрокинутой вазы медленно капала на пол вода.

Тем временем к месту поединка осторожно приблизился Зирап, совершенно верно рассудив, что ждать опасности больше неоткуда. Улас, услышав за спиной его шаги, взбодрился, приосанился и прошел дальше в столовую. Зирап встал рядом с актрисой, но, увидев, что тут произошло, застыл с открытым ртом.

Не менее сильное удивление отразилось на лицах Уласа и его жены. Казалось, они просто не могут поверить своим глазам. Но когда Улас остановился посередине комнаты, у стола с подарками, обычная самоуверенность уже вернулась к нему, и он храбро изрек:

– Ах, вот что за птица Эдвин!

Словно разбуженная его голосом, зашевелилась Расма. Неуверенной походкой она дошла до ближайшего кресла. Опустилась в него и стала медленно поглаживать шею.

На лестнице послышались шаги, в дверях коридора появилась Ирена. Держась руками за косяк, она посмотрела на Калвейта, потом на своего мужа, откинула голову и громко расхохоталась. На этот раз ее смех, к счастью, оборвался так же внезапно, как начался.

Калвейт неподвижно сидел на диване и мрачно глядел в пол. Рандер проворно обыскал его карманы и, не обнаружив ничего существенного, принялся обследовать пол. После недолгих поисков он подобрал круглый никелированный предмет, имевший с одной стороны небольшое отверстие. Достаточно было поднять глаза к потолку, чтобы убедиться – найден один из колпачков, которыми заканчивались гардинные штанги. Рандер принялся искать еще внимательнее и вскоре наткнулся на то, что надеялся найти, – под телефонным столиком лежали ключи от машины. Гирт еще раз посмотрел на обнаженный конец штанги и проговорил:

– Так вот где… Все ясно! – Он повернулся к Расме: – Я чрезвычайно огорчен случившимся – прошу извинить меня за то, что дело приняло такой оборот и вам пришлось подвергнуть себя опасности. Я должен извиниться и перед вами, Алберт. Я ожидал, что преступник попытается бежать через дверь. Однако он выбрал окно – очевидно, приняв во внимание, что в коридоре может встретить кого–нибудь из вас… Как же все–таки это произошло?

Расма сняла руку с шеи; она была необычайно бледна, но голос, хотя и тихий и немного охрипший, звучал довольно спокойно.

– Я спускалась вниз и хотела пройти через столовую в зал. Когда я открыла дверь, здесь было темно. Но кто–то стоял у окна и пытался его открыть. Вначале я не могла понять, кто это, потом узнала Калвейта. Я спросила его, не хочет ли он открыть окно, чтобы проветрить комнату, и собиралась включить свет, но он вдруг подскочил ко мне. Я только успела вскрикнуть, как он начал меня душить.

Расма с усилием глотнула и продолжала:

– На мой крик из коридора прибежал Алберт и бросился на него. К тому времени у меня уже потемнело в глазах. Вдруг Калвейт меня резко оттолкнул, и я упала. Они вцепились друг в друга и начали кататься по полу. Я отползла в сторону… А тут и вы подоспели.

Расма умолкла. Улас покачал головой.

– Что–то невероятное! – возмущенно воскликнул он, а Ирена прошептала:

– Кошмар!…

Рандер повернулся к ее мужу:

– А что можете добавить вы?

Алберт все еще кипел от ярости. Он машинально надел разбитые очки, опять снял их, затем с гневом начал рассказывать.

– Когда вы мне в зале сказали, чтобы я последил за наружной дверью и не давал никому выйти, я спрятался в темноте под лестницей и стал ждать. В конце концов мне надоело там торчать, и я уж собрался оттуда вылезти, как сверху начала спускаться Расма. Она вошла в столовую и заговорила… О чем – она сама сказала. Вдруг слышу – она закричала, я подбежал, смотрю – Калвейт душит ее! Я кинулся на помощь, а он, сволочь, обернулся и как даст мне по виску. – Алберт кинул бешеный взгляд на Калвейта, но тот продолжал безучастно смотреть в пол. – Я, однако, его схватил, и мы оба грохнулись на пол. С меня слетели очки, ему удалось подмять меня. Потом он меня тоже начал душить, наконец вырвался и даже успел выбить окно, но тут его поймали вы. Калвейт что–то выронил, очевидно, вот это, – Алберт показал на ключи от «Москвича», которые Рандер держал в руке.

– Подумать только, – заговорила Дина Уласе, достала пачку сигарет, поколебалась секунду, затем протянула Зирапу и мужу. Закурила и продолжала: – Вы, Алберт, держались, как истинный положительный герой, честное слово! Если быть откровенной до конца, я еще недавно была почти уверена, что вы и есть тот, кого мы ищем, и непременно попытаетесь дать деру!

– А я, – коротко хмыкнул Зирап и повернулся к Уласу, – под конец уже стал думать, что вы…

– Ну… – Муж актрисы смерил Зирапа высокомерным взглядом. – А я того же мнения был о вас.

Закурили и Алберт с Рандером.

– Нет, это форменное безумие! – внезапно объявила Ирена. – Когда я наверху услышала крик Расмы, меня чуть удар не хватил! Я встала, кое–как выползла на лестницу и вдруг слышу – внизу дерутся. Езус Мария! Я окаменела! А тут еще стекло полетело. Я, кажется, заорала, а потом попробовала спуститься вниз… Расма, у тебя есть еще валерьянка?

Хозяйка покачала головой:

– Нет, ты выпила всю. Попробуй как–нибудь продержаться. Теперь все кончилось…

Рандер кивнул:

– Да, почти. – Он повернулся к Калвейту: – Может, у вас есть что сказать мне?

Связанный человек бросил на Рандера исполненный злобы взгляд, снова опустил голову и ничего не ответил.

– Стало быть, нет. Пусть так… Нечего больше тянуть! Расма, вы не будете возражать, если мы воспользуемся вашей машиной?

– Разумеется, нет.

– О боже! – неожиданно воскликнула Ирена. – Если бы он удрал! Страшно подумать!

Рандер усмехнулся:

– Мы бы все равно его поймали, чуть раньше, чуть позже, не имеет значения.

– Но что же на самом деле тут сегодня произошло? – спросила Уласе. – Как он совершил убийство? И как вы его раскрыли?

Гирт, словно извиняясь, развел руками:

– К сожалению, в данный момент у меня нет времени все это объяснять, да и пока нельзя все рассказывать.

– Почему? – всполошилась Ирена. Заметив, что актриса, Улас и Зирап невольно улыбнулись ее горячности, она чуть зарделась, но продолжила свей допрос: – И вы точно знаете, что виновник именно он?

– Да. Между прочим, это уже доказывает сама попытка к бегству.

Расма посмотрела на Калвейта с нескрываемым отвращением и спросила:

– Но почему он вдруг вздумал бежать? Почему только теперь?

– Потому что я сказал нечто такое, из чего он понял: мне все ясно.

– Когда он совершил преступление? – тихо спросила Уласе.

– Сразу после того, как Юрис вышел из спальни и спустился вниз.

– Это произошло там же, на кухне?

– Да.

– И вы давно это знали?

– Конечно нет.

– Вы тут говорили, что он, дескать, сам вам об этом сказал… Это правда?

Гирт улыбнулся:

– Да. Фактически так получается!

– Но почему он вообще Юриса… убил?

– Вот этого я, можно сказать, пока точно не знаю, да и рано еще об этом говорить, – уклончиво ответил Рандер. – Одним словом, чтобы заставить его молчать… – Гирт посмотрел на актрису. – Между прочим, вы очень мне помогли.

– В самом деле?

Расма медленно встала.

– Ладно, – сказала она, подойдя к столу и поднимая опрокинутую вазу. – Помоги теперь, Дина, и мне – надо снять вот эту скатерть. Попробуем заткнуть ею дыру в окне!

Рандер заторопился. Пока обе женщины занялись намокшей скатертью, он обратился к Алберту:

– Я надеюсь, вы не откажетесь поехать с нами?

Ярость Алберта несколько улеглась. И лицо успело принять обычное замкнутое выражение. Помедлив мгновение, он молча кивнул.

– И я! – выпятил грудь Улас. – Я тоже согласен ехать с вами! На всякий случай.

Рандер смерил его насмешливым взглядом: выглядел он весьма внушительно!… Гирта разобрал смех.

– Хорошо! – согласился он. – Надеюсь, мы не застрянем в лесу и благополучно доберемся до шоссе. Но еслимашину придется толкать, ваша помощь нам, конечно, весьма пригодится.

– Э… ах так. – Улас пытался скрыть смущение. – Ну да, конечно… И куда мы в конце концов поедем? В Ригу?

– Нет, в районную милицию.

– Кошмар! – воскликнула Ирена. – А мы, значит, должны тут оставаться одни?!

– Нет, почему же? – улыбнулся Рандер. – С вами останется товарищ Зирап!

– Ну да–а… – протянула Ирена, поморщившись.

– Ничего, все будет хорошо, – успокаивал ее Гирт. – Когда мы уедем, заприте как следует дверь! И, может быть, впустите Джокера! Кроме того, мы ведь собираемся вернуться.

– Поезжайте, поезжайте! – Зирап героически силился улыбнуться… – Я… Тут все будет в порядке.

Гирт сделал серьезное лицо и чуть ли не торжественно произнес:

– В этом я нисколько не сомневаюсь!

Он вышел в зал и вернулся с портфелем.

– Ну так, давайте одеваться.

Дина Уласе, которая все это время помогала Расме прилаживать к оконной раме скатерть, повернулась и театрально воздела руку.

– Ступайте, и чтобы боги были благосклонны к вам! – продекламировала она. – Жаль, что у меня нет под рукой щита, тогда бы я тебе, Харалд, протянула его со словами: «Со щитом или на щите!»

Улас сердито нахмурился:

– Прекрати!…

Актриса усмехнулась, снова стала серьезной и, обращаясь к Рандеру, сказала не то с иронией, не то с горечью:

– Езжайте спокойно! Мы, трое беспомощных женщин, без дрожи и страха в сердце доверяем себя надежной защите нашего доблестного рыцаря – товарища Зирапа. А далее – «Занавес низринулся!», как сказал бы отец латышского театра Адольф Алунан.

Рандер подошел к Калвейту.

– Следуйте за нами! – приказал он.

Калвейт исподлобья глянул на Гирта, еще секунду посидел не двигаясь, потом медленно встал и пошел к выходу. В коридоре Рандер набросил ему на плечи пальто, оделся вместе с другими, отпер наружную дверь и повернулся к остающимся, которые столпились в дверях столовой.

– Только на кухню пока не заходите! – наказал он. – Ну, до свидания!

Под аккомпанемент неистового лая они дотопали по грязи до машины. Рандер отпер ее и занял место за рулем. Калвейта посадили сзади, рядом с ним устроился Алберт, а Улас сел рядом с Гиртом. Захлопнулись дверцы, заработал мотор, в свете фар мелькнул волкодав, который рыча рвался на цепи. И «Москвич» вскоре скрылся за поворотом лесной дороги.

Проводив взглядами машину, оставшиеся вернулись в столовую. Расма заперла входную дверь. Дом вдруг стал пугающе пустым.

Уласе медленно повела плечами:

– Ну, кто бы подумал!… Я все еще не могу этого постичь. Казался таким рассудительным, порядочным…

Ирена невольно бросила пугливый взгляд в сторону кухни и сказала:

– Безумие – взять и убить живого человека!

– И главное – почему?!

Актриса по очереди обвела всех глазами и остановилась на Расме.

Расма пожала плечами.

– Не знаю, – коротко ответила она.

Зирап стоял у стола, потирал руки и жадно поглядывал на подарок Калвейта. Наконец он повернулся к хозяйке и, сладко улыбаясь, сказал:

– Но сигары он, ей–богу, купил отличные!… Вы не будете сердиться, если я одну закурю, а?

Расма посмотрела на коробку с сигарами, затем на Зирапа. Тот явно воспрянул духом и обрел свою обычную наглость.

– Пожалуйста! – сказала она, не скрывая презрения. – Можете взять хоть все. Я их вообще не хочу видеть! А Юрису сигары больше не нужны…

Ирена внезапно зажала лицо ладонями и заплакала. Потом она подняла голову, по–детски растерла слезы на щеках и жалобно попросила:

– Дина, не могли бы вы мне дать сигарету?

Тем временем Зирап облизнул свою сигару, обрезал конец, протянул Ирене огонь и задымил сам.

За окном снова забарабанил дождь.

– Может, ляжем спать? – предложила Расма. – Вы обе могли бы прилечь наверху, в постели, а товарищу Зирапу я бы постелила здесь на диванчике… Сама я все равно не засну.

Дина переглянулась с Иреной и покачала головой:

– Спасибо, нет… Знаете что – пойдем лучше в зал и попытаемся последним поленом разжечь камин!

Все молча прошли в зал. Зирап подошел к столу с остатками ужина, по очереди проверил бутылки и с сожалением покачал головой. Затем удобно расположился в кресле, с надменным видом закурил сигару и, как султанчик средней руки, обвел взглядом трех женщин.

Однако благодушие длилось всего мгновение. Внезапно, как бы вспомнив о чем–то, он заморгал, повесил голову и пробормотал:

– А завтра уже понедельник…

Никто его не понял, никто не ответил ему.

Расма мрачно смотрела в камин, где никак не хотело разгораться единственное полено.

Какое–то время был слышен только стук дождевых капель. Актриса вздохнула.

– Будем надеяться, что они выберутся из леса… – Она нагнулась, поковыряла в огне и печально улыбнулась. – Да–а, на таком юбилее мне еще бывать не доводилось! И, дай бог, больше не доведется…

Остальные по–прежнему молчали.

Наконец Уласе выпрямилась и сказала:

– Не сердитесь, пожалуйста, но мне захотелось есть.

Глава одиннадцатая

До конца лета было еще далеко, а на бульваре Райниса появились первые приметы осени – в последние дни стояла такая жара, что у лип мало–помалу начали желтеть и опадать листья. Неторопливо шагая в сторону Старой Риги через парк, раскинувшийся по обеим сторонам канала, Рандер на самой середине мостика у Бастейкална встретил Дину Уласе.

Он поздоровался и собрался идти дальше, но актриса подошла и протянула ему руку.

– Наконец–то мне посчастливилось! – улыбаясь, сказала она. – Не видела вас целую вечность!… Прошло около полугода, верно?

– Даже больше.

– Теперь вы должны меня просветить. Расскажите, как там в Межажах все произошло! Помните – вы мне тогда обещали!

– Право, не знаю… – заколебался Рандер, но Уласе оборвала его:

– Только ради бога, не говорите «нет»! На суде я не могла присутствовать, была в Свердловске на съемках… Кроме того, вы сами сказали, что я вам многим помогла! Так что, пожалуйста, считайте себя в некотором роде должником… Или вы очень торопитесь?

– Не то чтоб очень, – ответил Гирт, умолчав, что находится в отпуске. Откровенно говоря, недостатка во времени он сейчас не испытывал, да и как–то неудобно было отказывать Дине.

– Вот видите, как хорошо! Я только что закончила глупейшую запись на радио и тоже свободна… Знаете что! Правда, это не принято, но, может быть, вопреки правилам хорошего тона, я приглашу вас на чашку кофе! Или еще лучше – на порцию мороженого!

Гирт улыбнулся:

– Ладно. Только с одним условием – приглашаю вас я!

Они вошли в первое попавшееся им кафе в Старом городе. В зале царил полумрак, по сравнению с улицей здесь стояла приятная прохлада. Посетителей было сравнительно мало, им удалось найти столик на двоих неподалеку от окна.

Скоро выяснилось, что мороженое только что кончилось, и Рандеру не оставалось ничего другого, как заказать кофе и ватрушки. Когда официантка отошла, Уласе иронически сообщила:

– Между прочим – после того как мой муж проводил вас в ту ночь до районной милиции, он про этот случай в Межажах рассказывает так, что ни у кого не остается сомнений – убийцу поймал именно он… Как же вы все–таки раскрыли его? Ведь вначале у вас против Калвейта не было подозрений?

Рандер усмехнулся:

– Как раз наоборот, вначале у меня были подозрения против всех, за исключением Юриса и меня самого!

– Значит, и против меня…

– Разумеется и против вас. Однако вы были первой, против кого они отпали, едва я узнал, в котором часу и где Инсберга в последний раз видели живым. В тот же миг, как я его увидел в конце лестницы, вы вошли в кабинет и оставались со мной до того момента, когда его нашли мертвым.

– Но как у вас вообще возникла мысль, что это убийство, а вовсе не несчастный случай?

– Откровенно говоря, констатировать это было не так уж трудно. В конце концов – это моя профессия. Расстояние от ступенек до Юриса, положение его тела, место банки на полке, закрытый люк… Если приглядеться, все это, конечно, бросалось в глаза. А чуть позже факт преступления подтвердил испорченный телефон. Вдобавок выяснилось, что пропали ключи от машины…

– Да, ситуация была трагическая. Ни позвонить, ни уехать… А из чего вы заключили, что преступление совершил кто–то из присутствующих?

– Все факты были за то – и запертые двери, и заклеенные окна, и Джокер во дворе. Конечно, рассказ Расмы о двух не внушающих доверия типах на время отвел подозрения в сторону, но когда я тщательно все взвесил, то нападение извне показалось мне маловероятным. – Гирт улыбнулся. – Честно говоря, положение было достаточно сложным: я не мог покинуть места преступления даже на несколько часов, в то же время у меня не было ни помощников, ни необходимых инструментов, и даже официального права расследовать преступление.

– Неужели? Это мне как–то совсем не приходило в голову!

– Зато Алберт был об этом прекрасно осведомлен… Гирт лукаво усмехнулся.

Подошла официантка с кофе и ватрушками, разговор на время прервался. Когда заказанное было разложено на столике и официантка, незаметно бросив полный женского любопытства взгляд на актрису и ее элегантный брючный костюм, удалилась, Уласе спросила:

– А что вы так долго делали на кухне?

– Производил тщательный осмотр места преступления.

– И нашли что–нибудь?

– Довольно много. Порванную газету. Затертые пятна крови на полу. Отпечатки кожаных перчаток на осколках банки. Чуть попозже я пробовал найти и сами перчатки, но тут, надо признаться, допустил ошибку, и мне не повезло. Кроме того, я установил, что ступенька на лестнице перебита, а не сломалась. И что дверь кухни была закрыта на задвижку. Потом в мастерской я заметил пустое место на штативе с молотками. Так как Юрис, судя по всему, был аккуратен до педантизма – это подтвердила и Расма, – оставалось найти орудие убийства. Под конец мне стало почти ясно, как там все произошло.

– Звучит это просто, – улыбнулась Уласе. – И тогда вы начали всех расспрашивать?

– Ну, не сразу. После того как я запер кухню, надо было проверить остальные помещения – наклейки на окнах и так далее. Между прочим, в это время я совершенно не знал, от чего оттолкнуться, у меня не было ни малейшего представления о мотивах преступления. Преступник ведь шел на колоссальный риск – значит, у него могла внезапно возникнуть необходимость заставить Юриса молчать… Позже, как известно, это предположение подтвердилось. Но в тот момент возможно было допустить и другое, например, нападение в состоянии аффекта. Осмотр спальни, наконец, дал и первый мотив – выяснилось, что пропали деньги.

– И тогда у вас возникли подозрения против кого–то конкретно?

– Особенно подозрительным с самого начала казался Зирап – со своим синяком под глазом, ушибленной ногой и бездарной игрой, дескать, он понятия не имеет, где искать преступника. Потом я узнал, что он приехал на юбилей незваным, заметил ободранные пальцы. Трудно было найти объяснение и злобе Алберта, волнению и страху Ирены. Кстати сказать, подозрения в это время были не только у меня одного. Позднее я узнал, что Ирена, например, подозревала своего мужа.

– Как и я вначале своего, – вставила Дина.

– Да–а, и не только вы! Точно так же думала и Расма. Кроме того, очень подозрительным с самого начала ей казался Алберт.

– Ну, точь–в–точь, как мне!

– И каждый про свои подозрения благоразумно молчал. Мало того, – иногда любой ценой старался их скрыть. Вдобавок, все еще осложнялось и тем обстоятельством, что большинство гостей друг друга очень мало знали. Часть подозрений у меня сразу отпала, как только выяснилось, куда ходил Юрис и промежуток времени, в течение которого могло произойти убийство, – между девятью и половиной десятого. О вас я уже упоминал. К сожалению, алиби получил и Калвейт… Постепенно стали рассеиваться подозрения против Ирены. Во–первых, все факты свидетельствовали о том, что преступник необычайно находчив, прекрасно владеет собой и, несомненно, наделен отличными актерскими способностями, в то время как Ирена всеми этими качествами похвастать не могла – уж очень она казалась ограниченной. Во–вторых, в то время, когда у нее была возможность совершить преступление, рядом находилась Расма и ваш муж. И последнее – у Ирены не хватало мотива.

– Зато у моего мужа он отыскался довольно скоро, верно?…

– Вы правы. Как только я начал всех расспрашивать в «будуаре», он, а затем и Расма были первые, против кого подозрения особенно обострились. Когда выяснилось, где кто провел те злополучные полчаса после девяти, то оказалось, что благоприятные условия для преступления имели пять человек – Алберт, Зирап, Улас, Расма, Ирена. Как видите, Калвейта среди этих пятерых нет… Зато сразу возникла путаница с вашим мужем – его показания о том, где он находился, противоречили тому, что говорили Зирап и Ирена. Далее, почти одновременно с этим, стал известен новый мотив преступления – банальный любовный треугольник, связанный с конкретными лицами. Случилось так, что Ирена вздумала покурить, и, прячась от Алберта, который ей этого не позволяет, укрылась в пустой комнате рядом с мастерской. Там она услышала, что в мастерскую зашли Расма и ваш муж. Ну, выводы в этом случае напрашивались сами…

– Разумеется, – усмехнулась Уласе. – Значит, вы это узнали от Ирены… Между прочим, теперь, после всего случившегося, насколько я могу судить, роман Харалда с Расмой выдохся, между ними все кончено… Это так, к слову. Но я вам еще тогда сказала, что мой муж не виновен. Помните?

– Да. Вы были правы. К сожалению, в то время я вынужден был допускать противное. Бесспорным казалось лишь одно: совершить преступление они могли только сообща. И в то же время ситуация свидетельствовала в пользу Ирены. Ну, а дальше последовала целая лавина мотивов и подозрений! Сначала Расма рассказала о связи Юриса с Иреной, а также и о том, что Алберт уже имел судимость за нанесение телесных повреждений сослуживцу. Подозрения против него усилил еще тот факт, что он днем крепко поссорился с Юрисом – как позднее выяснилось, из–за какого–то научного вопроса. А потом я убедился, что Алберт знает и об отношениях Ирены с Юрисом.

– Значит, у вас уже было трое «главных заподозренных»?

– Скоро появился и четвертый. Но сперва добавились кое–какие находки. Калвейт принес мне микрофон. Теперь мы знаем, что он сделал это нарочно, но в тот момент у меня против него не было абсолютно никаких подозрений. Чуть позже я совершенно нечаянно обнаружил в кармане у Юриса перчатки, которыми пользовался убийца. А потом вся тяжесть подозрений навалилась на Зирапа – оказалось, он вымаливал деньги у Юриса, Алберт это слышал. И в то же время Алберт четко и ясно сказал мне, что Юриса убил он… Дальше стало известно, что у жены Зирапа, которая работает в магазине, – недостача и что деньги им нужны позарез и притом срочно. Тут еще Зирап начал плести какие–то небылицы, якобы с лестницы его кто–то столкнул, а это уже попахивало чистой липой. Однако в его пользу говорил тот факт, что на подкладке перчаток не было видно следов крови. Тем не менее казалось, виновного следует искать среди четырех человек; это были: Алберт, Зирап, ваш муж и Расма. Калвейт же, наоборот, по–прежнему казался олицетворением самой добропорядочности… Но тут неожиданно произошел резкий поворот.

Рандер отпил немного кофе, а Уласе сказала:

– Я должна честно признаться – мне до сих пор непонятно, откуда у Калвейта взялось алиби!

– Сейчас вам все станет ясно. Я тоже до поры до времени не знал, как это у него получилось. Поворот начался с того момента, когда пробили старинные каминные часы в комнате Расмы. Я тогда сидел за письменным столом спиной к книжной полке. Без всякого умысла я посмотрел на свои ручные часы и вдруг с изумлением обнаружил, что время не сходится – по часам Инсбергов был час ночи, а мои показывали семнадцать минут второго. Я отчетливо помнил, что после обеда они шли минута в минуту, ибо когда Юрис показывал нам дом, он подчеркнул, как точно работает его «музейный экспонат», и я, сверив время со своими, убедился, что старинные часы действительно идут безупречно. Очевидно, кто–то потом переставил стрелки! Но кто мог это сделать? И главное – почему? Этот факт показался мне чрезвычайно странным и вместе с тем подозрительным. Пока я силился найти хоть какое–то объяснение, мне вспомнилась Ирена. На ней в тот вечер было платье без рукавов, на левом запястье – серебряные браслеты, а часов не было. Значит, сидя в комнате Расмы, она должна была определять время по каминным часам, но в таком случае алиби Калвейта могло быть липовым – ибо оно с самого начала опиралось на свидетельство Ирены: дескать, оба они в «будуаре» находились вместе. После этого Калвейт тоже попал в число подозреваемых лиц. И нужно сказать подозрения были немалые… Уласе заинтересованно наклонилась вперед.

– И он в самом деле переставил эти стрелки?

– Да. Но сперва я должен был в этом убедиться. Сначала я пробовал проверить свои часы по радио, а когда это не удалось, – сравнил с вашими. Как и следовало ожидать, мои по–прежнему шли правильно. Бесспорно, развязку несколько задержало приготовление кофе, а также панический вопль Ирены, о котором можно было подумать невесть что, хотя причиной его действительно была мышь. Потом я решил уточнить, что же все–таки происходило в «будуаре», пока там находился Калвейт. Так как от Ирены добиться толку обычно стоило неимоверного труда, я попробовал как можно подробнее воспроизвести все детали, играя сперва за Юриса, – чтобы дать ей постепенно вжиться в ситуацию, – потом за Калвейта. Таким образом я выяснил несколько важных фактов. Во–первых, Калвейт, после того как он вошел в «будуар», ненадолго задержался у зеркала, висевшего рядом с полкой – якобы для того, чтобы поправить галстук и причесаться. Я убедился, что, стоя там, он легко мог передвинуть стрелки – на циферблате, к слову сказать, нет стекла – и одновременно незаметно следить в зеркале за Иреной, не видны ли ей его действия. Во–вторых, оказалось, что сама Ирена в это время вся была поглощена журналом мод и, естественно, не замечала ни того, что происходит в комнате, ни того, сколько времени Калвейт в ней провел. В–третьих, Калвейт специально привлек ее внимание к часам, как бы случайно отметив, что вот уже без десяти девять. Я вспомнил также – это и было единственное конкретное время, которое Ирена потом, когда я расспрашивал участников вечера, могла хоть приблизительно вспомнить. Все эти факты, по существу, подтвердили мои подозрения. Сомнения вызывало лишь то, что у Калвейта все еще не было мотива.

Уласе быстро кивнула.

– Вот, вот! Именно это я меньше всего понимаю – зачем ему понадобилось убивать Юриса!

– Именно вы в этом отношении мне помогли больше всех, – улыбнулся Гирт. – Пока я беседовал с Иреной, Расма в буфете нашла альбом и обнаружила в нем деньги и клочок газеты. Юрис, по–видимому, не хотел, чтобы деньги во время торжества валялись в ящике тумбочки, и в спешке запихнул всю пачку в задний карман брюк. Калвейт ее там и нашел и забрал, – главным образом для того, чтобы инсценировать ограбление и направить подозрения по ложному пути, однако, мне кажется, случись все иначе, он прихватил бы и эти пятьсот рублей. После открытия Расмы Ирена вообразила, что виновница – вы. Это предположение, конечно, было абсурдным, но я решил поговорить и с вами, чтобы попытаться проследить, когда альбом исчез из поля зрения. И вы мне сказали нечто исключительно важное! Как только вы упомянули платину, я тотчас вспомнил одно преступление – следствие по нему только началось. Оно было связано с югом, одновременно мне вспомнилось, что в тот момент, когда мы все искали Юриса, Калвейт по дороге на кухню начал вам рассказывать о каком–то приключении в Закавказье. Тут уж все, как говорится, стало на свои места. У Калвейта появился мотив, и, хотя вы не могли сказать, кто из гостей разговаривал с Юрисом в коридоре, я был уже почти уверен, что убийца – Калвейт.

– Почти? – Уласе подняла брови. – Но когда же вы убедились окончательно? И какое отношение Калвейт имел к платине?

– Попытаюсь ответить на оба вопроса по очереди. Если преступление было совершено в том промежутке времени, который я имел в виду, Калвейт сначала должен был, не привлекая к себе внимания, выбраться из зала, а потом столь же незаметно пройти через него в «будуар». Я решил проверить, мог он это проделать или нет. Для этой цели я попытался воссоздать обстановку, какая была в зале около девяти часов. В это время там сидели только Зирап, ваш муж и Расма. Выяснилось, что в помещении было темно – горела всего одна свеча на столе, а в камине слабо тлели угли. Потом подтвердилось, что Зирап сидел спиной к середине зала, увлекшись радиоприемником, и ничего не видел и не слышал. Тем не менее он заметил, что Юрис из зала вышел в коридор. Значит, Калвейт в это время мог находиться в столовой. Выяснилось к тому же, что Расма и ваш муж сидели друг против друга в конце стола и оба до такой степени были погружены в интимную беседу, что ничего вокруг не замечали. Притом и Расма, и ваш муж тоже выходили на кухню через коридор… Наконец, я расспросил Алберта и узнал еще два факта. Во–первых, в столовой, где он курил, альбом уже не попадался ему на глаза – следовательно, убийство могло произойти до прихода Алберта. Во–вторых, в этой комнате тоже был погашен свет. Это становилось понятным, если предположить, что кому–то нужно было незаметно открыть дверь, чтобы попасть из столовой в зал. Все свидетельствовало о том, что Калвейт действительно мог никем не замеченный покинуть зал, задержаться в столовой, а потом, после убийства, попасть в «будуар».

– Но вы тогда сказали, что он сам признался в своей вине.

– Как раз об этом я и собирался рассказать. Я позвал Калвейта в комнату Расмы под предлогом, что мне необходимо с ним проконсультироваться, и задал несколько вопросов об устройстве микрофона. Между прочим, спросил, мог ли он быть поврежден тем самым предметом, которым убит Юрис. Я предполагал, что он или подтвердит это, или даст отрицательный ответ и таким образом выдаст себя – ибо в том случае, если бы Калвейт был не виновен, он вообще не мог бы знать, каким орудием Юрис убит, поэтому единственный логический ответ был бы «не знаю». Однако Калвейт допустил еще большую ошибку: совершенно правильно заметив, мол, очень трудно сказать, чем был поврежден микрофон, он нечаянно проговорился, что возможно, по нему ударили молотком !… А уж это мог знать только сам убийца! Правда, он поспешно перечислил еще несколько предметов – топор и полено, но я заметил, что после упоминания молотка он чуть–чуть помедлил, как бы смутился. Так что, по сути, одним этим словом Калвейт сам о себе все сказал, и у меня больше не оставалось никаких сомнений. Его ошибка, по–видимому, объяснялась тем, что он пять часов подряд находился в чрезвычайном нервном напряжении, а это обстоятельство наконец дало о себе знать.

– Ах, вот как это происходило… – в раздумье протянула Уласе. – А после этого вам оставалось только взять его под стражу?

– Я бы так не сказал, – улыбнулся Гирт. – Арестовывать его, во–первых, у меня вообще не было никаких прав. Да тут еще у Ирены возникла идея, что ее отравили… Мне, правда, сразу показалось – очередная истерика; Расма тоже так думала. Я решил устроить Калвейту еще одно испытание – сказать, будто знаю, кто убил Юриса и зачем. В этой связи я заговорил о платиновых доспехах и высоких горах. Фраза, должно быть, в самом деле звучала слишком высокопарно, но Калвейт тут же смекнул, в чем дело. С этого момента он мог решиться на попытку к бегству, во всяком случае, я должен был считаться с такой возможностью – этот человек доказал убийством, что готов на все и ради спасения своей шкуры не оставит не использованной ни одной лазейки. «Отравление» Ирены сослужило добрую службу: я мог, не привлекая к его уходу особого внимания, выслать Алберта в коридор. Разумеется, я отнюдь не был уверен, что он согласится выполнить мою просьбу, но в этот раз Алберт, к счастью, не стал упрямиться. Одну ошибку я все–таки допустил – предположил, что преступник решится выйти из дому через дверь. К сожалению, Калвейт предпочел окно, и из–за этого подверглась опасности Расма… Ну, а дальнейшее вы сами видели.

– Да… А потом в милиции он признался?

Рандер покачал головой:

– Нет, Калвейт не сказал ни слова. Он молчал до последнего… Только после того как экспертиза обнаружила небольшие следы крови и сиропа на его одежде и носовом платке, когда в погребе были найдены ворсинки его одежды и, сверх того, неопровержимо доказано его участие в другом преступлении, которое, в сущности, и было причиной убийства, – только тогда этот человек, наконец, признался, и события прояснились во всех мельчайших подробностях.

Гирт отхлебнул кофе, который успел остыть, затем продолжил:

– А теперь насчет платины. Сперва мы должны сделать небольшое отступление в прошлое. Как вы, может быть, уже знаете, Калвейт когда–то работал с Юрисом на заводе Н. Потом перешел на другое предприятие, но окончательно связей с прежним местом не порывал. Короче, события развивались примерно так: один техник воровал на заводе платину. Из этого ценного металла изготовлялись контакты для особых моторов, каждый контакт весил всего несколько граммов. Пользуясь отсутствием надлежащего контроля, он добился, что часть моторов время от времени списывалась, после чего отщипывал дорогостоящие контакты и выносил их с завода. Подобным образом этот техник унес несколько килограммов платины… С самого начала он был связан с Калвейтом. Украденный металл надо было, так сказать, реализовать. Калвейт выступил посредником. Он установил связи с одной из республик Закавказья и возил добычу туда. Местные спекулянты, у которых за рубежом были родственники, с их помощью тайком переправляли платину через границу. Вся эта афера, как вы можете себе представить, приносила им баснословные барыши. Однако долго продолжаться так не могло. Наши коллеги на юге уже осенью напали на след преступления, и он привел их в Ригу. Отдел, в котором я работаю, такого рода преступлениями не занимается, тем не менее на совещаниях у начальства мне доводилось про него слышать. Следствие по этому делу недавно полностью закончилось, но это уже, как говорится, «из другой оперы», поэтому подробнее я на этом останавливаться не буду. Словом, как только в тот вечер я услышал про платину и вдобавок вспомнил про упомянутое Калвейтом Закавказье, у меня сразу возникла мысль, что он связан с этим хищением.

– А какое отношение ко всему этому имел Инсберг?

– Юрис заметил незаконные махинации техника. Каким образом это произошло, мы никогда уже не узнаем. Но как бы там ни было – у него возникли против вора подозрения. Разговорившись на именинах о делах на заводе, Юрис, не подозревая о роли Калвейта в этом преступлении, рассказал ему о своем открытии и о том, что намерен сообщить о хищении куда следует. Хотел ли он это сделать в понедельник, после возвращения в Ригу, или, быть может, рассказать мне там, в Межажах – не знаю. Более вероятным представляется второй вариант. Так или иначе, Калвейт понял, что над ним нависла опасность. Как–никак он из этой аферы с платиной извлекал тысячи рублей, а главное – ему было ясно, что его ожидают долгие годы тюремного заключения.

Нужно отметить, что это вообще был весьма занятный тип. Он, несомненно, страдал комплексом неполноценности, который заставлял его ненавидеть многих людей. Так, например, выяснилось, что к Юрису он втайне со студенческих лет питал возраставшую с годами ненависть из–за его способностей, научной степени, материального положения и так далее. Довольно странным выглядит его поведение и после того, как с помощью своих махинаций он обзавелся деньгами. Будучи холостяком, Калвейт жил один, ни с кем не знался, не имен даже близких друзей. Жил как–то очень скромно–тихо, невзрачно. Однако оказалось, что так было только здесь, дома. Время от времени он уезжал на юг и там, где его никто не знал, давал себе волю, развлекался, как хотел, изображая из себя «миллионера». В таких случаях он позволял себе все: номера «люкс» в гостиницах, дорогие коньяки, женщин. Тут же следует оговориться: все это проделывалось в определенных рамках. Достаточно осторожно, не слишком броско и, если так можно выразиться, солидно – без каких–либо скандалов и дебошей. Узнав, что Юрис вот–вот предаст гласности незаконный источник его доходов, преступник хладнокровно решил его убить – другого выхода у Калвейта, с его точки зрения, не было; он слишком хорошо знал вора, чтобы не сомневаться: тот назовет всех соучастников, как только его арестуют… Ну, а кроме всего прочего, – Гирт пожал плечами и усмехнулся, – может быть, у Калвейта была какая–то лишняя хромосома. По новейшим исследованиям некоторых генетиков, у преступников такая якобы имеется.

– Не знаю, – тихо сказала Уласе, скривившись от отвращения, – но мне все убийцы кажутся ненормальными.

– Я разделяю ваши чувства, – кивнул Рандер. – Только скажу вам, что ваш взгляд очень «неюридический». Если руководствоваться заключением врачей, то Калвейт был вполне нормален, или, как принято говорить, вполне вменяемый.

– Конечно, это я понимаю. Но скажите, пожалуйста, как он его убил?

– Весь вечер Калвейт ждал подходящего момента. Он настал незадолго до девяти, когда Юрис вызвался пойти за вином. Молоток из мастерской преступник вынес заранее и спрятал в коридоре под нижней ступенькой лестницы. Услышав, что Юрис собирается лезть в погреб, Калвейт незаметно выскользнул из зала, вынул из пальто Юриса перчатки, сунул молоток во внутренний карман пиджака, зашел в столовую, погасил свет и стал ждать. В это время мы с Албертом в кабинете смотрели телевизор, вы находились в спальне, Ирена сидела в «будуаре», листая журнал, Зирап занимался в зале радиолой, а ваш муж разговаривал с Расмой. В девять часов, когда Юрис опустился с верхнего этажа, Калвейт проводил его на кухню, тайком надел перчатки, дождался, пока Юрис откроет люк и, пригнувшись, поставит ногу на первую ступеньку, вынул молоток и сильно ударил им свою жертву по затылку.

Преступнику благоприятствовало то обстоятельство, что юбиляр был сильно под хмельком и не ждал нападения. Когда Юрис после удара рухнул со ступеньки в погреб, убийца молниеносно закрыл дверь в коридор на задвижку и спустился вниз. При этом он продемонстрировал такую ловкость, которую при его полной фигуре трудно себе представить. Как выяснилось позже, сердце у Калвейта было в полном порядке, хотя в тот вечер ему удалось убедить нас в обратном. В погребе преступник протащил Юриса вперед, затем ударом молотка перешиб ступеньку, оторвал кусок от газеты, которой была выстлана полка, и затер небольшие пятна крови на ступеньках и на полу. После этого снял с полки банку со сливами и, держа ее над головой убитого, стукнул по ней молотком, потом разложил осколки на полу, вытер руки в перчатках о платок Юриса, засунул его обратно в карман, вынул из другого кармана ключи от машины и деньги и ловко выскочил из погреба. Закрыв люк, он в мастерской швырнул молоток в ящик под столярным столом, открыл задвижку на кухонной двери, положил в коридоре перчатки в карман того самого пальто, откуда их взял, и направился в столовую.

Рандер машинально достал сигареты, но спохватился, что в этом кафе не курят, сунул пачку обратно в карман и продолжал:

– В столовой Калвейт вынул из телефонной трубки микрофон, наступил на него каблуком и спрятал под диванным матрасом, потом запихнул в гардинную штангу ключи от машины и, положив деньги с обрывком газеты в книгу «Женщина в индийском искусстве», спрятал ее в буфет. Все это он проделал очень быстро и, нужно признать, проявил завидную находчивость. Кроме того, ему чрезвычайно везло – никто из гостей в тот момент не заходил ни на кухню, ни в столовую, хотя потом многие бродили по всему дому.

– Странно, что мы ничего не заметили, – сказала актриса.

– Виной тому был шум. Музыка, гул голосов, телевизора, шелест дождя – все это мешало услышать, что творилось в коридоре и на лестнице.

– И все–таки – мне кажется, – он пошел на огромный риск!

– Безусловно. Только нужно принять во внимание еще одно обстоятельство – Калвейт рассчитывал, что смерть Юриса все воспримут как несчастный случай. Пожалуй, так оно и получилось бы – ведь поначалу и Алберт, и ваш муж рассуждали именно так, как хотел преступник. Правда, Калвейт второпях допустил несколько ошибок, но он ведь не знал, кто я, и поэтому не мог предугадать, что инсценировку столь скоро разоблачат. Нечто подобное случилось и с телефоном – когда Калвейт разобрал трубку, чтобы нельзя было позвонить, он надеялся, что все подумают: аппарат просто испортился. Но и тут преступника из–за той же спешки подстерегла ошибка – он слишком небрежно привинтил крышку микрофона, и она слетела при первом прикосновении. Тем не менее, несмотря ни на что, Калвейт решил остаться в Межажах и выждать, как дальше будут разворачиваться события. На бегство он решился, лишь убедившись, что не осталось другого выхода. Однако если бы даже эта попытка удалась, она мало чего дала бы ему. Калвейт мог лишь оттянуть арест, но не избежать его.

– Он, вероятно, очень надеялся на свое алиби.

– Идея насчет алиби возникла у него внезапно, когда он зашел в комнату Расмы. Там он сообразил, что стрелки часов можно перевести, и не преминул этим воспользоваться, так сказать, на всякий случай. Потом оказалось, что это и было самой большой ошибкой – если бы старые часы показывали время правильно, у меня в тот момент против Калвейта вообще не возникло бы никаких подозрений. Он со своим мнимым алиби сумел выставить себя в наилучшем свете. Трудно сказать, как бы все сложилось, если бы с самого начала против него возникли подозрения. Но это же алиби в конце концов стало причиной его провала. Когда он хотел передвинуть стрелки обратно, к нашему счастью и к несчастью Калвейта, его постигла неудача, он упустил подходящий момент, а потом уже было поздно – в «будуаре» засел Алберт, а после него туда перебрался и я.

– Значит, практически Калвейт допустил несколько ошибок…

– Ошибки преступник совершает почти всегда. Все же эти у Калвейта были не единственные. Он, к примеру, не заметил, что наружная дверь дома заперта, и не догадался ее отпереть, таким образом позволив нам прийти к выводу, что убийца не явился со стороны, а им стал кто–то из гостей. Потом он, естественно, пробовал наверстать упущенное. Когда нашли Юриса и все стали выходить из кухни, он первым ринулся в коридор и попытался открыть дверь, но не успел – следом за ним шел Зирап и видел, как он взялся за ключи; чтобы отвести подозрения, Калвейт позже, будто невзначай, бросил: он, дескать, тогда проверял, действительно ли заперта дверь, и напомнил об этом эпизоде Зирапу, который его подтвердил. Все это Калвейт сказал только после того, как стало известно, что убийца находится в Межажах.

– Действительно – его находчивость поразительна!

– Несомненно, – кивнул Гирт. – Я уже говорил: он обладал не только находчивостью, но и хладнокровием и актерским дарованием. И жестокостью.

– Да, ею тоже.

– Кстати, свое хладнокровие и способность мгновенно ориентироваться в обстановке Калвейт доказывал не раз. Может быть, вы помните, в тот момент, когда я собирался звонить в районную милицию, он мне протянул трубку. Калвейт сделал это отнюдь не из любезности, а для того, чтобы нашлось объяснение, почему на трубке оказались отпечатки его пальцев. По той же причине, когда крышка упала, он пытался привинтить ее обратно, а также «уронил» спрятанный микрофон и нарочно его «нашел». После убийства он вынул его из трубки, завернул в носовой платок и сунул под диван, однако не был уверен, что в спешке на металле не остались следы его рук. Поэтому для пущей уверенности решил дать мне и микрофон. Пользоваться им все равно уже было нельзя.

– Выходит, если бы Калвейт ни разу не ошибся, вы бы его не поймали?

– Я сам тоже допустил ошибку, – усмехнулся Гирт. – Не заметил сразу, что часы Инсбергов неверно показывают время.

– Это, на мой взгляд, можно вам простить… Кстати, как получились те снимки, которые вы сделали фотоаппаратом Харалда?

– Я бы сказал – ничего! Могу похвастаться, мои были не хуже тех, которые потом сделал специалист.

– Остальные кадры, которые вы нам вернули, тоже получились довольно сносно. Я скажу мужу, чтобы он отпечатал несколько штук для вас, хотя бы те, на которых изображены вы сами. На память о том вечере.

– Спасибо! Того вечера я и так не забуду.

– Я тоже, – вздохнула Уласе. – Ладно, вам, наверно, пора. Я вас слишком надолго задержала! И курить здесь нельзя. – Она допила свою чашку, затем сказала: – Грех, конечно, говорить, но тот отравленный кофе Расмы был вкуснее!… Да, вы знаете, что Расма хочет продать Межажи и ищет покупателя?

– Нет, этого я не знал.

– Вот так. Ее можно понять… Хотя сейчас летом там, видимо, очень славно. Не известно, как живется остальным гостям?

Гирт тоже допил свой кофе.

– В семье Зирапа, я слышал, были большие неприятности денежного порядка… Про Албертов ничего не могу сказать. С мужем Ирены мы в последний раз простились вполне дружелюбно – в той мере, в какой Алберт вообще на это способен.

Рандер пригласил официантку, расплатился. Когда они вышли на раскаленную улицу, актриса сказала:

– Большое вам спасибо! Теперь я по ночам опять буду спать спокойно, не придется больше ломать голову над тем, как все происходило… И, пожалуйста, приходите на открытие сезона – на сей раз я играю довольно сносную роль! Или вам придется ловить очередного злодея?

Гирт лукаво улыбнулся.

– Ю невер ноу… – Он слегка пожал плечами.

– Как вы сказали?… А, да, – Винни Пух, угадала?

– Точно.

– Ну, этот медвежонок всегда прав. – Уласе протянула руку на прощание: – Желаю успеха!

– Спасибо, вам также!

– Будем надеяться! – с иронией сказала актриса. Еще раз кивнула ему и пошла в сторону центра.

Рандер пересек вымощенную булыжниками улицу Старой Риги и подумал, в Межажах сейчас действительно должно быть очень славно. И в то же время он твердо знал, что больше никогда не захочет там побывать. Да и конец отпуска был не за горами.

Анатоль Имерманис. Смерть под зонтом

1

Оливера Дэрти я знаю достаточно давно. Нет–нет да и пересекутся наши пути, и всегда оказывается, что Дэрти снова наткнулся на золотую жилу, что предвещает ощутимое прибавление к его и без того солидному банковскому счету.

Когда мы виделись в прошлый раз, ему принадлежало агентство, которое обеспечивало известных актеров и иных тузов от искусства девицами для приятного времяпровождения. Дэрти рассказывал позже, что предприятие оказалось прибыльным, хотя в детали не вдавался. Как человек, неплохо знакомый с различными сомнительными приемами по части того, как делать деньги, я убежден, что прибыль ему обеспечивал главным образом более или менее тонкий шантаж.

Как–то мы случайно повстречались на ипподроме. Тогда Дэрти принадлежала хорошо известная в этом мире конюшня. Сам он хвастал, что по меньшей мере раз в месяц одна из его лошадей приносит несколько десятков тысяч, если к сумме приза добавить деньги, вырученные за пари. Но чему здесь удивляться? Работая тогда оператором небольшой телевизионной компании, я не раз снимал рысистые испытания и кое–что узнал о здешних махинациях, о том, как владельцы лошадей и жокеи заранее договаривались, кто выйдет победителем заезда.

Дэрти я не встречал вот уже три года, и вдруг он неожиданно позвонил мне как раз неделю назад, днем, часов в пять.

Жена только что включила телевизор, чтобы посмотреть 43–е продолжение многосерийного фильма «Закулисная жизнь одной семьи». В съемках этой ленты я принимал участие в качестве второго оператора – благодаря все тому же Оливеру Дэрти. Дело в том, что съемки финансировало рекламное агентство, которым тогда руководил он. Само собой разумеется, что отдельные эпизоды отображали не столько хитросплетения судеб и быт некоей стандартной семьи, сколько изделия фирм – клиентов агентства Дэрти.

С тех пор, как я сам стал винтиком в механизме, обслуживающем бесчисленные миллионы зрителей, мне достаточно разок глянуть на экран, чтобы почувствовать тошноту. А тут еще этот фильм, где мне приходилось снимать такие интимные моменты, как, например, приобретение новой автомашины (модель «Баттерфляй», шесть цилиндров, особенно удобна для любвеобильных парочек).

Итак, в тот момент меня занимала одна–единственная проблема – как по возможности быстрее смыться из дому. Иначе мне пришлось бы добрый час выслушивать комментарии, которыми моя вторая половина сопровождает демонстрацию электронных устройств и текстильных товаров, что то и дело прерывает действие фильма.

Между прочим, свой новый автомобиль марки «Триумф» я купил как раз после 21–й серии. Руководствуясь чисто практическими соображениями, я выбрал ее, прежде чем экран смог убедить жену, что именно «Триумф» – самая лучшая, самая современная модель.

Словом, никаких сомнений в том, что из дому надо сбежать, не было. Однако я толком не знал, куда себя подевать. Вот уже четыре месяца я оставался безработным. На пособие кое–как перебиться можно, но, сами понимаете, о ресторанах и барах нечего и думать, особенно после очередного, связанного с инфляцией, повышения цен.

Пойти в какой–нибудь музей? В искусстве я не особенно разбираюсь. Единственный из музеев, который посещаю более–менее регулярно, – наш обширный, уникальный, наверное, и в масштабах всего мира, музей полиции. Здесь собраны портреты выдающихся преступников нации, применяемая ими техника в самом широком ассортименте: от головной заколки до сложнейшего агрегата. Эти несколько односторонние интересы сохранились у меня с тех пор, как я работал в газете «Вечерние известия». Наиболее значительные события в мире уголовщины обслуживала особая бригада репортеров, в которую входил и я в качестве фотокорреспондента.

На сей раз настроение было таким дрянным, что и музей не привлекал. Оставалось разве только побродить по улицам, но и эта возможность в восторг не приводила. Не бог весть как приятно слоняться вдоль витрин, когда в твоем распоряжении капитал, которого хватит разве только на четыре билета на метро или две пластинки жевательной резинки.

Поэтому я так искренне обрадовался, услышав предложение Оливера Дэрти посетить его.

– К тому же немедленно! – телефонную трубку до отказа заполнил его оптимистический, самоуверенный голос. – Лови такси – и ко мне! Транспортные расходы за мой счет! – Он со вкусом рассмеялся.

Слегка смутившись, я высказал свое удивление. Мы не виделись несколько лет, откуда же он знает, что мне и такси не по карману.

– Иди–ка ты! – самодовольно похохатывал в ответ Дэрти. – Ты ведь меня знаешь. Разве же я найму работника, не собрав прежде подробную информацию? Знаю даже, что ты законсервировал свой «Триумф». И совершенно верно, кстати, поступил. В наше время выгоднее покупать билет на автобус, чем бензин… Ничего, теперь все изменится! Предлагаю тебе пять сотенных!

– В месяц?

– В неделю!

– За что?

– Не будь так любопытен. Приедешь, тогда и поговорим! – И он продиктовал адрес.

Оплачивать поездку на такси Дэрти не пришлось. Узнав, что мне предлагают работу, жена с таинственным видом исчезла и появилась с пятью десятками в руке. Оказалось, что она вот уже полгода собирает деньги на телевизор, который можно повесить на стенку. Начиная с 36–й серии, члены семьи Браунов проводили вечера у экрана именно такого телевизора, соответствующего всем современным требованиям.

Такси остановилось на улице, не слишком фешенебельной. Окрестности ее с многочисленными третьеразрядными барами, забегаловками, залами игральных автоматов казались довольно подозрительными. Да и сам дом, построенный еще в годы великого кризиса, давно требовал покраски. Однако на уровне второго этажа на об чудившейся серо–коричневой стене ярко сияли большие неоновые буквы: «Оливер Дэрти». Более мелкий шрифт давал понять, что его новая фирма выпускает грампластинки и фильмы.

В вестибюле я с первого взгляда понял, что фирма и впрямь основана совсем недавно. Мебель была первоклассной и совсем новой. Ковер первоклассный, только что из магазина. Секретарша первоклассная (по внешнему виду), молодая и, главное, на редкость улыбчивая. По опыту знаю, что тот, кому долгое время приходилось испытывать на себе властный оптимизм Дэрти, очень скоро начинал отыгрываться на посетителях. Улыбка секретарши, таким образом, лишний раз свидетельствовала, что фирма находится еще в пеленках.

Я назвал свое имя. Секретарша тотчас же проворно вскочила:

– Одну минутку! Я только сбегаю вниз, чтобы рассчитаться с шофером такси.

– Заплачено! – гордо ответствовал я.

– Господин Дэрти вас уже ждет. Не желаете ли сигарету? Он сейчас…

Двери кабинета отворились быстро. Вышел пухлявый, толстощекий, как суслик, тип в очень дорогой, но уже затасканной одежде. В одной руке у него были пальто и шляпа, другой он, проходя мимо, приветственно помахал секретарше.

– Когда вы зайдете ко мне проверить свой голос? – спросил он, многозначительно подмигнув.

– А вы убеждены, что у меня такой уж хороший голос? – ответила секретарша.

– Человеку свойственно ошибаться, – суслик пожал плечами. – Но судя по фигурке…

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, если бы в дверях кабинета не показался Оливер Дэрти.

– Ральф, оставь в покое моих сотрудниц! Будто мне неизвестно, что означает эта твоя постановка голоса.

– Проверил, проверил – и только! – На физиономии суслика появилась наигранно обиженная и возмущенная мина. – Постановкой голоса пусть занимаются другие. Я не какой–нибудь настройщик роялей.

– Не будем спорить о пустяках. Вчера ты уже проверял голос одной моей режиссерши.

– Ну и что? – вызывающе осведомился суслик. – Повлияло ли это каким–нибудь образом на ее работу в твоей фирме?

– Еще бы! Она тотчас же потребовала прибавки к зарплате. Раз уж ее оценил сам великий Герштейн…

Суслик продолжал какое–то время издавать мелкий смешок, ему вторили секретарша и сам Дэрти.

– Надеюсь, что зарплату ей повысят? – выдавил, наконец, из себя суслик.

– С какой это стати?

– Разве я не являюсь некоторым образом компаньоном фирмы? Кто подсказал твоему режиссеру исполнительницу главной роли – Тею Кильсеймур? Я! А Альберт, на котором ты рассчитываешь заработать кучу золота? Твой он племянник или мой?

Суслик глянул на часы и, нахлобучив шляпу, заспешил к выходу.

– Дамы и господа, простите, но через полчаса у меня репетиция оркестра. Всего доброго! – Уже в дверях он обернулся к секретарше. – Если вам понадобится прибавка к зарплате, я в вашем распоряжении. В любой час, исключая время с девяти утра до девяти вечера, когда я работаю… с уже проверенными и знакомыми публике голосами.

Кабинет Оливера Дэрти оказался большим, преувеличенно шикарным, к тому же чрезвычайно пестрым. Стены сплошь покрывали афиши, которые еще издавали запах свежей типографской краски.

– Это Ральф Герштейн, самый блестящий джазовый композитор современности, – пояснил Дэрти таким тоном, словно бы и тот был его личной собственностью. – В ногах правды нет, присаживайся! – добавил он, сделав округлый жест рукой. Превратно понять его значение было невозможно. Он красноречиво приравнял меня к суперудобному креслу, в котором я утонул до ушей. Мы оба принадлежали теперь его фирме и тоже относились к сравнительно ценным объектам.

Дэрти намеренно молчал, предоставив мне достаточно времени для изучения афиш.

Самая кричащая из них извещала: «Частная жизнь Долли Кримсон». Сенсационный фильм киностудии «Оливер Дэрти». В главных ролях Альберт Герштейн и Tea Кильсеймур». С афиши в меня целились дымящиеся стволы пистолетов. Там же валялось пять трупов, а парочка в масках выгребала из сейфа охапку банкнотов. Полупрозрачные маски позволяли различить лица. Вызывающе красивая женщина и была, очевидно, Tea Кильсеймур, а смазливый брюнет – Альберт Герштейн.

Тот же самый Герштейн фигурировал и на другом плакате – значительно большего формата, зато не таком пестром. Золотые буквы на черном фоне возвещали: «Восходящая звезда мирового джаза Альберт Герштейн и выдающийся джазовый композитор современности Ральф Герштейн готовы удовлетворить ваш изощренный вкус! Вы сможете насладиться этими блестящими талантами одновременно, если приобретете альбом пластинок фирмы «Оливер Дэрти“ – «Герштейн–2“.

Третья афиша сбила меня с толку окончательно. Здесь достаточно туманно были изображены самые различные типажи, среди которых я опознал обоих Герштейнов. Текст гласил: «Александрия – городок, основанный в 1821 году апостолом третьего пришествия Христа Иеремией Александером, Документальный фильм, беспощадно разоблачающий нравы и пороки провинциальной жизни. Центральный эпизод фильма – сенсационное ограбление местного банка, в котором принимает участие восходящая звезда мирового джаза Альберт Герштейн. Музыка Ральфа Герштейна. Режиссер…»

Именно фамилия режиссера и заставила меня превратиться в соляной столб. Почти сорок лет я знал свое имя. Но, увидев на афише это такое знакомое сочетание букв, я на какое–то мгновенье стал сомневаться, тот ли я самый Оскар Латорп, который, полдюжины лет проработав оператором, четыре месяца назад остался на бобах из–за банкротства телестудии. Дэрти не делал ничего, чтобы привести меня в нормальное состояние. Наслаждаясь моим удивлением, он молча облизывал свои толстые губы. Небрежным жестом Дэрти заранее отвел вопросы, которые вертелись у новоиспеченного режиссера на кончике языка, и ободряюще похлопал меня по плечу своей мягкой, пахнущей кольдкремом рукой.

– Об этом позже! А сейчас пойдем послушаем Альберта.

Должно быть, я так и не захлопнул открытый от удивления рот – в приемной молоденькая секретарша Дэрти фыркнула, не сдержав смеха.

Шеф фирмы бросил выразительный взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы она упрятала свою мордочку в папку с документами.

– Контракт с господином Латорпом должен быть на моем столе, когда я вернусь, – строго наказал Дэрти.

2

Сидя в студии звукозаписи, мы сквозь стеклянную стену наблюдали за залом, где проводилась запись. Оснащенный новейшей электронной аппаратурой, оркестр оставлял превосходное впечатление, дирижер оказался подлинным профессионалом, который к тому же прекрасно понимал свою конкретную задачу – подчеркнуть сильнейшие стороны Альберта Герштейна и затушевать слабые.

Альберт походил на мексиканца – иссиня–черные вьющиеся волосы, пышные баки, ухоженные тонкие усы, очень темные и выразительные глаза. Внешность привлекательная, особенно по сравнению с нарочито не следящими за собой, бородатыми и патлатыми стандартными идолами современной публики. Но не более того.

– Что скажешь о его голосе? – спросил Дэрти.

– Вопить может. Что же касается пения…

– Ну и наивен ты. Словно бы не доводилось слышать мировых знаменитостей, у которых вместо голосовых связок охрипшая канализационная труба. Самое важное – умение подать любое блюдо. Подлинный гурман отвернется от самых утонченных яств, поданных в тазу. И наоборот, положи на золотую тарелку обычную селедку, и тотчас у всех слюнки побегут. Что же касается Альберта, то за ним естественное преимущество – возможность чисто автоматически наследовать популярность своего знаменитого дядюшки. Самое главное, – ему суждено было попасть в руки Оливера Дэрти!

– Так же, как и мне, – чуть иронически бросил я в ответ.

– Тебе? – удивленно поднял брови Дэрти, но быстро опомнился: – Ну, конечно, документальный фильм, который ты снимаешь, очень важен для тебя. В нем все твое будущее…

– Насколько я понимаю, речь скорее идет о будущем Альберта Герштейна, – фыркнул я, но ответа не получил.

Дэрти решил использовать перерыв в репетиции, чтобы дать распоряжения звукорежиссеру.

– Скажите Альберту, чтобы он еще раз рванул «Третье пришествие». – Повернувшись ко мне, он объяснил: – Эту штуку Ральф сочинил специально для нашего альбома. Песня посвящена Александрии – городку, которому суждено вырваться из пучины забвения. Благодаря мне!

«Так же, как Иеремия Александер ждал у Синего озера третье пришествие Христа, так и я жду твое третье пришествие, твое четвертое, твое пятое. Озеро Синее давно уже потеряло свой цвет, но твои глаза останутся синими, пока я буду ждать твоего прихода. Если хочешь знать, что такое настоящее ожидание и настоящая любовь, приезжай в Александрию, где я родился, чтобы ждать тебя вечно…» – примерно так звучал довольно банальный текст этого шлягера. Музыка, правда, была достаточно выразительной – совместив современные ритмы и интонации пуританских церковных песнопений, Ральф Герштейн добился своеобразного эффекта.

– Представь себе городок, большинство населения которого составляют потомки этого религиозного чудака Иеремии Александера… Где один из этих придурковатых Александеров, став городским головой, уговорил сограждан перекрестить улицы и общественные сооружения, дав им странные греческие имена… Где фабрика, до недавнего времени выпускавшая абсолютно несъедобные консервы, называлась «Посейдон»…

Дэрти прервал рассказ, чтобы высморкаться. Должно быть, от волнения. Я заметил, что повествование об Александрии вызвало в этом тертом мошеннике отнюдь не присущую ему сентиментальность. Причина ее была мне ясна. Дэрти считал Александрию своей личной находкой, золотым самородком, который долгие годы валялся никем не замеченный где–то в мусоре.

– Банк называется «Палата Гермеса», у него четыре дорических колонны, совсем как у храма. Подумать только! И к тому же ветхозаветная провинция, нигде такой раньше не встречал. Город, в котором никогда ничего не происходит. По статистике преступлений чуть ли не последнее место…

– И единственная историческая заслуга которого в том, что здесь целых два Герштейна. Уже знаменитый Ральф, и Альберт, которого благодаря тебе, ждет такая же слава! – насмешливо закончил я тираду Дэрти. Но моя ирония осталась незамеченной.

– Браво! Ты понял сверхидею моего документального фильма! То есть, прости, твоего. В конце концов, ты режиссер, а я только делец, в искусстве ничего не смыслящий… Но, знаешь, – Дэрти как бы извинялся, – делать деньги, понятно, солидная цель, но и для души что–то надо… Угадай–ка, на чем я зарабатывал еще совсем недавно? На производстве нелегальных дисков, копируя лучшие записи других фирм. Затраты ничтожные, прибыль в процентах к капиталовложениям фантастическая… Ты скажешь, конечно, что это своего рода кража.

Но я молчал. Во–первых, Дэрти был моим работодателем, и не мне бросать в него те самые камни, о которых упоминается в Евангелии. К тому же точильный круг жизни весьма успешно подшлифовал мою совесть, придав ей плавный абрис, свидетельствующий о низком сопротивлении. Уже с первых моих шагов в индустрии массовой информации я осознал, что и здесь существует лишь один моральный эталон – прибыль.

У Дэрти, бог знает отчего, было исповедальное настроение. Когда мы вернулись в кабинет, где меня ожидали контракт и горячий кофе, он признался:

– Все это отнюдь не значит, что я отказался и от кражи в прямом смысле этого слова. Тебе, быть может, неизвестно, что несколько лет назад мне принадлежала небольшая парфюмерная фирма. Мускус и амбра, которые еще и сегодня составляют основу композиции чуть ли не каждого запаха, стоят больших денег. Одной зарубежной лаборатории удалось найти их синтетические заменители. Дальнейшее можешь представить себе сам. Патент обошелся бы мне в неизмеримо большую сумму, чем краденый рецепт.

– Промышленный шпионаж стал неотъемлемой, составной частью современной жизни, – ответил я, цитируя какого–то известного социолога.

– Значит, ты меня не осуждаешь? – спросил Дэрти, словно мне подвластно отпущение грехов.

– Я? Думаю, что мы очень схожи. Только ты лучше ориентируешься в сложных лабиринтах нашего общества. В мире, где прямые дороги предназначены для таких неудачников, как я, ты умеешь выписывать кренделя. Вот и все.

– Да, надо уметь петлять, это ты метко заметил, – улыбнулся Дэрти. – Иначе нельзя, если хочешь чего–то добиться. Но если бы ты только знал, как это надоедает – вечно искать какую–то щель, обходной маневр. Когда я впервые вдохнул воздух Александрии, то понял, что успех может лежать и на прямой дороге. Документальный фильм, подобного которому еще не видела наша публика, покажет, словно в предметном стекле микроскопа, как доисторическое сливается с веком грома реактивных самолетов и пустопорожние международных конференций… Фильм о Гамлетах из Александрии, вооруженных зонтиками вместо мечей, о живущих в провинциальном местечке леди Макбет, которые вместо яда угощают гостей консервами фирмы «Посейдон»… И когда я познакомился с Альбертом Герштейном, когда узнал, что его знаменитый дядюшка родом из Александрии, то понял, каким путем идти!

– Прямым? – ухмыльнулся я.

– Прямым, как федеральное шоссе! Гора – туннель! Болото – насыпь! Ущелье – мост!.. Нет, шоссе все же для сравнения не годится. Там плоская горизонталь, а восхождение к славе – взлет в небо! Это скорее трехэтажная башня. Верхний – шлягеры Ральфа Герштейна, напетые Альбертом Герштейном. Посреди – гангстерский фильм, который будет снят в Александрии, с Альбертом в главной роли. Основа здания – наша документальная лента, в которой ты увековечишь процесс создания этого фильма и Александрию с ее неповторимым колоритом…

Что ты скажешь о таком монтаже? Альберт с зонтиком под мышкой выходит из дому. Мимо четырех дорических колонн банка он направляется в бар «Прекрасная Елена», где вот уже три года транжирит свой неповторимый голос, способствуя тому, чтобы тупые александрийцы с удовольствием поглощали крепкие напитки. Следующий кадр: Альберт надевает маску, достает пистолет и отправляется грабить банк… В фильме, понятно, а не в действительности. Он возлюбленный Долли Кримсон, которая возглавляет банду. Эта роль прямо создана для Альберта. Не сомневаюсь, фильм станет боевиком. Особенно, если в ходе его съемок произойдет нечто непредвиденное, если они будут сопровождаться какими–нибудь происшествиями.

– Какими же?

– Например, банковский чиновник, думая, что происходит настоящее ограбление, выстрелит в Альберта. Или наоборот, в конце выясняется, что во время съемок произошло подлинное нападение на банк, Альберт подозревается в участии в нем, его арестовывают и так далее… К тому же все эти сенсационные события синхронно зафиксирует твоя документальная лента… Между прочим, на твой фильм уже заключены контракты со всеми крупнейшими телевизионными компаниями. Реклама получится просто фантастическая.

– Допущение, что банк ограбят по–настоящему, звучит не менее фантастично, – рассмеялся я.

– Что, ты шуток больше не понимаешь? – огрызнулся Дэрти. – Но вернемся к замыслу монтажа. Последние кадры: прямиком из тюрьмы Альберт отправляется на аэродром. Самолет садится. Альберта радостно встречают десятки тысяч людей, которые уже побывали на блестящей премьере «Частной жизни Долли Кримсон». Вопя и стеная от восхищения, толпа вносит Альберта на руках в студию звукозаписи. Создается первая песня для альбома. Самолет рассыпает над сонными улочками Александрии десятки тысяч небьющихся пластинок. Конец фильма! Точка.

Во время своего монолога Дэрти вошел в такой раж, что ему понадобился носовой платок, чтобы утереть вспотевший лоб.

– Здорово, здорово закручено, ничего не скажешь, – пробормотал я. – Одна только слабина – тюрьма. За что мы засадим туда Альберта? Разве за нарушение общественного спокойствия, когда он по пьяной лавочке будет орать песни Ральфа Герштейна?

– Если это юмор, то я велосипед. – Дэрти недовольно поморщился. – И вообще оставь сенсацию на мое усмотрение.

3

С опозданием дошло до меня, что расточительность Дэрти ограничивается лишь приобретением роскошной мебели. Я понадобился лишь потому, что в одном лице (то есть за одну зарплату) смогу объединять режиссера и оператора. Не смею утверждать, что Оливер Дэрти обкрадывает своих работников. Он просто кое–что сберегает за их счет.

Из–за своей скупости Дэрти даже убедил меня, что не стоит совершать поездку в его машине. Куда удобнее использовать мою, которая к тому же пригодится во время съемок в Александрии.

Я осмелился осведомиться, не придется ли мне в Александрии заодно с обязанностями режиссера, оператора (и, само собой разумеется, также сценариста) играть роль его личного шофера. Шеф благожелательно пояснил, что иногда действительно придется покатать его, но тотчас же добавил, что в подобных случаях за бензин платить будет он сам. Кроме того Дэрти обещал в этом смысле не обременять меня слишком часто – в его распоряжении будут специальный автобус и легковая машина.

Пока мы объяснялись, прошло довольно много времени. Когда, наконец, я смирился со своей судьбой (пообещав, правда, себе при первой возможности вытребовать прибавку к зарплате), на обочине шоссе появился плакат: «Вас приветствует Новый Виндзор!»

До Александрии оставалось довольно далеко, поэтому решили перекусить. Я был за ресторан, Дэрти в целях экономии настоял, чтобы мы пообедали, не покидая автомобиля. Мальчишка с бензозаправочной станции принес нам подносы с котлетами и салатами и богатый набор соусов, чтобы как–то разнообразить вкус этой соломы.

Пока мы ели, из боковой улицы вынырнул лендровер, сияющий черным лаком. Из него выбрался улыбчивый Альберт Герштейн.

– Что вы здесь поделываете, Альберт? – спросил Дэрти, поздоровавшись.

– Ричард Бейдеван попросил купить в Новом Виндзоре капюшоны и маски. В Александрии их ни за какие деньги не сыщешь. Сомневаюсь, слышали ли там вообще о маскарадах и карнавалах.

– Места в мотеле «Авгиевы конюшни» заказаны?

– Да. Как вы велели, одна комната на двоих.

– В мотеле? – взорвался я. – Почему не в гостинице? И почему мне, творческому человеку, не созданы хотя бы возможности наедине обдумать свои замыслы?

– Именно потому! – примиряющим тоном проворковал Дэрти. – Нам по ходу съемок многое придется согласовывать. Есть ли смысл то и дело бегать друг к другу? Но, конечно, если ты согласен сам оплачивать свой номер…

– В таком случае не надо, – отступил я, зная свои ресурсы.

– Что же касается названия мотеля, то будь спокоен. С конюшнями древнегреческого царя, которые вычистил Геракл, ничего общего нет. Стерильная чистота! И, пожалуйста, не думай, что мотель я выбрал из–за дешевизны. Его владелец Хуго Александер – самый лучший знаток истории города. Ему принадлежит коллекция редких документов. Считаю, что он тот самый человек, который сможет ввести тебя в своеобразную атмосферу города… Отнеси, кстати, подносы и расплатись! Позже рассчитаемся!

Вернувшись, я застал завершение спора.

– Как вы не понимаете, Альберт? – настаивал вполголоса Дэрти. – В действительности вам ничего не угрожает!

– Не знаю, – в голосе Альберта прозвучало сомнение. – Разве вы гарантируете, что…

Увидев меня, они сразу же оборвали разговор. Альберт, изобразив внезапную занятость, поспешил распрощаться. Мы двинулись в путь.

Главной улицей Нового Виндзора выехали на шоссе № 251, которое, как помогла разобраться карта, вело до самой Александрии. Примерно час машина шла по зеркально гладкому гудрону. Постепенно начало темнеть. Когда сумерки совсем сгустились, обнаружилось, что шоссе кончилось. Перед нами, насколько хватало дальнего света фар, простирался лес, который прорезала грунтовая дорога, извилистая и разбитая.

Только потом мы узнали, что работа по прокладке шоссе прекращена из–за энергетического кризиса. Бензин вздорожал, и автомобильные фирмы, которые частично финансировали строительство, решили отложить реализацию проекта до лучших времен.

Тогда всего этого мы не знали и поэтому принялись обвинять друг друга. Я считал, что Дэрти, который уже побывал в Александрии, должен знать дорогу. Он оправдывался тем, что въехал в прошлый раз в город с другой стороны. Кроме того, за выбранный маршрут отвечает тот, кто за рулем, а не пассажир.

После долгой перебранки Дэрти предложил компромисс. Пусть я подремлю, а он тем временем попытается отыскать дорогу или какое–нибудь жилище.

Я заснул тотчас же. Мне привиделись кикиморы. Дэрти расставил всех их в ряд и, пропуская одну за другой мимо себя, малевал им на лбу красными чернилами номера и раздавал капюшоны. Внезапно все эти чучела гороховые повалились, как фигуры в кегельбане. Но это я соскользнул с сидения и проснулся.

– Кажется, застряли безнадежно, – сказал Дэрти.

– Чепуха, – пробормотал я, пытаясь вспомнить прерванный сон. – В конце концов и сельская дорога где–то кончается.

– В принципе – да, – согласился Дэрти. – Но, принимая во внимание, что кончился бензин, можно считать, что уже приехали.

Надо признаться, что именно это и огорчало более всего. В свое время, когда я приобретал новую машину, «Триумф» привлек меня именно тем, что по замыслу конструкторов позволял владельцам экономить горючее. Малолитражка, купленная как раз в разгаре энергетического кризиса, когда гости моей жены, забыв о новинках моды, судачили лишь о подорожании бензина, придавала мне независимость, вызывающую невольную гордость. Встречая на лестнице соседа, владельца элегантного «мустанга», который раньше вызывал во мне тайную зависть, я теперь смотрел на него с чувством собственного превосходства – его импозантный автомобиль потреблял вдвое больше бензина, чем мой невзрачный «Триумф».

– Какая–то ферма все же должна быть поблизости, – сердито пробурчал я.

– Но как нам об этом узнать? – меланхолично ответил Дэрти. – В такой тьме и слона не приметишь.

– Не знаю. – Я чувствовал себя не в своей тарелке. В сельской местности не был так долго, что и представить себе не мог, как в этот час найти уютный дом фермера, где встают с петухами и ложатся спать на закате солнца. – И вправду не знаю, – повторил я. – Быть может, корова замычит или лошадь заржет? В конце концов, есть там и собаки, а у них служба такая – лаять на проезжающие машины.

– Вот где, наконец, она, твоя ферма! – воскликнул спустя мгновение Дэрти, показывая на неясные огоньки где–то справа от дороги. – А это вроде бы собаки. Но не кажется ли тебе, что обычные псы лают не так музыкально.

Дэрти выключил мотор. Теперь и я услышал приглушенные звуки, которые долетали оттуда, где мерцали огоньки. И впрямь они были схожи с лаем, однако в действительности это оказались хриплые выкрики в сопровождении гитары. Усиленные громкоговорителями, они одуряли своей необычностью, гипнотизировали повторением одной и той же музыкальной фразы, повторением почти маниакальным.

Отговорившись, что последний час провел за рулем и слишком устал, Дэрти остался в машине. Разминая затекшие от долгого сидения ноги, я пошел навстречу огням и музыке. Пока я, скорее ощупью, чем доверяя глазу, продирался сквозь заросли чертополоха, музыка становилась все громче. Сомнений не оставалось, это не было хаотическое сплетение звуков, а песня, правда, какая–то дикая. Нечто подобное гимнам древних язычников, когда религиозный экстаз и первобытные инстинкты придают выразительность монотонному и в то же время страстному ритму.

Я невольно замер на месте – в одном из окон дома мелькнула белая фигура. То ли это были странные галлюцинации, порожденные музыкой, то ли я действительно увидел живую женщину из плоти и крови. К тому же нагую!

Решил повернуть назад, когда из темноты вынырнула чья–то фигура. На этот раз мужчины и к тому же одетого.

– Простите, где здесь ближайшая бензоколонка? – спросил я.

– Вы в город? – ответил вопросом на вопрос встречный. Говорил он отрывисто. В сиплом басе ощущались упрямство, категоричность.

– В город–то в город, да вот не знаем только, в какой попадем. Заблудились, – объяснил я.

– А куда вы направлялись?

– В Александрию. Но так долго кружили, что теперь и не знаем, в каком направлении ее искать. К тому же бензин на нуле.

– Поехали! – приказал он отрывисто.

По пути к автомобилю я всячески пытался выудить какую–нибудь более подробную информацию, но попутчик молчал. Осталось только надеяться, что он так же, как и мы, направляется в Александрию, что город находится где–то неподалеку, а бензоколонка еще ближе.

Увидев нас, Дэрти включил фары – шаг предосторожности, ставший уже рефлексом. Ведь мы живем в такое время, когда сажать в свою машину чужого человека опасно. Недавно, кстати, я читал, что случайных пассажиров взяли в свою машину двое полицейских ночного дежурства – их трупы нашли в кювете. Патрульная машина была использована с толком: не вызывая подозрений, на ней въехали во двор почтового отделения, когда почтальонам выдавали денежные переводы.

Когда я разглядел спутника, поневоле засомневался, брать ли нам его. На шее – гитара, висевшая на велосипедной цепи. Да и весь его облик выдержан в том же стиле. Босиком, ноги с обломанными ногтями, к пальцам прилипли комья высохшей грязи. Выцветшие, чересчур большие для него джинсы. Грубая веревка поверх черной рубахи так стягивала талию, что казалось, он вот–вот переломится. Аскетическое, бесплотное лицо с горящими глазами, по грудь черная борода. Репьи застряли в курчавых, давно нечесаных волосах, которые к тому же на скорую руку обкорнали на затылке.

Он молча откинулся на спинку заднего сидения. Тренькнула гитара, и снова настала тишина.

– Этот джентльмен, насколько я понимаю, едет в Александрию и по дороге покажет, где бензоколонка, – сказал я с намеренной насмешкой. Однако попутчик никак не отреагировал.

– Куда ехать? – угрюмо спросил Дэрти.

– Вперед! – отрывисто ответил местный житель. Через несколько минут он столь же лаконично отдал новый приказ:

– Направо и снова вперед!

Его молчание угнетало. Дэрти понапрасну пытался вызвать незнакомца на разговор. Наконец, доведенный до отчаяния, он пробурчал:

– Хотя бы имя свое назовите!

– Я – Пророк! – отрывисто прозвучало в ответ подобно лаю.

Через некоторое время мы поняли, что, благодаря спутнику, все же избежали невеселой перспективы ночевки в лесу. Ухабы проселочной дороги сменил гудрон, на темном небе обозначился розовый отсвет огней города. Я обрадовался, уже заранее наслаждаясь заслуженным отдыхом на мягких поролоновых матрацах, который ожидал нас в мотеле.

– Понт! – неожиданно раздался отрывистый лай моего спутника. – Закройте окно!

– Не понимаю, почему, – сказал я, любуясь серебряным зеркалом озера, которое внезапно засветилось на фоне неба. Озеро Понт, правый берег которого примыкал к Александрии, было обозначено на моей карте, поэтому я посчитал его появление добрым признаком. Но какого черта, проезжая мимо, надо закрывать все щели?

Я продолжал еще радоваться романтическому пейзажу, когда удушливая волна вони заплеснула автомобиль.

Наш спутник наконец обрел дар речи.

– Дохлая рыба! Гниющая цивилизация! Химикалии! Стиральные порошки! – Каждая его рубленая фраза по–прежнему казалась отрывистым лаем.

– Господь создал природу для всех существ! Человек ее изнасиловал! Христос сошел на землю проповедывать любовь! Люди распяли его! Они убили Христа, они убили природу! Они изо дня в день пожирают все вокруг! И сказал господь: «Люди сами себя обрекли на смерть!» Птица свята! Дерево свято! Вода свята! Во имя его! Во имя Христа! Уничтожить, уничтожить, уничтожить!

Словно подавившись, незнакомец умолк так же неожиданно, как и заговорил.

Я понял, что услышал кровожадную квинтэссенцию своеобразного евангелия. Сам его смысл не был бог весть как оригинален. Но никогда не приходилось внимать так прямо и беспощадно высказанной истине, что человек, постепенно отравляя создавшую его природу, доказал, что и сам лучшей участи не достоин.

Не знаю почему, но я надеялся, что незнакомец продолжит свой страстный монолог. Напрасно. Все мои реплики наталкивались на прежнюю немоту.

– Вот бензин, – сказал лишь он немного погодя, указав грязноватой рукой в том направлении, где сияла надпись «Авгиевы конюшни».

Мы пояснили, что дальше не поедем. Это известие он воспринял равнодушно. Молча открыл дверцу – гитара снова тренькнула, – молча растворился в темноте.

4

В баре мотеля мы оказались единственными посетителями. После дорожных передряг он казался особенно комфортабельным и уютным. Даже чересчур броские металлические барельефы на стенах не мешали благодушному настроению путника, который посреди ночи оказывается наконец у гостеприимного очага. Очаг на этот раз не был лишь символическим обозначением. В честь нас владелец мотеля Хуго Александер велел растопить большой, сложенный из валунов камин.

С удовольствием потягиваясь, я смотрел, как темно–красный отблеск огня играет на металлических фигурах барельефов. Созданные в современной полуабстрактной манере, они изображали сцены из греческой мифологии.

– Работа нашего местного скульптора Дина Панчека. – Хуго Александер верно понял мой вопросительный взгляд. – Вначале, надо признаться, жители Александрии считали его слегка свихнувшимся. Зато теперь он живет как у бога за пазухой. Популярности Панчека во многом способствовал Винцент Басани, у которого изрядная коллекция современной скульптуры, в том числе и многие его работы. Как вы видите, в маленьком нашем городке можно найти все, что душе угодно – и меценатов и таланты.

– Этот, как там его, Басани, верно, миллионер? – спросил я, прихлебывая подогретый портвейн.

Марку вина не запомнил, надпись на этикетке была на испанском или португальском языке, однако год – 1939 – комментариев не требовал и, естественно, не мог не произвести впечатления.

– Басани? – переспросил Хуго Александер. – Конечно, он достаточно богат. Винценту Басани принадлежат несколько пивоваренных и винных заводов, он поставляет напитки во все пивные и рестораны Александрии. По популярному в нашей стране методу: не возьмешь мой товар, считай, что неприятностей не оберешься… Свою карьеру Басани начал как гангстер. Но не подумайте только, что он и по сей день не снимает пальца с курка. Сегодня Винцент Басани широко известный филантроп, влиятельный делец, важная политическая фигура.

– Насколько я понимаю, личность весьма колоритная, – неожиданно вмешался в разговор молчавший до этого Дэрти. Повернувшись к камину, сморщив лоб, он не отводил взгляда от игры языков огня. Точно выискивал в письменах мятущегося пламени некое сходство со сложными комбинациями, которые непрерывно привык строить.

Хуго Александер посмотрел на Дэрти вроде бы с каким–то неудовольствием. Вначале я подумал было, что ему претит сам голос Дэрти. Да и куда денешься – в нем всегда звучали какие–то властные, собственнические нотки. Невзирая на показной демократизм, даже фамильярность моего шефа, собеседник (если это не круглый дурак) быстро убеждался, что интересует Дэрти лишь в том случае, если тот так или иначе может его использовать.

Позже я, правда, понял, в чем дело: Хуго Александер просто принадлежал к тем людям, которые считают монолог единственно приемлемой для себя формой разговора. Возражений у него не вызывали только краткие реплики или вопросы собеседника, так как это давало возможность растянуть рассказ до бесконечности.

– Хотелось бы, чтобы ты нашел для этого гангстера соответствующее место в своем фильме. Это тот самый перчик для нашего соуса, – авторитетно указал мне Дэрти, а затем обратился к Александеру:

– Не верится, что этот Басани навсегда порвал с прошлым. Очевидно, на его счету не одно и немалого калибра преступление, и все осталось шито–крыто. У местной полиции, может, и были подозрения, да руки коротки.

– Вы абсолютно не правы. – Хуго Александер снял очки и, вертя их, посмотрел на Дэрти словно сквозь лупу. Взгляд его отразил легкое презрение утонченно интеллигентного человека к духовно неравноценному партнеру. – Представить не могу, как вам пришла в голову мысль снять документальный фильм о нашем городе, если его модус вивенди, так сказать, содержание жизни, остался для вас чужд.

– То есть? – я и на этот раз ограничился одним только словом, за что был вознагражден улыбкой признательности.

– У нас ничего такого масштабного не происходит. – Хуго Александер сдержанно покачал головой. – Кражи, порой какой–нибудь взлом, пьяная драка, кто–то угонит машину, чтобы прокатиться, семейный диспут с телесными повреждениями – вот, пожалуй, и все… Правда, Винцента Басани все побаиваются, в том числе и полиция, но он знает более тонкие приемы для упрочения своей власти. Он у нас скорее играет роль защитника интересов общественности… Фабрика банкира Ионатана Крюдешанка до недавних пор наносила урон здоровью людей своими совершенно несъедобными рыбными консервами. По распоряжению правительственной комиссии она недавно закрыта, и в этом есть заслуга Винцента Басани.

– Так он и впрямь благодетель? – заметил я.

– Не будьте столь наивны! – возразил Хуго Александер. – Просто не упустил случая разбить в пух и прах конкурента. До закрытия фабрики доходы Крюдешанка позволяли ему не считаться с влиянием Басани. Это главная причина, из–за которой они норовили вцепиться ДРУГ другу в глотку. Значит, просто тонкий расчет, и как бесплатное приложение – несколько листочков в лавровый венок филантропа.

Дэрти, опустошив третий стакан портвейна, зевнул.

– Очень ценная информация, – похвалил он рассказчика. – Я уже говорил моему другу Оскару Латорпу, что без вашей помощи понять Александрию – то же самое, что взобраться на сотый этаж небоскреба без лифта. Завтра он целый день будет в вашем распоряжении… Да и я тоже, если смогу выкроить свободную минутку. Сейчас, правда, нам пора на боковую.

– Так рано? – Александер почувствовал себя обманутым в своих лучших ожиданиях. – Мы могли бы еще полчасика поболтать! – И, не дожидаясь нашего согласия, продолжал:

– Спросите меня, что самое характерное для Александрии? Именно то, что у нас ничего не происходит!

– Кто его знает! – сонно пробурчал Дэрти и, поставив пустой стакан на столик, смежил веки. Спустя мгновение он уже заснул.

Александер то ли не заметил этого, то ли посчитал, что для его монолога вполне достаточно и одного слушателя.

– Единственное поистине масштабное явление в Александрии – так называемый «Великий библейский потоп», – продолжал он. – Вы привезли с собой зонтики? Нет? Ну, тогда завтра с утра отправляйтесь быстренько в магазин! Иначе промокнете до костей! Когда у нас начинается период дождей, к некоторым улицам разве только в Ноевом ковчеге доберешься. По прогнозам метеорологов дожди в нынешнем году начнутся куда раньше. В таком случае о съемках нечего и думать.

– Что, и впрямь такой ужас? – выразил я сомнение.

– Сами убедитесь. Не будь александрийцы так консервативны, торговец водолазными скафандрами в золоте бы купался. Но прогресс ограничился курением марихуаны. По–моему, в Александрии и за сотню лет почти ничего не изменилось. Тот же самый погрязший в косности провинциальный курятник, где все знают друг друга.

– А вы знаете человека, который называет себя Пророком? – неожиданно для самого себя прервал я хозяина мотеля, только сейчас поняв, что мои мысли невольно возвращаются к нашему попутчику.

– Рэя Кросвина? – удивился Хуго Александер. – Что вы о нем можете сказать?

Я рассказал о нашей встрече.

Хуго Александер с кислым видом сморщился.

– В старину александрийцы вываляли бы его в дегте и перьях… Вместе с дюжиной девиц он занимает полуразвалившуюся ферму, которая некогда принадлежала деду моего двоюродного брата Даниелю Александеру. Они называют себя коммуной. Что это за коммуна, ума не приложу. То ли проповедники современного многоженства, то ли хиппи, одержимые религиозной психопатией… Бродят вокруг в чем мать родила, воду и мыло, видно, не признают. Поклонники природы? Но если послушать, что проповедует этот лжепророк, то его «учение» – противоестественный гибрид: кое–что от буддизма, кое–что от христианства, а в целом эдакий людоедский религиозный салат. Наступить на жука–навозника – грех смертный. А уничтожать людей – долг святой…

Портвейн действительно оказался превосходным, камин излучал приятное тепло, магнитофон играл популярные мелодии Ральфа Герштейна, абстрактно мифологические фигуры на стенах как бы призывали отгадывать, что же они в действительности изображают, – словом, в такой уютной обстановке можно было вынести и большее зло, чем недержание речи у Хуго Александера.

– Не угостил ли случайно вас Пророк каким–нибудь своим музыкальным шедевром? – спросил он, ища, очевидно, повод, чтобы начать новый рассказ.

– Слышал один, но только издали.

– Этот болван вообразил себя выдающимся композитором. Он утверждает, что его джазовые гимны, как он называет свой бред собачий, – завтрашний день нашей музыки. Ясно, что обосновался он у нас не без цели. Ведь Ральф Герштейн наш земляк. Девичья фамилия его матери – Александер, как у доброй половины местных жителей. К вашему сведению, Иеремия Александер поселился на берегах Понта, который звался тогда просто Синим озером, вместе со своим семейством. Изрядная часть нынешних александрийцев – его прямые потомки…

– Вы рассказывали о Пророке, – напомнил я.

– Правильно! Совсем недавно этот сумасшедший поздно вечером вломился к Ральфу Герштейну. Чуть ли не силком заставил его всю ночь напролет слушать свои дикарские вопли. Дал понять, что Ральф Герштейн хоть и бездарен, но все же хорошо известен как композитор, и ему предначертана небом лишь одна миссия: проложить дорогу подлинному гению Рэю Кросвину. Настаивал, чтобы Ральф рекомендовал его фирме грампластинок, грозился… К утру Герштейн не выдержал, пообещал вызвать полицию, если тот не уберется подобру–поздорову.

– А что Пророк?

– На него накатил безудержный гнев. Разбил гитару об пол, поклялся, что Ральфу еще придется обо всем этом горько пожалеть. Тот так перетрусил, что уже на следующий день покинул Александрию.

Слушая владельца мотеля, я исподволь нащупывал приблизительные контуры своего будущего фильма. Впервые в жизни я ощутил себя творческой личностью. Чувство довольно необычное, примерно такое, как у сухопутного животного из пустыни, которому вдруг надо стать водоплавающим. До сих пор, как оператор на телевидении, я был лишь более или менее умелым орудием в руках режиссера передач. Теперь же я мог найти опору лишь в самом себе. Ведь подход Дэрти, вопреки всем его крикливым декларациям, ничем не отличался от точки зрения рекламного агента: каждый прием высокохудожествен, если способствует сбыту товара.

Я понимал: Александрия действительно может предоставить материал для своеобразной документальной ленты, которая, возможно, привлечет внимание знатоков. В своем воображении я уже видел, как смогу обыграть в фильме столь различные фигуры, как Винцент Басани, Пророк и Альберт Герштейн, как скомпоную детали небогатой событиями повседневности Александрии со всем тем красочным балаганом, который будет связан со съемками боевика.

Еще недавно я смотрел на Альберта Герштейна как на товар в яркой упаковке, о которой мне надо позаботиться, получая за это свои пять сотен в неделю. Теперь я воспринимал фильм как вызов своему творческому воображению. Дэрти ожидает рекламный ролик, который «документально» обосновал бы легенду о золотом самородке, найденном на провинциальной свалке. Я же, вопреки этому, решил показать миру самый обычный камешек, который так долго полируют с помощью рекламы, пока он и впрямь не засияет, как звезда первой величины. Это будет правдивый рассказ о том, как в наши дни создают для публики идолов буквально из ничего, на пустом месте.

Каким бы непритязательным не сделала меня жизнь, склонность Дэрти обходиться с людьми как с грузовыми машинами, в кузов которых надо напихать по возможности больше, к тому же выжимая из мотора максимальную мощность, вызвала во мне вполне естественную реакцию сопротивления. Фильм должен показать ему, что я не послушная марионетка, которую, подергав за ниточку, можно направить куда угодно.

Погрузившись в эти свои раздумья, я пропустил мимо ушей поток слов, извергаемый Хуго Александером. Меня привел в чувство громкий храп. Дэрти с открытым ртом и сопящим носом выглядел так вульгарно, что я безо всякой жалости растолкал его. Дэрти приоткрыл глаза и сладко зевнул.

– Мы идем спать! – категорически сообщил я.

На этот раз Хуго Александер сопротивления не оказал. Проводив нас до порога, он только напомнил: «Не забудьте купить зонтики!»

5

Ночью привиделся сон. Ясно осознавал, что сплю, и все же совершенно реально видел человека в маске, который на цыпочках крался к моей постели. В руке у него был какой–то сверкающий предмет, вроде бы нож. Несмотря на темноту и маску, я его узнал. Это был Пророк.

Разбудила меня пронзительная полицейская сирена. Моментально в памяти возникли ночные кошмары и столь же молниеносно я сообразил, что у полицейской сирены есть некая связь с Пророком. Мне, когда я работал в специальной бригаде уголовных хроникеров «Вечерних известий», доводилось встречаться с преступниками всех мастей, и все же встреча с этим безумным проповедником ненависти, сам не знаю отчего, взволновала. В глубине души я сознался себе, что Пророк нагнал–таки на меня страху.

Сирена умолкла как раз в то мгновение, когда я вскочил с постели. Оглядел комнату. Нашел на столе записку, оставленную Дэрти, но прочесть не успел.

Двери распахнулись. За спиной услышал грозный голос:

– Полиция! Поднять руки! Ни с места!

Я послушался, лихорадочно пытаясь сообразить, что же произошло. Вспомнил туманное обещание Дэрти изобрести какой–то особый трюк для невиданной нигде и никогда рекламы. Из его намеков при желании можно было понять, что это каким–то образом связано с арестом Альберта Герштейна. Теперь же оказалось, что вместо него за решетку угожу я сам. В конце концов, если в тюрьму Александрии засадят режиссера, который приехал, чтобы создать портрет той самой Александрии, это отнюдь не худшая сенсация.

– Вы Оскар Латорп? – столь же грозно спросил голос.

– Что вам угодно? – я хотел было повернуться, чтобы увидеть говорившего, но меня остановил угрожающий окрик:

– Не шевелиться! Руки на голову! Стоять и отвечать!

– Я протестую, – несмело сказал я.

– Десять лет назад вы работали в газете «Вечерние известия». Да или нет?

Я подтвердил этот факт, изумляясь оперативности местной полиции. Раз уж здесь успели изучить мою биографию, го ничего хорошего мне не светит. По меньшей мере до тех пор, пока не смогу убедить, что невинен как овечка.

– Знакомы ли вы с неким Грегором Абушем?

С чистой совестью я мог бы такое знакомство отрицать. Если не считать Альберта Герштейна и Теи Кильсеймур, Дэрти не упоминал по имени ни одного из участников гангстерского фильма. Быть может, Грегором Абушем все же зовут какого–нибудь актера, из–за которого я попал в эту передрягу?

– В таком случае освежу вашу память! С Грегором Абушем вы были знакомы именно в ту пору, когда работали в «Вечерних известиях».

Вспомнил, наконец. Так звали молодого лейтенанта из провинции, который стажировался в местном дивизионе уголовного розыска. Симпатичный парень. С ним у нас было нечто вроде дружеского соревнования. «Работая» над каким–нибудь преступлением, каждый из нас выдвигал свою гипотезу. Порой мне удавалось, пусть и приблизительно, угадать правильное решение, поэтому Абуш любил пошучивать, что я неправильно выбрал себе профессию.

– Да, знаком, – с облегчением воскликнул я. – Но какая здесь связь с моим арестом?

– Обернитесь, сами поймете!

Не осмеливаясь опустить руки, повернулся. Передо мной стоял улыбающийся капитан полиции, в котором после короткого замешательства я узнал прежнего лейтенанта.

– Только что узнал, что вы приехали и решил устроить сюрприз, – рассмеялся он.

– Вернее, до смерти напугать, – подтвердил я, растирая затекшие руки.

– Не сердитесь, Латорп! Вы просто не привыкли к особому юмору александрийцев. Вам еще доведется с ним столкнуться не раз. Чего только не придумаешь здесь, в провинции, со скуки. Особенно, если ты начальник полиции, а настоящих преступников видишь разве только на экране.

Удивление сменилось легкомысленным настроением. Мы весело болтали. Я рассказал о нескольких пикантных приключениях. Грегор Абуш, в свою очередь, познакомил со многими пестрыми событиями из жизни Александрии, которые показались мне анекдотами.

Грегор Абуш собирался распрощаться, когда в комнату вошел Дэрти в сопровождении Альберта. Увидев моего гостя, Альберт невольно вздрогнул, однако, заметив ободряющий взгляд Дэрти, улыбаясь, пожал руку начальнику полиции.

– Будьте знакомы, – сказал он иронически. – Столп нашей полиции Грегор Абуш. А вы видите чудотворца по имени Оливер Дэрти, который взялся заработать несколько миллионов на моих голосовых связках. Надеюсь, что и мне он подкинет грош–другой.

– Желаю удачи. Ты знаешь, что я независтлив. – Грегор Абуш хлопнул Альберта– по плечу. – Честно говоря, в своей провинциальной тупости я считал, что такие голоса, как твой, валяются на каждом углу. Остается только нагнуться, поднять и сунуть в микрофон. Очевидно, современная музыка – особый вид гипноза. Я бы не удивился, если бы в один прекрасный день нашего балбеса Пророка объявили певцом, не имеющим себе равных.

Сравнение с Пророком Альберта заметно рассердило.

– Полицейский остается полицейским, – презрительно бросил он. – Не случайно один музыкальный критик заметил, что среди слушателей эстрадных концертов твоих коллег не встречал. Зато, как только публика начинает от восхищения стулья ломать, полиция тут как тут.

– Альберт, на вашем месте я не говорил бы так высокомерно с господином Абушем, – заметил Дэрти, – кто знает, быть может, в иных условиях…

– Грегор в отличие от вас понимает юмор, – покраснел Альберт. – Если принимать всерьез все, что александрийцы наговорят друг другу…

Я пошел проводить своего старого знакомого до полицейской машины. Она стояла у автомата бензозаправочной станции и, когда молчала ее сирена, казалась таким же повседневным средством передвижения, как другие автомобили. Грегор Абуш вытащил кошелек, но хозяин бензозаправочной станции от оплаты отказался.

Грегор Абуш не настаивал.

– У нас считают, что полицейский, не берущий взяток – ненастоящий полицейский, – с улыбкой пояснил он, садясь в машину. – Ну, ладно, – махнул он хозяину рукой. – Учти только, что если ты попытаешься рассказать этому господину, который познакомит кинозрителей с разными выходками александрийцев, сколько галлонов бензина бесплатно залил в мой автомобиль, я поклянусь, что это наглая ложь.

Когда я вернулся в комнату, то услышал слова Дэрти:

– Желаю удачи! И не подумайте в последний момент дезертировать! Все будет в порядке. Раз Оливер Дэрти что–то утверждает, так того не миновать.

– О чем это вы? – спросил я.

– Да так, чепуха. – Дэрти, стоя у окна, проводил взглядом отъезжающую полицейскую машину. – Альберта внезапно охватил страх. Боится, что из–за отсутствия практики не сможет как следует сыграть свою роль во время ограбления банка. Ответственность велика, что правда, то правда. На его плечи ложится самая большая нагрузка во время этого эпизода. Кроме того, когда Tea, ты ведь помнишь, Tea Кильсеймур изображает главаря банды Долли Кримсон, – напомнил он мне и продолжил, – Tea с другими членами банды остается наверху, чтобы держать на мушке работников банка и посетителей, Альберт в одиночку должен спуститься вниз, где находится хранилище денег, разоружить охранника и засунуть награбленное в заранее приготовленный мешок… Не так ли, Альберт? – Дэрти хитро подмигнул мне.

– Звучит–то все это просто, – нервно закурил Альберт, – но…

– Никаких «но». Ричард… Ричард Бейдеван, которому я доверил режиссуру, – прокомментировал Дэрти для меня. – Бейдеван еще нигде себя не проявил, если не считать один фильм, который так и не удалось завершить. Сам он утверждает, что перегрызся с киностудией по личным причинам. Краем уха я, правда, слышал нечто иное: из денег, отпущенных на съемку, Ричард добрую половину сунул в свой карман.

Альберт ухмыльнулся.

– Так хорошо, как Tea, я его не знаю. Но мне кажется, что вторая версия больше соответствует действительности. Допускаю. Но что из этого? Я и сам не ангел. И не уважаю тех, кто претендует на белые крылышки невинности. Посмотришь на таких, вроде бы они и не ступали по нашей грешной земле. Тот, кому не приходилось засунуть всю пятерню поглубже в грязь, чтобы извлечь изрядную пачку купюр, тот в моих глазах просто чокнутый. К тому же Ричард дешевле других режиссеров.

– Так же, как я.

Дэрти счел разумным пропустить мимо ушей мое замечание.

– Самое главное, что Ричарда Бейдевана рекомендовал человек, с которым господин Дэрти не желает испортить отношения, – насмешливо сказал Альберт.

– И это. Чтобы снять в Александрии два фильма, мне необходима поддержка его жителей.

– Наиболее влиятельных, а не каких–нибудь голодранцев, – продолжал иронизировать Альберт. – Винцента Басани к категории нищих никак не отнести.

– Не в наших интересах с ним враждовать! Особенно вам не рекомендую. – Дэрти неизвестно отчего рассердился. – Представьте себе, что я построил все ступеньки к золотому трону, и внезапно этот Басани возьмет да и вытащит из корзины с грязным бельем ваши грехи. Не пытайтесь убедить, что их у вас нет.

– Что есть, то есть, – улыбнулся Альберт.

В надежде, что они прекратят молоть чепуху, я вмешался:

– Если Альберт действительно боится, что не справится, почему бы не заменить его в этом эпизоде дублером? Если тот будет носить маску…

– Капюшон, который закрывает все лицо, – поправил Альберт.

– Тем лучше. Если дублер будет в капюшоне и схож фигурой, у кого из зрителей возникнут сомнения, что сейф ограбил не исполнитель главной роли?

Высказывая этот насмешливый совет, я еще не понимал, что он отразил подсознательный ход моих мыслей.

– Тоже идея, – засмеялся Дэрти. – Но на сей раз ничего не выйдет. Добычу из банка вынести должен именно Альберт. Он к этому полностью подготовлен. Ричард провел с ним несколько репетиций, и в последний раз непосредственно в хранилище банка с тем, чтобы Альберт как следует освоился в этой среде. Присутствовал сам банкир. Боялся, очевидно, что ограбят по–настоящему, – Дэрти рассмеялся пуще прежнего.

Альберт присоединился к нему, но его смех напоминал скорее кашель туберкулезника.

– Между прочим, Крюдешанк вам не звонил? – вспомнил спустя мгновение Альберт.

– А что ему от меня могло понадобиться?

– Насколько я понимаю, он надеется выжать еще более выгодные условия. Просил, чтобы вы к нему зашли.

– Еще более выгодные! Я и так обеспечиваю его банку рекламу, к тому же бесплатную! Этот тип, наверное, вообразил, что теперь, когда уже все готово для съемок, я стану перед ним на колени, чтобы он только позволил использовать его дрянную сберегательную кассу. Это бесстыдное вымогательство! Мы же еще вчера обо всем договорились по телефону.

Немного успокоившись, Дэрти сказал Альберту:

– Ну хорошо, этот оболтус и впрямь может заупрямиться. Но я к нему не пойду. Пусть поедет Ричард. В конце концов, ведь он режиссер, а не я. Если он не обломает рога этому старому козлу, то пусть собирает вещички и отправляется восвояси! На всякий случай, я и сам еще позвоню Крюдешанку.

Кто–то деликатно постучался.

– Вон! – прорычал Дэрти. – То есть, наоборот, заходите!

Хуго Александер остановился у порога.

– Господа уже позавтракали?

– Ну и что же?

– Я готов познакомить вас со своей коллекцией. Могу не без гордости утверждать, что некоторые документы, дополненные соответствующими комментариями, дадут вам исчерпывающее представление об историческом ходе развития Александрии, из которого, в свою очередь, проистекают характерные черты ее сегодняшнего дня.

Дэрти сморщился, однако продемонстрировал превосходное умение превратить гримасу в неудавшуюся улыбку.

– Бог ты мой! – Он посмотрел на часы. – К сожалению, мне надо поехать в Новый Виндзор, чтобы встретить главного оператора нашего художественного фильма Уолтера Карпентера. Иначе он еще заблудится, как и мы. Если учесть, что у него нет моей находчивости, не исключено, что он будет кружить между Новым Виндзором и Александрией до тех пор, пока все актеры от старости не облысеют… Но вы не огорчайтесь, господин Александер, в лице моего друга Оскара Латорпа вы найдете идеального слушателя. Он утра еле смог дождаться – так жаждал скорее испить из кладезя ваших познаний.

Хуго Александер зарделся от удовольствия. Он одарил меня таким благодарным взглядом, что я поневоле проглотил адресованное Дэрти словечко.

– Желаю вам приятно провести время! – Дэрти поднялся с места. – Вы, Альберт, проводите меня немножко, нам еще надо кое–что уточнить.

Альберт вроде бы замялся, но, подчиняясь повелительному взгляду Дэрти, взял со стола свою шляпу. Нахлобучил он ее почти вызывающим движением. Казалось, он вот–вот скажет: «А ну вас всех».

6

– Позже одному из сыновей Иеремии пришла благая мысль построить небольшой рыбоконсервный заводик, постепенно стали появляться магазины и трактиры, трактиры, правда, раньше. Наконец в 1853 году был основан банк. Тогда он еще назывался просто «Банк Александера». Старое название оставалось и тогда, когда его одновременно с консервным заводом откупил дед Ионатана Крюдешанка. «Палатой Гермеса» банк окрестили значительно позже, в то время, когда брат моего деда Николас Александер стал городским головой. Одержимый любовью к древнегреческой истории, а частично из желания привлечь туристов, он и выдумал все эти мифологические названия. У нас это стало уже традицией. «Авгиевыми конюшнями» и я воздал дань этой традиции, пусть это название и иронично.

Хуго Александер молол без передышки. Я прекрасно понимал, что подробные сведения о прошлом города пригодятся для моего фильма. Однако привычка к поверхностности современных людей, стремящихся ограничиться самой необходимой информацией, постепенно вызвала у меня скуку. Чуть ли не через каждые пять минут я исподтишка бросал взгляд на циферблат своих часов в надежде, что Дэрти возвратится и вызволит меня.

Но Дэрти все не появлялся. В глубине души я был согласен даже на стихийное бедствие, лишь бы избежать утомительного рассказа о бесчисленных Александерах, в паутине родословного древа которых я вконец запутался.

И тут вдруг оказалось, что господь все же смилостивился надо мной.

Хуго Александер рассказывал в тот момент об одном из самых больших чудачеств александрийцев. После смерти последнего сына Иеремии Александера прекратила существование и секта третьего пришествия Христа. Но спустя почти век эта вера обрела фанатического поклонника в лице Ионатана Крюдешанка, возродившего секту. И это…

Хуго Александер не успел закончить предложение. В комнате сразу же потемнело, прогремел гром, яркий зигзаг молнии прорезал мрак, началось нечто совершенно неописуемое.

Мы сидели у раскрытого окна, и я с криком вскочил с места, совершенно убежденный, что кто–то вылил мне на голову ведро воды, так внезапно хлынул ливень. Героически преодолев лужу, которая в секунду достигла шкафа, Хуго Александер бросился к окну. Без моей помощи вряд ли бы ему удалось его закрыть. Струи дождя, словно выпущенные из брандспойта, ударялись о раму так сильно, что пришлось изрядно помучиться.

– Начался большой библейский потоп, – сообщил Хуго Александер, пытаясь вытереть носовым платком свою шевелюру.

Тьма мало–помалу стала рассеиваться, но когда я вернулся в свою комнату, все же пришлось включить свет. Вода, пенясь, стучала в стекло, создавая такую плотную завесу, что скупой свет, с трудом пробиваясь сквозь толщу туч, почти не проникал в комнату.

Ужинал я в небольшом уютном кафетерии мотеля. Еда здесь оказалась намного вкуснее той соломы, что нам подавали в Новом Виндзоре. Надо признаться, я, успев облачиться в сухую одежду, самое большое удовольствие получил от вида других посетителей. Дождь застал их врасплох, они были похожи на людей, которых только что вытащили из воды на берег.

Поев, я немного вздремнул. Разбудила меня тишина. Дождь прекратился.

Хуго Александер, который пришел, чтобы продемонстрировать свое собрание уникальных документов, убедил меня, что радость преждевременна. Это лишь короткая передышка. Потоп в Александрии продолжается по меньшей мере неделю, а порой длится и дольше, просветил он меня.

Хуго Александер пригласил в свой кабинет. Он жил здесь же, в мотеле, как из бережливости, так и из чисто практического расчета – многие комнаты большую часть времени пустовали. Дела шли не бог весть как хорошо. Я узнал, что мотель заложен в банке Крюдешанка, к тому же под такие проценты, что рано или поздно гостиницу все равно придется продать за полцены.

– Вы, наверное, преувеличиваете? – выразил я сомнение, разглядывая спартанскую обстановку комнаты.

Мебель была старинная. Массивный дубовый письменный стол с бесчисленными ящиками казался лишь дополнением к еще более массивному шкафу. Они, очевидно, вышли из–под рук одного и того же мастера и были щедро оснащены здоровенными замками сложной конструкции, с помощью которых в прошлом веке пытались уберечься от воров.

– Я не рассказал вам и половины, – Хуго Александер в отчаянии махнул рукой. – Не хочется плохо думать о других, но я подозреваю, что Ионатан Крюдешанк намеренно хочет меня разорить. Не из ненависти. Но мне принадлежит нечто такое, что он уже давно жаждет заполучить. Позже покажу…

Отличный портвейн снова оказался на столе. От беседы о том, каким я представляю себе фильм об александрийцах, мы после нескольких стопок перешли к самой Александрии.

Совершенно позабыв о своих финансовых затруднениях, Хуго Александер принялся рассказывать ее историю.

В те времена, которые уже можно назвать легендарными, когда Синее озеро еще не называлось Понтом, воды его были так чисты и прозрачны, что в солнечный день можно было рассмотреть каждую чешуйку у рыбы, обитавшей в его глубинах. Рыбы было прорва, к тому же самых ценных, редких пород. Иеремия Александер узрел в этом перст божий. Избавившись от забот о пище, апостол третьего пришествия Христа мог без помех отдаться своим проповедям.

– Приготовил для вас маленький подарок, – сообщил Хуго Александер, когда мы вернулись в его кабинет.

Воду уже вытерли, но пол отдавал сыростью, поэтому включенный Александером электрический камин был весьма кстати.

– Вы ведь по моей вине не успели с утра забежать в магазин, – Хуго Александер улыбнулся, подавая мне зонтик, – можете посчитать его гонораром за то, что внимательно слушали мой рассказ… Теперь же будет самое интересное – наглядное пособие.

Какое–то время Александер возился, отпирая шкаф. Сначала надо было открыть дверцу, затем замок откидного пюпитра у секретера, наконец, выдвинуть скрытый за ним большой выдвижной ящик.

Хуго Александер благоговейно вынул две необычного вида шкатулки. Одну из них отпер ключом, хранившимся в ящике письменного стола, и, не скупясь на комментарии, стал вытаскивать на свет божий пожелтевшие от времени бумаги. Делал он это с таким торжественным выражением лица, словно то были драгоценные камни.

Все документы оказались так или иначе связаны с историей Александрии. С особым волнением познакомил он меня с проповедями Иеремии Александера, написанными им собственноручно, к тому же гусиным пером.

Только теперь я как следует разглядел владельца коллекции. Сухощавый, гладко выбритый, с большими стеклами очков в простой металлической оправе на длинном утином носу, он, по–моему, занимался не своим делом. Ему куда больше пристало бы быть архивариусом, нежели владельцем мотеля. Его тонкие узловатые пальцы как бы ожили, я бы сказал, даже одухотворились, когда Хуго Александер, сопровождая выразительными междометиями каждый новый документ, стал раскладывать свои манускрипты на столе. Обгрызенные мышами края, чернила, которым время придало фиолетово–зеленоватый тон, – все свидетельствовало о том, что иным бумагам не менее сотни лет.

Хуго Александер, словно извиняясь, улыбнулся:

– В нашем городе все что–нибудь да коллекционируют. Иначе хоть помри от скуки. Басани, пусть он и бывший гангстер, целое состояние потратил на скульптуры…

С интересом осмотрел шкатулку. Ее медную поверхность покрывала многолетняя патина цвета болотного мха. Патина покрывала и ножки шкатулки – крылатых медных херувимов, на плечах которых покоился ящичек.

– Это семейная реликвия, – пояснил гостеприимный хозяин. – В десяти таких шкатулках Иеремия Александер хранил свое святое писание, которое весьма отличалось от канонического.

Вторую шкатулку Хуго Александер открыл с еще большим благоговением. В ней лежали свитки, их возраст был значительно старше остальных документов. На ткани – так показалось мне – выстроились буквы, напоминавшие иероглифы.

– Что за странный материал! – невольно воскликнул я.

– Это папирус! Буквы – древнееврейские.

– Да? – не мог я не удивиться. – Вы не станете ведь утверждать, что Александрия существовала еще во времена царя Соломона?

– Отнюдь нет! – улыбнулся Хуго Александер. – И все же эти документы непосредственно связаны с историей нашего города. Это личные письма. Адресат неизвестен. Что же касается отправителя, то, по твердому убеждению Иеремии Александера, им был не кто иной, как сам Иисус Христос.

– Фантастика! – Я рассмеялся, но решил, что эти свитки обязательно займут в моем фильме соответствующее место.

Это была не только экзотика, на редкость красочная в своей наивности легенда. Свитки представляли собой квинтэссенцию Александрии, в том числе и своеобразного ее юмора. Я начинал понимать, отчего Пророк со своей долгогривой паствой бросил якорь именно здесь, а не в каком–либо ином месте.

Город, где период дождей напоминает одну из десяти казней египетских, где озеро, некогда столь богатое ценной рыбой, превратилось в вонючую лужу, мог и впрямь заставить кого–то поверить в существование мстительного и гневного бога.

– Причина этой веры – не столько фантазия, сколько недостаточное образование, – улыбнулся хозяин мотеля. – Иеремия Александер и не слыхивал, что в отличие от Египта, в Палестине, где, по Новому Завету, жил Христос, применяли не папирус, а пергамент. Без сомнения, это подделка. Но рукопись все же насчитывает, по–моему, добрую тысячу лет. Ионатан Крюдешанк предложил мне за нее десять тысяч. Вдумайтесь только, он, как и Иеремия Александер, убежден, что письма действительно написал Христос. Знаете почему? В одном письме говорится: «Я приду во второй раз, но люди снова меня отринут. Только мое третье пришествие положит начало царствию небесному на земле. Тогда каждому воздастся за его грехи, лишь горстка избранных спасется от гибели».

– Похоже, третье пришествие должно совпасть с третьей мировой войной, – сыронизировал я.

– Пророк вовсе не думает так. Тотчас после появления в Александрии он посетил меня, пожелав познакомиться с письмами, о которых был наслышан. То место, где речь идет о наказании грешников, Пророк относит к нашим дням.

– Значит, здесь и коренится его теория о том, что людей надо уничтожать, ибо они сами обрекли себя на это? Не кажется ли вам, что он избрал Александрию местом своего пребывания именно из–за этих писем? – рассуждал я.

Хуго Александер удивленно посмотрел на меня.

– Я не думал об этом, но…

– Смотрите только, чтобы не выкрали свитки, – предупредил я

– Сам я думаю, что более всего мне надо остерегаться Ионатана Крюдешанка. Он рассчитывает меня разорить и таким образом получить папирусы… Я убежден, что письма имеют большую историческую ценность хотя бы из–за своей древности. Однажды собрался с духом и отвез на экспертизу к профессору Петерсену, но…

Хуго Александер остановился на полуслове. Взглянув на часы, он быстро включил радио.

– Местные известия, – извинился он. – Обычно не слушаю, но на этот раз лично заинтересован.

Начало передачи он прозевал. Диктор продолжал свой рассказ.

… – редкий случай, когда метеорологические прогнозы исполняются. Александрийцы помнят, что в минувшем году предсказывалось жаркое лето. В действительности же несколько дней оказались настолько холодными, что кое–кто уже готов был достать из шкафа шубу. На этот раз период дождей наступил действительно значительно раньше времени. Циклон с западного побережья распространяется все дальше в средние широты, вызывая невиданно сильные ливни. Подобного потопа в Александрии не регистрировали с 1932 года. В течение нескольких часов озеро Понт, выйдя из берегов, залило окрестности. Александрийцы, живущие вблизи озера, поспешно эвакуируются…

– Очень хорошо! – обрадовался, к моему удивлению, Александер. – Мотель теперь будет битком набит. Тотчас же прикажу подготовить дополнительные кровати. Прошу меня извинить! – И он принялся поспешно складывать в шкатулки свою коллекцию.

Именно в этот момент и появился Грегор Абуш. Увидя свитки, он насмешливо мне подмигнул. Серые глаза, в глубине которых сверкали зеленоватые искорки, как–то не подходили к его тяжелой голове и широкоплечему туловищу, более соответствовавшим эдакому провинциальному стражу порядка.

– Что я вижу? Знаменитые письма! Очевидно, ты пытался внушить Латорпу мысль об их чрезвычайной ценности. Не верьте ему, Латорп! По–моему, он просто ищет дураков. Ведь у каждого александрийца есть своя идея фикс… Я, например, во сне и наяву вижу какое–нибудь сложное преступление, которое лишь мне будет по силам распутать. Хуго надеется с помощью своих сказочек поймать как на наживку легковерного богача, который в обмен на факсимиле Христа готов уплатить его долги.

– Смейтесь, сколько хотите, но мне действительно кажется, что эти свитки куда ценнее, чем вы думаете.

– В этом случае ты хранил бы свои уникальные ценности в банке, а не в шкафу, который может взломать парнишка.

– Не твое дело! – побледнел от злости Хуго Александер. Грегор Абуш, удовлетворенно улыбнувшись, вышел вместе со мной из дома.

– Приехал за вами, – пояснил он. – Обещал показать Александрию, так зачем же откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. К тому же район, куда мы отправимся, один из самых характерных уголков города. Именно в период дождей здесь как бы зажигается предупредительный сигнал.

Я охотно согласился. Где гарантия, что, оборудовав дополнительные спальные места, Хуго Александер не начнет снова приставать ко мне с очередными побасенками из истории Александрии.

На всякий случай я зашел в свою комнату в надежде застать Дэрти. Напрасно. Администратор сообщил, что он не появлялся и не звонил по телефону.

В автомобиле Грегор Абуш прежде всего пояснил, что мы едем, чтобы встретиться с неким Непомуком Берлундом.

– В Новом Виндзоре я собрал кое–какие сведения, – рассказывал он. – Только что возвратился. Дежурный в полиции сказал, что мне несколько раз звонил Берлунд. Ему во что бы то ни стало нужно со мной поговорить. Просил приехать к нему, как только вернусь.

– Нетрудно заметить, что местной полиции нечего делать, раз вы можете позволить себе сломя голову мчаться к каждому, кто только хочет вас увидеть.

– Не совсем так. Берлунд какое–то время служил у меня. Он бы не стал меня затруднять, если бы речь не шла о чем–то серьезном.

Я беспокойно вертелся на сиденьи. Ремень безопасности до боли врезался в грудь. И так же болезненно кольнула мысль, что я оказался последним болваном, спутавшись с Дэрти.

Не было никакого основания связывать звонок совершенно неизвестного мне Берлунда с делами Дэрти в Александрии, но так уж случается, что какое–то, казалось бы, нейтральное слово вызывает цепную реакцию. Совершенно против собственной воли в моей памяти выстраивались в ряд отдельные, не совсем понятные фразы, которые довелось услышать во время разговора Дэрти с Альбертом.

Улица была вся залита водой, струи грязи то и дело ударялись в ветровое стекло, заставляя меня вздрагивать. Я никак не мог отделаться от чувства, что меня втянули в какую–то нечистую игру, для которой нельзя вообразить более подходящего фона, чем Александрия в дни большого потопа.

7

Когда мы въехали в квартал, который в соответствии с терминологией александрийцев назывался Набережной Понта, жгуты дождя, словно свитые из дюжин обычных струек, уже во всю силу стегали по невзрачным домишкам, мимо которых проезжала наша машина. Видневшиеся вдали корпуса фабрики «Посейдон» еле угадывались за темной завесой ливня. Озеро, которое за городом простиралось насколько глаз достанет, здесь суживалось.

Наш автомобиль остановился рядом с грузовиком, набитым каким–то скарбом. Он стоял у маленького дома, порог которого уже омывала вода. В дверях с рюкзаком за спиной и телевизором в руках показался хозяин дома.

– Где живет Берлунд? – спросил начальник полиции.

Освободившись от ноши, хозяин указал нам на один из соседних домов – лачугу у бухты, уже наполовину скрытую под водой.

На волне, которая то и дело заливала окна, качалось что–то белое. Это вместе с мыльной пеной и плававшим в ней мусором к окну подплыла большая рыба, подставив струям дождя белый вздутый живот.

– Дохлая, – коротко констатировал я.

Начальник полиции пожал плечами:

– Что тут поделать? Запрещения, инструкции – все это коту под хвост. Промышленники все равно спускают химикалии в озеро. Да и домохозяйки отнюдь не ангелы…

– А как с канализацией, начальник? – вмешался владелец затапливаемого домика. – В центре она, само собой разумеется, в порядке, как и все остальное. Как–то я со скуки насчитал в одном только центральном сквере три десятка урн для мусора. До Набережной Понта прогресс так и не добрался… А что добралось?

– Грязная вода? – криво усмехнулся начальник полиции.

Заметив, что вода, преодолев порог, стала заливать дом, наш собеседник бросился внутрь. Спустя минуту он вернулся со сжавшимся в комочек мяукающим котенком.

– На шкаф залез, еле достал, – пояснил он, гладя котенка, и зло добавил: – Хотите знать, где сейчас находится Берлунд? Ищите на заводе. Крюдешанк милосердно позволил всем, кого милостивый боже наказал за грехи пока лишь этим малым потопом, перебраться в консервный цех.

Из кабины он выразительным жестом указал на жилище Берлунда. Быстро поднимавшаяся вода залила его уже вконец, забросив гребнем волны дохлую рыбу на низкую крышу. Зацепившись за телевизионную антенну, она лежала на спине. Стеклянные, выпученные как будто от негодования глаза взирали на пустые бутылки и ржавые консервные банки, качавшиеся в грязной пене.

В консервном цехе Берлунда мы так и не обнаружили, зато лицезрели необычную картину.

Среди стерильно белых гигантских котлов в паутине автоматических линий стояли раскладушки, а рядом с ними – чемоданы, узлы, посуда. Кое–где светились экраны цветных телевизоров.

Жертвы наводнения смотрели соревнования по баскетболу. Какой контраст между этими бездомными людьми, которые казались такими маленькими и ничтожными на фоне гигантских автоклавов, и радостно взволнованной толпой на экране!

Старичок с морщинистым лицом, подогревавший на электроплитке какое–то коричневатое варево, посоветовал поискать Берлунда в упаковочном цехе, который Ричард Бейдеван использовал в качестве съемочного павильона.

– Все киноактеры там собрались, – на минутку отвернувшись от экрана телевизора, улыбнулся нам его сосед.

Мы шагали по двору, где все свидетельствовало о недавней напряженной работе. Под навесом невольно бросались в глаза яркие наклейки консервов, сложенных в проволочные ящики.

– Это изобретение отца Ионатана, – пояснил начальник полиции, подбросив в руке коробку консервов. – У каждой породы рыбы – этикетка своего цвета. Здесь вот та самая, что вы видели сейчас мертвой. У нас ее называют озерным тайменем. Своего рода последний из могикан. Остальные редкие породы вымерли. В том числе и золотой озерный таймень. Он был таким вкусным, что Иеремия Александер в одной из проповедей назвал этот вид тайменя самым ярким подтверждением чудес господних.

Мы свернули налево и вскоре попали в узкий проход между складами. Они стояли на стальных опорах вдоль берега. Я невольно зажал нос.

– Противогаз бы сюда, – бросил я иронически.

– Милости прошу, – начальник полиции кивнул на контейнер из пластика, из которого тянулась резиновая трубка с респиратором. – Иначе в сезон дождей работать на складе просто невозможно. Разбежались бы все, даже те, кто получал так называемую надбавку за безбрачие.

– Надбавка за безбрачие? – удивился я. – Вот уж не слыхал никогда!

– Каприз Ионатана Крюдешанка. Тех, кто, вступая в секту, давал торжественное обещание не вступать в брак, он всячески поддерживал.

С чувством облегчения мы увидели, наконец, упаковочный цех. Он находился поодаль от берега, к тому–же на пригорке, поэтому мерзкий запах здесь почти не ощущался.

На пороге я невольно застыл в удивлении.

Передо мной была часть фасада «Палаты Гермеса» с дверьми и двумя дорическими колоннами. Чуть дальше – макет, изображавший уголок операционного зала банка.

– Ричард Бейдеван использовал это помещение как съемочный павильон и одновременно свою контору, – пояснил Грегор Абуш, поздоровавшись с блондинкой, выглядывавшей из среднего окошечка бутафорского банковского зала.

Дубовая панель внизу и матовое стекло сверху отделяли мнимых работников банка от мнимых посетителей. Однако эта иллюзия, созданная из гипса, подмалеванного картона и стекла, занимала каких–нибудь метров двадцать.

Подлинной в бутафорском мире была лишь блондинка в окошечке, деловито вертевшая ручку арифмометра.

– Даниэла, кассирша съемочной группы, – познакомил нас начальник полиции. – Кроме того, Бейдеван поручил ей маленькую роль в фильме… А где остальные «артисты»? Я ищу Берлунда.

– Не знаю, – коротко ответила девушка, не отрывая взгляда от своих бумаг. – Всех отсюда прогнала, такой шум подняли, что аж в голове гудит. Мне еще сегодня надо выслать расчеты.

– Ричард Бейдеван не появлялся?

– Где там, дома сидит. Час назад звонила. Судя по голосу, совсем наклюкался.

На Берлунда мы наткнулись случайно. В заводской церкви, куда заглянули из чистого любопытства.

Возведенная из железобетона, она была без окон и украшений, если не считать бюст основателя секты на крыше. А изнутри изображала церквушку из нетесанных бревен, которую Иеремия Александер в 1822 году построил примерно в том же месте.

Стены, скамьи, простой алтарь и примитивная кафедра, с которой Ионатан Крюдешанк обычно выступал со своими проповедями, – все это было из той же необработанной древесины. О современности напоминали лишь неоновые светильники и электрические провода, которые тянулись от микрофона на кафедре к громкоговорителям.

Церковь могла принять около двухсот богомольцев. Крюдешанк был достаточно разумен, чтобы понять, что больше не привлечь ни повышениями по службе, ни доплатами за безбрачие.

Зайди он сейчас сюда, его наверняка хватил бы удар. Алтарь был превращен в столик забегаловки. На разостланных газетах стояли бутылки «Александрийского нектара» вперемешку с початками кукурузы и ломтиками консервированной колбасы. Вокруг алтаря на скамьях сидело человек десять.

– Непомука Берлунда кто–нибудь видел? – спросил начальник полиции.

– Вот я, – поднялся навстречу долговязый мужчина лет тридцати в джинсовом костюме и ковбойской шляпе. Он сделал основательный глоток из бутылки, не спеша закусил кукурузой и колбасой и сказал: – Хорошо, что пришли, Абуш, я уже собирался…

– Неужели вы не испытываете неловкости? – начальник полиции выразительно покосился на алтарь. – Я отнюдь не моралист, но это, по–моему, смахивает на кощунство.

– Я бы назвал это скорее деликатностью, – усмехнулся Берлунд.

– Разве лучше, если бы мы выпивали в консервном цехе у всех на виду? Кое–кто из бывших рабочих Крюдешанка не может себе позволить и кружки пива. А здесь на нас взирает один господь бог, которому нечего нам завидовать…

– Ведь он от выпивки воздерживается, – засмеялся кто–то из компании. – Не сердись, начальник, пока Крюдешанк нам платил, мы были готовы поверить всему, даже тому, что завтра наше озеро перестанет смердеть. Кому же теперь нам верить, Винценту Басани, что ли?

Дождь немного стих. Мы с Берлундом уселись под навесом на прозрачных коробах. В них пестрели этикетки, которым не доведется украсить некогда прославленные консервы «Посейдона».

– Что на сердце? – начал разговор начальник полиции. – Если окажется, что ты меня вытащил сюда, чтобы выжать десятку еще на бутылку–другую, то я засажу тебя по шестому дополнению к статье 121 уголовного кодекса.

– Шестое дополнение? – Берлунд нахлобучил свою ковбойскую шляпу. – Обман с целью незаконной наживы, если мне не изменяет память.

– Не изменяет, – подтвердил Грегор Абуш. – Предусмотрено наказание от одного до трех лет. В случае чистосердечного признания обвиняемый, если не был ранее судим, может надеяться получить год условно.

– Обвиняемый согласен. Но прежде всего десятку! – протянул руку Берлунд.

Обмену этими репликами не сопутствовала ни одна улыбка. Тогда я еще не знал, что одна из особенностей александрийского юмора – серьезное, даже мрачноватое выражение лица, что придавало их шуткам особый смак.

Я был готов выложить эту десятку Берлунду из собственного кармана – такое облегчение почувствовал, убедившись, что мои недобрые предчувствия лопнули как мыльный пузырь.

Однако, к моему удивлению, Берлунд начал совсем в другом тоне:

– Я не уверен, но мне кажется, что полиции… – он остановился, недоверчиво взглянув на меня.

– Латорп мой старый приятель, – успокоил его Грегор Абуш. – Говори смело. Что случилось?

– Карпентер обещал быть через четыре часа, чтобы выплатить нам остальные деньги. Исчез, словно в колодец упал. Всю Александрию обзвонил, никто его не видел.

– Карпентер?

– Да. Главный оператор фильма, в котором я принимаю участие в качестве рядового гангстера… Я собрался с духом, позвонил даже режиссеру, ну, этому Ричарду Бейдевану. Похоже, он проглотил всю годовую продукцию винокурни Басани. Послал меня ко всем чертям.

– Повода для беспокойства не вижу, – пожал плечами Грегор Абуш. – Вероятно, надрался с горя.

– С какого там еще горя?

– Оттого что период дождей наступил раньше обычного. Съемки придется отложить на неопределенное время.

Берлунд коротко рассмеялся в ответ:

– В таком случае могу вас поздравить! Во–первых, из пьяного бреда режиссера я сделал вывод, что он Карпентера сегодня вообще не видел.

– А во–вторых? – спокойное, обычно не слишком выразительное и подвижное лицо Грегора Абуша напряглось.

– Важнейший эпизод фильма «Частная жизнь Долли Кримсон» уже снят.

– Вы ошибаетесь! – воскликнул я. – Дэрти только сегодня уехал в Новый Виндзор встретить главного оператора… Как там его зовут… Да, Карпентера. Кроме того, мне доверено снять документальный киноочерк об Александрии, в котором, между прочим, будет показано, как снимается упомянутый вами гангстерский фильм.

– Что вы хотите этим сказать? – прищурил глаза Берлунд.

– То, что без меня ни один важный эпизод снят не будет!

– Вы осмеливаетесь назвать меня лжецом?! – рука Берлунда молниеносно скользнула к широкому ковбойскому поясу, имитируя характерный жест, которым герои вестерна выхватывают из кобуры пистолет. – Ах, да, совсем забыл: мой револьвер заложен в ломбарде!

Он скорчил смешную мину, на всякий случай глянув на меня, оценил ли я его юмор.

– Ну ладно, согласимся, что я лгун. Когда Дэрти поехал за Карпентером в Новый Виндзор?

– Где–то около десяти.

– Но у меня есть добрых двадцать свидетелей, лицезревших Карпентера ровно в десять в съемочном павильоне. И по меньшей мере вдвое больше народу видело его в банке с половины одиннадцатого до одиннадцати. После этого его никто не встречал… Ладно, я не какой–нибудь садист, играть на ваших нервах больше не буду. Под руководством Карпентера мы снимали сегодня эпизод ограбления банка.

– Что?! – воскликнул я.

– Что слышали. То обстоятельство, что в съемках не участвовали ни режиссер, ни исполнительница главной роли, с самого начала показалось мне подозрительным. Когда Карпентер, который обещал нам тотчас же привезти деньги, куда–то подевался, я счел нужным позвонить начальнику полиции. Судя по тому, что вы сказали, здесь определенно что–то не в порядке.

– Где ближайший телефон?! – Грегор Абуш моментально оторвал свое тяжелое тело от ящика, на котором сидел.

– Берлунд! Поздравляю! – Абуш бросил трубку. – Ты, вероятно, единственный человек в мире, который ограбил банк, сам того не подозревая!

– Вот так штука! – фыркнул Берлунд. – Мне за это ограбление полагается сотня, к тому же половина улетучилась вместе с Карпентером, а вот ему и Альберту…

– Альберту? – Я в смущении переводил взгляд с одного собеседника на другого, словно в поисках поддержки. На какое–то мгновение даже показалось, что меня разыгрывают.

– Голова кругом идет, – признался я. – Скажите прямо и ясно. Банк ограблен?

– И еще как! – подтвердил Грегор Абуш. – Очистили главный сейф.

– Какая сумма похищена?

– Это знает, вероятно, только сам Крюдешанк. Вам надо учесть, Латорп, это не общественный банк, контролируемый акционерным обществом, а маленькая частная лавочка, где, кроме хозяина, никто не знает, соответствуют ли занесенные в гроссбух цифры действительности.

– Ну так позвоните Крюдешанку!

– Уже звонил. Он не в состоянии говорить. Сейчас у его постели хлопочет наш лучший врач Метьюзал. Известие о нападении на банк свалило Крюдешанка. Доктор опасается, не инсульт ли это. В таком случае его придется перевезти в Новый Виндзор, у нас даже приличной больницы нет. Сторожа банка уже увезли туда… А теперь, Латорп, простите… Хочу, наконец, послушать, что расскажет Берлунд.

– Для протокола? – Берлунд поморщился. – Допросите какого–нибудь другого участника ограбления. Моя манера изложения не очень подходит для официальных документов. Разве не помните? Именно поэтому начальство в Новом Виндзоре решило, что с таким языком, как у меня, на полицейской службе делать нечего. Хорошо еще, что полудохлые рыбы, с которыми пришлось после этого иметь дело на заводе, особенно не возражали.

– Знаю, знаю, – Грегор Абуш, смеясь, хлопнул Берлунда по плечу. – Официальный протокол позже составит сержант Александер… Валяй!

8

Вот что рассказал Непомук Берлунд.

«Собрались мы в упаковочном цехе в десять часов. Ежедневно примерно в это время появляется обычно режиссер Бейдеван. Иногда снимался небольшой эпизод, чаще – проходили репетиции. Когда Бейдеван вставал с левой ноги, быть может, с похмелья, то он сообщал нам, что мы можем убираться к черту.

Все мы, как простые статисты, так и те, кто получил какую–нибудь рольку, работали раньше на консервном заводе. Манной небесной показались нам те гроши, которые подбрасывая нам Дэрти. У нас была аккордная оплата, за репетиции и в свободные дни нам не платили ничего.

Сегодня вроде бы намечалось репетировать эпизод с ограблением, конкретно – сцены перед банком и в операционном зале у кассовых окошек. Пистолеты с холостыми патронами и черные маски раздавали заранее.

Точно в десять часов к цеху подъехал автобус съемочной группы с установленной на крыше аппаратурой. Из кабины вышел человек, в котором я узнал нашего главного оператора Уолтера Карпентера.

В первый день, когда режиссер отбирал статистов и исполнителей эпизодических ролей, Карпентер крутился здесь же, однако скоро уехал.

Одним словом, у него не было никакой нужды объяснять нам, кто он такой. И все же Карпентер напомнил, что именно ему выпала честь увековечить Александрию в фильме «Частная жизнь Долли Кримсон», в котором нам, в свою очередь, оказана честь ограбить банк.

Парни приняли эту шутку, как положено. Чего–чего, а чувства юмора им хватало.

– И какой будет наша доля? Тысяч десять на голову придется? – веселился Кристиан Арчински.

До закрытия завода он выполнял обязанности пономаря секты третьего пришествия. Именно потому режиссер и доверил ему играть бывшего монаха, добровольно присоединившегося к банде гангстеров Долли.

– Получите достаточно, – ответил ему в тон Карпентер. – А пока вам причитается аванс.

Статисты получили по десять монет, исполнители эпизодических ролей – пятьдесят.

После этого он объявил, что период дождей, как предсказывает последний метеопрогноз, может начаться в любой момент, поэтому съемки ограбления банка откладывать нельзя. Режиссер заболел. Он сам его заменит. От репетиции придется отказаться.

– Каждый из вас сколько угодно видел по телевидению или в кинохронике, как гангстеры врываются в банк. Делайте то же самое, что и они. Не жалейте патронов и вопите благим матом: «Руки вверх!».

Затем он разделил нас на две группы. Статистам было поручено размахивать пистолетами и стрелять холостыми через головы работников банка и посетителей. Так называемым актерам, а значит и мне и Кристиану Арчински, было наказано к тому же и вопить, не щадя глотки.

Несколько минут уделил он и Даниэле Александер. Ей предстояло изображать случайную посетительницу банка, которую нападение гангстеров напугало до смерти.

– Между прочим, сколько у вас в кассе денег? – спросил Карпентер.

– Приблизительно тысяча. Было больше, но исполнительница главной роли Tea Кильсеймур взяла аванс.

– Дайте сюда! – Карпентер, сосчитав деньги, положил их в сумочку Даниэлы. Затем показал, как ей надо сыграть эпизод.

Она подходит к окошку, чтобы сделать взнос. В этот момент врываются гангстеры. В страхе она роняет деньги, банкноты рассыпаются по полу…

Вначале Даниэла сыграла эту сценку довольно неловко. Однако затем ей удалось, как обычно выражаются критики, «войти в образ». Когда мы смотрели, как Даниэла, ползая на коленях, тщательно собирает упавшие ассигнации, нетрудно было поверить, что это ее собственные деньги.

– А где же исполнители главных ролей? – спросил я.

– Подъедут прямо к банку, – коротко ответил Карпентер.

– Тогда нам спешить некуда, – удовлетворенно заметил Кристиан Арчински. – Можем по дороге заглянуть в «Прекрасную Елену» и хлопнуть по стаканчику.

– Ничего подобного! – рявкнул Карпентер, посмотрев на часы. – Наоборот, дорога каждая минута. Мы никак не должны опоздать.

– Вы–то да, но не мы. Пока вы будете снимать «сольную партию» Теи Кильсеймур, остальным делать нечего, – возразил Кристиан Арчински. – По сценарию Долли Кримсон, роль которой играет Tea Кильсеймур, первой входит в операционный зал банка. Только потом там появляется ее возлюбленный, то есть Альберт Герштейн, вместе с остальными членами банды.

Кристиан Арчински действительно прочитал сценарий от корки до корки. Не случайно он долгие годы выполнял в секте обязанности пономаря. И сценарий он изучал тщательно, чтобы знать, в каком месте ему, так сказать, надо произнести свое «аминь!».

Карпентер терпеливо разъяснил, что авторы сценария внесли ряд поправок.

Вначале действительно намечалось создать образ Долли Кримсон в соответствии с прототипом – знаменитой Алмазной Молли, стоявшей во главе банды гангстеров. В мужском костюме, без маски, с пистолетами в обеих руках она показывала чудеса храбрости. Одно ее появление вселяло ужас.

Однако господин Дэрти в последний момент потребовал от сценаристов усложнить интригу.

В новом варианте нападением на банк руководит возлюбленный Долли. Находясь в надежном укрытии, сама Долли планирует преступные акции, но участия в них не принимает. Даже для дележа награбленного она появляется в парике и в маске.

– Выходит, что Tea Кильсеймур сегодня вообще сниматься не будет, – сделал я вывод.

Мне эти перемены были не по нутру, Tea Кильсеймур смазливее всех известных мне жительниц Александрии. Я бы охотно договорился с нею о свидании, но… сами понимаете, мне, рядовому бандиту, нечего надеяться, что стоящая неизмеримо выше по своему положению руководительница банды согласится провести время в моем обществе. Поэтому я уже заранее радовался тому, что хоть в банке смогу полюбоваться на нее.

После инструктажа нас посадили в автобус. За рулем был сам Карпентер. Это обстоятельство вызвало у меня известное удивление. Шофера съемочной группы я утром видел в баре «Прекрасной Елены».

Как бы угадав мои мысли, Карпентер крикнул из своей кабины:

– Приходится мне сегодня самому гнуть спину за всех! Я и оператор, и режиссер, и шофер в одном лице. Но не бойтесь, от этого ваша доля добычи не уменьшится! Скорее наоборот!

Шутка Карпентера вызвала смех. Если не считать меня и Кристиана Арчински, никто толком не выслушал объяснений, что шофер, мол, послан в Новый Виндзор за пальмами, необходимыми для съемок следующего эпизода.

– Знаю, – подтвердил Кристиан Арчински. – Эта сцена, где Долли распределяет награбленный миллион среди членов банды. Я, то есть бывший монах, роль которого мне доверена, недоволен своей долей. Тогда в припадке гнева Долли стреляет по пальме, под которой я стою…

– Ничего подобного, – отозвался из кабины Карпентер. – Пальмы останутся, зато стрельбы больше не будет.

– Не будет? – Кристиан Арчински почувствовал себя обойденным. Он ведь надеялся именно в этой сцене показать по–настоящему свое актерское умение и, возможно, получить соответствующую доплату. – Почему же не будет?

– Потому что при дележе добычи никаких разногласий не предвидится. Все останутся довольны, – продолжал шутить Карпентер.

По дороге в банк мы остановились у полицейского управления, где нам выделили двух полицейских. Карпентер объяснил их задачу – обеспечить порядок во время съемок. Конкретно – отгородить улицу перед банком с помощью троса и не пускать любопытных александрийцев за оцепление.

Автобус остановился неподалеку от банка, полицейские слезли с мотоциклов и протянули трос. Вначале прохожих было мало, но как только люди увидели наши черные маски и пистолеты, тотчас же собралась целая толпа.

Узнав, что происходят съемки фильма, а не настоящее ограбление, они вроде бы обманулись в своих ожиданиях, но никто не ушел.

По ту сторону троса собралось человек пятьдесят. Если не ошибаюсь, среди них я увидел и Луиса, ну, того журналиста, который недавно перебрался сюда из столицы. Заметил и одну знакомую девушку, даже поднял маску, чтобы поздороваться. Она крикнула мне:

– Ты, пожалуйста, поосторожней там! Мой жених работает во втором окошке, он не застраховал жизнь, надеюсь, ты его не застрелишь! И меня не забудь! Когда получишь свою долю от награбленного миллиона, купи мне новый зонтик.

Выкрикнув эти остроты в духе александрийцев, девушка попыталась пролезть под тросом, чтобы оказаться поближе к месту событий. Один из полицейских довольно грубо оттолкнул ее.

Как подобает джентльмену, я собрался было заступиться за свою знакомую, но именно в тот момент Карпентер приказал:

– Парни, за дело! Начинай грабить!

В соответствии со сценарием следовало бегом ворваться в операционный зал. Однако дорогу нам преградили работники банка, которым не позволило оставаться на своих местах любопытство. Двери они освободили лишь в последний момент. Рассыльному банка, который немножко задержался, зазевавшись, Кристиан Арчински приставил пистолет к животу, к тому же стукнул его разок–другой.

Это была импровизация. Очевидно, помня о том, что вылетел эпизод, в котором Долли, стреляя в пальму, угрожает его жизни, Арчински компенсировал себя личными поправками к сценарию.

Словом, мы не вбежали, а бодро вошли в зал. Каждый из нас более–менее старательно отрабатывал выданный аванс, однако особого рвения мы не проявили. Я строго придерживался инструкции. Заорал истошным голосом и нажал на спусковой крючок. Патронов у меня не осталось, поэтому эти мои действия, не сопровождаемые грохотом выстрелов, оставили комическое впечатление. Кассир за вторым окошком (жених моей знакомой), который поднял было руки и скорчил испуганную гримасу, чуть не повалился со смеху.

Даниэла, стоявшая у того же окошка, невольно фыркнула. Вовремя вспомнив свою роль, она завизжала и под дулом пистолета выронила свою сумочку. Забыв, что изображаю гангстера, я совершенно автоматически нагнулся, чтобы помочь даме. К счастью находчивый Кристиан Арчински ловко спас положение.

Наступив ногой на сумочку, он грозно прикрикнул на меня:

– Прочь, негодяй! В нашей банде таким, как ты, нет места! Мы бесстрашные головорезы Долли Кримсон, а не какие–нибудь мелкие карманники!

Рассыльный банка, стоявший здесь же (как и все, с поднятыми руками), услышав эту реплику Кристиана Арчински, не смог сдержать смеха.

Тогда Арчински, уже полностью почувствовав себя в шкуре кровожадного бандита, подскочил к нему и, легонько стукнув дулом пистолета по голове, рявкнул:

– Закрой пасть! Смеяться сможешь в гробу!

Рассыльный так перепугался, что отступил к самой стене

и поднял руки по возможности выше. В этой застывшей позе он оставался еще тогда, когда мы уже покидали банк. Зато другие участники съемки, особенно посетители банка вели себя не очень естественно. Они охотно приняли участие в игре, однако знали, что наши пистолеты заряжены холостыми патронами, а под пугающими масками скрываются их добрые знакомые, и это мешало им убедительно ужасаться налету гангстеров.

За это время к банку подъехал черный лендровер. Карпентер покинул нас, чтобы снять подъехавшую машину, из которой вышел исполнитель главной роли.

Он был одет в мешковатый балахон до пят, открывающий взору только туфли, черный капюшон полностью скрывал лицо.

Теперь, ретроспективно рассматривая этот момент, не берусь утверждать на все сто, Что это был Альберт Герштейн. Тогда же в этом ни у меня, ни у других не было ни малейшего сомнения.

Фигура, насколько помню, соответствовала фигуре Альберта, голос так и не довелось услышать. Когда человек в капюшоне вошел в зал, мы, согласно сценарию, почтительно уступили ему дорогу. Не обращая на нас ни малейшего внимания, он спустился по лестнице в подвальное помещение. Это высокомерие полностью соответствовало роли. Мы были рядовыми гангстерами, он – вождем банды, высшим существом. Я недостаточно ловко отскочил в сторону, и он оттолкнул меня стволом автомата – как какой–то неодушевленный предмет.

Не могу припомнить, сколько времени прошло после того, как он с Карпентером спустился вниз. По–моему, не более пяти минут. Когда они возвратились, Альберт (если это был он) нес на плече довольно большой доверху набитый брезентовый мешок.

Я заметил (именно это обстоятельство уже тогда показалось мне странным), что Карпентер эту сцену уже не снимает. Повесив ручную камеру на плечо, он проворно направился к выходу. Вслед за ним, почти задевая автоматом спину Карпентера, шагал с добычей исполнитель главной роли.

Еще по–настоящему не поняв, кончилась ли съемка, я проводил их до дверей. Мы с Кристианом Арчински вышли на улицу как раз в тот момент, когда они оба садились в машину. Увидев нас, Карпентер высунулся из окна. Второй ему что–то шепнул. Голоса, понятно, мы и на этот раз не услышали.

Уезжая, Карпентер крикнул нам, чтобы мы взяли автобус и ожидали его в съемочном павильоне. Он скоро будет там, чтобы окончательно рассчитаться с нами.

На этот раз он не пытался шутить. Скорее наоборот. В голосе Карпентера мне послышались какие–то странные нотки.

Сунув ставший теперь лишним пистолет в карман и сняв маску, я вернулся назад. Теперь, когда я больше не участвовал в съемках, было бы неприлично показываться знакомым в этой черной гангстерской маске. Заметив, что Даниэла, неловко нагнувшись, собирает выпавшие из сумочки деньги, я, как положено джентльмену, бросился ей на помощь (на этот раз уже без помех).

Вокруг все смеялись, обменивались шутливыми репликами. Никто из персонала банка не спешил начать свою работу. Некоторые продолжали играть, комически шаржируя свою роль.

Арчински выдумывал все новые и новые сцены, демонстрируя, как следовало бы вести себя прославленному своей жестокостью бандиту. В свою очередь, рассыльный банка делал вид, что потихоньку нажимает кнопку сигнализации для вызова полиции.

Словом, удовольствие было искренним и всеобщим. Смеясь и подшучивая друг над другом, мы сели в автобус съемочной группы. Неподалеку от мотеля «Авгиевы конюшни» неожиданно выяснилось, что бензин кончился. Платить за горючее из своего кармана, естественно, никто не хотел, поэтому мы бросили автобус на шоссе. Арчински не упустил возможности лишний раз позубоскалить – ничтожный, мол, гонорар нам выплачен за грабеж, а не за охрану чужого имущества.

Остаток пути мы шли пешком. Карпентер, в распоряжении которого был автомобиль, должен был нас опередить, но ничего подобного не случилось. Прождали в упаковочном цехе добрый час, однако он там так и не показался.

У меня постепенно создалось впечатление, что здесь что–то не так. После того, как я понапрасну звонил по всему городу, пытаясь разыскать Карпентера, я был уже в этом почти уверен. Призвав на помощь опыт, полученный во время службы в полиции, я еще раз восстановил в памяти события этого суматошного дня. Многое показалось странным: неожиданные изменения в сценарии, столь же внезапная болезнь режиссера, отсутствие Теи Кильсеймур в эпизоде, который без нее терял всю свою красочность.

После этого я и решил на всякий случай переговорить со своим бывшим начальником».

9

Полностью цитирую свидетельские показания Берлунда лишь потому, что они были первыми. Отчасти и потому, что помогают ближе познакомиться с александрийцами. Я убежден, что вряд ли найдется еще какой–нибудь город, где любое событие так быстро обрастает местным фольклором, обретая анекдотические черты.

В действительности же для утонувшей в провинциальной дреме Александрии происшедшее означало невиданное дотоле потрясение, сравнимое разве только с колоссальным пожаром или горным обвалом.

В коридорах полиции собрались не только вызванные свидетели. Еще больше толпилось здесь любопытных. В большинстве своем это были старые знакомые Грегора Абуша – они считали, что имеют право услышать последние новости непосредственно из его уст.

Вначале Грегор Абуш поставил у дверей своего кабинета двух полицейских, строго наказав пропускать лишь тех, кто в состоянии предоставить дополнительную информацию. Но это помогало мало, так как каждый выдумывал какой–нибудь повод, лишь бы лично переговорить с начальником полиции.

В конце концов Грегор Абуш, изнервничавшись и озлясь до предела, сбежал домой.

Оттуда он и позвонил мне.

Я лежал в своей комнате с мигренью. Хуго Александер принес порошки. Но ни аспирин, ни патентованная зельтерская не помогали. Возможно оттого, что голова по–настоящему не болела. Скорее было мучительное ощущение, будто лоб перетянут проволокой. Наконец владелец мотеля принес стакан «Александрийского нектара», который заставил запить горячим молоком. Прославленный нектар оказался сущим ядом. Надо родиться александрийцем с луженым желудком, чтобы пить такое зелье. Вместе с молоком получилась адская смесь, которая подействовала как рвотное. Хитроумный замысел Александера был безошибочен. Мне тотчас же ч полегчало.

– Ну, видите! Разве я не говорил, что нектар, выпущенный Басани, поможет? – радовался он, а затем в сотый раз принимался повторять. – Какое счастье, что я не послушал Грегора Абуша! Если бы эти письма хранились в банке… Лучше и не говорить об этом.

– Насколько мне известно, личные сейфы остались в целости и неприкосновенности, – возразил я.

– Это чистая случайность. Просто не хватило времени. По слухам они провернули это дельце за неполных двадцать минут.

– От кого вы узнали?

– Не припомню. Ведь теперь только об одном этом и судачат в городе. Ходят слухи, что Карпентер, ну, тот главный оператор, вообще не тот, за кого себя выдавал. Что же касается Альберта Герштейна, то здесь у меня своя теория. Почти все очевидцы утверждали, что узнали его. И я, очевидно, не был бы исключением. Подъезжает черная машина, из нее выходит человек в черном балахоне, с черным капюшоном на голове! Только глаза видны из узких прорезей. Кому в такой ситуации придет в голову разглядывать, какие они, какого цвета? Каждый знает, что роль главного бандита доверена Альберту Герштейну!

Вспоминая случайно услышанные отрывки разговора Альберта и Дэрти, я воздержался от категорических выводов, хотя и отлично понимал ход мыслей Хуго Александера. Живя в городе, практически свободном от уголовных элементов, он черпал все свои знания о преступном мире из детективных романов, а в них подлинный виновник часто действует под личиной кого–нибудь другого.

Раздался телефонный звонок.

Узнав, что меня приглашает к себе начальник полиции, Хуго Александер сказал:

– У вас с ним очень хорошие отношения.

– Ну и что?

– Я был бы, чрезвычайно благодарен, если бы вам удалось раздобыть для меня какие–нибудь бумаги, связанные с ограблением. Хорошо бы факсимиле, в худшем случае пригодятся и копии. В моей коллекции исторических документов до сих пор отражена любая важная веха в жизни Александрии… Что же касается Альберта Герштейна, то по выражению лица вижу, что вы со мной не согласны… Я с юных лет знаком с Ральфом Герштейном. Альберт точь–в–точь в него, легкомысленный, готов забраться в постель к любой смазливой дамочке, что правда то правда, но на преступление он не способен.

Дом Грегора Абуша находился на тихой окраине. Это был одноэтажный особняк с садом, окруженный кирпичным забором, как почти все дома на этой улице.

У ворот стоял одетый в штатское полицейский. Меня впустили лишь после того, как я показал свои водительские права.

На улице дежурила патрульная машина, сидевший в ней полицейский что–то бормотал по рации. Когда я пересекал садик с большими, забрызганными дождем поздними астрами, из дома вышел сержант, а следом за ним – штатский, странно размахивая руками. Своей сплошь черной одеждой и елейным выражением лица он напоминал монаха. Он оказался пономарем третьепришественников Кристианом Арчински, о котором упоминал в своих свидетельских показаниях Непомук Берлунд.

Войдя в кабинет Грегора Абуша, я удивленно остановился. Языки пламени играли в камине, светился экран телевизора. На ломберном столике – рюмки и бутылка портвейна, который по возрасту и качеству не уступал тому, которым угощал Хуго Александер. Хозяин был в халате. У его ног, положив морду на войлочные шлепанцы, дремала большая немецкая овчарка.

Но все это отнюдь не означало, что Грегор Абуш заслуживал упрека за сибаритское ничегонеделанье. На столе, рядом с включенной полицейской рацией, лежал ворох документов и фотографий большого формата. И беседуя со мной, он не забывал о своих обязанностях. Выслушивал доклады патрульных машин, делал заметки в блокноте.

– По–моему, Александрия – единственный город, где начальник полиции может позволить, себе такие удобства. В другом месте вас взял бы в тиски десяток репортеров, не говоря уже о помощнике прокурора и подобных типах, – заметил я с порога.

– Репортеры! Только их здесь не хватает! – Грегор Абуш с наигранным ужасом выпучил глаза. – Я сделал все, чтобы за пределами города никто ничего не знал о случившемся… Поэтому и включил телевизор. Пока, слава богу, еще ничего не просочилось… Только что прослушал передачу, где, между прочим, упоминается и Александрия. Ральф Герштейн дал интервью о фильме «Частная жизнь Долли Кримсон», для которого пишет музыку. Расхваливал необычно одаренного исполнителя главной роли Альберта Герштейна, предсказывал ему блестящее будущее в мире джаза… Не знаю, что сказал бы Ральф, если бы узнал, что его племянника сейчас разыскивают как иголку в стоге сена.

– Вы думаете, что именно он… – начал было я.

– В том–то и все дело. Потому вас пригласил. Боюсь, что этот орешек мне не по зубам. И мозгам необходима постоянная тренировка. Пока я заботился о правопорядке в Александрии, где никогда ничего не происходило, они у меня совершенно атрофировались. Можно бы призвать коллег из Нового Виндзора, но это значило бы расписаться в собственной беспомощности… Странно, но пока шли годы и главным моим занятием оставалось присматривать за Винцентом Басани, в глубине души я был непрочь, чтобы он или кто–нибудь другой внезапно пробудил Александрию от провинциальной дремоты. Мечтал как раз о таких возможностях, которые открылись сейчас. К тому же обещал самому себе найти оригинальный подход, поклялся не повторять избитые следственные приемы.

– Оно и видно, – ухмыльнулся я. – Уже халат свидетельствует, что у вас есть свой метод. Насколько понимаю, я приглашен сюда, чтобы запечатлеть эту незабываемую картину в кадре документального фильма. Предупредили бы, захватил бы с собой камеру!

– Моя вина, – принял шутку Грегор Абуш. – Ничего, обещаю позировать вам в том же виде в другой раз, когда общими силами разгадаем эту загадку… Независимо от того, что произойдет с вашим работодателем Оливером Дэрти, документальный фильм об Александрии отснять надо. Для вас он может стать хорошим трамплином.

– Что это значит – общими силами? – я решил сразу брать быка за рога, оставив в стороне ничем не обоснованную веру Грегора Абуша в мои режиссерские способности.

– Это означает, что мы повторим старую игру, ту самую, которой увлекались, когда вы работали в «Вечерних известиях», Я познакомлю вас с фактами и моими догадками, а вы, в свою очередь, со своими. Тогда вы не раз помогали мне предложенными решениями. Если не ошибаюсь, по крайней мере дважды вам удалось абсолютно точно предугадать конечный результат следствия.

– Попытаемся, – согласился я. – С чего начнем? Быть может, для лучшего контакта мне тоже облачиться в халат?

– Как пожелаете. Только сначала придется пригласить портного.

– На кой черт?

– В моем запасном халате вы будете выглядеть, как канарейка в клетке льва.

Я невольно сравнил свою тощую фигуру с мощным торсом широкоплечего здоровяка Абуша. Внешне мы так мало похожи друг на друга, как это возможно только для двух экземпляров гомо сапиенс.

– Идет! Канарейка готова присоединить свой щебет к львиному рычанию! Только не гарантирую, что дуэт будет достаточно слаженным.

– Сейчас увидим. Что вам известно об Оливере Дэрти?

– Точное попадание… Не понимаю, что с ним произошло.

– Я тоже. Все трое – Оливер Дэрти, Уолтер Карпентер и Альберт Герштейн как сквозь землю провалились.

Я рассказал все известное мне об отношениях Альберта и Дэрти, стараясь по возможности точнее восстановить в памяти подозрительные моменты в их разговорах.

– Смотри, вроде бы что–то начинает постепенно проясняться. – Грегор Абуш признательно улыбнулся. – Но в этой шахматной партии есть еще две фигуры, которые без внимания не оставишь.

– То есть?

– Ричард Бейдеван и Tea Кильсеймур. Где они находились, когда ограбили банк? Остановились оба в доме Ральфа Герштейна, который тот унаследовал от своей матери. Ее девичья фамилия – Александер. Дом находится на рыночной площади, как раз напротив торгует пирожками одна весьма любопытная старушенция. Покупателей у нее немного, поэтому хватает времени приглядываться к тому, что происходит вокруг. Старушка эта, между прочим, дальняя родственница Ионатана Крюдешанка. Она–то и заметила, что Ричард Бейдеван вернулся домой вскоре после события в банке.

– Это еще ничего не значит. Самое простое – спросить его самого, где находился.

– Не спешите! – Грегор Абуш с рассеянным видом почесал собаку за ухом. Пес приоткрыл глаза, убедился, что хозяину ничто не угрожает, и задремал снова.

– Я вам уже рассказывал. Готовясь к своему звездному часу, я выработал особую инструкцию для самого себя, – объяснил Грегор Абуш. – Мой первый закон – допрашивать подозреваемого лишь после того, как удастся определить его ахиллесову пяту. Второе правило – не арестовывать никого, пока не собраны достаточные доказательства для неопровержимого обвинения. Слишком часто у нас следственные органы халатно подготавливают дело.

Наш дальнейший разговор перескажу своими словами, опуская образчики александрийского юмора, которыми Грегор Абуш сдабривал изложение сухих фактов.

Узнав, что Ричард Бейдеван принят режиссером по рекомендации Винцента Басани, начальник полиции попытался по своим каналам выяснить, что их связывает.

Удалось установить, что оба одновременно жили в Альбуброке – городе, где полиция десять лет назад считала Винцента Басани одним из наиболее опасных своих противников. Именно Басани был вожаком местных гангстеров, хотя из–за чрезвычайной осторожности уличить его в чем–либо не удалось. Уже тогда Басани изображал из себя мецената, хотя еще и не стал коллекционером абстрактных скульптур.

Басани субсидировал небольшой театр, названный «Эксперимент». В его труппу входил Ричард Бейдеван. Здесь же работала и молодая актриса Анжелика Големба. После скандального судебного процесса она как несовершеннолетняя отбывала наказание в исправительной колонии, из которой в Альбуброк больше не вернулась. Покинул город и Ричард Бейдеван. Винцент Басани вскоре перебрался в Александрию.

– Насколько понимаю, судебный процесс был связан с грязными делами Винцента Басани? – спросил я.

Грегор Абуш вместо ответа положил передо мной на стол фотографию.

– Как раз сегодня получил из Альбуброка, – сказал он.

– Анжелика Големба? – попытался я угадать.

– В семнадцать лет. Привлекательна, не правда ли? Теперь прибавьте десяток лет плюс богатый опыт и попробуйте представить себе, как она выглядит сейчас.

Тотчас же в памяти возникло вызывающе красивое лицо под полупрозрачной маской, которое я увидел на афише в кабинете Оливера Дэрти.

– Tea Кильсеймур? – воскликнул я в изумлении.

Грегор Абуш удовлетворенно кивнул.

Я, наверное, даже выкрикнул эти слова: собака вскочила и покосилась в мою сторону. Успокоившись, пес прошагал в угол, где стояли две мисочки. Обнюхав их, он вдруг поднялся на задние лапы, дотянулся до каминной полки, взял в пасть будильник и положил его перед хозяином.

– Ну, разве не настоящий александриец? – Грегор Абуш весело подмигнул мне и пошел за собакой, которая, открыв лапой дверь, направилась в соседнюю комнату. Покопавшись в холодильнике, Грегор Абуш вернулся с котлетой и молоком.

– Прости, Президент, – ласково заговорил он с псом. – Из–за этого проклятого банка я совсем забыл, когда ты ужинаешь. И свежих продуктов не успел купить. Сейчас все улажу!

Подойдя к рации, Грегор Абуш вызвал патрульную машину. Спросил о новостях, а затем поручил полицейскому купить продукты.

– Только, бога ради, не берите готовые котлеты, – наказал он. – Президент их терпеть не может.

И впрямь, собака не доела котлету и принялась лакать молоко. Внезапно она вскочила и с тихим, но угрожающим рычанием побежала к дверям.

– Кто–то идет, – Грегор Абуш поднялся с места. – Будем надеяться, что сержант Александер привез Оливера Дэрти. Я велел ему дежурить в мотеле и тащить его сюда, как только тот появится.

– Если он появится вообще, – сказал я.

– Обязательно. По моим расчетам, Дэрти, если он окажется среди тех, кто заварил всю эту кашу, вернется в Александрию. Хотя бы для того, чтобы рассказать, что напрасно прождал в Новом Виндзоре Карпентера.

Надежды Грегора Абуша не оправдались.

Гость был мне совершенно не знаком. Одетый в чудную брезентовую куртку с заклепками вместо пуговиц и расклешенные брезентовые штаны, с ярко–красным цветастым зонтиком под мышкой, с которого капала вода, как из лейки, он вместо приветствия произнес:

– Ну вот, Грегор, наконец–то я своими глазами убедился, что у вас нет культуры ни на понюшку табака. Хотя, что можно ожидать от неотесанного полицейского? Если вы считаете собачий хвост достаточной декорацией для квартиры, что ж, пожалуйста, никто не запрещает вам жить как дикарю. Но на вашем месте я бы немедленно заказал для украшения интерьера какую–нибудь скульптуру. Если хотите, могу сделать для вас что–нибудь соответствующее специфике вашей профессии. Как вы относитесь к историческому сюжету? Брут закалывает Цезаря? Бутс стреляет в Линкольна? Нерон отравляет…

– Познакомьтесь, – Грегор Абуш никак не отреагировал на грубоватое подначивание. – Дин Панчек, наш александрийский Микельанджело. Так как мрамор – материал не современный, Дин ваяет свои шедевры из всякого барахла… А это мой старый знакомый Оскар Латорп. Он снимает киноочерк о нашем городе. Твои творческие поиски на городской свалке будут там отражены по достоинству.

– Вы там ищите вдохновения? – иронически спросил я.

– Вот уж нет! Вдохновение дочерпаю в чеках заказчиков. А среди лома я ищу необходимый для своих работ материал. Вы себе и представить не можете, какое богатство для современного скульптора сокрыто хотя бы в расплющенном после аварии автомобиле… Именно в связи с автомобилем я и пришел, – продолжил Дин Панчек. – Я видел черный лендровер, тот самый, который принадлежит съемочной группе, номер сходится, и, так как полчаса назад я узнал, что на нем увезено награбленное…

– Когда вы видели? Только что? – Грегор схватил блокнот и ручку.

– Нет. С утра.

На лице Грегора Абуша отразилось разочарование.

– Можете не беспокоиться. С утра ее видели многие, в том числе и я. Когда я поехал в Новый Виндзор, машина стояла на рыночной площади у дома Ральфа Герштейна.

– Я видел ее несколько позже. Именно в то время, которое вас интересует. Банк был ограблен между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Примерно в пол–одиннадцатого. На часы, я, конечно, не смотрел. Заметил, что лендровер стоит неподалеку от дома Альберта.

– Вы видели, что в машину кто–то садится?

– Чего нет, того нет. Но из кустов… Вы ведь знаете, где находится мой склад творческого материала?

– На улице Геркулеса, за домом, где живет Альберт Герштейн.

– Правильно. С тыльной стороны дома находится пустырь, заросший платанами и колючим кустарником, просто джунгли. Добраться оттуда через сквер до банка – раз плюнуть… Из кустов вышел человек с лицом, закрытым капюшоном. Я, естественно, посчитал, что это Альберт. Еще подумал: «Смотри, как удобно. Можно дома переодеться для съемок, чтобы зря не тратить времени!»

После ухода Дина Панчека мы довольно долго молчали. Грегор Абуш нарушил молчание первыми:

– Надо позвонить Ионатану. Может быть, он уже немного отошел.

– Ионатану? – переспросил я, несколько устыдившись того, с каким трудом удается мне ориентироваться в именах и фамилиях александрийцев.

– Ионатану Крюдешанку, банкиру. Он живет там же на улице Геркулеса. Быть может, он случайно увидел из окна что–нибудь интересное.

Грегор Абуш позвонил. К телефону подошел слуга Крюдешанка, затем врач.

Положив трубку, Абуш покачал головой.

– Доктор Метьюзал советует немного подождать. Волнение может повредить больному.

Раздался писк рации. Выслушав очередное донесение, Грегор Абуш повернулся ко мне.

– Новая деталь. Винцент Басани только что вернулся в Александрию. Перед тем, как отправиться домой, он посетил редакцию местной газеты, чтобы узнать подробнее о нападении на банк. Утверждает, что впервые о происшествии узнал по пути в город.

– Подозрительно, – сказал я.

– Тем более, что Басани нынешним утром внезапно уехал из Александрии, хотя должен был принять участие в важном банкете, где собрались те, кто должен выдвинуть его кандидатуру на пост мэра города. В известных кругах – тут не худо вспомнить прошлое Басани – это излюбленный прием. Когда готовится серьезная операция, главарь преступников куда–нибудь отбывает, чтобы получить бесспорное алиби. – Грегор Абуш выжидательно посмотрел на меня.

– Я должен выдвинуть гипотезу?

– Вы угадали. Игра начата, с нетерпением жду вашего хода. В конце концов, по сравнению с провинциальным полицейским, мыслительный аппарат которого порядком поржавел от бездействия, вы…

– Фишер, – засмеялся я. – Нет, скорее любитель, который осмеливается изображать Фишера. Ну, хорошо. Примем, что за всем этим кроется Винцент Басани. Политическая амбиция, на которую работает его репутация респектабельного дельца, филантропа и мецената, заставляет Басани балансировать на грани законности.

Я задумался, затем изложил главный аргумент:

– А здесь совершенно неожиданно, как снег на голову, свалились съемки, главный эпизод которых происходит в банке. Банковские служащие, как и все александрийцы, знают о том, что снимают фильм, никакого сопротивления ожидать нельзя. На месте Басани любой человек с подобной биографией вряд ли удержался бы от такой соблазнительной возможности. К тому же у него на руках все козыри. Через Ричарда Бейдевана он оказывает давление на Дэрти, тот в свою очередь привлекает Альберта Герштейна и Уолта Карпентера. Свою роль в этом деле, думается, должна сыграть и Tea Кильсеймур.

– Таким образом, по меньшей мере, пять участников преступления? – подытожил Грегор Абуш. – Рискованно! Именно это меня смущает. Особенно, если принять во внимание, как тонко разработана сама операция. Я не помню, рассказывал ли я вам о магнитофонной записи?

– Ни слова.

– Ну да, я совсем выбит из колеи. Неудивительно, что я забыл даже позаботиться об ужине для моей семьи.

Он виновато посмотрел на Президента. Удобно устроившись на кресле, накрытом шкурой горной козы, пес не отводил глаз от экрана телевизора.

– Что за запись?

– Вы тоже тугодум. Даже не спросили, отчего я так долго не мог сообразить, что же по–настоящему произошло в банке. – Грегор Абуш взял лист бумаги и быстро набросал план.

– Здесь вот лестница ведет в подвальный этаж, где находится отделенное стальной стеной помещение депозитов. В стене – двери, естественно тоже стальные. За ними, сменяясь каждые шесть часов, дежурит охранник. Чтобы добраться к главному сейфу, а также к соседнему помещению, где находятся металлические ящики абонентов, надо пройти через эти двери.

Охранник открывает их изнутри, но только после того, как через глазок в двери опознает пришедшего. Если не считать самого Крюдешанка и лично известных ему абонентов, он впустить никого не в праве. Чтобы вызвать охранника, посетитель нажимает на пуговку звонка в дверях.

После съемок работники и посетители долго веселились, обсуждая и пародируя происшедшее. Шутки ради банковский рассыльный спустился по лестнице, чтобы спросить, остался ли в живых охранник после нападения гангстеров. Услышав звонок, охранник отозвался на веселую реплику смехом и шуткой в том же духе. То, что он не открыл дверь, полностью соответствовало правилам и поэтому вызвать подозрения не могло.

Истина открылась значительно позже, когда один из клиентов собрался войти в депозитарий. Оказалось, что двери вообще не заперты. Ключи валялись на полу рядом с охранником, который был без сознания. Нападавший, видимо, оглушил его сильным ударом приклада автомата по голове. Здесь же нашли соединенный с дверным замком миниатюрный магнитофон. На ленте был записан с интервалами голос охранника. Как только нажимали звонок, за дверями раздавался сопровождаемый шуткой смех, что и ввело в заблуждение рассыльного.

– Это свидетельствует, что операцию планировал профессионал, – сказал я.

– Безусловно. Все рассчитано тонко. – Абуш, скомкав листок с планом, швырнул его в корзину для бумаг. – Надо думать, что Альберт, в отличие от фильма, играл в этой операции второстепенную роль. Да и надо еще доказать, что под капюшоном скрывался именно он. Вспомните, никто из трех десятков человек, находившихся в большом зале банка, голоса Альберта не слышал.

– А его таинственное исчезновение? – возразил я. Зазвонил телефон. Грегор Абуш после краткого обмена

репликами бросил трубку, пообещав:

– Сейчас буду!

Сорвав халат, он открыл шкаф, где висел его мундир.

– Одевайтесь! – приказал он. – И не забудьте зонтик! аxa, вот и ужин Президенту! – глянул в окно.

Пытаясь найти выход из сложного лабиринта, где нитью Ариадны могло послужить одновременное исчезновение Дэрти, Альберта и Карпентера, я забыл о дожде.

Вошедший полицейский сразу же напомнил, что этот поистине библейский потоп не прекратился. Подавая продукты, он остановился на пороге, вода лила с него ручьями.

Президент подбежал, чтобы обнюхать покупки.

– Облизывается, – улыбнулся Грегор Абуш. – Если бы купили котлеты, то он бы осуждающе залаял.

Положив покупки в холодильник, Грегор Абуш одел плащ, поднял воротник и взял с вешалки зонтик.

– Вы забыли выключить телевизор, – напомнил я.

– Ничего, пусть Президент смотрит. Иначе он со скуки откроет еще холодильник и слопает мясо прямо в упаковке… Тимоти, вы останьтесь у рации, – сказал он полицейскому. – Если что–то случится, позвоните мне в дом Ральфа Герштейна.

В патрульной машине я спросил:

– Судя по спешке, отыскался кто–то из трех исчезнувших. Вероятно, Дэрти?

– Дэрти по–прежнему сидит себе в «Храме Вакха», идиллическом загородном ресторане, где в номерах на втором этаже находят прибежище влюбленные парочки.

– Ресторан находится в окрестностях Нового Виндзора?

– Нет, милях в двадцати отсюда.

– Значит, все–таки по пути в Новый Виндзор?

– Как раз в противоположном направлении. И если вы думаете, что он там в тиши предается любовным утехам с какой–нибудь дамой, то и эта версия ошибочна. Он появился там вскоре после десяти утра и снял комнату. Очевидно, ждал кого–то. Очень нервничал, каждые полчаса выбегал на дорогу, столь же часто звонил по автомату, который находится в холле. В комнатах там телефонов нет.

Раздался писк рации. Шофер протянул трубку начальнику полиции.

– Дэрти только что заплатил по счету и сел в машину, – информировал меня Грегор Абуш.

– Кто–то приехал за ним? – спросил я, надеясь про себя услышать имя Альберта Герштейна.

Только сейчас я сообразил, что у Дэрти в Александрии нет своей машины. Как же он в таком случае приехал в «Храм Вакха»? Проголосовал?

Ответ Грегора А буша все объяснил. У ресторана весь день в ожидании хозяина стоял «конвэр–раоид». Проверка номера показала, что автомобиль зарегистрирован в столице на имя Оливера Дэрти. Значит, он солгал мне.

– Вы надеялись застать его в доме Ральфа Герштейна? – Попытался угадать я.

– Как раз наоборот. Надеюсь опередить его там… Знаете, кто недавно позвонил? Берлунд! Он пересказал мне разговор с Даниэлой, ну той самой, что кассиром в съемочной группе. Она кое–что припомнила, хотя и с опозданием. Если она не ошибается, то в доме Ральфа Герштейна скрывается один из участников налета на банк.

Цитирую выдержку из официального протокола, который на следующий день составил сержант Александер:

«Это произошло около двенадцати утра. На часы не смотрела, поэтому уточнить время не могу. По–моему, примерно час прошел с тех пор, как наши парни уехали вместе с Карпентером.

Слышала, как Карпентер сказал о том, что Ричард Бейдеван заболел. Хотела спросить его о здоровье и на всякий случай информировать о той тысяче, что Карпентер взял из кассы съемочной группы.

Пришлось довольно долго ожидать, пока к телефону подошли. Наконец отозвался мужской голос: «Алло!» Фактически даже это слово не дали договорить, трубку взяла Tea Кильсеймур. Она сухо ответила, что Ричарда Бейдевана нет дома, явно хотела побыстрее закончить разговор.

Я удивилась: «Разве это не он подошел к телефону?» – «Вам показалось», – так она сказала сначала, затем поправилась: «Возможно, к разговору подключился другой абонент». Я поверила ей и больше об этом не думала.

Однако позже, узнав от Непомука Берлунда и других очевидцев об ограблении банка, я припомнила об этом. Убеждена, что рядом с Теей Кильсеймур находился мужчина, у которого она вырвала трубку из рук. Точно сказать, кому принадлежал голос, не могу. Во всяком случае это был не Ричард Бейдеван. По–моему, к телефону подошел Альберт Герштейн».

10

Рыночная площадь пустовала. Только тощий фокстерьер пытался обнюхать лежавшие на лотке пирожки. Никто больше не интересовался ими, но торговку это беспокоило мало. Под защитой двух зонтиков и полиэтиленовой накидки она дремала, покачивая седой головой в такт хлещущим струям дождя.

На большом зонте сидела ворона. Время от времени она покидала свой пост, и покопавшись в рыночных отбросах, выуживала кусочек полакомее. Затем возвращалась на свое место, и над рыночной площадью раздавалось громкое карканье.

Внимательно вслушиваясь, я уловил нечто вроде «бер–пир». Ну, конечно, ворона предлагала мне: «Берите пирожки!» И если она и не выговаривала предложение полностью, то ответственность за это, по–видимому, несла старушка, не уделявшая ее обучению достаточного внимания.

Против дождя ворона не возражала. Наоборот, каждый раз, попадая под хлесткую струю, она с видимым удовольствием взмахивала крыльями, словно благодаря за бесплатный душ.

Время от времени к ее непрестанному «бер–пир» присоединялся раздраженный крик другой вороны. Ее карканье, звучавшее примерно как «черр», можно было при желании принять за почти целиком проговоренную фразу: «Черт подери твои пирожки!»

Сырость этой второй вороне явно была не по душе. Не случайно она отыскала единственное сухое местечко на всей площади – узкий, украшенный орнаментом карниз под окном второго этажа, который зеленая черепичная крыша укрывала от дождя. Прижавшись к кирпичной стене, птица, казалось, срослась с домом.

– Приехали! – сказал Грегор Абуш, показав на ворону. – Мой друг Ральф Герштейн любит шутить, что эта птица заменяет на его доме геральдического орла.

Звонить в дверь пришлось довольно долго. Так как я двумя руками что было сил ухватился за зонтик, который вырывал ветер, начальнику полиции самому пришлось нажимать на пуговку звонка, пока дверь не отворили.

На пороге стояла молодая и, как показалось, довольно красивая женщина. Окончательное мнение я решил составить, когда увижу ее более или менее одетой. Сейчас я поневоле отвлекался и на объективную оценку рассчитывать было трудно. Заметив мое смущение, Tea Кильсеймур разыграла целую сценку. Выпятила выкрашенную помадой цвета сирени губку, стрельнула глазами из–под опущенных ресниц того же цвета, сопроводив все это забавным жестом, который, казалось бы, говорил: «Если вам не нравится мой нынешний костюм, то я могу и совсем раздеться».

– Пришли вас допросить! – начальник полиции резко оборвал ее.

– Ну и что? – она насмешливо пожала плечами, пустив мне в лицо струйку дыма.

– Третий пункт неофициальной инструкции гласит: «Если вид допрашиваемого лица противоречит приличию или вызывает нездоровое любопытство, то долг допрашивающего позаботиться, чтобы допрашиваемое лицо прежде всего пристойно оделось», – процитировал, смеясь, Грегор Абуш, только что придуманное правило.

– Надеюсь, вы не собираетесь одеть меня силой? – фыркнула актриса.

– Нет, но только учтите, Tea, что вы находитесь сейчас не в номере гостиницы и рядом с вами нет дрожащего от вожделения мужчины, с которым вы только что познакомились на улице.

– Что за глупая шутка? – бросив на пол до половины выкуренную сигарету, она сердито раздавила ее каблуком.

– Глупая? Быть может, слишком грубая? – спросил начальник полиции, глядя актрисе прямо в глаза.

– И то и другое. Хваленый юмор александрийцев… До чего вы неотесаны, это у вас в крови от вашего предка.

– О каком предке вы говорите? – любезно улыбнулся начальник полиции.

– Ну, этот ваш святой Иеремия, ханжа и лицемер. На старости лет, став импотентом, он изобрел одиннадцатую заповедь – «Не занимайтесь сексом». А до этого не стеснялся держать гарем с тремя женами.

Мне показалось, что Tea Кильсеймур намеренно старается не закрывать рта, чтобы выиграть время. За агрессивным, насмешливым тоном скрывалась, без сомнения, растерянность.

– Где Ричард Бейдеван? – спросил начальник полиции, игнорируя ее зубоскальство.

– В спальне, допросить вам его не удастся. Придется подождать, пока протрезвеет. Ричард так переживает ограбление банка, будто миллион вытащили из его собственного кармана. Пьет без просыпу.

– Ладно, пускай лезет под душ, – сказал Грегор Абуш. – А вы пока накиньте что–нибудь… Хотя бы халат.

– Согласна! – в смехе Теи Кильсеймур прозвучало что–то вроде облегчения. – Если вы желаете, могу хоть шубу. Может быть, на всякий случай заодно надеть и венецианский пояс?

– Если у вас такое устройство имеется, отчего бы и нет.

– Пока нет. Но в следующем фильме я надеюсь сыграть роль жены рыцаря, благонравие которой уходящий в крестовый поход муж обеспечивает с помощью такой сексброни. Не кажется ли вам, что александрийцы несколько похожи на этого рыцаря?… – И танцующим шагом она направилась вверх по лестнице.

– Скажите Ричарду Бейдевану, что мы будем ожидать его в музыкальном кабинете! – крикнул начальник полиции ей вслед.

– Значит ли это, что вы полагаете, будто мне потребуется больше времени на одевание, чем ему опохмелиться? – С этой иронической репликой она исчезла за портьерой, отделявшей площадку второго этажа от комнат.

Музыкальным кабинетом Ральф Герштейн называл салон, где он во время своего кратковременного пребывания в Александрии обычно сочинял музыку и принимал дам. Меблировка и беспорядок в помещении свидетельствовали как о вкусе хозяина дома, так и о привычках его гостей.

Комната была о трех окнах. Среднее – шире других – завешено черным толстым плюшем. У подоконника сиял белым лаком концертный «Стейнвей», весь усеянный нотами. На рояле стояло несколько пустых бутылок «Александрийского нектара» и пепельниц, полных окурков.

Окурки сигарет и сигар валялись даже на темно–синем ковре во весь пол. На диванах с яркими подушками среди скомканных газет можно было при желании найти пудреницу, помаду и даже кое–какие предметы дамского туалета.

Едва я успел оглядеться, как открылись двери. В четырехугольном их проеме, как на сцене, стояла Tea Кильсеймур.

Она действительно была обворожительна. Синтетический шелк тесно прилегающего платья переливался и сверкал, на обнаженных руках – звенящие металлические браслеты. Тугой узел волос, стянутый металлическим обручем, делал ее лицо более узким и нежным.

С удовлетворением я заметил, что на ней нет косметики. Она смыла и сиреневую губную помаду, и фиолетовые тени с век, как бы желая доказать, что способна играть роль не только вульгарной сексбомбы, подобной Долли Кримсон.

– Я готова, как видите. Можете приступать к допросу! – сообщила она с глубоким реверансом.

Актриса собиралась усесться, однако начальник полиции нетерпеливым жестом остановил ее.

– Теперь, когда я вижу, что допрашиваемое лицо более не вызывает нездорового любопытства, можно было бы действительно приступить. Больше всего меня радует, что вы, кажется, наконец поняли, что я не господин, заботящийся о своей репутации и готовый заплатить за то, чтобы его грешок остался в тайне.

Мне показалось, что Tea Кильсеймур слегка побледнела. Однако она тотчас громко рассмеялась:

– Опять эти нелепые шутки. Что вы надеетесь выведать с помощью намеренной грубости? О банке я ничего не знаю.

Tea уселась было, но начальник полиции довольно грубо схватил ее за плечи и заставил подняться.

– Марш в свою комнату! Ждите, пока не позову! – крикнул он на нее и добавил:

– Скажите Ричарду Бейдевану, чтобы поскорее приходил в себя! Хотя не надо. Он получит превосходный ледяной душ, когда услышит от меня кое–что… Несколько ярких эпизодов из биографии одной актрисы!

Tea Кильсеймур бросила на него взгляд исподлобья и удалилась.

Поведение начальника полиции, хотя до конца и непонятное, все же позволяло догадываться, что он намеренно придерживается такой тактики.

– А если сбежит? – спросил я. – По–моему, вы здорово ее напугали…

– Пусть только попробует! – усмехнулся начальник полиции. – Мои люди окружили всю рыночную площадь.

Наконец до меня дошло, отчего Грегор Абуш появился в этом доме один (если не считать меня). Работников у него маловато и в конкретной ситуации они больше могли пригодиться для внешней охраны дома. К тому же напрашивался вывод, судя по Грегору Абушу: чудачества александрийцев не мешают им сохранять способность действовать весьма осмотрительно. Кажущаяся флегма начальника полиции, если вглядеться повнимательнее, превращалась в рассудительность, осторожность, привычку – прежде всего собрать все возможные факты и лишь потом принимать решение.

– Знал бы Ральф, что происходит в его доме! – растянувшись на диване, начальник полиции покачал головой. – Я не подразумеваю под этим беспорядок, в этом смысле он и сам грешен, как большинство людей искусства. Вспоминаю одно свое посещение… Вот была панорама! Куда не сунешься – бутылки, женщины, дым коромыслом… А сам так надрался, что я стал сомневаться, способен ли он отличить полную бутылку от пустой или брюнетку, которая уснула на рояле, от блондинки, лежавшей во хмелю на ковре. И что вы думаете, хлопнул стаканчик, подсел к «Стейнвею» и стал что–то там бренчать… Именно тогда Ральф и сочинил свою «Долину мечты»… Внезапно ему показалось, будто рояль звучит не так, как следует. Стал пробовать по очереди все клавиши, пока я не посоветовал ему ставить с рояля брюнетку… «Ну вот, совсем другой тембр», – обрадовался он, когда мы перенесли девушку на диван. – Кстати, именно в отношении к инструменту ярко отразился характер Ральфа, – Грегор Абуш продолжал с удовольствием знакомить с его чудачествами. – Рассказывают, что, когда Ральфу Герштейну привезли это белое чудовище, он собственноручно передвигал его из угла в угол, пока не убедился, что именно у среднего окна самая лучшая акустика. Но и тогда остался не до конца доволен, утверждал, что стекло звенит и искажает звук, когда он играет. В конце концов он придумал завесить окно толстой портьерой. С тех пор Ральф не позволяет никому приближаться к окну. Как закрыл тогда, так пусть и остается на веки веков. В доме Герштейна это табу номер один. Я убежден, что даже Tea не осмелилась бы нарушить его… Странности Ральфа Герштейна нашли выражение и в освещении. Прямо на нотах стояли старинные серебряные подсвечники. Одни свечи почти догорели, другие еще не зажигались. Вокруг одного подсвечника розовела подсохшая липкая лужица вина.

– Свечи зажигали для гостей, – пояснил начальник полиции. – Подсвечники остались от матери. Самому Ральфу их свет кажется слишком ярким. Когда он садится за инструмент, то всегда включает вот эту лампочку.

Начальник полиции включил укрепленную на подлокотнике стоявшего у рояля вращающегося стульчика крохотную лампу с рубиново–красным светильником под металлическим колпачком, Вряд ли Ральф Герштейн при таком освещении мог что–либо увидеть кроме собственной гениальности.

– Лампу он включает для настроения, – продолжал комментировать начальник полиции. – Днем и ночью… В ноты Ральф никогда не заглядывает. Даже, если исполняет чужие сочинения. Но, насколько я помню, его излюбленный композитор – он сам. Самомнения Ральфа хватит на дюжину Бахов… Правда, если бы Бах снискал самое широкое признание в свое время, где бы взял он ту аудиторию, которую обеспечивают в наши дни любому барабанщику миллионные тиражи дисков, телевидение, радио, кино. Даже чокнутый Пророк, окажи ему Ральф протекцию, смог бы, вероятно, пользоваться большей известностью, чем некогда Бах.

– Это у него еще впереди, – пошутил я. – Надо только перейти от проповеди религиозного бреда к каким–нибудь сенсационным авантюрам. Если бы оказалось, например, что Пророк принял участие в нападении на банк или, скажем…

Начальник полиции рассмеялся от души.

– Вполне в александрийском духе, – похвалил он меня.

Поднялся и, наклонившись над роялем, откинул со среднего окна портьеру.

Тотчас раздалось сердитое «черр». Ворона, сидевшая на карнизе, высказала таким образом свое возмущение тем, что нарушили ее покой. Начальник полиции погрозил ей кулаком. Ворона не испугалась, наоборот, пригнув голову, с любопытством заглянула в комнату.

– Терпеть не могу этих птиц, – сказал Грегор Абуш, постучав по грязному стеклу.

Ворона каркнула еще раз, затем нырнула в дождь. Через мгновение я увидел, что она укрылась под большим, уже намокшим зонтиком старушки, на котором уютно устроилась вторая птица. Обе принялись каркать дуэтом. Разбуженная старуха открыла было глаза, но, убедившись, что покупателей по–прежнему нет, задремала снова.

– Попробуйте–ка открыть окно, – предложил мне начальник полиции.

Я попытался повернуть ручку. Но забитая пылью рама не поддавалась.

– Ничего не вышло, – рассмеялся начальник полиции. – Ваше счастье! Тому, кто осмелится прикоснуться к окну, Ральф обещал оторвать голову. Из–за этого окна случалось немало трагикомедий. Однажды некая столичная певица, которую Ральф зазвал сюда, скажем, для постановки голоса, из чисто женского любопытства осмелилась отдернуть портьеру. Трудно поверить, но, честное слово, он ей влепил пощечину. Еще долго после этого жаловался, что рояль–де не звучит как полагается…

Грегор Абуш сочно рассмеялся. Я присоединился к нему. Лишь потом, когда начальник полиции снова завесил окно толстым черным плюшем, мне неизвестно почему пришла в голову мысль, что такой тканью часто обивают изнутри гробы.

Тогда я, понятно, не мог представить себе, что это окно должно сыграть свою роль не только в пикантной трагикомедии, но и в подлинной трагедии с настоящими гробами.

11

Ричард Бейдеван вошел беззвучно.

Он был босиком, в халате. Пробормотав бессвязное приветствие, он, оставляя мокрые следы на ковре, дотащился до бара. Воспаленные глаза перебегали с бутылки на бутылку. То ли не мог сразу отыскать нужную, то ли соображал, что необходимо с похмелья.

Наконец, он остановился на своеобразном коктейле. Налил в стакан «Александрийского нектара», разбавил его патентованной сельтерской, в состав которой входят капли от головной боли, и все это смешал с «Понтийским нектаром».

Напитки, выпускаемые Басани, отличались особенно яркими этикетками, по принципу: чем дряннее содержимое, тем привлекательнее должна быть упаковка. Джин украшал общий вид города с высоты птичьего полета, виски – идиллический пейзаж озера Понт.

Сделав глоток, режиссер взъерошил мокрую после душа голову, словно это могло помочь бороться с остатками хмеля. Пройдя несколько шагов, не зная куда сесть, он наконец избрал вращающийся стульчик у рояля и, повернувшись к нам, громко вздохнул.

– Ужас! Это был бы мой первый настоящий фильм. Все остальные – многосерийная стандартная продукция для развлечения зрителей. Лента могла принести мне подлинную славу… Героиня – своего рода историческая личность, Клеопатра гангстерского мира. Рядом с ней с пистолетом в руке – типичный Антоний… Альберту Герштейну, правда, не хватало опыта, но я не жалел на него сил… Я уже заранее представлял себе, какими впечатляющими будут некоторые эпизоды, особенно сцена в банке, где наш Антоний кладет добычу к ногам обожествляемой им Долли, то есть Теи…

– Может быть, глотнете еще? – предложил начальник полиции. – Если это поможет вам несколько точнее выражать свои мысли, то я не возражаю.

– Какого черта? – возмутился режиссер. – Если вам кажется, что я слишком трезв, отложим разговор до завтра. Вы сможете увидеть меня в полном алкоголическом блеске.

– Обойдемся и без блеска. Я просто боюсь, что мы не продвинемся ни на шаг, если вы будете нести околесицу. Прошу отвечать коротко и ясно, без всяких Антониев и Клеопатр.

– Как я понимаю, это больше не разговор, а допрос?

– Будем считать так. Давно ли знакомы вы с Уолтером Карпентером?

– Если коротко и ясно, вообще не знаком. Но если вы согласны на мою манеру изложения с Клеопатрами и так далее, то могу вам сказать, что впервые встретил его, когда меня нанял Дэрти. Близких контактов у нас не было. До сих пор мы вместе не снимали, не говоря уже о совместной выпивке.

– Кто вам рекомендовал Карпентера главным оператором?

– Дэрти.

– Почему для эпизода ограбления банка вы избрали именно Александрию?

– Не я. Объекты для съемки, обычно, подыскивает оператор или владелец студии. У нас, режиссеров, времени не хватает на такие мелочи, надо гонять актеров, вместе с автором перекраивать сценарий… Месяца полтора назад Дэрти сообщил мне, что ограбление произойдет в Александрии. Они с Карпентером были просто в восторге.

– Отчего?

– «Представьте себе городок, – сказал Дэрти, – где по улицам расхаживают настоящие провинциалы, и все они к тому же или чудаки, или придурки. Местный банк просто диво – четыре дорические колонны, – превосходная натуральная декорация!..» Тогда и решили, что грабить будем именно этот банк. Знай я, как дорого обойдутся мне эти дорические колонны, то скорее бы повесился, чем приехал сюда. Это не город, а какая–то пародия на него. Не случайно мой друг Ральф Герштейн старается бывать здесь как можно реже»

– А ках с Теей Кильсеймур?

– В каком смысле?

– Удовлетворил ли ее выбор Александрии?

– Даже весьма. Она из столицы, и уже давно мечтала о таком захудалом местечке. От этого вашего лягушачьего пруда она пришла просто в восторг.

Могло показаться, что режиссер намеренно издевается над Александрией, чтобы вывести из равновесия начальника полиции.

– Лягушачий пруд? – Грегор Абуш с удовольствием посмеялся. – Очень метко… Но теперь остановимся немного на вашем визите.

– На каком визите?

– Вы сегодня утром посетили Ионатана Крюдешанка?

– Да. И что же?

– Визит ваш совпал по времени с ограблением банка.

– Совершенно верно. Работай вы начальником полиции не в Александрии, а в каком–нибудь более или менее цивилизованном месте, то и сами сообразили бы, что именно поэтому допрашивать меня означает пустую трату времени.

– Почему же?

– Да потому что господин Крюдешанк может засвидетельствовать, что я просто физически не мог находиться одновременно в двух местах.

– Согласен, – улыбнулся Грегор Абуш. – Однако в криминалистике известны случаи, когда преступник, казалось бы, находясь в одной точке, фактически был совсем в другой.

– Чувствую себя польщенным. Однажды вы уже меня назвали преступником, надо думать, что наш разговор будет на редкость увлекательным.

– Вы меня неверно поняли. – Грегор Абуш пожал плечами. – В моих глазах вы свидетель, и как таковому я рекомендую вам взвешивать каждое свое слово… Вы были у Крюдешанка один?

– Да.

– Хотя и поехали вдвоем.

– Тоже верно. Меня сопровождала Tea Кильсеймур.

– По вашему предложению?

– А какое это имеет значение? Мне кажется, вы погрязнете в совершенно ненужных мелочах, хотя сами напомнили, чтобы я не отвлекался, – рассердился Ричард Бейдеван.

– Это не мелочи. Отвечайте, пожалуйста!

– Она сама пожелала. Заключила со мной пари.

– Какое?

– Хотя Крюдешанка и считают женоненавистником, она докажет, что нет правил без исключений. Поспорила, что Крюдешанк клюнет на нее. Но когда этот чудак открыл дверь и увидел женщину, его чуть удар не хватил…

– Значит, вы гостили у Крюдешанка один?

– Вы хотите, чтобы я талдычил одно и то же? Я не какой–нибудь попугай!

– А где в это время находилась Tea?

– Сказала, что вернулась домой.

– Расскажите подробней о том, как вы гостили у Крюдешанка.

– Вы только что велели мне отвечать только на вопросы.

– Кто–нибудь заходил к нему, пока вы там были?

Режиссер, вскочив, быстро направился к бару.

– Сейчас мне действительно стоило бы еще выпить для укрепления памяти… Как профессионал я великолепно понимаю, что означает подчеркнуто безмятежное выражение вашего лица.

– Как профессионал? – переспросил начальник полиции с деланно наивным удивлением.

– Как профессионал, которому не раз доводилось снимать комиссаров полиции в третьеразрядных телевизионных боевиках. Во время допроса они ловко вытягивали у преступников признание, что их алиби сконструировано искусственно.

– К вашему это, естественно, не относится?

– Разве только в том случае, если вы посчитаете, что Ионатан Крюдешанк способен намеренно извратить истину. Он подтвердит, что я ни на миг не оставлял гостиную.

– А сам он? Вы ведь были вдвоем, не правда ли?

– Не понимаю…

– Он оставался все время с вами?

– Не совсем так. Когда позвонил Дэрти, Крюдешанк вышел в кабинет, где находился телефон.

– Значит, все же… – пробормотал Абуш, – принимая во внимание, что слуги не было в доме, а он сам…

– Вы неплохой рыболов, господин Абуш, – улыбнулся Ричард Бейдеван. – Всегда ловко забрасываете удочку… Но рыбка все же уплывает. Кабинет находится рядом с гостиной, а не в другом конце дома. Двери, правда, были прикрыты, но я слышал каждое слово. По–моему, это достаточное доказательство.

– Ну, видите, не такой уж я хороший рыболов… О чем же Крюдешанк говорил с Дэрти?

– О той же самой проблеме, из–за которой пришел и я.

Крюдешанк в принципе был согласен с тем, чтобы эпизод ограбления сняли в его банке, но внезапно заупрямился. Вчера вечером, узнав, что приехал сам Дэрти, он сразу позвонил ему, чтобы выторговать более выгодные условия…

Утверждение Бейдевана показалось мне сомнительным, но в конце концов я вспомнил, что вчера вечером кто–то действительно разговаривал по телефону с Дэрти. Сам я в это время сидел в ванной, с удовольствием позволяя теплым струйкам душа смыть дорожную усталость. В ванне и заснул. Наверное, проспал бы там довольно долго, не разбуди меня Дэрти. Велел быстренько одеться, так как в баре нас уже ждет хозяин мотеля Хуго Александер. С кем Дэрти говорил по телефону, он не сказал, да я и не спрашивал его.

Заодно я неизвестно почему вспомнил один нюанс в его поведении, которому вчера не придал значения. С точки зрения сегодняшних событий, он приобретал теперь иной характер, усиливая подозрения.

Когда мы сидели в баре, Дэрти к концу крепко заснул там же в кресле. Однако, когда мы вернулись в свой номер, он неожиданно сообщил, что, поскольку спать больше не хочется, выйдет подышать свежим воздухом. После этого я моментально погрузился в такой глубокий сон, что очнулся только к утру.

Сейчас, прислушиваясь к голосу режиссера, я ломал голову, пытаясь сообразить, когда же Дэрти вернулся домой и где он был. Встречался с Альбертом?

Ричард Бейдеван продолжал свой рассказ:

– Крюдешанк настаивал на специальных титрах в фильме: «Эпизод ограбления снят в Александрийском банке «Палата Гермеса“. В наши дни многие предприятия жаждут такой рекламы… В одном моем фильме была сцена, где преследуемая негодяем девушка спаслась, затерявшись в огромном гурте овец. Их хозяин настаивал, чтобы на экране в соответствующем месте появился такой текст: «Овцы породы меринос, выращены на такой–то ферме, дают в год столько–то мяса, столько–то шерсти“.

– Словом, вы уже заранее знали, какая тема будет обсуждаться во время телефонного разговора, – заметил начальник полиции.

– Конечно! Можно было также предвидеть, что он достаточно затянется. Судя по тому, что я услышал сквозь двери, торговались они упорно.

– Сколько времени Крюдешанк говорил по телефону?

– Минут двадцать. Возвратившись в гостиную, он напоминал собой участника марафонского забега: по лицу ручьями струился пот, голос прерывался от одышки… Сказал, что Дэрти ждет меня у телефона, чтобы утвердить окончательное соглашение. Я поспешил в соседнюю комнату, но когда подошел к телефону, оказалось, что связь оборвалась.

– Спасибо! Вы меня, пожалуй, убедили, – сказал начальник полиции. – И все же я вынужден повторить прежний вопрос. Вы кого–нибудь встретили у Крюдешанка? Не считая, конечно, его самого.

– Позвольте припомнить! Конечно же! Почтальон! Он пришел почти одновременно со мной, принес какой–то журнал и посылку с диском «Мессы» Генделя в исполнении Лейпцигского хора мальчиков… Крюдешанк так обрадовался, что тотчас же поставил пластинку. Помнится, она еще играла, когда зазвонил телефон. Крюдешанк вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Из–за музыки я вначале не понял, с кем и о чем он говорит, но затем, не открывая двери, он крикнул, чтобы я выключил стоявший в гостиной усилитель.

– И вы сделали это?

– Конечно! Иначе не услышал бы, как он добрых минут двадцать с пеной у рта обрабатывал беднягу Дэрти.

– А потом?

– Сидел в гостиной и слушал, что еще оставалось.

– Из дому никуда не выходили?

– Никуда! – подтвердил режиссер, старательно избегая взгляда начальника полиции.

– В таком случае я вынужден выразить вам свое сочувствие. Один свидетель утверждает, что именно тогда видел вас на улице, у дома Крюдешанка. Значит, вы находились в нескольких шагах от лендровера, на котором бандит в маске подъехал к банку.

– Как интригующе! – фыркнул режиссер. – Я вижу, что снова попал в ловушку, – с этими словами он повернулся ко мне: – И этот джентльмен должен позднее подтвердить, что признания полиция добилась без физического воздействия. Иначе абсолютно неясно, какова же его роль в этом драматическом эпизоде. Молчит он на редкость красноречиво, но все же не верится, что он выполняет лишь роль статиста. Выражение лица, правда, достаточно идиотское, но статист должен выглядеть еще более тупым.

Что касается моего выражения лица, то режиссер не слишком преувеличивал. В спектакле, поставленном начальником полиции, я являл собой олицетворение небрежной ремарки автора пьесы: «На заднем плане – молчаливая толпа». И все же я с величайшим напряжением следил за ловкой игрой Грегора Абуша, наводившей на мысль, что у него остались про запас не известные мне козыри.

Я не удержался, чтобы не огрызнуться:

– А если я пришел поглядеть, какое выражение будет у вас, когда мой друг Грегор Абуш сообщит, что вы…

– Арестованы? – фыркнул режиссер. – Великолепно! Режиссер гангстерского фильма арестован как гангстер! Такая реклама мне бы сейчас не повредила. Это хоть частично возместит катастрофу с «Частной жизнью Долли Кримсон»!

– Как же было на самом деле? – резко оборвал его начальник полиции. – Вы выходили на улицу во время телефонного разговора, да или нет? Рекомендую не запираться. Это лишь усложнит ваше положение. Может быть, лжет Крюдешанк, утверждая, что в тот момент, когда он вернулся в гостиную, чтобы позвать вас к телефону, вы вошли туда через другие двери?

– Примем, что так и было, – пожал плечами режиссер. – Но это еще ничего не значит. Быть может, я побывал в туалете Крюдешанка. Вы ведь не считаете, надеюсь, что кинорежиссеры выше столь вульгарных потребностей. – Бейдеван замолчал, чтобы спустя мгновение закричать со злостью: – Да, я вышел на улицу! Скажу и для чего, хотя вы мне, очевидно, не поверите. Я слышал, как подъезжает машина. Подумал, что вернулась Tea.

– Звучит весьма неубедительно, – Грегор Абуш внимательно посмотрел на собеседника.

– Вы ее не знаете! Ей бог весть что может прийти в голову! Хотя бы одеть мужской костюм и попытаться во второй раз попасть к Крюдешанку. Он и не сообразил бы, что впустил в дом женщину. У Теи есть даже особый парик для роли Долли Кримсон, ведь по сценарию она принимает участие в ограблении под видом мужчины.

– Да, на этот раз ваш тонкий намек попал в цель, – рассмеялся начальник полиции. – Хотя большинство очевидцев и считает мужчиной того, кто зашел в банк в капюшоне, но это ведь и впрямь могла быть представительница прекрасного пола. Грабитель был примерно вашего роста, однако, принимая во внимание, что Tea ниже вас разве только на дюйм и чуть стройнее…

Начальнику полиции договорить не удалось.

Зазвонил телефон.

Грегор Абуш метнулся к нему. Я был ближе и уже протянул было руку, но он не позволил мне поднять трубку.

– Да, это я, – отрывисто сказал он.

Это было все, что я смог услышать.

Как раз в этом момент Ричард Бейдеван заговорил со мной.

– Слава богу, что припомнил! – возбужденно воскликнул он. – Вообще–то на память я особенно положиться не могу. Возможно потому, что у меня в голове реальная жизнь перепуталась с выдуманными событиями и персонажами из фильмов… Просто каша какая–то.

– О чем же вы забыли рассказать?

– Тотчас после почтальона пришел какой–то сосед Крюдешанка, чтобы одолжить только что принесенный журнал. В нем, насколько помнится, помещена статья о письмах Христа.

– Тех самых, что являются собственностью Хуго Александера? – попытался я угадать.

– Не знаю, возможно. Крюдешанк казался очень заинтригованным. Перелистал журнал, нашел нужную страницу. Но, услышав звонок телефона, поспешил в кабинет, крикнув соседу, что он может забрать журнал…

– Вы так подробно пересказываете этот случай, словно он имеет решающее значение. – Чтобы взять реванш за насмешки Ричарда Бейдевана, я добавил по возможности более язвительно: – Апокрифические письма Христа еще не обеспечивают вам юридического алиби. Ничто не изменилось, если бы вместо соседа журнал взял хоть сам Христос.

– Ваши насмешки совершенно неуместны, – рассердился Ричард Бейдеван.

– Я хотел лишь заметить, что ваше пребывание в гостиной до телефонного звонка никто сомнению не подвергает. Но где вы были потом?

– Тут–то и зарыта собака. Когда я буквально на секунду вышел на улицу, чтобы глянуть, не приехала ли Tea, то увидел на балконе человека с раскрытым журналом в руках. По–моему, это и был гость Крюдешанка… В таком случае он подтвердит, что, выйдя на улицу, я тотчас же возвратился.

Когда Ричард Бейдеван замолк, я услышал последние фразы телефонного разговора начальника полиции.

– Ну и пусть выходит из себя!.. Когда?… Так минут через пятнадцать… Следите за дверьми… Ну, пока!..

Грегор Абуш с довольной улыбкой положил трубку телефона. До сих пор он, ведя игру, напоминал кота, который пытается с помощью ловких маневров подкрасться к мыши, чтобы броситься на свою жертву одним прыжком. Сейчас, судя по выражению лица, мышонок уже был в лапах. Можно было втянуть когти и добродушно мурлыкать, создавая бедняге иллюзию свободы.

Ричард Бейдеван был далеко не дурак. Хотя он и повторил, запинаясь, рассказ о посещении Крюдешанка соседом, но, уловив, что настроение Грегора Абуша изменилось, умолк. Слова его словно повисли в воздухе.

Начальник полиции дружески хлопнул его по плечу.

– Очень интересно… Но знаете, я сейчас не слишком внимательный слушатель. Побеседуем обо всем подробней, когда вы будете моим гостем.

– Я – вашим? – слова застревали в горле Ричарда Бейдевана.

– Ну да. В полицейском управлении. Сержант Александер запротоколирует вашу защитительную речь слово в слово. Чтобы потом не было упрека, что я что–то перепутал или, упаси господь, извратил… Не беспокойтесь понапрасну, господин Бейдеван! Мы предоставим вам возможность пригласить в качестве свидетелей как самого Крюдешанка, так и соседа, который сидел на балконе, читая журнал. Кто знает, может быть, к тому времени мы разыщем и того, кто подтвердит под присягой, что это не вы, а он был тем таинственным человеком в капюшоне.

Режиссер вскочил со стула.

– Значит, я теперь уже не свидетель, а обвиняемый?! – его голос задрожал от волнения. – Ничего другого я и не ожидал. Чем же еще мог кончиться ваш так называемый александрийский юмор? Раз уж я арестован, то, по крайней мере, позвольте сделать, что в любом порядочном детективном фильме в таких случаях разрешают преступнику – взять зубную щетку и пижаму.

– Не будем спешить. По–моему, всем нам не повредило бы чего–нибудь выпить, – неожиданно предложил начальник полиции. Лицо его вновь стало бесстрастным, только в глазах не пропали смешинки. – Надеюсь, что в этом доме найдется какой–нибудь напиток, менее ядовитый, чем «Понтийский нектар»… Хотя надо признать, что и в этом есть своя логика: люди травят Понт отбросами, «Понтийский нектар» платит им той же монетой.

К счастью, среди запасов, привезенных Ральфом Герштейном из Парижа, мы нашли бутылку бордо. Ричард Бейдеван, который несколько нервозно включился в эту операцию, отыскал полбутылки мартеля. Без сельтерской и нектаров обойтись все же не удалось. В конце концов, был составлен коктейль, средний по своей смертоубийственной силе, который Грегор Абуш на скорую руку окрестил «Сывороткой истины».

– Присядем, – пригласил начальник полиции. – И вы тоже, господин Бейдеван. Если хотите, можете даже прилечь. После того, как вы выдержали перекрестный огонь, вам неплохо бы и отдохнуть.

Я заметил, что начальник полиции говорит с режиссером куда любезнее, чем раньше.

Ричард Бейдеван не заставил себя долго упрашивать. Он растянулся на ковре, поставив рядом свой стакан и пепельницу.

– Превосходно, – одобрил начальник полиции, словно горизонтальное положение режиссера заслуживало особой похвалы. – Для интимного разговора необходима соответствующая атмосфера… Вы давно знакомы с Теей? Впрочем, не стоит вас мучить. Пусть она сама расскажет. Если это вас не слишком затруднит, попрошу пригласить ее.

Ричард Бейдеван подозрительно долго не возвращался.

Начальника полиции это, похоже, совсем не беспокоило. Скрестив ноги по восточному обычаю, он сидел на диване и, потихоньку прихлебывая коктейль, не спеша развертывал передо мной пестрые картины александрийской жизни.

Когда режиссер вернулся, он даже не глянул в его сторону,

– Ее нет! Нигде. Весь дом перевернул! – Необычно бледное лицо Ричарда Бейдевана свидетельствовало, что неожиданное исчезновение Теи Кильсеймур его потрясло.

– И в спальне? – развязно спросил Грегор Абуш.

– Комната заперта, никто не отвечает. – Ричард Бейдеван тяжело дышал. – Только бы она…

– Вы снова видите все в слишком мрачном свете. Снимите черные очки. – Грегор Абуш притворился будто успокаивает его. – Ваше волнение абсолютно необоснованно. Мой друг Латорп, который, говоря вашими словами, так красноречиво молчит, готов открыть рот, чтобы рассеять сомнения.

– Вам известно, где… – Ричард Бейдеван с тревогой в глазах повернулся ко мне.

Я собрался было что–то сказать, но Грегор Абуш подмигнул, дав понять, что мне предстоит по–прежнему ограничиваться неблагодарной ролью статиста.

– Моему другу Латорпу конкретно ничего не известно, – улыбнулся он. – Однако, основываясь на чистой дедукции, он сможет пояснить вам, что Tea, очевидно, заперлась в спальне.

– Почему? – выдавил из себя Ричард Бейдеван.

– Мало ли что может прийти в голову такой красивой и к тому же умной женщине? Может быть, она хочет без помех перелистать какую–нибудь книгу.

– Книгу? В такой момент? Вы смеетесь надо мной!

– Вовсе нет. Книги бывают разные. Например, Уголовный кодекс. Не кажется ли вам, что сейчас самое время для такого чтива?

– Что все это значит?

– Ничего особенного. Я вообще не поддерживаю мнения моего друга Латорпа, что Tea находится в спальне. По–моему, она ее заперла, чтобы ввести вас в заблуждение, а сама на минутку вышла подышать свежим воздухом.

– Она даже зонтик не взяла! – простонал режиссер, вкладывая в эти слова особый смысл.

И впрямь, если кто–то осмелится выйти в Александрии во время так называемого библейского потопа без зонта, то такой неразумный поступок невозможен без чрезвычайно важной причины. Именно это я и пытался выразить взглядом, когда посмотрел на начальника полиции.

– Быть может, отсутствию Теи нам скорее надо радоваться, – бросил он так же добродушно, как и раньше. – Красивая женщина просто создана для того, чтобы придать известную интимность обстановке, но зато это часто лишает беседу откровенности… Итак, когда и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

– Через Ральфа Герштейна. Он пишет музыку для нашего фильма. Чрезвычайно любезный человек. Даже предложил нам с Теей остановиться в его доме, так или иначе он пустует, О Tee он говорил как о своем открытии. Она на редкость одаренная девушка, все понимает с полуслова и, если я сделаю из нее актрису, ему–де не придется делать из нее певицу… Tea мне понравилась и как женщина. Когда мне доверили создать фильм о Долли Кримсон, интуиция подсказала, что она великолепно сыграет роль главаря гангстеров.

– Интуиция? – Грегор Абуш сказал иронически, но затем совсем серьезно кивнул: – Я вас вполне понимаю, господин Бейдеван. Так бывает и в моей профессии. Подозрения падают на одно лицо, а интуиция подсказывает совершенно иное… Очевидно, вы так же, как и Tea Кильсеймур, назовете меня неотесанным. Что делать, такой уж я есть.

– Насколько разбираюсь в технике допроса, вы после этого предисловия зададите мне вопросы, на которые джентльмен обычно не отвечает. Я не такой уж джентльмен, поэтому спрашивайте смело.

– Вы любите Тею?

– После такого короткого знакомства говорить о любви было бы самообманом. Я к ней привязался. Она меня целиком и полностью устраивает.

– И как женщина?

– И как женщина.

– Кроме вас есть ли у нее другие мужчины?

– Сейчас? Какие глупости!

– Видимо, вы ревнивы, господин Бейдеван.

– Не к каждому сопернику. Хотя, признаться, считаю ее своей собственностью.

– На каком основании?

– Я ее режиссер и этого достаточно.

– Это звучит примерно так: «Я ее муж, поэтому вправе угрожать пистолетом каждому возможному сопернику».

Ричард Бейдеван покосился на начальника полиции. В его глазах был невысказанный вопрос, но режиссера разоружила улыбка Грегора Абуша.

– Звучит как фраза, когда–то слышанная в пьесе, – рассмеялся режиссер.

– Очевидно, это была безвкусная провинциальная мелодрама? Не так ли? – Грегор Абуш спросил подчеркнуто виновато. – Что поделаешь, я провинциал и хорошего вкуса от меня трудно требовать. Но что вы скажете о таком факте, верность которого могу доказать… Tea по меньшей мере трижды посетила Альберта Герштейна в его квартире.

– Вы лжете! – сжав кулаки, Ричард Бейдеван вскочил на ноги, но тотчас же, словно получив удар в челюсть, бессильно упал в кресло.

Грегор Абуш не замедлил нанести и последний удар:

– Известно ли вам ее подлинное имя?

– Подлинное? Я вас не понимаю. По–моему, Tea Кильсеймур звучит так хорошо, что нет нужды изобретать сценический псевдоним.

– Итак, не известно? Ну да, вы ведь знакомы непродолжительное время, – небрежно кивнул Грегор Абуш. – Между прочим, могу предложить интригующую фабулу для вашего будущего фильма.

– Никакого больше фильма не предвидится, – выдавил сквозь зубы Ричард Бейдеван. – Это была моя единственная и последняя возможность…

– Сорвать большой куш? – Грегор Абуш продолжал свою, достаточно, по–моему, прозрачную игру. Мне так и виделись ловкие лапы кота, который то хватал мышь, то снова отпускал ее.

– Какие там деньги? Оливер Дэрти считает, что люди созданы для того, чтобы чистить его ботинки даром. Но я бы приобрел известность независимо от того, вышло бы что–то дельное из «Частной жизни Долли Кримсон» или нет. Кинематография в нашей стране только на двадцать процентов искусство, остальное – коммерция. Все зависит от рекламы, а уж на нее–то Дэрти не скупится.

– Значит, вас интересует сюжет о некой молодой актрисе, которая…

– Ничего, валяйте! – Ричард Бейдеван устало закрыл глаза. Казалось, что алкоголь после короткого возбуждения вызвал у него сонливость.

Грегор Абуш устроился поудобнее на диване, положив под голову подушку, повел рассказ:

– Очень молодая и весьма привлекательная девушка знакомится со стареющим мужчиной. Возраст свыше пятидесяти не обязателен, но желателен. Кроме того, он должен быть при деньгах. Знакомство завершается постелью. Именно в этот момент, когда гость собирается доказать даме, что он подлинный мужчина, в спальню с пистолетом в руке врывается другой. Отнюдь не бандит – законный супруг. Хотя он и потрясен, но будучи в глубине души гуманистом, милосердно позволяет гостю известный выбор – жизнь или кошелек. Гость не оказывается тупицей, поэтому, оставив бумажник, быстро одевается и исчезаете

– Банально, – пробурчал режиссер, приоткрыв глаза.

– Это лишь первый эпизод. Далее ничто не меняется, за исключением состоятельных пожилых мужчин. Простак–гость, которого заманивают на священное брачное ложе, а затем вовлекают в конфликт с вооруженным пистолетом хозяином, естественно, каждый раз другой. Вы сами понимаете, кому же захочется повторить столь пикантное приключение после того, как ты еле убрался подобру–поздорову, правда, оставив в чужой спальне набитый банкнотами бумажник, второпях забытую принадлежность туалета и добропорядочную репутацию? Одним словом, оригинальное предприятие супругов процветает… Между прочим, нигде не сказано, что они действительно состоят в браке, но такая возможность не исключается, – после паузы продолжил Грегор Абуш. – Затем наступает драматическая ситуация. Очередной гость нашей дамы – агент полиции. Парочку арестовывают. В ходе следствия выясняются некоторые любопытные обстоятельства. Первое: супруги не действуют сами по себе. Главарь гангстерской шайки вошел в долю в это доходное предприятие. Подобным же образом эксплуатирует он и других прекрасных дам со столь же ревнивыми мужьями.

Главная сфера действия главаря гангстеров – запрещенные азартные игры, тайный тотализатор, дома терпимости. Порой этот ассортимент расширяется за счет налета или удачной кражи… В фильм обязательно следует включить хоть один эпизод, который иллюстрирует пользу оказываемой протекции. Один из поддавшихся соблазну предшественников агента полиции все же набрался смелости сообщить, что стал жертвой шантажа. Неизвестные злоумышленники его на совесть отколошматили. Результат – тяжкие телесные повреждения и немедленный отказ от заявления. Жертва даже оставил в полиции трогательную исповедь, где признался, что намеренно очернил непорочную репутацию леди, мстя за то, что та с негодованием отвергла его похотливые поползновения.

Ричард Бейдеван с трудом поднялся и, пошатываясь, направился к дверям.

Грегор Абуш задержал его и усадил в кресло.

– Разве сюжет так скучен, что трудно дослушать? Потерпите, сейчас закончу… Вы, верно, думаете, что молодая дама, о которой я только что рассказывал – одна из тех проституток, что помогали главарю банды гангстеров умножать его доходы. Ничего подобного! Молодая, довольно одаренная актриса. Между прочим, действие фильма происходит в Албуброке. Вы ведь знаете этот город, господин Бейдеван?

– Более–менее. Какое–то время проработал там…

– Актером в театре «Эксперимент», если не ошибаюсь? – подсказал Грегор Абуш. – Его финансировал некий меценат по фамилии Басани. Не родственник ли он случайно Винценту Басани из нашего города?

– Это тот самый Басани, что живет сейчас в Александрии! – Ричард Бейдеван внезапно выпрямился в кресле. – И не только живет! Он всех вас держит здесь! – Режиссер вытянул пятерню правой руки и медленно сжал пальцы в кулак. – Поэтому и не советую играть со мной в кошки–мышки! – продолжал он с угрозой. – Да, наш театр в Албуброке фактически принадлежал Винценту Басани. Но ни у меня, ни у моих коллег ничего общего не было с его противозаконной деятельностью. Несколько месяцев назад я случайно встретился с Басани, это был наш первый контакт после долгих лет. Рассказал о своей неудаче с предыдущим фильмом. Басани обещал что–нибудь сделать для меня и свое слово сдержал. Что же касается вас и рассказанного вами сюжета, то он мне немного знаком.

– Откуда?

– Из газет!.. Насколько помню, судили двух актеров нашего театра – Анжелику Големба и Виктора Вандейля. Лично я их не знал. Когда уехал из Албуброка, чтобы попытать счастья где–нибудь в других местах, их еще в труппе не было.

Ричард Бейдеван умолк. Он явно нервничал, не мог места себе найти – то садился, то вставал, взгляд его, обегая комнату, все время возвращался к дверям.

Я обратился к нему, но он не отреагировал. По морщинам на лбу и повернутой к дверям голове можно было понять, что он напряженно прислушивается.

Напряг слух и я. Мне показалось, что внизу раздаются приглушенные шаги.

Ричард Бейдеван поднялся и открыл дверь.

– Вы кого–нибудь ждете? – отрывисто спросил Грегор Абуш.

– Да нет. Мне показалось, что Tea…

– Возвратилась?

– Да. Не могу понять, почему она убежала.

– Может быть, чтобы избежать неприятной ситуации, – усмехнулся Грегор Абуш. – Очевидно опасается, что я, как и положено неотесанному бревну, назову ее подлинное имя.

– Что вы хотите этим сказать? – Ричард Бейдеван побледнел.

– Tea Кильсеймур и есть та самая Анжелика Големба, о которой я только что рассказывал.

– Не может быть! – Ричард Бейдеван выглядел совершенно раздавленным. – Если бы я это знал…

Не позволяя ему прийти в себя, Грегор Абуш начал обстрел короткими репликами, – все предыдущее осторожное маневрирование служило только прелюдией. Быстро сменив тактику, он засыпал режиссера градом лаконичных вопросов. Как автоматные очереди, вылетали они один за другим, без промедления, не давая ни малейшей передышки.

– Когда вы в последний раз видели Альберта Герштейна?

– Вчера. У нас была последняя репетиция в подвальном этаже банка, где находится сейф. Крюдешанк познакомил нас с расположением помещений, сказал охраннику, как ему следует вести себя во время съемок.

– Это я знаю. А сегодня?

– Сегодня он только позвонил. Сказал, что Дэрти просит меня посетить банкира, чтобы окончательно уладить вопрос о…

– Знаю. Ничего больше Альберт Герштейн не сказал?

– Когда я заметил, что уламывать Крюдешанка надо бы самому Дэрти, Альберт объяснил, что Дэрти уехал в Новый Виндзор, а оттуда обязательно позвонит банкиру.

– Когда вы говорили с Альбертом по телефону?

– Около десяти.

– До или после десяти?

– Не помню.

– А что вы делали после этого?

– Оделся и поехал к Крюдешанку.

– В какой машине? В черном лендровере?

– Конечно! Это единственный автомобиль, который этот старый скупердяй Дэрти передал в мое распоряжение.

– Кто был за рулем?

– Tea.

– Вы поставили машину у дома Крюдешанка?

– Не совсем так. Висел «кирпич». Поставили машину неподалеку на пустыре.

– Что было дальше?

– Все более убеждаюсь, что у вас короткая память, – усмехнулся Ричард Бейдеван. – Вы сберегли бы силы и мне, и самому себе, если бы мои свидетельские показания протоколировались сразу, как положено. Очевидно, в полиции Александрии не хватает грамотных.

– К сожалению, вы не далеки от истины, – грустно улыбнулся Грегор Абуш. – В моем распоряжении фактически лишь один человек, которому молено доверить составление протокола, – сержант Александер… Что поделаешь, если он сейчас выполняет другое важное задание.

– Не могу представить, что было бы важнее.

– По–моему, он пытается сейчас спасти Тею Кильсеймур от насморка.

Ричард Бейдеван невольно вздрогнул.

– Ну, хорошо, если вам мой метод допроса кажется чересчур провинциальным, поступим по–другому. Попросим господина Латорпа повторить ваш рассказ. Если что–нибудь не совпадет, то вы его поправите. Прошу! – Грегор Абуш повернулся ко мне.

– Думаю, что впутывать третье лицо нет никакой необходимости, – Ричард Бейдеван просто зашипел от злости. – Как я уже сказал, Крюдешанк отказался впустить Тею. Назвал ее достаточно некрасивым словом, приводить которое, я надеюсь, нет необходимости; она, рассердившись, повернулась и убежала. Крюдешанк разгневан был не меньше. После этого пришел почтальон, Крюдешанк поставил пластинку, тотчас же появился сосед, а когда позвонил Дэрти, Крюдешанк отдал соседу журнал, а сам…

– Когда это было?

– В десять тридцать пять, – без промедления ответил Ричард Бейдеван.

– Значит, незадолго до ограбления банка, – с удовлетворением констатировал Грегор Абуш. – Быть может, немного позже или раньше?

– Нет! Как раз в тридцать пять минут.

– Чем же объяснить, что вы не можете точно сказать, когда утром звонил Альберт, зато прекрасно запомнили время начала телефонного разговора Крюдешанка… с Дэрти?

– Без сомнения, с ним.

– Вы в этом убеждены?

– Сам слышал, как Крюдешанк называл Дэрти по имени… Да и разговор, насколько мне удалось слышать из соседней комнаты, свидетельствует…

– Быть может, все происходило совсем иначе? – Грегор Абуш внимательно взглянул на режиссера. – Кто–то позвонил розно в десять тридцать пять и говорил до…

– Почти до одиннадцати.

– Вот видите! Быть может, вы заранее знали, с какого и по какое время продолжится разговор? В таком случае у вас не было никакой необходимости слушать его из соседней комнаты, раз уж вы заранее знали содержание беседы. Не доказано, что звонил именно Дерти, хотя это обстоятельство и не столь существенно. Зато важно, что таким образом вы получили прекрасное алиби. Крюдешанк, говоря по телефону за закрытыми дверьми, не видел вас примерно двадцать минут, пока…

– Выдумка недурна! – прервал на этот раз Ричард Бейдеван. – Надо признать, что от провинциального начальника полиции я такой изощренности не ожидал. Но самая хитроумная гипотеза, не подкрепленная доказательствами, всего лишь карточный домик.

– Сдаюсь! – Грегор Абуш поднял руки. – А когда вы ушли от Крюдешанка? Точное время вы, очевидно, не припомните, но скажите хотя бы приблизительно.

– Приблизительно в двенадцать. О делах больше не говорили, просто поболтали о том о сем. Крюдешанк пытался убедить меня, что только его секта третьего пришествия способна спасти грешное человечество и так далее.

– Хорошо, отбросим маловажные детали. Вы попрощались, сели в лендровер и поехали домой?

– Снова неверно. Машину не нашел, поэтому отправился пешком.

– Что вы подумали, не найдя машину?

– Что ее взяла Tea, о чем тут еще думать?

– Она подтвердила это?

– Спросить не удалось. После возвращения домой мы поссорились.

– Из–за чего?

– Вы же сами просили меня опускать малозначительные детали!

– На этот раз я беру свою просьбу обратно.

– Черт подери, вам, наверное, доставляет наслаждение глазеть в замочную скважину! – вышел из себя Ричард Бейдеван. – Не надейтесь услышать о какой–то сцене ревности. Все было куда проще. Я просто забыл ключ, пришлось звонить добрых десять минут, пока Tea отворила наконец двери. Сказала, что спала. Вид у нее и впрямь был помятый, словно она только что вылезла из–под одеяла, но я чувствовал, что она… – Ричард Бейдеван замолчал.

– Ну, говорите же.

Ричард Бейдеван только опустил голову.

– У вас появилось подозрение, что Tea лжет? – подсказал я, так как роль молчаливого статиста стала мне надоедать.

– Угадали, – неохотно согласился Ричард Бейдеван.

– Ну, и что после этого?

– То же самое, что бывает, когда муж ссорится с женой.

– Муж с женой? – резко спросил Грегор Абуш.

– Я выразился гиперболически. Могу сказать и по–другому: режиссер с актрисой, мужчина с женщиной, сущность от этого не меняется. Переругались, потом помирились, потом выпили, потом легли в постель…

– В спальне Теи? – спросил на этот раз я. Вопрос не был праздным.

– Браво! – воскликнул Ричард Бейдеван. – Дэрти утверждал, правда, что вы работали оператором обычных телевизионных передач. Теперь понимаю: ваше истинное призвание – сексфильмы!.. Что ж, чтобы удовлетворить ваше нездоровое любопытство, скажу. Здесь! В этом помещении, на диване, где вы сидите…

– Спальня Теи находится на первом этаже? – спросил я, никак не реагируя на его тираду.

– Вы вынюхали даже, кто где спит? – Ричард Бейдеван вскочил, готовый броситься на меня.

Раздался громкий звонок в парадном.

Ричард Бейдеван, резко изменив направление, проскочил мимо меня.

– Сидеть! – прогремел повелительный голос Грегора Абуша. – Это мои гости! – Показав мне жестом, чтобы я оставался на своем месте, он поспешил им навстречу.

Я вышел на лестничную клетку и, перегнувшись через перила, попытался услышать, что происходит внизу. Однако голоса были слишком тихими. Спустя мгновение входная дверь захлопнулась. Услышав шаги на лестнице, я быстро вернулся в салон.

Ричард Бейдеван, казалось, меня не замечал. Дрожащими руками он налил себе полный стакан, вцепился в него, как утопающий за спасательный круг. Пока он пил, добрая половина содержимого оказалась на халате. Если судить по нервно пульсирующей жилке на виске, алкоголь помог не бог весть как.

Внезапно режиссер с подавленным криком вскочил, опрокинув стакан.

На пороге, галантно держа под руку промокшую до нитки Тею, стоял начальник полиции.

– Видите, разве я не говорил, что Tea лишь выбежала на минутку подышать свежим воздухом! – начальник полиции добродушно рассмеялся. – Наверно, было бы неделикатно любопытствовать, почему она не захватила ни зонтик, ни плащ.

Tea или Анжелика (я уже не знал толком, как ее называть) тупо улыбнулась и стала отжимать мокрые волосы.

– Садитесь–ка поживее! – внезапно прикрикнул начальник полиции.

Словно потеряв равновесие, она тяжело опустилась на диван.

– Надеюсь, что мой тон вас не оскорбляет? Известно ведь, что мы, александрийцы, неотесанные. Выпейте! – схватив первый попавшийся стакан, он щедро наполнил его. – Вот! Самое действенное средство против насморка и ангины. Так, по крайней мере, проповедует доктор Метьюзал, которого у нас считают светилом медицины.

Несколько глотков помогли актрисе хотя бы частично обрести прежнюю самоуверенность.

– Знай я, что ваши полицейские так грубы, я бы не… – бормотала она, потирая локоть.

– Не пыталась бежать? По–моему, они слишком вежливы, – сказал начальник полиции. – Предупреждаю, что на вас наденут наручники, если вам еще раз придет в голову подышать свежим воздухом. Надеюсь все же, что такой глупости вы больше не сделаете. А теперь, когда вам все ясно, поболтаем как друзья…

– Что ясно? – прошептала она, бросив пытливый взгляд на режиссера. Он сидел спиной к актрисе, спрятав голову в руках, словно его мучила мигрень.

– То, что вы находитесь сейчас не в Албуброке, где отделались сравнительно легко, а в Александрии, где только что был ограблен банк!

Tea Кильсеймур неожиданно всхлипнула.

– Насчет банка вы ошибаетесь, – пробормотала она, – я все время была дома… У меня есть свидетель…

– Свидетель? – быстро спросил Грегор Абуш.

– То есть я хотела сказать, что… – актриса запнулась, – Ричард может подтвердить… Я так спала, что даже не слышала его звонка в дверь. Я ничего не знаю! Для меня это было как гром с ясного неба.

– От кого вы узнали о нападении на банк?

– От Дэрти… Он позвонил, был чрезвычайно взволнован. Искал Альберта… Я хотела выбежать из дому, чтобы узнать обо всем подробнее, но Ричард меня не пустил. Стал ужасно пить, меня тоже заставил… Сказал, что теперь все пропало…

– Неправда! – неожиданно пронзительно закричал Ричард Бейдеван. – Как раз она старалась меня напоить!.. Осушили до дна все, что только нашли. Ей не хватило, сказала, чтобы принес еще. Я никуда не пошел, мне все уже было до фени, тогда она сама сбегала. А потом пришли вы! Это все! Ничего больше не знаю и знать не хочу.

– Но, Ричард, ты ведь подтвердишь, что…

– Что с пол–одиннадцатого до одиннадцати была дома? – спросил с насмешкой в голосе Ричард Бейдеван. – Только потому, что ты меня не хотела впустить? Выпутывайся сама!

– Я тебя не узнаю, Ричард! – жалобно сказала актриса. – Что за тон?

Ричард Бейдеван не отвечал. Он снова смотрел в сторону, словно не слыша ее.

– Могу, быть может, объяснить, почему ваш друг так ведет себя, – спокойно сказал Грегор Абуш. – Отчасти в этом повинен я. Я рассказал, что вы та самая Анжелика Големба, которая десять лет назад в Албуброке…

– И больше ничего? – спросила актриса, бросив взгляд на режиссера.

– Больше ничего, – бессвязно пробормотал Ричард Бейдеван.

– В таком случае не стоит запираться, – актриса вроде бы воспрянула духом. – То, что я Анжелика Големба, знает только Винцент Басани. Ричарду я ничего не рассказывала… Тогда я была еще совсем молодой и не понимала, что делаю. За эти годы я пережила многое. Поверьте, перед вами совершенно другой человек.

– Почему вы пытались бежать? – спросил Грегор Абуш почти с отеческой укоризной. – Вы ведь достаточно умны, могли бы понять, что это легко истолковать как доказательство вины.

– Это был какой–то нелепый импульс, – виновато улыбнулась актриса. – Когда я поняла, что вам известно мое прошлое… К тому же я боялась – и, наверное, вполне обоснованно, – что это обстоятельство побудит полицию считать меня участницей нападения на банк.

– Совершенно верно! – согласился Грегор Абуш и не совсем логично добавил. – Но и у вас есть возможность развеять мои подозрения. Где Альберт?

– Альберт? – Актриса взглянула на Бейдевана. Он сидел неподвижно, опустив голову на ладони.

– Ну, жду ответа!

– Не видела. Знаю только, что с самого утра он звонил Ричарду. Наверное, сидит дома.

– И пьет сырые яйца для укрепления голосовых связок, – насмешливо продолжил Грегор Абуш. – Хотя любой на его месте, узнав о нападении на банк, тотчас бы прибежал сюда, Жаль, очень жаль! Я так надеялся встретить его здесь!

– Здесь? Как это вам пришло в голову? – резко обернулся Ричард Бейдеван.

Грегор Абуш ничего не ответил. Взяв актрису под руку, он вышел из салона. Я, хотя меня и не звали, присоединился к ним.

– Куда вы меня ведете? – опасливо спросила Tea на лестнице. – Это означает, что я арестована?

– Всему свое время. Мой принцип – никогда не спешить. Пока я хочу лишь удовлетворить любознательность моего друга. – Он подмигнул мне. – Господин Латорп желает осмотреть комнату, в которой обычно живут гости Ральфа Герштейна. Насколько мне известно, именно здесь он чаще всего занимается «проверкой голоса».

Сказав это, он остановился у одной из дверей и нажал на ручку.

– Хм… Закрыто, – констатировал он. – Видите, Латорп, вам не повезло. Эта пикантная комната пустует, ключ, очевидно, остался у Ральфа Герштейна.

На лице актрисы появилась бледная улыбка облегчения. Но ока тотчас погасла – начальник полиции, грубо схватив ее за обе руки, приказал мне:

– Обыщите! Ключ у нее где–то спрятан. Скорее всего в бюстгалтере.

– Нахал! – взвизгнула актриса. – Для вашего сведения, бюстгалтеры не ношу!.. Вот вам ключ!

С трудом развязав намокший от дождя узел на широком поясе платья, она вынула ключ и бросила на пол.

– Нате! Подавитесь!

Осмотр спальни меня разочаровал. С ней у меня были связаны определенные надежды. Они основывались на свидетельстве кассирши съемочной группы. Позвонив сюда в двенадцать часов, она вроде бы слышала голос Альберта Герштейна. Мне думалось: когда режиссер возвратился домой, Tea спрятала своего гостя, а позже пыталась его незаметно вывести из дома.

Рассказ Ричарда Бейдевана также допускал такую интерпретацию. Она, правда, основывалась на довольно сомнительном предположении, что режиссер не извратил кое–какие факты с целью запутать и без того сложное расследование.

Опыт, который я в свое время приобрел, работая в бригаде репортеров уголовной хроники газеты «Вечерние известия», подкреплял мое ощущение, что оба – и режиссер и актриса – что–то скрывали.

Так или иначе, в спальне никого не оказалось. Как и в соединенной с ней ванной комнате, широко открытые двери которой позволяли видеть ванну, большое зеркало и богатый набор косметики на хрустальной полочке.

Незастланная кровать с соскользнувшим на пол золотистым нейлоновым одеялом* и смятыми простынями служила доказательством того, что Tea, вероятно, действительно спала, когда Ричард Бейдеван возвратился домой.

Грегор Абуш поднял простыню и даже понюхал ее.

– Вы употребляете духи «Пармская фиалка»? – спросил он, незаметно спрятав что–то в карман.

– Не всегда, – пожала плечами актриса. – Я считаю, что парфюмерию и одежду надо по возможности разнообразить.

– А кому принадлежит эта заколка от галстука? – Грегор Абуш неожиданно показал только что спрятанный предмет.

– Где вы ее взяли? – испуганно спросила актриса.

– В вашей постели, – спокойно ответил Грегор Абуш.

– Это, наверное, Ричарда, – пробормотала она.

– Так я и думал, – кивнул Грегор Абуш, окинув взглядом комнату. – Любознательность господина Латорпа удовлетворена, лично мне здесь искать нечего. Можем вернуться к Ричарду Бейдевану и заодно отдать ему эту заколку. – Он повернулся, чтобы выйти из спальни.

– Нет! – актриса внезапно преградила ему путь.

– Почему же нет? – Грегор Абуш сделал вид, что удивлен. – Ах да, только теперь увидел! Здесь ведь выгравирована монограмма… «А» и «Г». Эти инициалы кого–то мне напоминают.

– Они мои! – Быстро ответила актриса. – Странно, что я могла позабыть, – Анжелика Големба! «А» и «Г»!

– Ну, видите, как хорошо, моя догадка подтвердилась, – Грегор Абуш сказал это с довольным видом. – Заколка принадлежит вам. Так я и думал. Хотя я провинциал, и, как все александрийцы, совсем отстал в вопросах моды, у меня нет никаких возражений против того, чтобы дамы носили галстуки. Естественно, не всегда, но в соответствующей ситуации и настроении, например, ложась в постель… А где же ваш галстук? Может быть, под подушкой?

– Я… я… – актриса, очевидно, не знала, что сказать. Наконец выдавила из себя: – Отнесла в химчистку.

– Да? Может быть, вы покажете квитанцию? Хотя не стоит тратить время на такие мелочи. Я бы поверил, если бы не был убежден, что вы собирались заскочить в химчистку, но так и не успели. Гастук еще здесь.

К моему удивлению, Грегор Абуш неторопливо вошел в ванную комнату и сунул руку за дверь. В следующий момент в его руке оказался ярко–голубой галстук, украшенный нотными знаками, вшитыми золотой канителью.

Актриса вскрикнула.

Грегор Абуш потянул за галстук и вытащил из–за двери застывшего в испуге Альберта Герштейна.

12

– Грегор, почему вы не показали гостю дом, где Винцент Басани хранит запасы марихуаны? Кое–кто поговаривает, что в подвале скрыта лаборатория, где получают героин, – раздался у меня над ухом звучный молодой голос.

Обернувшись, я увидел человека, который разительно отличался от обычных александрийцев. Мало того, что оказался без зонта, он был и с непокрытой головой. По выжженным солнцем волосам, принявшим цвет кудели, по лицу, некогда, наверное, румяному, а теперь дотемна загорелому, текли струйки дождя, ударяясь о воротник черного плаща из синтетической кожи.

– Миф! – махнул рукой начальник полиции. – Такой же миф, как явление Христа Иеремии Александеру. По легенде спаситель вынырнул из Синего озера с огромной щукой в руке.

Как всегда, Грегор Абуш повествовал о событиях и преданиях Александрии с добродушной насмешкой.

– Ладно, называйте это мифом. У нас, где мифология сыграла такую роль в выборе городских наименований, существует тенденция относиться к любому официально непризнанному факту, словно к интимной связи Зевса со смертными женщинами. Ваш гость, Грегор, очевидно, впервые в Александрии? – незнакомец внимательно посмотрел на меня.

Грегор Абуш подчеркнуто любезно познакомил нас.

– Я так и думал, что вы из команды Дэрти, – кивнул мне молодой человек. – Приветствую вас в славном городе Александрии. Я тоже Александер, только без буквы «е». К тому же это имя. Моя фамилия Луис.

– Луис – репортер местной газеты, – сообщил Грегор Абуш, – раньше работал в редакции столичного журнала «Дискуссия». Знаете, есть такое студенческое издание.

– Вы действительно были его сотрудником? – удивился я. – Насколько знаю, ни одного прилично одетого человека туда и на порог не пускают.

– Что было, то было, – уклончиво ответил Луис. – Не люблю рассказывать о своем темном прошлом… Куда, Грегор?

– Мы направляемся к Ионатану. Пойдешь с нами?

– К Крюдешанку? Охотно. Это ограбление интересует меня не только как репортера уголовной хроники. В известной мере оно затрагивает меня лично. Мой шеф в полном отчаянии. Он с самого утра стенает на всю редакцию о похищенных акциях, которые доверил банку Крюдешанка.

– Вот и банк, – сказал Грегор Абуш, когда мы подошли к белому зданию с четырьмя дорическими колоннами. На фасаде были высечены буквы «Палата Гермеса». Запертые двери банка охраняли двое полицейских, закутавшихся с головы до ног в дождевики из синтетической пленки с капюшоном.

Между колоннами стояло три постамента, на которых некогда были статуи. На одном сохранилась часть ступни с четырьмя пальцами.

– Это все причуды Ионатана Крюдешанка, – пояснил Грегор Абуш, – При жизни его отца здесь стояли изваяния древнегреческих богинь. Ионатан велел убрать их, но не из–за того, что нагота недостаточно прикрыта одеждой. Он женоненавистник по религиозному убеждению.

– Третье пришествие Христа? – улыбался я.

– Оно самое… В конце прошлого века александрийцы пришли к единодушному выводу, что Иеремия Александер, хотя и святой человек, но общается скорее с чертом, нежели с богом. А вот Ионатан в возрасте пятидесяти лет внезапно признал учение о Третьем пришествии единственно истинной религией, поелику Иеримия Александер, уже будучи стариком, объявил женщину воплощением первородного греха.

– В этом городе все с заскоком, – улыбнулся Луис.

– Вы и сами станете таким со временем, – предсказал Грегор Абуш, – но идем дальше.

На противоположной стороне улицы стояла церковь. Походила она скорее на античный храм – точь–в–точь как банк. Но если крышу банка украшала фигура Гермеса с соответствующими символическими атрибутами, то церковь Иоана Крестителя венчал белый ангел с крестом в руках.

За церковью был большой сквер с платанами и разросшимися кустами розмарина. Под их ветвями, с которых не переставала капать вода, стояли каменные скамейки и выкрашенные в белый цвет решетчатые металлические урны для мусора. Сквер пересекала платановая аллея, на которой могли бы разъехаться два автомобиля. Она упиралась в живую изгородь из дикого малинника, за которой начинался заросший кустарником пустырь. В конце аллеи живая изгородь казалась порядком изломанной.

Дождь припустил с новой силой. Начальник полиции, втянув голову в воротник и упрятавшись под зонтик, стал похож на черепаху. Я, очевидно, представлял собой не менее комическое зрелище.

Однако необычная скульптурная группа посреди сквера оказалась достаточно любопытной, чтобы помокнуть под дождем еще минуту–другую.

– Будьте знакомы, «Акрополь Иеремии»! – с усмешкой объявил Луис.

– Так называется скульптура? – не понял я,

– Не совсем. Так называют зеленую лужайку, где вечером на этих белых скамьях торжественно, как в церкви, сидят наши доморощенные магдалины. Вы слышали, как александрийцы говорят обиняком об этой профессии?

– Мыть Христу ноги, – рассмеялся я. – Здесь то и дело встречаешься с религиозными понятиями.

– Совершенно верно, – согласился Грегор Абуш. – У меня есть теория, что и на выбор городских названий оказало влияние не столько греческая история, сколько христианство. По–моему, тот Александер, которому мы должны быть благодарны за всю эту нелепицу, – выразил таки л образом неосознанный протест против варварского христианства Иеремии.

– Но, являясь его прямым потомком, он не был способен отрешиться до конца от мифологии. В результате эти насаждения, которые александрийцы некогда просто называли парком, теперь носят громкий титул Акрополя Иеремии. Можно ли представить себе нечто более идиотское. – В рассказе Луиса явственно прозвучала интонация столичного жителя, который насмехается над провинцией, подверженной постоянным потопам и населенной полоумными чудаками.

– А вот это – основатель нашего города, – остановился Грегор Абуш у скульптурной группы.

Центральная фигура изображала седовласого старца с длинной бородой в ниспадающем до земли белом одеянии, так художники средневековья представляли себе библейских патриархов. С молитвенно сложенными руками он стоял у Синего озера, которое в скульптурной группе символизировали три каменных волны. Высунувшаяся из них костлявая рука держала рыбешку.

На пьедестале была укреплена большая бронзовая доска, на которой можно было прочесть:

Иеремия Александер

1783–1856

Тыльную сторону пьедестала украшала бронзовая табличка с надписью: «Скульптор Дин Панчек, 1956».

Луис рассмеялся, увидев, с каким удивлением разглядываю я эту костлявую руку, – автор, очевидно, посчитал, что по гвоздю, пронзившему ладонь, каждый должен понять, что эта рука принадлежит распятому на кресте Спасителю.

– Вам, конечно же, рассказывали, что Панчек выдающийся абстракционист, – сказал он, – а здесь вдруг такой ультрареализм…

Гвоздь можно было отнести скорее к натуралистической детали. Гигантский стальной гвоздь, как настоящий, торчал из ладони, удивляя и пятнами крови и подлинной ржавчиной на шляпке. Острия гвоздя видно не было, очевидно, оно служило крючком для вложенной в ладонь рыбы.

– Эту композицию «Явление Христа Иеремии Александеру» Панчек задумал еще в ученические годы, – сообщил Луис, пародируя тон гида. – Гвоздь подтверждает, что он уже тогда ощущал тягу к применению в своем творчестве конкретных предметов быта. Из этого проистекает позднейшее увлечение скульптора кубистическим субъективизмом, рационалистическим символизмом, аналитическим абстракционизмом и другими столь же диковинными направлениями. Но с тех пор, как Панчек стал боготворить Луазье с его предметным иррационализмом, вообще нельзя понять, что же он изображает: абстрактную идею или мясорубку.

От сквера до улицы Геракла, где находился принадлежащий Ионатану Крюдешанку дом, оказалось довольно далеко. К тому же мы все время петляли, поэтому понять маршрут было не просто. Только позже я сообразил, что по прямой от банка до дома Крюдешанка можно добраться пешком за несколько минут.

Улица Геракла отчасти напоминала квартал, где жил Грегор Абуш. Ни одного многоквартирного дома, повсюду небольшие, преимущественно двухэтажные коттеджи, окруженные двориками или зелеными газонами.

– Здесь живет Альберт Герштейн, – сказал почему–то вполголоса Грегор Абуш, когда мы проходили мимо одноэтажного особняка из декоративного кирпича, выходившего задом на пустырь.

Узкий переулок, скорее просто щель, отделял дом от владения Крюдешанка, окруженного высоким бетонным забором. За воротами кованого железа поднимался мрачный, темно–коричневый двухэтажный особняк с пристроенным к нему серым гаражом. Вдали над мокрой зеленью смутно белел крест, который являл верующим ангел на крыше церкви. У дома нам встретился выходящий оттуда плотный мужчина с саквояжем.

– Доктор Мэтьюзал, – представил мне его начальник полиции.

Доктор был в плаще из водонепроницаемой пленки. Под капюшоном можно было увидеть лишь очки в золотой оправе, длинный горбатый нос и острый клинышек седой бородки. Доктор Мэтьюзал показался мне похожим на нахохлившегося промокшего воробья, у которого птица побольше норовит отнять корку хлеба.

– Ну, как чувствует себя Ионатан? – спросил начальник полиции.

– Ничего! Когда меня вызвали вчера, я опасался тяжелого нервного припадка. Собирался– отправить его в больницу. Но сегодня Ионатан порадовал. Правда, с постели еще не встает, но музыку уже слушает, а это добрый знак. Возражений против допроса я, как врач, не имею.

13

Через дом нас провел молчаливый слуга в черном строгого покроя костюме, напоминавшем одежду квакера. Лицо было на редкость неподвижным, оно, казалось, выражало пренебрежение ко всему мирскому.

Чтобы попасть в спальню, пришлось пересечь сумеречный холл, затем кабинет и гостиную. В глаза бросались большие стереофонические усилители, которые свидетельствовали, что хозяин подлинный меломан.

Интерьер дома полностью соответствовал его мрачному фасаду. Чувствовалось, что здесь не хватает женской руки, а значит, и уюта. Темные обои, на стенах семейные фотографии в черных рамах, пепельного цвета дорожка из грубой ткани на летнице. Ни одной вазы с букетом, яркой драпировки, ни одного цветного пятна, которое порадовало бы взор после бесконечных оленьих рогов, охотничьих ружей и тяжелых буфетов черного дерева, где за толстым стеклом тускло сияла почерневшая от времени серебряная посуда.

И спальня была выдержана в тех же темных тонах, если не считать белеющих простынь и пузырьков с лекарствами на тумбочке. По другую сторону постели стоял шкафчик с вмонтированными в его поверхность кнопками, на которые были нанесены цифры.

Услышав шаги, Ионатан Крюдешанк повернул к нам голову. Из–под компресса, распространявшего острый запах уксуса, выбивались пряди седых волос. Ему могло быть лет шестьдесят. Правда, сейчас, когда переживания заострили черты плоского лица и лишили блеска глаза, полузакрытые почти прозрачными веками, он выглядел куда старше.

– Мэтьюзал сказал, что сегодня ты чувствуешь себя вполне бодро, – приветствовал его начальник полиции с преувеличенной лихостью.

– Бодро? – нервно трясущиеся губы Крюдешанка выдавили кудахтающий смешок. – По–моему, червяк, нанизанный на крючок, чувствует себя так же, как я… Ты пришел поговорить об ограблении байка, Грегор. Напрасные старания, преступников все равно не поймать. Господь этого не допустит. Я проклят им. Вначале он покарал меня, когда закрыли завод, а теперь…

– Насколько известно, в том, что закрыли завод, виноват не Создатель, а Комитет по защите природы, – иронически заметил Луис.

– Все мы, в том числе и комитеты, – только орудия в деснице божьей, – сердито ответил Крюдешанк.

Совершенно неожиданно он непристойно выругался. На губах показалась пена, полупрозрачные веки поднялись, открывая глаза, теперь уже не бледные, а покрасневшие.

– Успокойся, Ионатан! – стал уговаривать его начальник полиции, напуганный этим приступом. – Успокойся! Волнение может повредить тебе. Давай лучше послушаем музыку. Я так расхваливал нашим гостям твою чудесную коллекцию записей и дисков! – сказал он, шепнув мне: «Попроси разрешения осмотреть ее, это его подбодрюг».

– Да, да, твоя правда, послушаем музыку. – Крюдешанк успокоился. – Религия дарит удовлетворение духу нашему, а музыка услаждает слух.

Дрожащая рука протянулась, нащупала кнопки на шкафчике. Наконец, найдя нужную, он нажал на нее желтым, скрюченным пальцем.

Тотчас из усилителя раздался громкий голос органа. Крюдешанк, расценив нас, как полностью безграмотных в области симфонической музыки, поспешил информировать, что это прелюд Себастьяна Баха и фуга ля–минор. Заодно выяснилось, что его самая большая гордость – собранные за долгие годы пластинки. По числу дисков он обогнал всех александрийцев, включая самого Ральфа Герштейна. Кроме того, он считал, что и таких превосходных магнитофонов больше нет ни у кого.

– Этот опус Баха имеется в разном исполнении, – Крюдешанк выглядел сейчас куда бодрее. – Между прочим, в мою коллекцию входит и старая пластинка фирмы «Патз», на которой его исполняет Абрам Герштейн, дед Ральфа. Хотите послушать?

Мы вежливо отказались.

Крюдешанк не настаивал. Органная музыка подействовала на него явно благотворно.

Энергично надавив единственную кнопку, не включавшую музыкальную аппаратуру, он вызвал слугу, которому велел сменить компресс. После этого Крюдешанк с участием слуги, помогая себе локтями, сел в постели. Оглядев нас, он сухо сказал:

– Ну, нечего тянуть! Что тебе, Грегор, от меня надо?

– Что ж, попытаемся провести нашу беседу в телеграфном стиле. Расскажи по возможности короче, как проходил вчерашний визит Ричарда Бейдевана.

– Прежде всего скажи мне сам, что это за шлюха, которую я был вынужден прогнать?

– Что за выражения, господин Крюдешанк, – улыбнулся Луис. – Tea Кильсеймур – актриса. Если вы видели фильм «Ненавидящий женщин»…

– Вы вышучиваете меня? – угрожающе спросил Крюдешанк.

– Вовсе нет. Так эта комедия действительно называется. На следующей неделе ее покажет по шестому каналу телестудия Нового Виндзора и, если вы еще ее не видели…

– Телевизор в моем доме?! Я бы скорее позволил устроить здесь женскую баню! – возмутился Ионатан Крюдешанк.

– Вы просто слишком старомодны.

– В таком случае я тоже пячусь как рак, – сказал я, вспомнив о тех душевных муках, которые пришлось претерпеть, когда жена наслаждалась своими излюбленными бесконечными сериалами. – Будь моя власть, я бы засадил всех работников телестудий за кражу.

– Что же они у вас стащили? – фыркнул Луис.

– Не у меня одного. Ту толику разума, которую нам еще оставила пресса. Разве вы не замечали, что мы постепенно превращаемся в дефективных детей, которых кормят с ложечки? Давно бы я разрубил этот крикливый ящик на мелкие кусочки, не знай, что жена за это, в свою очередь, сделает из меня рубленый бифштекс.

– Я не совсем согласен с вами, – покачал головой начальник полиции. – Когда мы с Президентом остаемся дома одни и никто нам не мешает, вызывая бог знает куда из–за драки или взлома, то даже приятно посмотреть по телевизору, как дерутся или грабят в других местах… Но мы отъехали в сторону на целую милю. Итак, Ричард Бейдеван пришел вместе…

– С этой бесстыдницей! – закричал Крюдешанк. – Любой ценой хотела попасть ко мне, но дальше порога я ее не пустил.

– Может быть, это именно она, чтобы отомстить вам, ограбила банк, – пошутил Луис. – В наше время гангстеризм перестал быть чисто мужской профессией. Загляни такая очаровательная женщина ко мне, я бы ее не выгнал.

– В тот день, когда умерла моя мать, я поклялся, что ни одна шлюха не переступит моего порога, – оборвал его Крюдешанк. – Вам, профанам, известно лишь, что у Иеремии Александера, когда он обосновался на берегу Синего озера, была большая семья, сыновья и дочери от трех жен. Но слышали ли вы, что произошло после того, как ему явился Иисус Христос? С того самого мига Иеремия Александер объявил прегрешением брак и все остальное, одним словом, любую связь с представительницей женского пола.

– А не путаете ли вы что–нибудь, господин Крюдешанк? – рассмеялся Луис. – Я слышал, что Иеремия Александер сам посчитал себя Христом. Выходит, что тогда у Синего озера он беседовал со своим двойником? Не имеем ли мы дело с так называемым раздвоением личности под влиянием чрезмерного употребления алкоголя?

– Болван! – лаконично бросил Крюдешанк.

– Кто? – растерялся Луис.

– Понятно, вы! Приходилось ли вам когда–нибудь слышать о святой троице? Отец, сын и дух святой в одном лице. Для вас, очевидно, это такая же метафизика, как скульптуры нашего Дина Панчека. Вы ведь привыкли писать в своей газете не о явлениях духовных, а лишь о материалистических штучках; О том, кто у кого и что вытащил из кармана, кто кому дал по морде…

– Хватит! – рявкнул начальник полиции. – В конце концов, я пришел сюда не для участия в религиозном диспуте.

– С вашего позволения, хотелось бы все же немного остановиться на этом вопросе, – заупрямился я. – Что же в действительности это за третье пришествие, о котором так много говорят в Александрии? Господин Крюдешанк, я был бы вам премного благодарен, если бы вы объяснили главные догматы вашей секты.

– Не веселитесь, молодой человек, – сухо ответил Крюдешанк. – С религией шутить не рекомендуется, пусть она и не в вашем вкусе. Попытаюсь ответить… Христос пришел в первый раз и был распят на кресте. Пришел во второй раз и воплотился в Иеремию Александера. Его не распяли на кресте, зато высмеяли и позже объявили богохульником. Но пробьет час третьего пришествия! И кара божия падет на головы всех, кто не подготовил душу свою к этому часу.

– И как это произойдет? – зубоскалил Луис. – Неверующих поджарят на адском огне?

– Зачем же так старомодно, – Крюдешанк тихо рассмеялся. – Расплата будет иной. Неверующие сами выдумают средства, к тому же самые современные, чтобы себя уничтожить. А теперь, Грегор, или перейдем к визиту режиссера; или я снова включу музыку.

– Прошу! – кивнул Грегор Абуш. – Таким образом, после того, как ты выгнал эту бабенку, вы остались вдвоем с Ричардом Бейдеваном…

– Таким образом, таким образом, – проворчал Ионатан Крюдешанк. – Словно я уже не выложил все, когда мы с тобой полчаса говорили по телефону. Если не записал сразу, мог хотя бы сегодня захватить кого–нибудь для составления протокола.

– Ты думаешь, их у меня хоть завались. Только сержант Александер и тот…

– Ну, тогда попроси Луиса, – продолжал ворчать Крюдешанк. – Сомневаюсь, что он стоит чего–нибудь как журналист, но протокол составить все же сумеет.

– Охотно, – предложил Луис, вытаскивая из кармана блокнот.

– Нет, это не годится, – покачал головой Грегор Абуш. – Луис не должностное лицо, и его запись не может считаться официальным документом. Но у меня есть предложение: можно использовать магнитофон.

Крюдешанк не возражал. Вызвав слугу, он велел ему принести портативную «Панасонику» со встроенным микрофоном. Используя эту возможность, к попросил разрешения осмотреть коллекцию Крюдешанка.

В большом помещении не было ни окон, ни обычной мебели. Вдоль стен до самого потолка тянулись полки, разделенные на гнезда. В них, каждая под своим номером, лежали тысячи пластинок и кассет. Посреди комнаты стоял большой стол с несколькими магнитофонами и проигрывателями. Их шнуры объединялись в толстый кабель, который свисал со стола и исчезал в полу.

Один из магнитофонов привлек мое внимание, может быть, из–за необычного красного цвета, – большой, объединенный с проигрывателем, комбайн немецкой фирмы «Телефункен». Своими расположенными в три ряда клавишами он напоминал портативный электроорган.

Под прозрачной пластмассовой крышкой чернел диск. Это оказалась та самая пластинка, которую, по словам Ричарда Бейдевана, вместе с журналом принес почтальон, – оратория Генделя «Мессия» в исполнении Лейпцигского хора мальчиков.

Я собирался было вернуться в спальню, но все же задержался здесь.

Пока я рассматривал магнитофон, подсознание как бы непрерывно передавало мне сигнал, который я никак не мог расшифровать. Сигнал, сходный с приглушенным звоном колокола. Внезапно я понял, что это за сигнал, – я почувствовал в воздухе легкий, еле ощутимый аромат.

Вначале казалось, что обоняние меня обманывает. Явно женские, к тому же знакомые духи никак не соответствовали этому дому, порог которого, как утверждал Ионатан Крюдешанк, вот уже тридцать лет не переступала нога ни одной представительницы прекрасного пола.

Совершенно не понимая, в чем дело, я расширил ноздри, пытаясь уловить, откуда исходит этот запах. Нагнулся ниже, еще ниже, пока до меня не дошло: аромат издают клавиши магнитофона.

Я сразу же осознал, что это за запах и почему он кажется мне таким знакомым.

То были излюбленные духи Теи Кильсеймур «Пармская фиалка».

Напрасно пытался я найти какое–то невинное объяснение этому факту. Р1так, Tea все же гостила у женоненавистника Ионатана Крюдешанка. Найти ответ на вопрос «когда?» было легче всего. Сравнительно недавно, иначе запах улетучился бы.

Лично я почти не сомневался, что Tea побывала в доме Крюдешанка вместе с Ричардом Бейдеваном. Если так, то к прежним загадкам в мгновение ока присоединялись еще две. Что делала Tea в доме, а тем более в музыкальной библиотеке, и, самое главное, отчего все трое – хозяин дома, режиссер, сама актриса – упрямо отрицают этот факт?

Слуга уже давно отнес в спальню портативный магнитофон, а я все еще медлил. Но как я ни шевелил мозгами, ни к какому решению прийти не смог. В конце концов, о своем открытии решил промолчать. Почему, я и сам отчетливо не осознавал, хотя, подумав, оправдание бы себе нашел.

Во–первых, я бы поквитался с Грегором Абушем. Обычно он проявлял свое превосходство, огорошив неожиданным поворотом в ходе расследования с помощью какого–нибудь неизвестного мне факта. Кроме того, раз уж начальник полиции призвал меня на помощь, хотелось оправдать его преувеличенно высокое мнение о моих дедуктивных способностях. Поэтому я и поклялся про себя выложить перед ним на стол тайну «Пармской фиалки», но не как сырье, а как готовую продукцию – вместе с разгадкой.

Когда я вернулся в спальню, Грегор Абуш, незаметно подмигнув мне, спросил:

– Ну, какое у вас создалось впечатление о коллекции моего друга Ионатана?

– Потрясающее! – сказал я не лицемеря, так как магнитофон, издававший запах излюбленньгх духов Теи Кильсеймур, вполне заслуживал такого определения.

Ионатан Крюдешанк одарил меня благодарной улыбкой:

– Очень приятно! В наши дни редко кто способен осмыслить, сколько трудов и любви надо вложить, чтобы собрать такое богатство. У меня есть даже экземпляры, имеющие музейную ценность, хотя бы оригинальная пластинка «Хис мастере Войс» с голосом Энрико Карузо. Желаете послушать?

– В другой раз, – отмахнулся Грегор Абуш. – Теперь продиктуй, пожалуйста, по возможности точнее, что именно украдено. Чистоганом? В ценных бумагах? Быть может, золото? Если номера акций и банкнотов записаны, это облегчит работу.

Ионатан Крюдешанк покачал головой. Это движение далось ему безусловно с трудом, он болезненно сморщился.

– Ничем помочь не смогу. В таком маленьком банке, как мой, который к тому же за сто лет никто и не пытался ограбить, нет никакой нужды записывать номера. Насколько помню, общий ущерб достигает полумиллиона… Там были и ценные бумаги, и ассигнации, в том числе на сто двадцать тысяч моих собственных денег… Сейчас же позову слугу, чтобы достал список из тайника.

– Хм, – пробурчал Грегор Абуш, – не слишком ли ты ему доверяешь?

– Смешной вопрос, – отрезал Ионатан Крюдешанк. – Пусть господь каждому даст такого верного слугу, как Иеремия Александер.

– Еще один Александер? К тому же еще и Иеремия! – воскликнул я. – Просто невероятное совпадение.

– Скорее перст божий, – ответил Ионатан Крюдешанк. – Мой слуга – прямой потомок избранного праведника. Именно его послал господь, чтобы вывести меня из болота заблуждений к свету истинной веры.

Ионатан Крюдешанк нажал кнопку звонка, чтобы вызвать слугу.

Тот где–то задержался.

Наступило неловкое молчание. Луис по–прежнему стоял у окна. Бесчисленные дождевые капли, освещенные бледным, вынырнувшим из–за туч солнцем, искрились, сияли.

Я присоединился к нему. Взгляд скользил по двору Крюдешанка, по калитке, которая вела на заросший кустарником и деревьями пустырь, по темным купам платанов сквера «Акрополь Иеремии», пока не натолкнулся на белого ангела с крестом в руках над куполом церкви.

– Господин Крюдешанк, а что вы сами думаете о нападении на банк? – неожиданно для самого себя спросил я.

– В каком смысле? – Он меня не понял. – Я уже сказал, это наказание божие за грехи мои.

– Да не о том я! Вы, очевидно, уже думали о том, как необычны обстоятельства преступления. Все заранее рассчитано до последней мелочи. Кем бы ни были непосредственные исполнители операции, за ними стоял человек с большим профессиональным опытом и умением разработать безошибочный тактический и стратегический план.

– Евангелие учит нас не бросать камни в других, если сам… – Ионатан Крюдешанк тяжело вздохнул. – Винцент Басани, кто же еще! – прошипел он с такой ненавистью, что я невольно вздрогнул. – Заклятый мой враг! Чего только он не делал, чтобы разорить меня! Консервный завод из–за него закрыт.

– Басани? – недоверчиво переспросил Луис. – Насколько я слышал, у него был вполне солидный депозит в вашем банке?

– Это еще ничего не значит. Он получит страховку, как и все, – ответил Крюдешанк.

– И вы в том числе! – ухмыльнулся Луис.

– Со мной иначе! – Ионатан Крюдешанк даже взвизгнул от волнения. – Я уничтожен навсегда! Покажите мне того дурака, который после происшедшего доверит мне хотя бы сотню! Александрия не один из тех больших городов с жирными банками, которые спокойно продолжают вести свои дела после того, как очередной гангстер опустошит кассу.

– Между прочим, случаи, когда очищают сейфы, довольно редки, – задумчиво сказал Луис. – Поинтересовались ли вы, господин Крюдешанк, почему налетчики справились со своей задачей в такой короткий срок? По рассказам очевидцев, для операции в подвальном этаже понадобилось всего три с половиной минуты. И знаете почему?

– Не знаю и знать не хочу, – пробормотал Ионатан Крюдешанк, опуская голову на подушку. – Я болен. Разве вы не видите? Оставьте меня в покое!

– Правда, зачем вы напрасно его волнуете! – сделал замечание Грегор Абуш.

– Да подождите! – не позволил прервать себя Луис. – Мы не можем оставить господина Крюдешанка в неизвестности. Сейф не взломан!

– Что? – лицо банкира конвульсивно передернулось.

– Знал ли охранник шифр сейфа? – теперь уже сам Грегор Абуш задал вопрос.

– Знал, – тихо подтвердил Крюдешанк. – Множество раз я открывал сейф в его присутствии. Было бы просто глупо каждый раз отсылать его. Тем более, что ключи только у меня. Ни на миг не выпускаю их из рук.

– А когда заболеваете? – засомневался я.

– Я – и болезнь?! До сих пор благодаря милосердию божьему я и не знал, что это такое. За тридцать лет ни капли алкоголя, ни одной женщины. Попробуйте и вы так жить, не понадобится бывать у докторов… Но со вчерашнего дня я чувствую себя более дохлым, чем рыба в озере Понт.

Внезапно он вновь приподнялся.

– Что вы сказали, Луис? Сейф вовсе не взломан, а…

– Открыт. Спокойно открыт, господин Крюдешанк, – улыбнулся Луис. – Вашими ключами – единственными, раз нет дубликата!

Все, что произошло после этого, напоминало кошмарный сон, где отдельные кадры, то и дело сменяясь, наплывали друг на друга. Ионатан Крюдешанк со сдавленным криком выкатился из кровати, упал и, прежде чем мы успели ему помочь, снова вскочил. Подбежал к висящему на вешалке пиджаку, выхватил из секретного карманчика ключик и, сжав его в руке, бросился прочь.

Лишь спустя мгновение бросились мы за ним, так неожиданно все это было.

Когда мы пересекали кабинет с тяжелым дубовым столом, на котором стоял старомодный телефон, он уже был в гостиной.

Именно в этот миг и зазвонил телефон.

Грегор Абуш остановился. Я успел услышать, как он сказал: «Абуш слушает».

В это время Ионатан Крюдешанк, обогнув круглый стол в гостиной, опрокинув стоявший на пути усилитель, подскочил к небольшому шкафчику. На его поверхности были смонтированы многочисленные кнопки и рычажки звука и тембра, он был полностью схож с тем, что находился в спальне.

Ионатан Крюдешанк в лихорадочном волнении нажал одну из кнопок. Тотчас же на нас с Луисом обрушилась ошеломляюще громкая оргия звуков. В ней лишь с трудом можно было узнать композицию Себастьяна Баха, которую мы перед этим прослушали.

Из музыкальной библиотеки выбежал перепуганный слуга.

Он что–то крикнул, но мы с Луисом ничего не услышали. Зажав ладонями уши (лично я серьезно встревожился за свои барабанные перепонки), мы стояли на пороге.

Ионатан Крюдешанк, оттолкнув слугу, нажал вторую кнопку. Картина в тяжелой золоченой раме, изображавшая коленопреклоненного Иеремию Александера на берегу Синего озера, отъехав в сторону, открылась, как оконная рама. За ней в стене оказались стальные двери сейфа.

Ионатан Крюдешанк поднялся на цыпочки и потерял равновесие. Ключик выскользнул из сжимавшей его ладони. Бессильно опустившись на стоящее рядом кресло, Крюдешанк беспомощным жестом подозвал слугу.

Луис, продемонстрировав куда более быструю реакцию, чем я, выключил наконец–то ураганный звук.

– Повторите? – донесся из кабинета голос Грегора Абуша. – Что?… Виктор Вандейль?… Стопроцентно? Благодарю!

Грегор Абуш присоединился к нам в самый напряженный момент.

Слуга Крюдешанка вставил поднятый с пола ключик в микроскопическое отверстие. Первый поворот результата не дал.

Слуга обернулся к своему хозяину. Тот внятно пробормотал:

– Что возитесь? Быстрее, быстрее! Три раза влево, четвертый – в противоположном направлении.

Слуга выполнил указания, но безуспешно.

– Дайте сюда! – вызвался Луис и, отняв у слуги ключ, в мгновение ока отворил дверцы.

Небольшая стальная ниша оказалась абсолютно пустой. И в помине не было списков депозитов, с которыми банкир обещал нас познакомить.

– Ключи, где клю… – простонал Ионатан Крюдешанк.

Так и не выговорив предложение до конца, он медленно соскользнул с кресла на пол.

Слуга в страхе закричал.

– Ничего ужасного, это только обморок, – спокойно констатировал Грегор Абуш. – Отнесите на кровать, на всякий случай позвоните доктору Мэтьюзалу… Луис, помогите же!

Луис послушался, но, как показалось мне, не слишком охотно.

– Ну, как вам это нравится? – шепнул начальник полиции, когда мы остались одни.

– Исчезли ключи от банковского сейфа, не правда ли? – так же тихо спросил и я.

– Конечно, еще один сюрприз.

– Для меня – да, а для вас? Мне показалось, что вы не очень–то удивились.

– После телефонного разговора я поневоле ожидал чего–нибудь подобного. Не позвони сержант Александер, и я бы был обескуражен. А вот Луис…

– Луис? – прервал я его, ничего не понимая.

– Не заметили ли вы, куда он гнул, когда сказал, что преступникам не понадобилось взламывать сейф? По–моему, он знал, что ключи украдены.

– Есть ли у вас хоть малейшее предположение, кто это сделал?

– Более–менее определенно могу только сказать, когда это произошло: пока здесь гостил Ричард Бейдеван.

– Не исключено, что это дает ответ и на первый вопрос, – заметил я.

– Вполне возможно. Я только что созвонился с Албуброком. Оттуда поступили неопровержимые доказательства того, что Ричард Бейдеван в действительности Виктор Вандейль…

– Тот самый, что по заданию Винцента Басани вместе с Анжелой Големба?… – я невольно повысил голос.

– Тише! – оборвал меня Грегор Абуш. – Верно, тот самый, что десять лет назад занимался в Албуброке грязным шантажом. И, самое пикантное, ему отнюдь не составляло труда играть роль ревнивого мужа. Уже тогда он был женат на Анжеле, нынешней Tee Кильсеймур.

14

На улицу я вышел совершенно ошалевшим. Только теперь я смог понять, хотя бы в общих чертах, драматические эпизоды фильма, которые фиксировала сама жизнь на мрачноватом фоне Александрии.

Перед глазами мелькали кадр за кадром.

Грегор Абуш с ухмылкой вытаскивает Альберта Герштейна из–за двери ванной.

В спальню Теи вламывается Ричард Бейдеван. Грязный поток ругательств и град ударов.

Грегор Абуш отталкивает режиссера.

Он падает, вскакивает, пытается наброситься на Альберта.

Я спешу Альберту на помощь.

Кулак Ричарда Бейдевана отбрасывает меня.

И тогда Tea что–то тихо говорит. Казалось бы, незначительные слова:

– Ричард, я тебя предупреждаю!

Ричард Бейдеван съеживается, словно получив пощечину, пошатываясь, уходит.

Кто–то звонит в дверь.

Сержант Александер вводит Дэрти.

Тот подбегает к Альберту.

– Где…

Дэрти сразу же умолкает. Кажется, он лишь теперь видит нас. Чуть приглушенным, но по–прежнему возбужденным голосом он спрашивает:

– Где вы были, Альберт? Я звонил повсюду! Звонил домой! Звонил сюда! Хорошо, что я наконец сообразил позвонить в банк. Когда узнал, у меня волосы встали дыбом… Это что–то неслыханное.

– Хватит! Сумеете выложить все в полицейском управлении! – резко указывает ему сержант Александер.

– Если вы позволите обменяться нам несколькими словами с глазу на глаз, – униженно канючит Дэрти, вытирая вспотевшее, покрасневшее лицо ладонью. Он тяжело дышит и, если судить по поведению, вряд ли способен оценить реальное положение вещей.

– С глазу на глаз? Значит, у вас есть какие–то секреты? – насмешливо спрашивает Грегор Абуш, внимательно наблюдая за побледневшим Альбертом Герштейном.

– Отнюдь нет… Только я… – беспомощно лепечет Дэрти, стараясь перехватить взгляд Герштейна.

Вошедший сержант Александер что–то шепчет начальнику полиции. Грегор Абуш улыбается, поворачивается к Дэрти.

– Хорошо, но не дольше минуты. Музыкальный салон в вашем распоряжении. Там вам никто не помешает.

– Разумно ли это? – спросил я.

– У меня есть свой расчет. – И Грегор Абуш отводит глаза.

У дома стоят две патрульные машины. В одной из них сидят Ричард Бейдеван и Tea Кильсеймур. На одном сиденье, но почти спиной друг к другу.

Спустя минуту полицейские выводят Дэрти и Альберта. Их сажают во вторую машину. Так же, как и первая парочка, оба они делают вид, что не видят друг друга.

Мы едем в банк. Окошки касс закрыты, но в операционном зале толпится множество людей – почти все, кто во время нападения находился в самом банке или на улице.

Альберта Герштейна, Оливера Дэрти, Ричарда Бейдевана и Тею Кильсеймур, а также двоих из присутствующих уводят в кабинет Крюдешанка.

Через несколько минут оттуда выходят шесть одинаково одетых человек. На каждом широкий черный плащ почти до пят, голову закрывает черный капюшон с узкими прорезями для глаз.

Пытаюсь под этим маскарадом различить знакомых. Безуспешно! Все шестеро кажутся точными копиями одного и того же экземпляра.

Быть может, второй слева, который вроде бы поплотнее своих соседей, – Дэрти. Но с тем же успехом это может быть один из двух свидетелей, которых Грегор Абуш присоединил к подозреваемой четверке.

И разве, попав в необычную для них захватывающую атмосферу киносъемок, очевидцы ограбления банка вообще способны были заметить, – какой рост у того, кто в сопровождении Карпентера спустился в подвальный этаж, через три минуты возвратился с брезентовым мешком, пересек зал и сел в черный лендровер, чтобы исчезнуть?

Спустя час мы сидели в квартире Грегора Абуша.

Снова уютно пылал камин, постепенно высыхала одежда, которую зонты и плащи не смогли спасти от деспотического климата Александрии. Согреться помогло вино, к которому Грегор Абуш на этот раз добавил кипяток и толику чистого спирту.

Президент спал сладким сном, растянувшись на козьей шкуре. Лишь мы с начальником полиции, борясь с дремотой, по–прежнему ломали себе голову, пытаясь решить внешне, казалось бы, простой, а в действительности чрезвычайно запутанный ребус.

– Вот что надо принять во внимание: зная, что в фильме главаря гангстеров играет Альберт Герштейн, никто не сомневался, что из лендровера вышел именно он, – заметил начальник полиции.

– Теперь мнения на этот счет разделились, – заметил я.

– И еще как! Один без промедления показал на Тею, другие столь же убежденно узнали злоумышленника в одном из свидетелей. Единственное, что более или менее ясно: подлинный виновник может быть как мужчиной, так и женщиной. Оливер Дэрти, по–моему, отпадает.

– Почему же?

– Берлунд и Арчински, на наблюдательность которых я особенно полагаюсь, считают, что вряд ли он. Если приплюсовать известные вам дополнительные обстоятельства, его следует вычеркнуть из списка.

– Остается выбрать одного из трех оставшихся. Каждый подозрителен в равной мере.

– К сожалению! Поэтому я и отпустил всех троих домой. Вы, очевидно, расцениваете это как ошибку?

– По крайней мере, как легкомыслие, – признался я.

– Стараюсь придерживаться своего принципа: сначала доказать, а уже затем арестовывать. Недостающие доказательства как раз и надеюсь получить, пока они находятся на свободе. Кое–что я придумал, но пусть это пока останется моей тайной… Так или иначе, но скрыться они не сумеют, об этом я позаботился.

Грегор Абуш выжидательно поглядел на меня, спустя мгновение сказал:

– Полкоролевства за голос!

– Какой голос? – не понял я.

– Никто из тех, кто находился в операционном зале банка, не слышал подлинного голоса преступника. Слышать его, очевидно, могли только двое – Карпентер и охранник. Карпентер не найден, что же касается охранника, то он еще не пришел в сознание. Но я не уверен, что мы узнаем от него истину.

– Почему?

– Александрийцы запуганы. Распространились слухи (повинен в них, по–моему, Крюдешанк), что нити преступления держит в своих руках Винцент Басани… У нас он еще не развернулся как может. Однако не сомневаюсь, что в случае опасности человек с его прошлым способен заставить замолчать нежелательного свидетеля. Не случайно после его появления лексикон александрийцев стал богаче еще на одно присловье: «Закрой рот и моли бога».

Грегор Абуш снова погрузился в молчание.

– О чем вы думаете? – спросил я, прихлебывая грог.

– О машине, на которой увезено похищенное. Пытался проследить дальнейший путь лендровера от банка. Никто его не заметил… Правда, много ли увидит человек, который под своим зонтиком чувствует себя как в раковине.

– Между прочим, автобус съемочной группы найден? – спросил я, вспоминая свидетельские показания Берлунда. Он рассказывал, что, когда кончился бензин, автобус был брошен на полпути, где–то неподалеку от мотеля.

– По–настоящему искать не было времени, но автобус меня особенно не волнует. Может быть, кто–то угнал, у нас это редко, но все же бывает. Куда больше заботит, честно говоря, даже бесит другое…

– То есть?

– Многие александрийцы уверены, что я избегаю прямого столкновения с Басани. Именно поэтому я, мол, боюсь арестовать виновников.

– Откровенно говоря, и я этой грешной мысли не чужд, – чистосердечно признался я после некоторого колебания.

Грегор Абуш покачал головой:

– Не сержусь на вас. На вашем месте я, наверное, думал бы так же. Но чтобы арестовать кого–нибудь, необходимо основание. Полистайте протоколы! Есть много неясностей, остается чувство, что за этим нечто скрывается, но не больше.

Я перечитал протокол допроса Альберта Герштейна.

Как утверждал Альберт, он около половины одиннадцатого встретил Тею неподалеку от своей квартиры. Актриса, только что выгнанная из дома Ионатана Крюдешанка, затащила певца к себе. Почему же они не остались в его квартире? Альберт сдавал одну комнату Александру Луису, который был тогда дома. Tea предупредила, что Ричард Бейдеван никоим образом не должен узнать об их интимных отношениях.

Ричард Бейдеван вернулся домой раньше, чем парочка рассчитывала. Tea так испугалась, что заперла Альберта в спальне. Позже пыталась незаметно выпустить его, но неудачно. Ричард Бейдеван следил за каждым ее шагом. Очевидно, почувствовал что–то и, вопреки обыкновению, не позволил себя напоить.

Tee удалось забежать к Альберту лишь на минутку, чтобы информировать о событиях в банке. Он понял двусмысленность своего положения. С минуты на минуту могла явиться полиция. В конце концов, Альберт решил подождать, пока Ричарда Бейдевана увезут в полицейское управление, и тогда потихоньку улизнуть из дома.

На вопрос начальника полиции, почему Альберт Герштейн был так уверен, что режиссера вызовут на допрос, он ответил уклончиво. Преступник использовал черный лендровер, на котором Ричард Бейдеван приехал к Ионатану Крюдешанку. Полиция, естественно, усмотрит в этом заранее разработанную схему…

Я не присутствовал на допросе, но, прослушав магнитофонную запись разговора Грегора Абуша с Альбертом Герштейном, не мог избавиться от сомнений. Возможно, Альберт умолчал о главном, придерживаясь истины лишь тогда, когда речь шла о его отношениях с Теей. Нельзя было легко отрешиться и от противоположной возможности – доверия заслуживали его показания во всем, полностью соответствуя версии Теи. И все же неуверенные модуляции голоса, стремление обдумывать каждый ответ, наводили на мысль, что Альберт знает куда больше, чем говорит. Так или иначе, упомянув о черном лендровере, Альберт Герштейн дал в руки следствия важную нить. Машина находилась под рукой – рядом с домом Ионатана Крюдешанка, где пребывал Ричард Бейдеван.

Двадцати минут, в течение которых Ионатан Крюдешанк говорил в соседней комнате по телефону, было вполне достаточно, чтобы подъехать к банку, сделать свое дело и возвратиться.

В пол–одиннадцатого Tea и Альберт находились возле его дома, в нескольких шагах от стоявшего в переулке лендровера.

Подумал я и о другой возможности, которую, правда, тотчас же отбросил как слишком неправдоподобную.

Живший в доме Альберта Луис также мог воспользоваться машиной.

Однако, любой вариант требовал заранее координированного участия ряда людей. Возможно, у каждого была своя функция, своя роль в представлении, где ход действия известен одному постановщику, где актеров, скорее всего, объединяет недоверие друг к другу.

Как бы угадав мои мысли, Грегор Абуш заметил:

– Нельзя забывать, что центральной фигурой в этой игре был и остается Дэрти. Позвонив в нужный момент Крюдешанку и задержав его у телефона на добрых двадцать минут, он создал идеальные условия для преступной операции. Между прочим, Крюдешанк в беседе с доктором Мэтьюзалом упомянул, что именно в то утро собирался навестить свой банк. После визита Ричарда Бейдевана и телефонного разговора с Дэрти он остался дома. Наибольшее сомнение вызывает у меня совершенно непонятный ход со стороны Дэрти. Почему он отрицает, что звонил Крюдешанку?

– Более чем странно, – согласился я, вспоминая противоречия в показаниях Дэрти.

Глядя мне в глаза, он нагло утверждал, что в отношении Нового Виндзора я ослышался. Я напомнил о том, что он сказал о поездке в Новый Виндзор для встречи с Карпентером. Дэрти вначале опровергал, нервничал, а потом также нервно начал извиняться. Он–де, очевидно, оговорился. В действительности же должен был увидеться с Карпентером в ресторане «Храм Вакха», где они смогли бы без помех обсудить разные проблемы, связанные со съемками фильма. Речь должна была идти о том, как обеспечить Альберту Герштейну самый большой метраж, а значит, и главенство в фильме. Учитывая нежелание Теи Кильсеймур отдать лавры другому, этот вопрос надо было решить без Ричарда Бейдевана. Альберт, как наиболее заинтересованное лицо, должен был присутствовать на этом совещании. Однако Дэрти прождал напрасно – ни Карпентер, ни Альберт, отсутствие которого более всего волновало продюсера, не явились.

Крюдешанку же он и впрямь звонил, даже несколько раз, но его номер был постоянно занят.

– Неумелая выдумка от начала до конца, – Грегор Абуш угрюмо бросил протокол на кипу бумаг, которая занимала сегодня добрую половину его письменного стола. – Разговор с Крюдешанком сам по себе еще не доказывает его вину. Как раз наоборот. Дэрти ведь хорошо знал, что Крюдешанк рассказал о телефонном разговоре. И это упрямое запирательство лишь усиливает подозрения, обращается против него самого. Вы ведь лучше знаете его, Латорп. Что он, впрямь такой придурок, что и в Александрии подобного не сыскать?

– Никоим образом. Оливер Дэрти, по крайней мере как делец, тонкая штучка. У него всегда ума хватало, чтобы лавировать, не нарушая законы. Запирательство Дэрти меня просто приводит в смятение.

– Но какое–то логическое объяснение ведь должно быть?

Я призадумался.

– Не знаю. Все, что он сказал, по–моему, свидетельствует о его внутренней растерянности. Я допускаю возможность, что первоначальный план где–то дал трещину. Кроме того, ведь есть кое–что и еще, пока не включенное нами в расчеты…

– Что же?

– Судьба похищенного. Возможно, лишь один человек знает, где спрятана добыча, тот, кто вопреки первоначальному плану, в последний момент решил работать только на себя. Отсюда – недоверие друг к другу, растерянность, очевидные противоречия в показаниях.

– Отлично! – похвалил меня Грегор Абуш. – Вы заслужили особый приз.

Порывшись на полке, он вернулся с керамической фигурой, изображавшей вождя индейцев. У пояса индейца висел томагавк, с помощью которого начальник полиции и лишил фигуру головы. Комнату наполнил аромат, который мог принадлежать только очень старому рому.

– Я теперь убежден, что не дал маху, пригласив вас на помощь, Латорп! – воскликнул Грегор Абуш, чокаясь. – Мне, провинциальному полицейскому, необходима интеллектуальная поддержка. Кто же тогда, по вашему мнению, знает, где спрятано награбленное, Карпентер, что ли?

– Рассуждая логически, это наиболее вероятная возможность. Если добавить Винцента Басани, то мы имеем дело с шестью в равной степени подозрительными лицами. О пяти, по крайней мере, известно, где они сейчас находятся. Что же произошло с Карпентером? Это знает разве только бог или сатана. Надо думать, что он с мешком денег находится далеко отсюда. Но у преступления есть своя особая логика, и она зачастую не укладывается в обычные рамки. Быть может, Карпентер вообще уже на том свете.

– Мне тоже приходило это в голову, – согласился Грегор Абуш. – Если так, то многое становится еще более непонятным, в том числе отказ Дэрти признаться, что он говорил по телефону с Крюдешанком. Пока первоочередная задача, более или менее реальная – узнать, кто же надел в тот день черный капюшон. Между прочим, я вспомнил еще об одном отправном пункте рассуждений. Во время съемок фильма на улице стояла знакомая Берлунда, та самая, жених которой работает в банке кассиром. Она продавщица в обувном магазине. Эта девушка видела, как преступник выходил из машины. На ногах у него были не туфли, а, полусапожки на молнии. Утверждать это твердо она, правда, не может. Лично я настроен скептически. Знаю по опыту, как трудно полагаться на таких свидетельниц.

– А я уже подумал было, что черный капюшон у нас в руках, – засмеялся я, скрывая разочарование.

– Чепуха. Такая обувь у половины населения Александрии. Вторая половина, когда наступает этот библейский потоп, спешит обуть резиновые сапоги.

– Значит, пустой билет, – неизвестно почему, но я почувствовал огорчение, даже старый ром потерял вкус. – Не кажется ли вам, что мы похожи на водолазов, которые, погружаясь все глубже, поднимают вокруг себя такую муть, что не видят собственных ног?

– Нет, не кажется, – улыбнулся Грегор Абуш. – Чтобы вы окончательно не впали в отчаяние, открою вам свои карты, хотя вначале не хотел этого делать. Мои надежды основываются на не совсем дозволенном, но часто применяемом приеме. Каждое слово, которое звучит в квартире Альберта Герштейна и в доме Ральфа Герштейна, фиксирует аппаратура для подслушивания. По этой–то причине я и отпустил задержанных… Но здесь мне пришлось наткнуться на новую загадку. Когда мои люди устанавливали аппаратуру на квартире Альберта Герштейна, они открыли, что кто–то уже опередил их в этом.

15

Здание, в котором находилась дискотека «Архимед», еще несколько месяцев назад служило заводу «Посейдон» в качестве склада для консервов. Новый владелец в целях бережливости ограничился одним–единственным новшеством: скульптурой Архимеда работы Дина Панчека.

Молочное стекло окон дискотеки по–прежнему украшал символ продукции «Посейдона», уже знакомый мне по этикеткам консервных коробок, – древнегреческий морской бог с нанизанной на трезубец рыбой.

Как только мы вошли, на нас обрушились волны невообразимого шума. В начале я даже и не сообразил, что это музыка. Немного погодя, все же узнал одно из произведений Ральфа Герштейна, чье воспроизведение настолько искажалось бесчисленными усилителями, что саксофоны звучали как иерихонские трубы.

– Разве мы не могли поговорить в другом месте? – возмутился я, пытаясь перекричать шум. – Здесь можно лишиться барабанных перепонок!

– Что? – крикнул Луис, отряхиваясь, как вынырнувший из плавательного бассейна пудель.

– Ничего не слышу!

Мы уселись в нише в д