Book: Страна счастливых (сборник)



Страна счастливых (сборник)

Ян Ларри

Страна счастливых

(сборник)

Грустные и смешные истории о маленьких людях (1926)

Юрка

Юрке девять лет, и хотя такой возраст очень даже неприличный для сознательного пионера, но в этом Юрка совсем не виноват.

Во первых, Юрку никто не спрашивал, когда он хочет родиться, а во вторых, он знал доподлинно, что слезами горю не поможешь.

Эту обиду он носил в своем сердце так, как и надлежит сознательному пионеру: молча и не жалуясь.

Правда, временами обида становилась нестерпимо острой и колючей, — что чаще всего случалось по субботним вечерам, когда отец начинал рассказывать после ужина о годах гражданской войны, о битвах и походах — вместе с красной армией — в степях Кубани и Дона, — тогда Юрка завистливо глядел в отцовский рот и думал с досадой:

— Ну, ах как задается этот отец… Ах, как он отчаянно хвастает..! — и, презрительно шмыгая носом, вставлял небрежно:

— Гм… жаль, что я в ту пору был еще непригодным для борьбы… Право, жаль!.. Мне думается парочку генеральских полков мне удалось бы разогнать… Как ты думаешь?..

Отец на это ничего не отвечает, — он улыбается, смотрит с каким-то особенным вниманием поверх Юркиной головы в угол, где точно лев с седою гривой висит мудрый Маркс, и левой рукой треплет Кадета — серую дворняжку, допущенную в комнаты за прежние заслуги в красной армии.

У Кадета пробито правое ухо, уничтожен при помощи кипятка когда-то пушистый хвост, а все собачье лукавство вселилось в левое око, в виду совершенного отсутствия в надлежащем месте правого глаза.

Кадет любит вспоминать эпоху гражданской войны, но, не имея природных данных передать свои впечатления и воспоминания общепринятым способом, Кадет имеет привычку вспоминать прошлое изумительно тонким визгом.

Подобные собачьи излияния отец называет:

— Мемуары[1] Кадета.

И представьте, какая-то облезлая собака с откушенным хвостом и всяческими недостатками имеет собственные мемуары о великих боях, а он — Юрка — даже во сне ничего такого не видел.

Ну, уж большей обиды для своего пионерского сердца Юрка никак не мог представать, а потому ходил по дому с сильно потревоженной душой.

Порою покой Юрки мутила завлекательная книга «Красные Дьяволята», в которой описывались удивительные приключения двух подростков, геройски сражавшихся с врагами рабочих.

После чтения «Красных Дьяволят», Юрка с мрачной решимостью спускался во двор и открывал партизанские действия против Жоржиков и Сержей — сыновей торговцев, считая их — на законных основаниях — злейшей белогвардейщиной.

Он загонял их за мусорный ящик и молча бил «контр революцию» по носу, пока из ноздрей не показывалась густая краска, а совершив правосудие, исчезал с быстротой партизанского отряда.

Временами Юркина душа просила великого исхода. В эти дни он собирал войска, разбивал их на красных и белых и открывал во дворе самые решительные сражения, покрывая неувядаемой славой оружие красных «героев».

Правда, «белые» упорно не хотели признавать себя белыми, но это им помогало очень мало; — Юрка истреблял «белых» беспощадно, не считаясь с дипломатическими увертками «врагов», истреблял так ревностно, что после сражений на поле битвы оставались только раненые и побитые; брать в плен Юрка считал ниже своего достоинства.

Выбранный общим собранием «славных буденовцев» на должность командарма всеми вооруженными силами жилкоопа «Надежда», Юрка, у присвоив себе фамилию — Юрий Железняк, командовал всеми партизанскими силами двора с присущей Юрке доблестью, и в битвах не щадил своего носа и жизни.

Были и огорчения у Юрия Железняка.

— Ну сами подумайте, разве не станет больно на душе, когда самые «настоящие белые» — Жоржики и Сержи отказываются принимать участие в великих сражениях классов?

Жоржики и Сержи очень хорошо знали, как пахнет порох, а потому исчезали со двора задолго до открытия военных действий.

А жаль! Это были бы самые добросовестные белые.

Отказываясь от открытых действий, они вели против Юрки самую гнусную агитацию, подрывая его авторитет, как командарма, на каждом шагу.

— Юрка, дрянная фигурка! — кричали они, подпрыгивая на одной ножке и показывая командарму чрезвычайно оскорбительный язык.

А так как Юрка обладал революционной и смелой душой, то он не мог спокойно отнестись к этому проявлению «контр-революции» и искоренял зло самым добросовестным образом.

Однажды, во время последнего и решительного боя под лестницей, Юрка почувствовал, как чьи-то сильные руки подняли его и понесли вверх по лестнице. Оглянувшись, он увидел добродушное лицо отца и глаза, — полные укоризны и упреки:

— Э, парень, так нельзя… Где ж это видано, чтобы сознательный пионер занимался дракой… Ишь, гусь какой…

Юрка здорово таки сконфузился, но все-таки попытался сохранить чистоту своих позиций дипломатической фразой:

— Да а… А если они нэпы, так по твоему выходит их нельзя истреблять?..

— Чудак ты! — улыбнулся отец — однако, не смей больше драться… Нехорошо так..

Юрка нахмурился и, взглянув на своего малосознательного отца, буркнул недовольно:

— Ладно!..

II

В комнатах летом невыносимо скучно.

Солнце целыми днями лежит ленивыми, дымящимися полосами на белом полу и переливается пыльной радугой.

От солнца пол становится горячим и в комнатах к полудню густо, качается духота.

Мать с утра бренчит на кухне посудой и нехотя поругивается с бабушкой, а перед скучающими глазами Юрки бьется о стекло нестерпимо глупая муха и наполняет комнату противным жужжаньем.

Юрке она ужасно надоела; он берет муху двумя пальцами и кидает с удовлетворением в серебристые сети паука.

— Пусть паучек подкормится, — беззвучно шепчет Юрка и чувствует, что мухи ему совсем не жалко, а вот — ни столечко…

Не считая вполне удобным для себя присутствовать у паука на завтраке — без приглашения, Юрка тихонько качает головой, отходит к окну и задумывается…

Ну, вот — удивительно, как странно устроена жизнь. Взять хотя бы Юрку к примеру: активист, сто процентный общественник, не любитель сидеть сложа руки и самый что ни на есть пионер из пионеров, вынужден капитулировать перед летним безделием и задавать себе тоскливые вопросы:

— Что делать?.. Куда-б пойти?.. Чтобы это устроить?..

Ах, как скучно Юрке!.. Ах, как скучно….

А главное — и дома нечего делать.

Портреты царской семьи, что хранит у себя бабушка в сундуке — давно уже замазаны мучным клейстером, косточки, ерусалимских великомучеников заменены двумя костями неизвестного барана, и за старенькой ризой, — вместо иконы чудотворного Николы давным-давно красуется портрет славного казака — Кузьмы Крючкова.

Когда бабушка бьет земные поклоны перед «святителем» Крючковым, Юрка осторожно просовывает в дверную щель свой пионерский лоб к о любопытством следит за бабушкой и за Крючковым, и Юрке кажется, что Кузьма дергает разудало усом и подмигивает бабушке поочередно то одним, то другим казацким глазом.

Перед обедом Юрка решает смастерить книжную полку и, не откладывая решения в долгий ящик, приносит из кухни топор, из сарая доски, а с чердака длинные и невероятно ржавые гвозди.

Шум Юркинских работ привлекает не в меру любопытную бабушку в комнату, где тотчас же разряжается атмосфера и воздух наливается бабушкиным гневом:

— Фу ты, неугомонный, — сердится бабушка, — ну, и чего это ты новое баловство в комнате придумал?… Чего, спрашивается?… Сор разводить по комнате?…

А Юрка улыбается презрительно:

— Вообще вы, товарищ бабушка, зря волнуетесь… Мне нужна книжная полка, вот я и делаю…

— Выкину! Все равно выкину — угрожает бабушка — не допущу сору в доме!.. Слышишь ты?

— Эх, бабушка, товарищ бабушка — качает Юрка — укоризненно головой — совсем вы, как погляжу я — отсталый элемент… Жаль мне вас, — очень жаль, но…

— Я вот тебе покажу, как старших себя элементом называть, — ворчит бабушка, — погоди, придет отец-то, он тебе вспорет твой элемент… будешь ты бабушку ругать…

— Отсталая вы женщина, — отмахивается Юрка — здесь, можно сказать, человек целый день трудится над хозяйственным строительством, а вы такую бюрократию разводите!

Вечером отец подсаживается к Юрке и справляется озабоченно:

— Как дела-то у тебя?

Юрка жмет плечами.

— Ясно, что хорошо… Полочку вот делаю!

— Гм… А без полочки нельзя обойтись?

— Как же это без полочки? — удивляется Юрка, — а книги то куда же класть?

Отец думает, кряхтит, морщит лоб и со вздохом произносит:

— А может купим готовую?

— Не надо, — отмахивается Юрка, — я сам — своею собственной рукой устрою…

— Ну, ну, — встает отец, — делай как знаешь… Бабушка там что-то на тебя жалуется! Ты смотри, Юрка… Все-таки, как-никак, а старуха она…

Юрка досадливо морщит лоб:

— Уж очень несознательная она; совсем отсталое поколение!

— Ну, ну, — смеется отец, — а как ты ругал ее?

— Да я ее и не ругал вовсе… Я сказал, что она есть отсталый элемент; а если она не хочет быть несознательной, пусть запишется в женотдел…

III

Шел дождь.

Юрка лежал на подоконнике и с большим интересом наблюдал, как лопаются водяные пузыри, выскакивающие белыми — выкаченными — глазами мути на поверхности луж.

Интересное занятие, по всем признакам, обещало затянуться на весьма продолжительное время, если бы внимательный Юркин глаз не заприметил у водосточной трубы оборванного малыша, который очень смешно подпрыгивал на своих коротеньких ножках и, выбивая зубами лихорадку, свирепо дул в посиневшие руки, сложенные перед носом в жалкую горсточку.

— Эй, что ты делаешь? — окликнул его Юрка.

Малыш приподнял голову вверх и высунул было до половины свой язык (в виде ответа, или по другим причинам — неизвестно) но, очевидно, раздумав, тотчас же втянул его обратно и, щелкнув зубами, прохрипел жалобно:

— Мопсом меня звать… Беспризорник я…

— Мопсом? — удивился Юрка — разве ты собака, что так зовешься?

— Это — по уличному так, а в общем — Колькой кличут… Колькой Киселевым… Не слыхал, наверно?… Да где ж тебе слыхать! Ты мне вот что скажи — по душе только: папиросы, нет ли папироски у тебя? С утра не курил сегодня!..

Юрка удивленно открыл рот и полез пальцем в нос.

— Ты, значит, куришь по настоящему?… Такой маленький, да ведь это же вредно… Очень вредно… Ты не кури, слышишь?… Мальчикам нельзя курить!

— Холодно — вот и курим — сказал Мопс, — и вообще согревает оно мозгу человеческую и в грудях от него теплеет, дым-то: горячий он… Наберешь его в грудь и — держишь… Хо-ро-шо!

Мопс щелкнул зубами и деловито осведомился:

— А на счет шамовки? Не имеется случайно? Хлебца там или еще чего?

— Надо у бабушки спросить, — сказал Юрка и, взглянув на Мопса, подмигнул ему левым глазом — ух, смешная?…

— Кто? — поинтересовался Мопс.

— А бабушка… Да ты лезь сюда, — пригласил Юрка Мопса, — давай-ка руку… Гимнастику знаешь?… Ну?…

Мопс нерешительно подошел к открытому окну, потоптался на месите и, не обращая никакого внимания на протянутую руку Юркиной помощи, погрузился в глубокое размышление.

— Ну же — нетерпеливо крикнул Юрка, — лезь, быстро!

— А…

— Два…, Говорят лезь, — значит… Вот несознательность… тоже… Лезь, — торопил Юрка, — ну и тяжелый же ты — делился он впечатлениями, втаскивая Мопса за руку в комнату.

— Это ботинки мамкины, покойницы… Ботинки чижелые — оправдывался Мопс…

…Прошло не более пяти минут, а Мопс уже расположился в комнате и уплетал за обе щеки принесенный Юркой хлеб с хрустящими, вкусными шкварками.

— Ты себе ешь… Не стесняйся! — подчевал радушно Юрко, мало будет, еще принесу…

— Хватит… Мы не привычные, чтобы по многу… От больших кусков кишка может лопнуть…

— Какая?

— А гузеная, какая ж еще?… Ты про кишку не слыхал, поди?… Видишь ты, а у человека есть она — кишка, значит… Пищу пропустить наскрозь, иль для других надобностей… а только есть!

— А желудок?

— Нету… Кишка только есть в человеке…

Начался спор.

Беседа приняла настолько оживленный характер, — что бабушкины любопытные уши, желая узнать с кем это спорит Юрка, пришли в комнату.

— Что это?.. Батюшки-светы, да никак… это что за новость? Откуда ты? Что тебе тут надо?

— Я… я… Мопс! — забормотал испуганно Мопс и вскочил на ноги, приготовляясь в крайнем случае смазать хорошенько лыжи.

— Тьфу ты, — плюнула бабушка, — и в кого только такой самоправный мальчишка родился… Зачем ты его впустил сюда?

Юрка с сожалением посмотрел на бабушку и степенно ответил ей:

— Вы не волнуйтесь, бабушка, это беспризорный. То есть раньше был беспризорным, а теперь он останется жить со мной!

Все это было сказано с непоколебимой твердостью и достаточной внушительностью.

— Что?

Бабушка сделала такие глаза, которые менее всего нравились Юрке, и, кашляя и перхая, закричала хрипло:

— Вон!.. Вон… Сейчас же вон… Да ты что это? Ты с ума сошел?

— Ничуть…

— Для беспризорных дома есть, для них…

— Это для других, а для Мопса найдется у нас место и все равно — емно уж и гроза начинается!

Действительно, — в летних сумерках плавало тяжелое дыхание близкой грозы, а редкие вспышки молнии оголяли мрак до синевы.

— Уходи… Уходи, — кричала бабушка, наступая на Мопса, — поел и — хватит! Пошел, пошел! Нечего тут!

— Бабушка, — завизжал Юрка, — я ему дал честное пионерское слово, что он останется…

— Тьфу! Тьфу ты, озорной мальчишка… Да ты это что? Ты в своем доме, чтобы так распоряжаться?

— Мопс останется со мной! — сказал Юрка твердо схватив за рукав беспризорного.

— Твой Мопс не останется здесь, — покраснела бабушка и, схватив скалку, направилась с решительным видом в сторону Мопса.

— Не бойся! — крикнул Юрка, но Мопс обнаружил постыдную неустойчивость и, не ожидая бабушки, выскочил в окно.

Мимо окон пошла гроза с шумным ливнем и ветром.

— Ой, — вскрикнул Юрка, бросаясь к окну, — как же мое слово?.. Мо-о-о-о-опс!

Вместо ответа, в оконные стекла хлестнул косой ливень.

— Мо-о-о-опс!

— Закрой окно, баловник! — крикнула бабушка, но Юрка, вместо того, чтобы закрыть окно, еще шире распахнул ставни, вскочил на подоконник, прыгнул из окна под проливные потоки дождя и побежал в темь, оглашая воздух криками.

— Мо-о-о-о-опс! — вспыхнуло где-то далеко и влево, но было уже трудно разобрать: Юркин это голос иль нет…

Голос потонул в громовых раскатах грозы и в шуме обильного дождя…

……………………………………………………..

……………………………………………………..

Когда Юрка начал выздоравливать, за окнами уже шевелились — под суровым дыханьем декабрьских ветров — белые сугробы зимы и в комнате было светло по особенному — по зимнему, декабрьскому.

С того времени, как Юрка и Колька были найдены Кадетом — оба плачущие и продрогшие — у стены кирпичного завода, утекло много воды. Мопс определенно к лучшему изменил свой вид, а пионерский галстух придавал его фигуре некоторую, так сказать, значительность.

— Пионером уже? — спросил Юрка слабым голосом, клада поверх одеяла свои тонкие прозрачно-белые руки.

Мопс утвердительно кивнул головой.

— Уже!.. Четыре дня, как утвердили!

— Вер-но! — подтвердил отец, ероша волосы.

Юрка улыбнулся и спросил отца.

— Похудел я?

— Ты-то?.. Гм, — отец неловко закрутил бегающими пальцами клок светлой бороды, замигал как-то странно глазами и, поглядев сбоку на длинное, вытянувшееся тело Юрки, попытался улыбнуться.

— Чудак ты, Юрка… Гм… Гм… Право чудак!.. Вон и Кадет подтвердит!.. Верно, Кадет?

Кадет слабо вильнул хвостом и виновато лизнул Юркину руку — мы, дескать, не при чем.

— Пошел, пошел, — замахала бабушка руками и вдруг неизвестно почему начала сморкаться усиленно и всхлипывать:

— Господи боже… Матерь пречестная богородица…

— Чего вы бабушка?

— Да ведь из-за меня… Из-за меня все это… Я виновата… Я, старая карга, чуть было не уморила тебя… Прости ты меня, Юрочка..

— Не сержусь я на вас, — вздохнул Юрка, а вот ни на столечко не сержусь! и, посмотрев в потолок, добавил.

— Мне даже жалко вас… Вы, вот целый год, вместо своего бога — Кузьме Крючкову молились… Вы его уберите, бабушка… Уж так и быть — молитесь по своему… Мне безразлично…

Бабушка вздохнула и заплакала.

— Господи, опять бредит…

На этот раз бабушка ошиблась, а Юрка не, имея силы разубеждать ее, повернулся лицом к стене и заснул крепким сном выздоравливающего.



Радио-инженер

Взрослых людей Гришка не особенно крепко любит, считая их фигурантами и кривляками, способными лишь на то, чтобы воображать о себе.

Все они смотрят на Гришку свысока, с оскорбительным высокомерием и разговаривают с ним чрезвычайно редко, а если уж и начнут говорить, то похоже, будто они одолжение делают своими невыносимо глупыми беседами, а некоторые еще противно сюсюкать начинают при этом:

— Ты холосый мальсик? Да? Лузье хоцис?

Фу, как они надоели Гришке.

— И для чего только живут на земле эти взрослые? — размышлял Гришка, вставляя в нос для устойчивости указательный палец, — курят, хохочут, за обедом много едят и много выпивают пива, а иногда пьют и еще что-то, чего Гришка (по независящим от него обстоятельствам) никак еще не мог попробовать.

Но больше всех Гришка презирает дядю Сашу, которого называют почему-то женихом.

Что такое жених, Гришка еще не знает, но он твердо уверен в глупости этого слова.

Жених?

— Ха, как глупо!

Этот дядя Саша, несмотря на свой высокий рост и наличие огромной бороды, только то и делает, что целуется с Гришкиной старшей сестрой, точно у него нет другого занятия — более интересного и полезного для общества.

— Подумаешь, как это остроумно… Целоваться?!

И с кем? С его старшей сестрой, — ужасной мещанкой и отсталой женщиной, пудрящей себе по пять раз в день нос и шею.

Правда, Гришка не очень редко забирался к ней в комнату для уничтожения пудры, но за такие вещи она щиплется до синяков и выкручивает до боли честные пионерские уши.

Пришлось махнуть на пудру рукой и ограничиваться лишь подсыпанием в нее толченого стекла и муки.

Одно время Гришка засел за солидный и научный труд, думая написать популярным языком небольшую брошюру на тему:

— Как взрослый в кратчайший срок может сделаться сознательным пионером, но с первых же шагов писательской деятельности ему пришлось столкнуться с непреодолимым препятствием: он никак не мог написать «Кратчайший», получалось что угодно, но только не нужное слово.

По вопросу о несерьезности и легкомыслии старшего поколения он чаще всего отводил душу с младшей сестренкой — Линей, с особой вполне серьезной и солидной, имеющей — по мнению матери — уже около шести лет от роду.

— Ах, как они меня раздражают! — вздыхал Гришка, жалуясь Лини на свою жизнь, усыпанную тернием — пойми, этот толстый тип Брусков садится вчера передо мною на корточки и сюсюкает… Знаешь, как они могут глупо проделывать это?

— И не говори! — вздыхает Лини.

— Ты — говорит — хоцис цикаладку полусить? Это мне-то? Пионеру с 1926 года?

— Ты его осадил, конечно? — посмотрела на него вопросительно Лини.

— О, можешь не сомневаться!.. Я вытащил из кармана ключ от нашей библиотечки, сунул ему под нос и, передразнивая его, спросил сысюкая так же, как он:

— А вы мозет клюциком поиглаетесь пока?

— Ну, и что же он? — подняла вопросительно брови Лини.

Гришка передернул досадливо плечами:

— Как ты наивна? Конечно, он не понял!

* * *

Вечером Гришка брал Лини за руки и говорил:

— Знаешь, что?.. Идем побродим, отдохнем немного от болтовни старших!

— Хорошо — соглашалась Лини — мне, пожалуй, тоже необходимо проветриться… Сегодня у меня ужасно болит голова от их дурацких споров!

Они быстро одевались и незаметно ускользали из поля зрения больших, оставляя иногда короткую записочку:

«Придем вечером».

В этих двух словах Гришка ухитрялся сделать восемь ошибок, что его, — впрочем, — ничуть не смущало.

* * *

На улицах жизнь казалась Гришке несравненно интереснее, чем дома.

Здесь можно было постоять у витрины «Юный Ленинец» и поделиться своими соображениями, что он — Гришка — намерен приобрести в недалеком будущем и что могла бы купить себе Лини.

— Как ты думаешь, Лини, этот барабан прочный?

Лини задумывалась и после некоторого размышления отвечала:

— Мне думается, он прочный! Ты хочешь купить его?

— Гм… как сказать? Конечно, я приобрету его, но только — не теперь… После когда-нибудь!

А когда в улицы скатывались с крыш темно-синие сумерки, они шли на площадь к ВУЦИКу послушать последние радио-новости и усладить слух свой радио-концертом.

Мощный громкоговоритель выбрасывал с силою в толпы стоящих людей политические новости, говорил с хрипом о последних событиях в Европе, случившихся час тому назад, после чего начинался радио-концерт.

Сегодня же внимание Гришки привлек фельетон о каком-то неизвестном Ползикове, который устроил радио-приемник у себя на дому и, не желая уплачивать радио-налог, был превращен в радио-зайца.

— Как ты думаешь, Лини? — спросил Гришка — могли бы мы устроить такой радио-приемник в нашей квартире?

— Мне думается, могли бы!

Гришка задумался.

Думал весь вечер, весь другой день и весь тот день, что шел за «другим», а после трехдневного обдумывания радио-мысли, решил посоветоваться с отцом.

— Вот что, — сказал Гришка, ухватившись цепко за отцовскую пуговицу на синей блузе — я должен установить в квартире радио-приемник!

— Это бесповоротно? — спросил отец.

— Окончательно… И пожалуйста, не делай такого глупого лица — мне это совсем не нравится… Завтра я приступаю к работе и ты должен помочь мне!..

— А… а ты знаешь, как построить приемник?

— Ерунда, — фыркнул Гришка, — завтра ровно в шесть и ни на минуту позже ты принесешь мне руководство «Как самому построить радио»… Только, чтобы без глупостей, чтобы — ровно в шесть!

— Позволь, но как же мне…

— Я занят, — оборвал Гришка отца, — через три минуты я делаю на собрании доклад!

Гришка махнул рукой и быстро скрылся в дверях.

* * *

Через пару недель Гришкина кровать была превращена в крупный завод радиостроительства.

Из под кровати выглядывали баттареи, мотки проволоки, на кровати лежали аккумуляторы, электрические лампочки, фарфоровые изоляторы, радио-журналы, ролики и другие радио-предметы.

Гришка целыми днями возился на полу: резал проволоку, плющил молотком какие-то металлические части и своей работой наполнял весь дом.

— Брось ты дурить, ради бога — увещевала мать — все равно ведь ничего не выйдет!..

А Гришка только улыбается на эти слова:

— Вообще я должен сказать — бога нет, это — раз, а два — это то, что вы не можете понять ничего в радио… Я только удивляюсь, почему я не мешаю вам молиться несуществующему богу, а вы мне мешаете производить полезное дело?… Здесь завоевание техники…

— А ну тебя, — сердится мать, — делай, что хочешь, хоть — нос себе разбей… Ну, и дети пошли теперь… Господи боже, — чистое мученье!

Недовольна была Гришкиной затеей и старшая сестра.

— Слышишь, ты, бандит? Ты перестанешь баловаться?

Гришка делает вид — будто не слышит и шевелит губы оскорбительной для сестры усмешкой.

— Я тебе говорю или кому?

— Иди, пудри спину себе, — огрызается Гришка, не выдержав.

— Смотри, Гришка!?

— Нечего и смотреть тут!.. Не мешай, говорю… Ступай лучше во двор — там маляры крышу красят, может и тебе для губ полведра дадут!..

Вечером отец смотрит с любопытством на работу Гришки и спрашивает:

— Ну, как продвигается дело-то твое?

— Хорошо! — весело улыбается Гришка, — вот только насчет телефонной трубки… Надо бы, говорю, трубку купить!

— Гм… Следовательно, без трубки никак, то есть, нельзя обойтись?

— Никак… Потому трубка — очень важная вещь для радио-приемника, — наставляет Гришка отца.

Отец думает, кряхтит, морщит лоб и со вздохом произносит:

— Что ж… Видно придется… купить трубку-то… так значит… А тебе, часом, не нужно помочь?

— Не надо, — отмахивается Гришка, — я сам…

— Ну, ну, — встает отец, — твое дело…

— Гм… гм… А сестру зачем изводишь?

Гришка досадливо морщится:

— Мещанка она… Не терплю таких… ходит вся в пудре, намазанная… Смотреть тошно!

— Хо-хо хо, — смеется отец, откидывая голову назад и краснея от смеха, — так, говоришь, смотреть тошно?

— Ясно — тошно!

— Чудак, ты Гришка, — улыбается отец, — я вот другим рос!.. Не знал я этого ничего.

— Ну, вот и плохо… Видишь, какая у тебя дочь выросла — пудреница!

* * *

Прошла еще неделя.

Гришка собрал свой аппарат, обтянул комнату проводами, оголенный конец провода за водопроводную трубу зацепил.

— И чего ты балуешься? — ворчит сестра.

— А, — хмурится Гришка, — какое здесь баловство, если я заземление делаю? Ты, пожалуйста, не выноси своих постановлений о радио, потому и ты в радио, как я вижу, совсем не разбираешься!

А однажды подозвал Гришка свою сестру-мещанку к аппарату, сложил руки на груди и сказал важно:

— Хочешь, я тебе силу радио покажу!

— Отвяжись!

— Нет, ты уж — пожалуйста… Сама же говорила — баловство, а теперь я могу тебе толк показать!

— Ну… Где он толк-то?

— А вот… Возьми-ка в руки эту проволоку!

— Которую? — нагнулась сестра.

— А крайнюю… Во, во!

Сестра протянула руку к тонкой проволоке, высовывающейся из ящика, но тотчас же отдернула ее назад.

— Ай-й-й!.. Бандит, дурак, болван!.. Что ты здесь устроил?.. Убить нас хочешь?

— А ты не трогай, — сказал Гришка, — потому здесь заключается ток, а сегодня я пойду в домком и попрошу разрешения повесить антенну!

— Что?.. Что тут еще случилось? — вбежала на крик перепуганная мать.

Сестра, конечно, поторопилась накляузничать.

— А ну вас; — рассердился Гришка, — мне еще антенну нужно навесить.

— Тьфу ты, — плюнула мать, — и в кого только уродился такой озорной мальчишка?.. Видала я детей, а такого еще в первый раз вижу. И мы были детьми, слава богу, да только таких шалостей у нас что-то и не слыхать было… Да-а что он тут собирается навесить?.. Как ты сказал, — ан… ан… ан…

Но Гришка сидел уже у преддомкома и вопроса матери не слышал.

— Что ж, это хорошее дело, — погладил бороду преддомкома, — только вот — будет ли действовать твой снаряд-то?

— Будет! — заверил Гришка.

— Гм… Будет, говорить?… И сегодня же?..

— Сегодня же будет… Главное — антенна, вот что!

— Так, так, — покрутил бородку преддомкома, — ну, что ж — пойдем, и я помогу, пока мне делать нечего!

— Как нечего? — подпрыгнул от изумления счетовод, — а ведомости проверять когда же?

— Что ведомости… Тут — антенна, а он с ведомостями!.. Идем, парень!.

Через полчаса бородатый преддомкома и взъерошенный Гришка лазили по гребню крыши, устанавливая антенну.

Гришка отчаянно ругался басом, сердился на нерасторопность преда, а пред потел, ползал на четвереньках по крыше, три раза хотел бросить «эту антенну» к черту и под конец установки порвал новые брюки со штрипкой о водосточную трубу.

* * *

Вечером квартира была переполнена до неприличия.

Все жильцы пришли посмотреть, что получилось из Гришкиной затеи.

Главбух Резинотреста принес грамофонную трубу и уверял Гришку, что всякий уважающий себя радист, для усиления звуков пользуется трубою только Главбуха, но Гришка отверг это предложение самым решительным образом:

— Спрячьте трубу, гражданин, и не толкайтесь, — заявил он тоном, не допускающим возражений, — во-первых, у меня есть картонный усилитесь, а во вторых — сейчас будет начало!

Пробило восемь часов.

В трубке что-то захрюкало, засипело.

— Простудилась бедняжка — попробовал пошутить жилец из 4 номера.

Гришка бросился к аппарату, нацепил картонный рупор и крикнул взволнованно:

— Тише, товарищи… Начинается!

Все моментально притихли и, вытянув головы вперед, с любопытством взглянули в зияющую дыру картонного усилителя.

Рупор солидно откашлялся и сказал громко: — доклад о международном положении.

— Здорово;

— Ш-ш-ш-ш!

Хриплый голос кашлянул вторично и заговорил о Германии, о событиях в Китае, о происках Англии и о многом другом.

А после международного обозрения, рупор начал говорить такие забавные вещи, что все покраснели от смеха, как вареная свекла и хохотали, сотрясая маленькую квартиру, в течение развеселых десяти минут.

Водопроводчик Семен хлопнул восторженно своего соседа по плечу и крикнул сквозь смех:

— Ловко, черт!.. Ах, чтоб тебя разорвало!

— Ш-ш-ш-ш! — зашикали на него.

* * *

Два часа воробьиным взмахом мелькнули, а когда из рупора полилась музыка, то все сели на пол и, наклонив головы на бок, слушали музыку, затаив дыханье.

— Хорошо, — шептал Семен своему соседу, — эх, хорошо… Вот, друг, как мы… И выходит теперь: лежи на кровати, да слушай, какие тебе оперы разыгрывают… Хорошо ведь?., а?

— Да уж чего лучше — ты лежишь, а воно соловьем заливается… Дело чистое, куда не кинь!

Расходились неохотно; все ждали продолжения, но рупор молчал и Гришка довел до всеобщего сведения о конце радио-вечера и попросил граждан не мешать матери производить уборку и выйти из квартиры.

— Ишь, командует, — ворчала сестра, — смотри, что с полом устроили… Чистый хлев, право слово — хлев!

— И впрямь! — поддержал Семен, — как же так, товарищи, выходит — и удовольствие мы получили и мусор после себя оставили?

Тогда на середину комнаты выступил пред-домкома и заявил громогласно:

— Товарищи, я предлагаю: впредь до установки в каждой квартире своего радио, производить уборку в этих комнатах по очереди.

— Дело!

— Факт!

— Да чего там? Согласны, — закричали все хором, — …а самую установку произвести — поручить товарищу Грише, как опытному радио-инженеру, установившему в своей квартире первую в нашем доме, разрешите сказать, — радиостанцию!

— Согласны!

— Приветствуем!

— Ур-р-ра! — закричали жильцы и на радостях так качнули Гришку, что у него голова кругом пошла.

А ночью, когда опьяненный славой радио-инженер жилкоопа — товарищ Гриша засыпал, он слышал сквозь липкую дремоту ворчанье матери и смеющийся, добродушный голос отца:

— Оставь… Пусть ребенок развлекается… Чем царапаться ему с сестрою, пусть уж лучше до радио-дела приспосабливается… Может и действительно радио-инженером будет… В меня пошел мальчишка… Я, ведь, тоже был в детстве дошлым парнем..

Потом голос отца потерял слова и превратился в гудение пропеллера.

Гришка упал в липкие, пушистые об’ятия сна и тотчас же перед глазами его вырос огромный рупор, а оттуда густой голос прогудел громко и раздельно:.

— Мо — лодец!

И поцеловал Гришку в лоб.

Первый арест

Поглядывая из окна мчащегося со скоростью 70 километров в час поезда, я перебирал в своей памяти проводы вчерашнего дня, такого далекого, туманного, обрызганного горечью соленых слез.

Вспомнил синие горные вечера, нежные эдельвейсы, которые рвал я с опасностью для жизни на горных чердаках Швейцарии, и маленький домик с черепичной крышей, где я провел свое детство. И в дымке воспоминаний моих встал мой старый отец, покрытый сединою, точно старый Монблан своими вечными снегами.

Отец держал свою корявую руку на моей голове и говорил мне — голосом, дрожащим от слез:

— Сын мой, годы и работа подточили здоровье мое, и я чувствую, как с каждым днем убывают мои силы… А маленькие братья твои не хотят этого знать… Они с каждым днем просят все больше и больше хлеба, сыра и картофеля… Они ужасно много едят теперь… Я даже не знаю, как нам быть дальше… Наш огород и наша корова уже не в состоянии удовлетворить их аппетиты… Это ты должен понять сынок!.. И ты уже сам работник… Тебе, мой мальчик, уже 16 лет… А в твои годы — ого-о!.. В твои годы я начал вести самостоятельную жизнь, как и все… Да, да… Я еще и семье помогал тогда…

— Что ты хочешь, отец? — спросил я.

— Мне думается, — отвернулся он, — мне думается, ты мог бы проделать то же самое… Здесь, в этой маленькой Швейцарии, все поступают так… Ты не встретишь такой семьи, где не было бы половины членов ее в эмиграции… Бог мой — улыбнулся отец — не будь Швейцарии, я не знаю откуда бы брали европейские государства учителей, бонн и гувернанток…

Отец опустил голову и задумался.

— Но… куда я должен ехать? — спросил я, сдерживая на глазах невольно навернувшиеся слезы.

— Это ты сам решишь, но кто хочет счастья, тот должен ехать в большой город, — так говорил мне отец мой, а твой дед…

— Хорошо — сказал я — завтра я поеду в Берлин… Это очень большой город, не правда-ли?

— Да, это большой город; ты можешь найти в нем свое счастье… А на дорогу я тебе дам столько, сколько я в состоянии буду дать…

— Хорошо, — вскричал я и, боясь расплакаться, выбежал из комнаты.

Мимо окон плывут отвесные каменные горы, уходящие под самые облака и пронизанные стремительно сбегающими вниз бесчисленными ручьями.

Это каскады, потоки, целые реки.

Они бурлят, пенятся и, рассыпаясь по зеленой долине, орошают ее серебряными лентами.

Утро ясное, свежее, росистое, такое, какое возможно видеть лишь в Швейцарии.

Из окна вагона видны внизу дома, задернутые легким и прозрачным туманом, вверху по уступам лежит потемневший снег…

Сосновый лес мелькает в окнах темной зубчатой стеной и вниз, цепляясь за его ветви, ползут клубящиеся облака.



Чудно хороша эта дикая, чуть суровая природа.

Реки не просто текут, а бешено низвергаются; горы стоят дыбом; сено сушат на кольях; ручьев такое множество, точно там за хребтом этих каменных утесов хранятся неистощимые резервуары.

Иногда, на головокружительной высоте, мелькнет крохотная часовня, — окно, выдолбленное, в стене, или водруженный крест рядом с избушкой на курьих ножках.

По долине непрерывной чередой тянутся небольшие деревни с белыми домиками, с киркой в центре и с башенкой, которая неизменно украшена часами.

Деревни так часты, что башенки как будто смотрят одна на другую, сообщая друг другу деревенские новости, проверяя часы.

Иногда поезд подходит к ним очень близко, и тогда можно сосчитать колокола на прозрачной колокольне, можно даже разглядеть знаки циферблата.

Перекинутые через реки мосты дрожат под тяжестью вагонов, и во многих местах полотно до такой степени узко, что кажется, будто поезд несется над пропастью в воздушном пространстве. Не знаешь куда смотреть — вверху, над головой, нависшие скалы, а внизу бездонные пропасти, с гор — бешеные потоки.

Но человек привыкает ко всему: и тут по горам пасутся стада, из труб поднимается дым, смешиваясь с облаками, а кое-где сверкают косы…

Я ощупываю в кармане свой капитал в сумме 5000 марок (что составляет по курсу не более и не менее, как 4 доллара), прижимаю свой паспорт с драгоценною визой ближе к сердцу и погружаюсь в размышления.

Постепенно мысли мои начинают путаться, и я погружаюсь в глубокий сон.

Ночью разбудили, проверили паспорт, внимательно и долго смотрели на визу и ушли так же молча, как и вошли.

Я повернулся на другой бок и заснул крепким сном шестнадцатилетнего парня.

II.

Когда я проснулся, я увидел, что поезд несется уже по немецким землям.

Высунув голову в окно, я с жадностью присматривался к местности, вглядываясь с любопытством в горизонты, где, по моим соображениям, вскорости должен был показаться Берлин.

Я долго торчал в окне и перед глазами моими непрерывной вереницей тянулись местечки, селения, замки, города.

Необ’ятный полукруг видимого горизонта ни разу не оставался пустынным.

То и дело на горизонте показываются купола, кресты и колокольни.

Из-за колоколен выплывают густым лесом фабричные трубы, нагроможденные уступами красные или серые стены, крутые черепичные крыши, да одна, много две кирки на целый город поднимают к небу свои похожие на башенки колокольни.

Порою город подходит так близко, что можно рассмотреть все архитектурные детали его домов, но это продолжается недолго: поезд поворачивает — и город уходит в сизую мглу, точно тонет, погружаясь в недра земли, а на его месте выростает точно такой же другой город с точно такими же стенами, башнями и крутыми чешуйчатыми крышами.

А вот, наконец — поляна…

Она обведена проволокой и за проволокой прогуливается с лопатой худой немец, одетый в скомканную шляпу и стоптанные башмаки.

— Наверное картошку достает, — подумал я и тотчас же невольно вспомнил об оставленном доме.

Глаза наполнились слезами, и сердце окунулось в холодок щемящей тоски.

Я потихоньку отодвинулся в угол и начал отчаянно плакать, стараясь скрыть носовым платком свои слезы от других пассажиров, равнодушно поглядывающих по сторонам.

Наш поезд останавливается только на больших станциях, там, где есть буфеты; мимо маленьких он проносится вихрем, переходя с большой быстротой со стрелки на стрелку Я начал уже дремать, как вдруг кто-то сказал — отрывисто:

— Берлин!

Пассажиры засуетились, начали снимать с полок чемоданы, стараясь затянуть их туже багажными ремнями.

Но мне не нужно было волноваться, мой багаж лежал у меня на коленях и потому я бросился к окну посмотреть на раскинувшийся перед глазами Берлин.

Поезд шел по высокой насыпи, и скрытый в сизом тумане город, подходил с каждой минутой все ближе: надвигалось что-то серое, громадное и мрачное, как каменная туча.

Еще минута, и я увидел целую массу нагроможденных строений; стены лезли на стены, крыши поднимались над крышами.

И вдруг, город подошел совсем близко, поезд очутился в черте строений и помчался над крышами, балконами, над тротуарами и мостовыми.

Нагроможденные стены раздвигались, стали видны рестораны с открытыми террасами, круглые столики с большими кружками пива, эстрады с музыкантами, пюпитры с разложенными нотами.

Ближе к центру города дома были высокие, угрюмые, заслоняющие крышами соседние здания и стены и узкие улицы сверху казались каналами. Крышам и трубам, казалось, не было конца.

Ангальтер! Веселый берлинский ангальтер. Вот он — берлинский вокзал.

Поезд остановился под высоким стеклянным навесом, в ярком свете громадных электрических фонарей, разгоняющих полумрак серого берлинского утра.

Стеклянный дебаркадер быстро наполняется пассажирами, прибывающими каждые пять минут из Мюнхена, Бромберга, Кенигсберга, из Рура и и с восточных границ.

Пассажиров встречают родные, знакомые и просто любопытные. Раздаются поцелуи, возгласы, смех, торопливые крики и на мгновенье весь этот хаос звуков покрывается пронзительным свистом паровоза.

Меня никто не встречал и, глядя на радостные встречи, я почувствовал свое одиночество особенно остро…

Трегеры[2], которых во избежание толкотни в вагоны не пускают, подхватывали на лету выбрасываемые им из окон вагонов вещи и, нагрузившись, как верблюды, с трудом проталкивались в двери вокзала, толкая встречных и обгоняя друг друга.

Упрекнув себя в излишнем ротозействе, я схватил свой мешок и, пробираясь сквозь густые толпы народа, вышел на площадь, прилегающую к вокзалу.

Шум, крик, рев автомобилей; грохот ревущего четырехмиллионным населением города, оглушил меня и пригвоздил к асфальту.

Я тупо озирался по сторонам, долго глазел на вывески, пока глаза мои не остановились на огромном доме серого камня с трехсаженными золотыми буквами:

Отель-Экцельсиор

Дом давил своей величиною и угрюмым видом.

Здесь останавливаются богатые, мелькнуло у меня в голове, и, чтобы жить в этом отеле, нужно много, много денег… Нужно за одну ночь отдать весь мой капитал.

Я заметил, как многие пассажиры направились с чемоданами в руках в сторону отеля.

— Конечно, эти будут сегодня спать на прекрасных кроватях, а я?…

Вопрос довольно неприятный, черт возьми!

Я стоял и беспомощно размышлял:

— Ну-с… куда же идти теперь?… Ах, что я тут буду делать в этом неприветливом городе?… Впрочем — ерунда!.. Пока еще горевать не о чем… Я здоров, знаю недурно работу часового подмастерья и, кроме того, я так силен, что мог бы продавать мускулы свои наравне со взрослыми рабочими… П-фе, зачем мне хоронить себя до смерти?…

Ободренный немного, я молодецки подбросил свой легкий мешок на плечи и бодро зашагал к центру, в надежде найти счастье свое где-нибудь за углом этой шумной улицы.

Я свернул налево и попал на знаменитую берлинскую улицу — Унтер-ден Лиден — с роскошными дворцами, с превосходной мостовой берлинского асфальта, который справедливо считают лучше всякого паркета.

Огромные, многоэтажные дома с лепными украшениями, колонками, балюстрадами, с надписями и фигурами ослепляли своей красотой и красивыми сочетаниями узоров.

Всматриваясь в замечательною чистоту улицы, я никак не мог поверить, что совсем еще недавно этот город закончил большую изнурительную войну.

Я поравнялся с огромным, сказочно прекрасным зданием, перед которым на красивой площади и между таких же прекрасных зданий, был разбит красивый сквер с целым ковром рассыпанных цветов. Посреди сквера возвышался фонтан, а вокруг него, среди пестрых клумб, целая толпа играющих детей.

— Чей это дом? — спросил я встречного.

— Бывшего императора…

— А этот?

— Идите вы к черту… Кронпринца!

— Удивительно невежливый немец, — подумал я, посматривая на дворец б. кронпринца, буквально утопающий в зелени и коллонадах. Огромные деревья растут на террасе так же просто, как в лесу. Лезут в окна, переросли Капители высоких коллон.

Плющ так разросся, что ему тесно даже во дворце, он свешивается гирляндами вниз, обвивает баллюстраду, стену крышу, ползет без удержу и вниз и вверх.

— Что это вы рот раскрыли? — крикнул чей-то раздраженный голос и резкий удар в бок столкнул меня с тротуара.

— Болван… Нахал!.. — крикнул я, но толкнувший меня вряд ли слышал эти оскорбления, он уже пробирался далеко впереди.

Я наугад свернул направо и, кружа по улицам, старался знакомиться с городом, не останавливаясь на тротуарах.

Мое внимание прежде всего было привлечено этими громоздкими постройками.

Черт возьми, это какие-то пирамиды!

Почти во всех домах — окна, точно двери; двери, как ворота, а стены такой толщины, что мне оставалось только удивляться, как выдерживает земля такую тяжесть.

Переходя из одной улицы на другую, я вышел на огромнейшую Потсдамскую площадь, откуда радиусом расходятся берлинские улицы.

— Однако, — остановился я, — почему здесь так много полиции?…

— Почему так много полиции? — спросил я полного немца, остановившегося рядом со мной.

Немец подозрительно оглядел меня с головы до ног, — презрительно прищурил глаза и, подняв воротник, зашагал прочь, не удостаивая меня больше ни одним взглядом.

Такой ответ не мог удовлетворить меня.

— Может-быть, это в порядке вещей, что у немцев полицейские участки расположены на площадях, однако, я готов биться на заклад, если здесь не произойдет чего-нибудь необычайного.

Такое обилие толстых шуцманов в зеленых шинелях и белых перчатках, торопливо перебегающих от одной группы к другой, сулило что-то весьма занимательное и интересное.

— Надо узнать…

Я втерся в толпу и, прислушиваясь к разговорам, тут же узнал о готовящееся манифестации фашистов в цирке и о том, что коммунисты решили этой манифестации не допустить.

В сущности, мне было все равно — чей будет верх, так как ни о фашистах, ни о коммунистах, я никогда еще не слышал ничего хорошего, но, несмотря на это, — мною целиком овладела мысль допустят или нет коммунисты фашистскую манифестацию?

III.

Вдруг площадь начала заполняться народом.

В разных концах зазвенели детские голоса.

— Листовки!..

— Где?..

— Эй, листовки!..

Мимо меня пронесся малыш лет семи с кучей листовок в грязных руках.

Малыш раздавал листовки всем проходящим и при этом выкрикивал звонко:

— Diktatura des Proletariats![3]

— Стой… Стой, каналья!

Какой-то буржуа с седеющей бородкой схватил малыша за воротник и начал вырывать листовки.

— Брось… Брось, негодяй, — хрипел буржуа.

Однако, за малыша вступились взрослые и седому господину пришлось отпустить его.

Тем временем народ прибывал, вливаясь со всех улиц, точно в колоссальный резервуар человеческих тел; становилось тесно и душно.

Споры, крики и ругань вспыхивали вокруг меня поминутно.

Атмосфера накалялась.

Кто-то крикнул:

— Эй, коммунисты идут..

— Иду-у-ут!

— На Фридрихштрассе коммунисты!..

— Коммунисты идут…

— Десять тысяч…

— Ой, пусти-и-и-те!

— Десять тысяч!

Толпа хлынула вперед и, подхватив меня, выбросила на широкую улицу, заполненную толпами людей, одетых в синие рабочие блузы.

И над этой синеблузой процессией, шагающей густыми неплотными рядами, тихо казались красные знамена.

Впереди нестройными кучками бежали рабочие, они размахивали кепками и кричали возбужденно:

— Шляпы долой перед красными знаменами!

— Эй, шляпы долой!

Хорошо одетые буржуа, точно не слыша этих окриков, посматривали с усмешкой на процессию рабочих и о чем-то шептались между собой.

Тогда один из синеблузых подскочил к смеющимся с сжатыми кулаками, топнул ногой и крикнул злобно:

— Шляпы долой!

Господа выпустили ему в лицо сигарный дым и захохотали.

Рабочий крикнул что-то, размахнулся, ударом кулака сбил с господина шляпу и начал топтать ее ногами.

— Ах! — крикнул кто-то.

Буржуа с побледневшими лицами торопливо сдернули шляпы и начали бросать на асфальт дымящиеся окурки сигар.

Мне стало отчаянно весело и я, невольно для самого себя, крикнул громко:

— Ах, молодец какой!

— Мерзавцы, — прохрипело у меня над ухом, — это называется вежливость по русски!

— По русски иль по французски, а мы заставим вас уважать красные знамена, — запальчиво крикнул худой и высокий, стоящий рядом со мной на тротуаре.

— Не так скоро, — прохрипел толстяк.

— Посмотрим!

— Поезжайте смотреть в Россию, если вам нравится красный цвет!

— И поедем… Не ваше дело!

Толстяк негодующе мотнул головой и прохрипел, задыхаясь от злобы:

— Я удивляюсь, почему вы до сего времени не там?

— Мы ее здесь откроем… Слышите?.. Здесь — в Германии будет Россия! — крикнул худой и, грозно вращая глазами, кинул многозначительно:

— О, тогда мы с вами поговорим по иному, мой добрый господин!

Толстяк побагровел, надулся и канул:

— Скорее вы козла родите, чем это будет!

Поднялся невообразимый шум.

Худой кричал что-то и лез с кулаками к толстяку.

Началась свалка.

Я, воспользовавшись общей суматохой, поднял ногу и со всего размаха ударил альпийским носком по отвислому заду толстяка.

Потом и я что-то кричал и так же, как и все, размахивал руками, волнуясь за всех и больше всех.

Кто-то взял меня под руку и прошептал вкрадчиво:

— Господин, по вашему акценту я вижу, что вы иностранец! Не так ли?

— О, да, я только что приехал.

— Может быть из России? — ласково спросил мой случайный знакомый.

— Совсем нет… Я приехал из Швейцарии!..

— Да, да — совершенно верно…. «Совсем нет» — это выражение, конечно, швейцарцев… Вы где-нибудь уже остановились?

— Я… я еще не знаю… Мне, прежде всего, необходимо найти себе работу!

— Вот как? — обрадовался мой «знакомый», — в таком случае все очень хорошо… Сейчас мы пойдем ко мне… Вы переночуете у меня, а завтра получите хорошее место…

— Вот здорово, — не удержался я, — как хорошо, что мы встретились с вами… О, я буду очень прилежно работать…

— Хорошо, хорошо, — заторопился «добряк», — а пока что — идемте!

— Как я благодарен вам, — сказал я, — этой услуги никогда в жизни мне не забыть!

С этими словами я перекинул мешок, через плечо и пошел за ним.

Мы вышли на красивую улицу.

— Как называется эта улица?

— Лейпцигештрассе, — ответил незнакомец, беспокойно посматривая по сторонам, — эта улица по своей красоте может соперничать с Фридрихштрассе, а Фридрихштрассе самая красивая улица Берлина.

Я с любопытством осматривал огромнейшие витрины магазинов, богатство выставленных на показ товаров и любовался роскошью, тающей за огромными зеркальными стеклами.

— Добрый день, господин, комиссар! — вдруг проговорил мой спутник, останавливаясь.

Я поднял голову кверху.

Перед нами стоял высокий, плотный господин в штатском платье, из-за спины которого выглядывали квадратные физиономии краснощеких шуцманов.

— Где вы взяли этого урода? — спросил тот, кого мой спутник назвал комиссаром и ткнул в мою сторону мясистый палец.

Мой спутник как-то странно подмигнул шуцманам и с хохотом проговорил:

— Это очень хороший мальчик, господин комиссар, и я хочу приютить его у себя!..

— Кто ты? — спросил комиссар.

— Я… я…

— О, это вполне порядочный иностранец, — засуетился мой спутник, — а что касается его поведения, так он в этом, право, не виноват!

— Возьмите его, — сказал комиссар, — а вы, господин Шпекенштейн, зайдете в полицей президиум через час и пятнадцать минут.

— Хорошо, господин комиссар… Но, право, лучше отпустите его, — он очень хороший мальчик!

Шуцманы засмеялись и, взяв меня за рукав, сказали: идем!

Подгоняемый в спину здоровеннейшими кулаками шуцманов, я двинулся вперед.

В полицей-президиуме меня втолкнули за решетку и ушли.

Я залился горькими слезами, но вспомнив, что я еще ничего не ел, вытащил кусок сыра и хлеба и принялся за еду.

Слезы капали на хлеб и на сыр и оттого обед мой был такой горький и соленый.

Вскорости привели еще партию людей, среди них я узнал того худого человека, который спорил с толстяком на Фридрихштрассе.

Держали нас до вечера.

Потом пришел огромный шуцман и, поманив меня пальцем, сказал:

— Эй, иди-ка сюда… Это тебя Шпекенштейн арестовал?

— Да!

— Ну, так ступай за мной!

Я вздохнул и, веяв свой мешок, пошел по корридору за шуцманом.

Меня ввели в накуренную комнату, где сидело много полицейских и штатских, среди которых я угнал комиссара.

— А-а, большевистский шпион! — приветствовал он меня, потирая руки.

Я снял шляпу и молча поклонился ему.

— Смотрите, как он вежлив этот азиат! — захохотал комиссар.

— Я не азиат, господин комиссар, моя национальность — латыш! — ответил я, вздыхая.

— Латыш? Ого!.. Знаю, знаю… Слышала и здесь… Если не ошибаюсь, латыши считаются самыми преданными войсками большевиков… Когда ты выехал из России?

— Я еще в России не был, я приехал в Берлин из Сант-Галлена.

— Зачем ты сюда приехал? Кого ты здесь имеешь?

— Я приехал искать работы, господин комиссар. Наша корова не может прокормить нашу семью, господин комиссар, и наш огород…

— Так ты хотел кормиться на большевистское золото, захотел попробовать молочка московской коровки?

Все захохотали.

— Обыскать его! — крикнул комиссар.

Несколько полицейских бросились ко мне, вырвали мой мешок и выбросили оттуда на пол сыр и хлеб.

Потом заставили вывернуть карманы и снять ботинки.

Вместе с моими 4 долларами, шуцманы вытянули из карманов тягчайшие грехи моего детства — рукописи со стихами.

— Что это? — спросил комиссар.

— Это… это — замялся я.

Комиссар развернул мои бумаги, посмотрел на них внимательным взглядом, перелиснул несколько листков и, сделав удивительно глупое лицо, оглушительно захохотал:

— Ба! Большевик, оказывается, пишет стихи. Это уже становится интересным! Минутку внимания, господа!

Он отставил рукописи далеко вперед и, паяснячая, начал читать:

О, голубые озера Швейцарии,

Почему вы такие печальные?

Отчего вы грустите всегда

И почему синие глаза ваши полны

                                           тоскою?

Может-быть оттого вы грустны,

Что в ваши волны текут слезы

Бедняков, имеющих одну корову.

И маленький кусочек огорода,

Почему же богатые вечно веселы

И у них всего имеется вдоволь?

Это были ужасно плохие стихи и, слушая их, я отчаянно краснел.

— Го го-го! — задрожал полицей-президиум от смеха, а комиссар, разрывая мои рукописи, произнес сурово:

— Потому что они работают, а не пишут таких глупых стихов и не разоряют свое отечество ежедневными бунтами… Покажи мне документы!

Я протянул ему свой паспорт.

Комиссар внимательно посмотрел на памятную бумажку, а потом, вскочив, закричал в негодовании:

— Маленький негодяй, ты сказал мне, что ты латыш, а здесь стоит «русский». Как ты смел обмануть меня?

— Я латыш по национальности, но в то же время русский по подданству!

— Ты большевик?

— Я… не знаю!

— Смотрите, какой маленький, а какой уже хитрый, — произнёс один господин с седеющими бакенбардами, — и, заметьте, они все такие… Сколько ты уже расстрелял народу, змееныш? — обратился он ко мне.

— Я… я не знаю!

— Слышите? Он не знает! Он уже счет потерял?

Все снова захохотали.

Комиссар зевнул и сказал:

— Ну, довольно! Он уже начинает повторяться, а это чрезвычайно скучно!. Ну-с, итак, мой прекрасный, талантливый, поэт, завтра ты будешь направлен в свою разбойничью Россию… О, там, конечно, твое творчество оценят гораздо выше, чем мы могли это сделать… Но, — комиссар сделал снова глупое лицо и развел руками, — прости, пожалуйста, мы его совершенно не понимаем… — Уберите его!

* * *

Вскоре я был высажен на польской границе, а польская дефензива[4] выбросила меня через несколько дней на русскую землю.

— Большевик? — спросил красноармеец.

— О, да, — ответил я твердо.

И вот я попал в маленький, тихий Харьков.

Но разве счастье находят только в больших городах?

Ах, отец, отец, ты право ошибся, послав меня за счастьем в ревущий Берлин.

Делегация

Собрание отряда юных пионеров открылось ровно в 18 часов и 3 минуты по официальному времени.

Секретарь Энгель, прежде всего, основательно пробрал ребят за опоздание.

Ну, сами посудите: собрание было назначено на 18 час. 2 мин., а Колька, Шайба и Владлен почему-то заставили собравшихся ожидать целую минуту.

Как хотите, а это уже чересчур…

И секретарь был вполне прав, когда он задал опоздавшим основательную головоломку.

Так им и надо.

Хотя, по совести сказать, Колька едва ли был виноват в опознании, и вообще этот Колька считал себя самым разнесчастным человеком в отряде.

Во первых — имя!?

Ну, кто теперь из уважающих себя пионеров имеет такое пакосное название?

То ли дело — Ревмир, Октябрь, Зорька, Лени; да мало-ли хороших имен?!

А тут — Колька?!

У — ди — вительно остроумно?!

Ясно, что с таким именем всегда приходится опаздывать.

Почему?

А очень просто —

— Попробуйте-ка придти на минуту раньше, если этот противный Ревмир всегда старается превратить свободную минуту в дразнилку.

За минуту до начала собрания вы обязательно услышите ехидное хехиканье этого несознательного пионера и разные оскорбительные словечки.

Во первых — у Ревмира очень глупое лицо и язык вытягивается до галстуха.

А как визжит, он? Фу! Точно его булавкой колят:

— Царь Николай!

— Эй, Николай II, самодержец великой и малой России!

И так каждый день — царем дразнит.

Предположим, если бы вас царями называли, вам приятно бы было?

Вот то-то и есть!

А потому, выслушав выговор секретаря, Колька сказал мрачно:

— Знаю уж… Начинай-ка лучше собрание!

Секретарь позвонил карандашем в пузатый графин, поправил на шее красный галстух и приступил к докладу, стараясь — по мере возможности, — говорить солидным басом:

— Товарищи, на днях исполняется годовщина… эй, Ревмир, ты чего Кольку булавкой тычешь? предупреждаю, если будешь баловаться… исполнится годовщина нашего журнала пролетарских детей, который и есть наш печатный орган… Ревмир, в последний раз говорю… орган и который освещает нашу пионерскую жизнь.

Секретарь посмотрел уничтожающе на Ревмира и сделал строгие глаза:

— Товарищи, западные дети, которые в Европе, те не могут иметь своего журнала, а мы имеем.

Мы должны сказать открыто и не таясь… выйди, Ревмир, с собранья, если ты себя так ведешь! Ну?

— Я… я… я! — смутился Ревмир.

— Я тебя в последний раз предупреждаю… Мы должны сказать открыто и не таясь, — наши пролетарские дети… мы имеем свой журнал, а когда нас эксплуатировали буржуи, мы тоже не имели своей печати, а вождь всего земного шара — товарищ Ленин, дедушка Ильич дал нам свой журнал. Товарищи, да здравствует товарищ Ленин и вся мировая революция!

Пока пионеры аплодировали, секретарь успел выпить три стакана холодной воды, после чего попросил всех в порядке очереди вносить предложения о том, как ознаменовать великую годовщину.

Колька, желая искупить свое опоздание, встал и поднял, руку вверх, но в это время Шайба нечаянно наступил ему на ногу, отчего Колька вместо предложения отчаянно крикнул:

Секретарь удивился такой краткости и попросил Кольку изложить свою мысль более понятно:

— Что ты хотел предложить?

— Я, — замялся Колька, — я… позабыл!

Ребята захохотали, а Колька, покраснев, как знамя отряда, опустился на свое место.

— Ну, вносите предложения, товарищи! — предложил секретарь вторично.

Шайба поднял руку и, получив слово, предложил послать в редакцию журнала делегацию, которая могла бы приветствовать пионерский журнал «Красный Галстух» и могла бы поделиться своими мыслями о направлении журнала.

Но Колька никак не мог простить Шайбе обиду и потому дал его предложению отвод.

Секретарь посмотрел на Кольку и спросил:

— А по какой причине?

— Не знаю!.. — буркнул Колька.

Ребята снова захохотали, и отвод Кольки провалился без обсуждения.

* * *

Попал Колька в делегацию по очень и очень серьезным причинам.

Во время обсуждения кандидатур выяснилось, что если бы Шайба не наступил ему на ногу, он сам бы внес это предложение, а, кроме всего у Кольки оказались замечательно хорошие стихи, которые он мог сдать только лично редактору — в его собственные редакторские руки.

Шайба попал, как внесший предложение, а Май, как самый маленький из всего отряда и как самый отчаяный пикор, ребята даже прозвали его ответственным пикором.

Конечно, так называли Мая не потому, что ему очень часто отвечали в почтовом ящике, а потому, что он — Май — целиком отвечал перед тремя газетами за полное освещение пионерской жизни в коллективе.

Как он освещал ее — это дело не наше (пусть грех сей останется на его душе), для нас важно лишь то; что Май попал в одну делегацию вместе с Колькой и Шайбой, чем гордился Май не мало.

Выбрав делегацию, ребята засыпали их напутственными пожеланиями:

— Скажите, чтобы больше рассказов печатали!

— …и чтоб о западных детях!

— …про другие страны!

— …и повести с приключеньями!

— …о коллекции марок!

— …о радио!

— …про аэропланы!

— …о похождениях пионеров!

— …про гербарий!

Все пожелания пионеров делегация записывала в свои книжечки, но потом пришлось сбегать в магазин и купить вскладчину бумаги: так много было пожеланий.

Владлен передал Маю огромную рукопись и просил вручить ее самому редактору:

— Смотри, не забудь… Это, знаешь ли, новые похождения Кима и Индии и среди негров. Напитано недурно, — скромно добавил Владлен — читал я ее Ревмиру, так он сказал, будто эта вещь талантливо разработана. И еще скажи — гонорар я жертвую в пользу беспризорных… и на памятник Ленину, а если останется что-нибудь, пусть на аэроплан передадут и чтоб аэроплан назвали Владленом! Не забудешь?

Май обещал не забыть.

* * *

А утром, в день годовщины, делегация уже поднималась по ступенькам на самый, что ни на есть, — верхний этаж.

Поднявшись, представились курьеру:

— Делегация!

Курьер зевнул и сочувственно произнес:

— Что ж, бывает… Только если вы в редакцию «Красного Галстуха», так идите прямо и налево!

Делегация пошла прямо и налево и свернув в конце корридора направо и направо, попала в редакционное помещение.

В редакции немного растерялись. Шайба нерешительно посмотрел вокруг себя и спросил несмело:

— А который здесь есть пионер, что секретарем журнала?..

В этот день секретарь особенно старательно побрился и далее чуточку мог бы походить на пионера, если бы этому не мешал предательский рост, благодаря которому секретарь нередко стукался головою в потолок.

— Я секретарь, — сказал он и хотел приподняться со стула, но, вспомнив про потолок, решил принять делегацию сидя.

Делегаты вежливо поздоровались с редакционным секретарем, пожурили его слегка за отсутствие пионерского галстуха и, не теряя напрасно времени, приступили к деловой беседе:

— Скажите, редактор журнала тоже пионер?

Секретарь немного подумал и с расстановкой ответил:

— Видите ли, не так, чтобы уж совсем пионер, но… Если бы в 1880 году были пионерские организации, я думаю, он был бы самым примерным пионером!

— Но, — налегал Шайба, — все таки он есть сознательный товарищ?

Секретарь пожал плечами:

— Кто ж его знает?.. Вот уже двадцать три года, как он большевик — это я знаю, а насчет сознательности — не отвечу… По моему — сознательный!

Делегаты немного посовещались и решили, что за такое время пребывания в партии даже Колька сделался бы сознательным и потому пришли к единогласному заключению:

— Конечно, редактор человек сознательный и пионеров понимать должен.

Шайба оглянул комнату, повертел дверной ручкой и сказал секретарю строго:

— Ну, вот! Мы, т. е. Я, Колька и Май — являемся делегацией краснооктябрьского отряда и должны выразить свою радость по поводу годовщины самому редактору и сделать ему кой-какие указания по поводу журнала!

— Хорошо, — сказал секретарь и повел делегацию к редактору.

* * *

После приветственных слов, Колька попробовал было сагитировать редактора насчет своих стихов.

— Вы, как сознательный товарищ и наш редактор, — начал Колька, — то я хочу вам дать для журнала мои стихи и чтобы сейчас же ответ!

Но редактор журнала — стреляная птица и потому ответил Кольке с дипломатичным уклоном.

— Видишь ли, ты свои стихи, конечно, можешь оставить, но ответа теперь я не могу дать. Есть у нас пионерская редакционная коллегия, то да се, сам понимаешь, как трудно решать вопрос о стихах!

О редакционной корзине редактор умолчал, но Колька все-таки обиделся:

— Смотря, какие стихи, а если это мои — тогда как?

Впрочем, редактору не пришлось отвечать, потому что вперёд выступил Шайба и, отстранив Кольку, начал свою речь таким образом:

— Вы, товарищ редактор, не обращайте внимания на Кольку, потому он у нас самым отсталым пионером считается: всегда опаздывает на собрания, а раз даже на три с половиной минуты опоздал, но в виду того, что мне поручили сделать указания журналу, то — конечно — необходимо печатать в журнале: как живут дети-пролетарии в Америке, Франции и в других буржуйских местах.

Также очень желательно нам узнать: как самому сделать фотографический аппарат, потом еще относительно хождений, путешествий в разных странах и еще чтобы — как получается стекло, иголка, бумага и как нефть добывают и почему землетрясения происходят и чтобы не как в газетах, а как в рассказах.

— Еще — про наши города: что делают люди в Москве и что они производят в Самарканде, чтобы мы могли хорошо знать наш С.С.С.Р.

Потом просим описать, что будет через тысячу лет и как жили люди, когда еще городов не было!

Долго Шайба выкладывал, а если спотыкался, то ему на выручку спешил Май.

— Очень рад, что вы стремитесь быть хорошо развитыми и образованными пионерами! — сказал редактор, выслушав делегацию, — наша республика очень нуждается в дельных и толковых людях и мы принимаем все зависящие от нас меры, чтобы в нашей стране было побольше культурных людей!

С этими словами он достал из письменного стола лист бумаги, на котором все пожелания пионеров были написаны слово в слово.

— Видите — сказал он — это план нашей дальнейшей работы и все, что хотят знать пионеры, мы в самом ближайшем будущем начнем печатать!

После этого беседовали еще полчаса.

Воспользовавшись рассеянностью редактора, Май потихоньку открыл в редакционном столе боковой ящик и сунул туда рукопись Владлена.

Распрощались друзьями.

И, когда вышли на улицу, Шайба сказал с удовлетворением:

— Вот это — сознательная редакция! Мы только еще подумали, а они уже и план составили. Хо-ро-шо!

А Колька всю дорогу молчал и только у дверей отряда взял улыбающегося Мая за плечо и пробурчал мрачно:

— Смейся, не смейся, я все равно скажу, что ты простился с редактором за руку. Посмотрим, какое ты имеешь право нарушать пионерские обычаи. А еще сознательным себя считает?! Вот увидишь, как тебя взгреют!

Политконтролер Мишка

I.

В представлении Мишки — посыльного вокзальной почты — вставали далекие города, с неведомыми названиями — большие и маленькие, где с раннего утра до поздней ночи шла беспрерывная стрельба, где по железу крыш катался треск стального гороха и в темных переулках, согнувшись в три погибели, мелькали эти странные люди — большевики.

И Мишке казались они почему-то замаскированными, таинственными, — в огромных, серых кепках.

Но для чего сражались они — трудно было Мишке понять, и напрасно он ломал себе голову, стараясь разгадать этих удивительных людей — большевиков.

— Ну, революция, — размышлял Мишка, — царя там… убрали, ну… конечно, это нужное дело, потому об этом и батька всегда говорил..

Хорошо — пусть так… А теперь что?.. Нет же ведь царя?.. Что же теперь бьются?..

В мучительных поисках ответа он шел к своему закадычному другу — Ваське под лестницу, где тот клеил конверты, садился против него на корточки и спрашивал:

— Как ты думаешь, Васька, насчет революции?.. Что это революция?…

— Революция-то?.. А очень даже просто — без Царя значит!

— А теперь?

— Чего?

— Да вот теперь-то… Ведь, говорят, другая идет революция по городам… И телеграммы каждый день приходят…

— Это ты про большаков, что ли?

— Угу!

— Большаки… это уж выходит что-нибудь в роде фигель-мигель… И опять же, кто их знает что они за люди!..

— Разное про них говорят, — задумчиво произносит Мишка, рассматривая с интересом свой большой палец, выпирающий из сапога, — кто говорит — будто за новую революцию они, а кто и другое… Начальник говорит, что они бандиты…

— А бандиты кто?

— Бандиты?.. Кто ж их знает… Видал я вот в цирке недавно… плясали танец бандитов… в кепках и с красными галстухами на шеях…

— Ну, вот и брешешь… Это плясуны просто! Ты перепутал, наверно, чего-нибудь или не понял как следует… Если он плясун, так зачем ему революция?

— Это, конечно, — соглашался Мишка, — только, надо бы разузнать про такое дело основательней… Знаешь — вот… спросим-ка у Сахарова — он большой и должен все до ниточки знать об этом!..

— Ладно… Вот только кончу эту сотню клеить и — Гайда.

Сахаров — почтальон вокзальной почты — угрястый и добродушный малый, был самым задушевным приятелем Мишки и Васьки. Всегда веселый и неунывающий, он соглашался на всякие рискованные предприятия ребят, затеваемые, с целью насолить начальству; любил Сахаров потолковать и о неравенстве между богатыми и бедными, любил поругать за глаза все начальство, начиная от губернатора и кончая дежурными по телеграфу.

— А вот, ведь, в глаза не скажешь, — подзадоривали его иногда ребята.

— Скажу, хлопцы, — улыбался Сахаров, — будет время — скажу… Но только — лучше помолчать до поры до времени… А так-то — что ж без толку трепаться?

А ругал он телеграфное начальство не без дела: за Мишку крепко крыл начальство Сахаров.

Мишка самоучкой на Бодо и Юза по ночам учился, Мишку били по утрам за самовольство, грозили выгнать со службы, ежели он — Мишка — хоть еще раз подойдет к аппарату; дежурные чиновники ухо вертели, приговаривая:

— А, будешь? Будешь, пащенок ты эдакий?.

Мишка дергался, извивался, клялся и зарок давал:

— Ой, дядиньки, по гроб жисти не подойду к аппарату.

А ночью снова залезал на высокий стул и принимался за старое.

А когда Мишка дежурил, однажды ночью, за одного нализавшегося в стельку юзиста, отскакивая при приближении дежурного в сторону от аппарата, Сахаров гордо прохаживался по телеграфу, подходил поминутно к Мишке и с важностью спрашивал:

— Ну, сыпешь?

— Сыплю, — отвечал Мишка, и рожа Мишки расплывалась в сплошную улыбку.

— Смотри, чтоб дежурный не заприметил!

— Плевать! Он уже после одиннадцати заваливается спать до утра!

— То-то, что — до утра, а с этой крахмальной души возьми непременно полтину за дежурство.

Жили дружно и разница лет не мешала дружбе.

— Ну, пойдем что ли? — сказал Васька, складывая склеенные конверты в ящик.

* * *

Внизу — длинные столы, на столах шнурки, печати, сургуч, ящики короткие, ящики длинные, и письма, письма, письма.

Из углов сургучная паль в нос вползает вертящая, назойливая…

— Работаешь?

— Да, надо, ребятки, надо… Человек сотворен для работы и в ней вся его радость, значит…

Васька толкнул Мишку в бок:

— Ну?.. Спрашивай!

— Спрашивай ты сам!

— О чем это, ребятки? — поинтересовался Сахаров.

Мишка крякнул и с важностью пробурчал:

— Да вот, насчет жизни хотели мы спросить у тебя!

— О какой такой жизни?

— Ну, о большевиках, значат… Интересно знать нам, что есть большевики?

— Большевики-то?.. Гм… Как вам сказать?

— Чьи они?

— Та наши ж!.. Доподлинные — кровь от крови… Наши ж — рабочие.

— Они в кепках?

— Да, разные есть, — не дослышал Сахаров, — есть и крепкие, есть и хлибкие, а только — други они рабочему люду!..

— Так… А чего хотят они?.. Добиваются к чему?

— Чего?.. Вот дурень, ну, а если он рабочий так чего ему хотеть больше, как облегчения жизни. Рабочему — известное дело: дай жизнь человеческую… Вот ты, примерно… Ты и на Юзе и на Боде, что называется, по всем правилам дуешь, в роде как на манер заправского чиновника!.. Так-с!.. Сыпешь, говорю, а тебе чин дают? Н-нет. А дадут его? Тоже — нет! Почему? Да оттого, что ты без образования… В том то и штука, а большевики — они для всех хотят сделать этот чин доступным… Значит и выходит, что ты — дурак…

Почему это выходило именно так, — Мишка никак не мог додуматься, однако с этого дня он начал молить бога дать большевикам победу.

— Господи, Сусе, — крестился Мишка, — помоги ты этим людям одержать верх над врагами…

* * *

Наступила осень.

Из дымных харьковских окраин рабочих глянул суровый и строгий Октябрь, глянул задымленным главой и — расцвел в пороховом дыму невиданно красными лозунгами.

Сверкнул солнцетканными прожекторами и гаркнул мощно, взрывчато:

— Да здравствует власть рабочих, крестьянских и солдатских депутатов!

И звонкоголосьем ринулось:

— Да здрав — ствует!

В один из октябрьских тревожных дней проснулся Мишка от грозовых выбухов, сотрясающих рамы дома.

Сбросил Мишка с лежанки ноги, вскочил.

— Чего? — забормотал он с просонья.

А мать по комнате прохаживается в беспокойстве, пальто одела, повязалась платком по старушечьи, — в глазах тревога свернулась.

— Ты, Мишенька, сегодня уж не ходи, на телеграф-то!..

— Чего?

— А так, неладно у нас в городе!

— Что неладно-то?

— И сама не знаю что. А только ходить тебе на службу — не след!

— Ерунда, — произнес Мишка и «ерунда» почему-то басом сказал, а потом почувствовал себя большим и серьезным.

Быстро натянув на плечи подбитое ветром пальто и всунув ноги в стоптанные сапоги, Мишка выскочил на улицу и вприпрыжку побежал по гулким и промерзлым тротуарам.

В воздухе носилось что-то особенное, необычайное.

Улицы были пустынные, засоренные. Изредка, с воем и хрипом летели приземистые авто, набитые вооруженными людьми, скакали горбатые грузовики с матросами и пулеметами и следы их поднимались пылью, мусором, лохмотьями вчерашних дней.

Мишка голову до ушей втянул, руки глубоко в карманы засунул, нажал «педали», и закружил в проулках быстрым, скорострельным шагом.

Центр города — стальные трели сыпал, по улицам и крышам лай металла катался и где то глухо и тяжело вздыхала гулкая медь.

— Большевики… большевики… большевика… Стучало в висках у Мишки и почему-то хотелось крикнуть, захохотать, бежать и плакать…

* * *

Привокзальную площадь запрудили автомобили. На автомобилях — матросы, пулеметы, красные флаги, с автомобилей — речи — горячие, страстные.

— Да здравствует…

— Не толкайся рыжий!

Толпа, окружившая автомобили, ревела от криков и ругани, вплетая в речи ораторов шум, рев и рукоплескания.

Сунулся Мишка поближе — послушать большевистские речи, — не пролез: тискался, да неудачно. Махнул рукой и двинул в контору.

Двери раскрыты настежь, на полу сорные кучи. В конторе тишина пустыни — мертвая и сонная.

Из аппаратов ленты выползли, упали испещренные на пол и навертели у стульев, белые кружева с фиолетовой вышивкой.

Бумаги беспорядочно раскиданы по столам и пол покрыт синим снегом телеграфных бланков.

В углу настойчивый клопфер выбивает спокойно и методично, точно горохом сыпет, однообразное:

Хрк… Хрк… Хрк… Хрк.

— Харьков зовут, — метнулся было Мишка к аппарату, но, услышав в соседней комнате шум голосов, кинулся туда.

— Что-то будет теперь? — подумал он, протискиваясь в двери комнаты, набитой людьми.

В маленькой дежурной комнате шло экстренное собрание чиновников привокзальной почты и телеграфа. Сквозь сизые туманы табачного дыма можно было различить форменные тужурки юзистов, морзистов и бодистов.

В сизом тумане плавает вздрагивающий голос начальника конторы, распертый колючим бессилием злобы:

— …А до тех пор… Мы не должны приступать к работе… Мы присягали временному правительству. Мятеж поддерживать мы не должны и не можем… Необходима твердость и решительность…

— Как скоро кончится все это?

— Мне думается — неделя, полторы. Вернее всего — несколько дней.

— Значит…?

— Значит, до появления правительственного приказа о начале занятий, мы свободны.

— Что ж, дома недурно посидеть, — сказал кто-то, когда чиновники чинно начали выходить из комнаты. И кто-то засмеялся:

— Ну, вот, слава богу, и мы дожили до забастовки!

Увидев бросающих телеграф чиновников, Мишка остолбенел.

— А как же аппараты? — хотел он крикнуть, но почему то удержался.

— Пусто… Хоть бы Ваську найти! — И где он делся?

Бросился Мишка вниз, но и там никого не было — почтовое отделение щурилось подслеповато пыльными окнами и жутко молчало.

Железные двери наглухо замкнулись засовами и в коридорах вытянулась сухая, молчаливая пустота.

II.

Утром долго раздумывал Мишка — идти или не идти.

Решил пойти:

— Спросить Сахарова и Ваську… Главное узнать — будут ли они работать?..

…Вокзальная почта была открыта.

У распахнутых настежь дверей стояло два матроса с наганами за поясом, с бомбами и с короткими карабинами за плечами.

Шикарные брюки — клеш, казалось, заслонили собою все телеграфное помещение от Мишкиных взглядов.

— Ку — у — да прешь? — заорали вооруженные.

— На службу!.. Куда еще?

— Ишь ты, — улыбнулись матросы — выходит, что ты не саботаж, а форменный братишка революции… Ну, молодец… Нашим будешь!.. Ну, сыпь, братишка, сыпь…

В коридорах — пустота вчерашняя, и только из внутренних комнат доносился слабый и невнятный шум голосов, да слышны где-то в коридорах чьи-то гулкие шаги, — тяжелые, претяжелые…

Мишка кинулся быстро в дежурку:

— Кто то есть!

Влетел, распахнул дверь и —

— Ба-а, Сахаров?!.

Действительно, в комнате за большим столом сидел тот, кого так настойчиво искал в эти дни Мишка.

На столе стоял пузатый чайник, равнодушно пускающий пар пачками, жались одна к другой новенькие жестяные кружки и грудой высились куски хлеба и сала.

И тут же — около: на подоконниках, на стульях, на диванах — ворохами сваленные груды винтовок, а на полу — спящие в повалку незнакомые Мишке вооруженные люди.

Глянул Мишка на Сахарова и обомлел.

Не узнать почтальона Сеньку.

За поясом — два нагана, через плечо лента с патронами.

— Ишь ты… — только и мог прошептать от зависти Мишка..

Сахаров в упор смотрит, чай потихоньку прихлебывает из кружки и улыбается глазами:

— Ну?.. Пришел, говоришь?

— Пришел!

— Будешь работать?

— А ты?

— Что я? — Сахаров взглянул на Машку строго и внушительно, — да знаешь ли ты, кто я теперь такой?

— Кто?

— Начальник привокзальной почты!

— Ты?

— Я!

— Ф-р р-р — брызнул Мишка, надулся до багровости, потом не выдержал и снова забился в припадочном смехе. — Ну, и брякнет же такую несуразицу… А где у тебя мундир, манжеты и глаже?

— Дурак, — обиделся Сахаров, — что ж я шучу что ли?.. Глаже, да крахмале это у человека существует для прикрытия грязноту души, а нам — оно не нужно…

— Да ты ж телеграфного дела не понимаешь! — не сдавался Мишка.

— Вот дурень. Заладила сорока про Якова. Говорю тебе — я начальник почты, значит — точка и тире… Не веришь — спроси у них, когда проснутся, а тебя я назначаю начальником телеграфа и политконтролером.

Мишка подумал и согласился.

— А ты мне наган дашь? — спросил деловито новый начальник телеграфа.

— Наган?… Да я тебе не то что наган, но и даже смитвесона прицеплю. О! Держи!

Мишка нацепил тяжелый Смит-Вессон к поясу — не годится: до самых колен достает, да и тяжел слишком.

— Не подходит. — разочарованно протянул он, возвращая револьвер Сахарову, — ты его лучше возьми себе, а мне наган дай!

Сахаров достал из-за пояса наган и протянул его Мишке:

— На, да смотри, носи его с честью, как и надлежит политконтролеру!

Мишка засунул за пояс наган, поддернул слезающие от тяжести револьвера штаны и спросил решительно:

— А кто эти… буржуи?

— А вот вся эта сволочь, которая против, — спокойно ответил Сахаров, прихлебывая маленькими глотками горячий чай.

— А ты… большевик или нет?

— Я-то?… А как ты думал — буду я буржуем под хвост смотреть?

— Выходит, что и я большевик, — задумался Мишка, но, вспомнив о Ваське, спросил быстро:

— Слушай, а ты не можешь назначить Ваську моим помощником?

— Могу!

— Ну, так назначай скорее!

— Назначаю — сказал Сахаров и налил себе в кружку какой-то бурды, напоминающей кофе.

III.

Васька осмотрел наган хозяйственным оком, прицелился в старого кота, спокойно свернувшегося у печки и спросил деловито:

— А патроны у тебя есть?

— Есть!

— Где ж ты их раздобыл?.. Свистнул?

— Не глупи, — сказал Мишка, припомнив, что так очень часто говорил ему — Мишке — дежурный чиновник, — я не раздобыл и не свистнул, а как я теперь начальник телеграфа и политконтролер, то мне его дали большевики, а тебя я назначаю своим, помощником… Одевайсь, быстро, пора и на работу, малыш ты эдакий!

Наверное, в другой бы раз Васька обиделся за «малыша», но так как он торопился, то это оскорбление проскочило у него между ушей.

— Ну, ну… быстро, быстро!

Васька заторопился. Надевая в одну руку пальто, другою он за сундуком уже шарил, в поисках шапки и, одеваясь, опрашивал:

— А мне дадут наган?

— Дадут! Одевайсь! — торопил Мишка.

* * *

На телеграфе явились к Сахарову и вытянувшись по солдатски — каблуки к каблукам, руки по швам — спросили:

— Ну, а что мы теперь будем делать?

— Известно что! Вы будете принимать и передавать телеграммы, а я стану марками торговать в кассе. Очень даже просто!

— Идет, — сказал Мишка, — и пошел в аппаратную. В аппаратной Мишка с важностью сел за стол дежурного по телеграфу и, сделав широкогостеприимный жест, буркнул — прошу садиться…

Васька хотел сесть непременно на стол, рядом с большущей чернильницей, но Мишка этого никак уж не мог допустить.

Мишка сделал зверское лицо, нахмурился тучей и постучал по столу наганом:

— Не глупить у меня!.. Слышишь?

Потом устроили небольшое совещание и совместно выработали план работы на ближайшее время.

На первых порах решили принимать все телеграммы, а передавать только «большевистские».

Решив, приступили к работе.

Собрали в кучу все телеграммы, отложили в сторону большевистские, а все остальные порвали и бросили в корзину.

* * *

Через три дня дела пошли на полный ход. Сахаров продавал марки и многозначительно посматривал из маленького окошечка на снующую по конторе публику.

Васька принимал телеграммы, Мишка передавал их по назначению.

Иногда Васька приносил огромный пук телеграмм и уныло советовался:

— Глянь-ка, Миш — вот эта.

«Жив здоров целую телеграфируйте как вы Гусев».

— Ну?

— Я думаю изничтожить!.. Наверно гусь буржуйский!

— Порвать — говорит Мишка — дальше!

— «Поздравляю днем ангела» — читает Васька.

— Порвать… Буржуйская!

— «Маня выехала Москву»

— Рви!

— «Почему нет писем беспокоимся Зина мама.

— Рви!.. Ишь ты — беспокоимся? Это большевики, видать, беспокоят их…

Однажды за такой передачей их застал Сахаров:

— Что это вы рвете?

— А буржуйские телеграммы!

— Как буржуйские?

— А очень просто: приносят тут разные в шляпах и в манишках — так мы… рвем такие!

— Что вы делаете? — схватился за голову Сахаров.

— А думаешь то, что они сообщают, по твоему очень интересно?

— Да это… это, — растерялся Сахаров, — это, знаете, что? — и вдруг крикнул на всю аппаратную дико, нечеловечески, — не сметь больше… чтобы все передавать. Слышите? Ведь вы же черт знает, какую контру подкладываете под революцию… Как же возможно такое?.. а?..

— Что ж ты кричишь? — спокойно спросил Мишка, — если бы у нас штат был, тогда бы можно все передавать, ну а если мы вдвох с Васькой, — так как ты думаешь — можем мы справиться или нет? Своих телеграмм не успеваем отправлять, а тут еще буржуйские… Штат надо увеличить!

Сахаров подумал и сказал:

— Хорошо, приму меры!

IV.

Однажды поздно ночью на телеграф пришел вооруженный матрос и спросил:

— Кто здесь комиссар?

Мишка спал в дежурной комнате; матроса принял Васька. Он величественно пригласил матроса „присесть в креслу“ и сдвинул ухарски фуражку на левый бок.

— Комиссара нет. Есть политконтролер у нас. А в чем, собственно, дело?

— Сюда придет сейчас Антонов-Овсеенко, — ответил матрос, — так пусть тут приготовят провода для прямого соединения с Кремлем… Понял?

Матрос встал, поддернул штаны и, сплюнув, направился развалистой походкой к выходу.

— Сичас… Сичас — забормотал Васька — это мы, пожалуйста, с большим нашим удовольствием!

И кинулся будить Мишку.

— Вставай!.. Вставай!.. Сичас Антонов-Овсеенко придет!

— Куда придет?

— Сюда!

— Ну?

Мишка вскочил и протер глаза кулаками.

— Антонов — с седьмой линии?

— Он самый! Сейчас матрос приходил!

Мишка испугался.

— Ф-ф-у-у!

Этот Антонов, по мнению Мишки, был самым отчаянным человеком.

Представлял он его не иначе, как в виде здоровенного детины с рыжими волосами, вооруженного с головы до ног; даже из ушей у него выпирали наганы, а под пальто, наверное, были спрятаны и пулемет и маленькая пушка.

— Я боюсь, — малодушно сознался Мишка.

— Я тоже!

— Бежим домой!

— Бежим!

Но было уже поздно.

В дверях показалась фигура высокого человека в желтой дохе, с нахлобученной на голову большой меховой шапкой, из под которой поблескивали огромные очки.

— Кто здесь политконтролер?

— Я, — сказал нерешительно Мишка, приподнимаясь с дивана.

Человек в дохе улыбнулся и протянул ему руку:

— Очень приятно!.. Я — Антонов-Овсеенко!

— Вы? — чуть не крикнул Мишка, — такой… такой…

Да он совсем не страшный — мелькнуло в голове у Мишки.

Антонов устало повел головой.

— Мне нужен человек, который мог бы передать несколько слов в Москву. У вас есть телеграфисты — большевики?

— Нет, — огорченно вздохнул Мишка, — у нас есть только одна сволочь — а потом, приподнявшись на носки, произнес храбро:

— Я вам могу передать все, что нужно… Не хуже телеграфиста передам!

— Да-а? — нерешительно протянул Антонов — впрочем, все равно… Где это?..

— Передают-то? А вот — прошу за мною!

Мишка провел Антонова через пустую аппаратную в заднюю комнату, где помещался аппарат Юза и открыл электричество.

— Присаживайтесь, где-нибудь… мы это мигом в один секунд… Москву вам!.. да?

Мишка вскарабкался на высокий табурет и завязил руки в белых клавишах:

— Ну?.. Вас с Кремлем, значит?

— Да, пожалуйста!

— Есть! — и тонкие пальцы засновали быстро и размеренно по клавиатуре.

Аппарат завыл, застучал, выбросил из щели длинную, узкую ленту, выскакивающую из нутри ровными скачками.

— Москва… Москва… Москва — шумело в проводах и в тысячевёрстное пространство скользил по проводам уверенный вызов маленького телеграфиста:

— Москва… Москва… Москва..

Через полчаса Мишка откинулся назад, блеснул радостно глазами и сказал толстым голосом:

— Готово… Можно начинать!

— Готово? Кремль у вас?

— Кремль держу… давайте!

Антонов придвинул стул к аппарату, вытащил из кармана портсигар и протянул его Мишке.

— Курите…

Мишка хоть не курил, однако папиросу из вежливости взял и даже зажигалку вынул с фасоном.

Антонов открыл свой маленький блок-нот, глянул в него боком — закрыл. Обвел глазами усталыми помещение и остановился взглядом на маленьком телеграфисте.

И долго, долго смотрел он, как раскуривает Мишка, и глаза его — под огромными, очками — затянулись влажными пятнами.

— Ну, — сказал Мишка, передвигая ухарски папиросу в уголок рта.

— Вы соединены с Кремлем?

— Да… с Кремлем!

— Попросите к аппарату тов. Троцкого!

— Попросите к аппарату тов. Троцкого. — сыпит Мишка, а в душе — кошки скребут:

— Эх, мамка, посмотрела бы ты сейчас на твоего Мишку!

* * *

…тюрьмы разгружены… всего… необходимо пересмотреть.

… срочные распоряжения…

Переговоры продолжались полчаса.

На прощанье Антонов крепко пожал Мишкину руку, высыпал на клавиши Юза папиросы и» портсигара и поднялся:

— Наклеете весь разговор на бумагу и принесете мне… сами! Вы знаете, где я нахожусь?

— Знаю!

Антонов надвинул глубже шапку, запахнулся в широкие полы дохи и медленным шагом вышел из помещения.

Не успел он и двери захлопнуть за собой, а Васька — тут, как тут:

— Ну что?.. Ну, как?

— До-о-обрый! Папиросами угощал и попрощался за руку. Совсем не страшно. Ну, ты…

— Васька! Выйди, пока!..

— Чего?

Мишка нахмурился, сдвинул брови и произнес значительно:

— Все, что я передавал здесь, останется между нами — мною, Троцким и Антоновым, и ты не должен знать, о чем переговоры шли — мал еще.

— Ладно! — согласился Васька, хотя по лицу его было видно, что такое недоверие здорово зацепило его. — Ты только скажи мне, что там говорил Троцкий в рассуждении буржуев?

— Ну, не вертись тут, — хмуро оборвал его Мишка, — тут революционное дело, государственная тайна, можно сказать, а он вертится. Выдь-ка за дверь, да присмотри там за порядком!

Васька надулся, рассердился, но вышел.

А Мишка, наклеив ленту на чистые телеграфные бланки, и, отдав кое-какие распоряжения своему заместителю, двинул на седьмую линию.

* * *

Ночь темная. Пути жуткие.

Платформы — глухие, пустынные.

На все платформы — одно желтое пятно — один бессонный фонарь станционный.

Идет Мишка, спотыкается, рукою наган нащупывает, а сердце лижут холодные языки страха.

— Стой! — вынеслось из темноты угрожающе и следом за окриком брякнул затвор.

— Свой!

— Кто свой?

— Политконтролер вокзальной почты!

— Пропуск?

— Постоянный!

— Куда?

— На седьмую!

— Пожди — не пройдешь! С постоянным не пройдешь на седьмую!

— Чего не пройдешь?

— Не пройдешь, говорю, без пропуска! Особый надо!

— Да мне Антонова немедля надо… Срочное дело!..

— Пожди!

— А ну тебя к черту! — рассердился Мишка и полез под вагон.

Сзади оклик, другой и следом — выстрел.

Глухой.

Перронный.

Но выстрелов по ночам много, выстрелы теперь в городах, все равно, что кашель прохожих и к выстрелам привыкли.

* * *

А вот и седьмая.

От быстрых прыжков через рельсы и от бешеного бега под вагонами у Мишки захватило дух и сердце забилось зайцем.

У вагона остановился, отдышался, поправил шапку. Вклещился в поручни руками, на руках подтянулся и навалился, — мокрый и потный на дверь.

— Куда?

— К Антонову-Овсеенко!

— В чем дело?

— А вот… тут надо передать разговор… ленту передать надо!

— Ну, хорошо… дайте мне. Я передам!

— Не могу. Приказано лично и в собственные руки!.

— Чудак! да я ж секретарь Антонова, можете пер…

— В чем дело? Что за спор? — из купе показалась голова Антонова-Овсеенко.

— К вам… Разговор с тов. Троцким принес!

— А?.. Принесли?! Хорошо. Спасибо!

— Больше ничего? — спросил Мишка.

— Да… пока ничего, а впрочем — подождите…

Мишка остановился.

— Вам что-нибудь дают в конторе?

— Да нет!.. Вот ботинки посылочные раздали, а скоро мануфактуру раздавать будем… Насчет еды плоховато…

— Провизии, значит, нет?

— Пока нет… Но только — конечно — провизия будет вскорости… Главное, не унывать чтобы!

Антонов повернулся к секретарю и сказал:

— Дадите ему консервы и галеты… А вы придете завтра утром — он вам даст ордер на консервы и галеты.

— И Ваське?

— А кто этот Васька?

— Помощник мой! Дельный парнишка!

— Хорошо, — улыбнулся Антонов — дадите и Ваське.

— Вот это дело! — просиял Мишка и, крепко сжав руку Антонова, долго, долго тряс ее.

V.

Настали годы гражданской войны.

Закружилась метель, сорвала людей с места и разбросала их по необ’ятным полям нарождающейся Республики рабочих и крестьян.

Завертело и Мишку: бросало его в глухие Алтайские; горы, в бесконечно сибирскую тайгу и на высокие хребты Кавказа и в топкие болота Полесья.

Петроград… Омск… Архангельск… Чита… Варшава… Перекоп…

Голодным волченком, с винтовкой в руке, с переметной патронной сумкой, в сапогах без задов, оборванный и грязный мелькал в завьюженной метели политконтролер Машка, но уже не политконтролером называйся он, а просто красноармейцем 5 роты 29 советского полка.

Не было только Васьки.

В кубанских степях остался за курганом изрубленный, запекшийся черной кровью. Один глаз из под мокрой от крови прядки волос выглядывал любопытно и как бы спрашивал:

— Ну, а что Троцкий говорит?

Давно это было.

И давностью поросла красная быль.

И только лишь иногда вспомнит о ней Мишка, а как вспомнит, так непременно все по порядку и расскажет, а, рассказав, прибавит:

— Вот и пойми тут! Не агитировали меня, не пропагандировали, а, пацаном будучи, все таки к большевикам пристал… Заметьте, ни к кому-нибудь, а к большевикам… А это, значит, — рабочая кровь заговорила, — отцовская, слесарная!..

Как это было (1930)

Рапорт начат

«Сегодня и завтра

И каждый наш день

Мы старые пни

Выкорчевывать будем!»

Выкорчевывается старая дедовская деревня с ее нищенским хозяйством, с ее некультурностью.

В боях с кулачеством, растет колхозная деревня!

Ширятся колхозные поля, шумно ползают по ним работяги трактора взрыхляя плугами межу, последнюю свидетельницу разрозненного хозяйства.

В ногу с большевистским походом — шагают пролетарские ребята.

Перед тобой книга: «Как это было».

Что было?

Было то, что должно быть!

Наши ребята знают наказ Всесоюзного слета — быть ударниками на колхозном фронте — и в повседневной работе этот наказ выполняют.

Если деревня спит, ее надо толкнуть, вывести на колхозную дорогу.

Вот об этом и рассказывает книжка.

Настойчиво по пионерски, несмотря ни на какие трудности и препятствия ребята показывая выгоду коллективного хозяйства, агитировали за колхозы.

Агитировали показом. Агитировали успехами колхозного труда.

Не одни. Вместе с беднотой, с батрачеством закладывали первые кирпичи колхоза наши энергичные товарищи.

И добились!

Еще один пень — был выкорчеван. Выросло новое — колхоз «Пионер».

Но пней еще много. Корчевка не окончена. Борьба продолжается.

В книге часто пионер Андрюша говорит:

«Нет, этого нельзя так оставить!» О чем говорит Андрюша? Чего нельзя оставить?

Тех недостатков, темноты, некультурности, наших врагов. Нельзя оставить того, что мешает нам, что тормозит «выкорчевывание пней старого».

И голос Андрюши — это голос миллионной армии пролетарских ребят — активных строителей социалистического хозяйства.

И можно быть уверенным, что ребята не сдадут.

Не подкачают.

Не зря мы носим на пионерских знаменах боевой лозунг Всесоюзного слета:

Миллионами детских рук поможем перестроить нашу страну

Не зря.

И то, что ты прочтешь в книжке «Как это было» — есть кусок дела тех рук, которые по советской стране составляют «миллионы рук».

«Как это было» рассказывает о наших успехах, о нашем упорном желании драться за дело рабочего класса. Драться и проявлять Великий почин в выкорчевывании старой разрозненной деревни, помогая партии и комсомолу выводить деревню на колхозную дорогу.

«Как это было» не выдумка автора. Нет. Это только начало рапорта миллионов детских рук об их помощи в перестройке страны.

Часть первая

На горизонтах появляется очкастый

Клев еще не начинался.

Поплавки из осокори настороженно стояли в порозовевшей воде, вздрагивая от прикосновения мелкой рыбешки. Длинные удилища задумчиво смотрели на зеркальную гладь озера, подернутую прозрачным утренним туманом.

Вокруг лодки ходили невидимые табуны рыбы, били хвостами, пускали по воде большие круги, которые медленно расходились по озерной глади.

Взбурлив воду, наверх выскакивали, точно серебряные подносы, большие лещи, и, перевертываясь в воздухе, грузно шлепались обратно.

Перед рассветом у самых бортов лодки начали шнырять толстые спины язей. Изредка под лодку с шумом кидались стайки мелкоты, и тотчас же, изогнувшись серпом, почти у самых бортов падал незадачливый щуренок. Хлопнув хвостом по воде, он стрелой летел в темные глубины озера, сконфуженный и разозленный неудачей.

Мелочь кувыркалась всюду, сверкая серебристой чешуей.

— Водяной серебром выхваляется! — прошептал Костя, поеживаясь от утреннего холода.

Мишка открыл рот, собираясь возразить Косте, но в это время большой поплавок заплясал, забился мелкой дрожью, двинулся с места и решительно поплыл в сторону.

Мишка схватил удилище.

И во-время.

Поплавок подскочил и быстро пошел ко дну.

— Лещ! — затрясся Мишка.

Ловко подсекнув удочкой, он потянул леску к носу лодки. Удилище изогнулось, и натянулась струной.

— Сачек! Сачек давай! — зашептал торопливо Мишка, вскакивая с места. Костя кинулся за сачком, но в это время два поплавка, точно сговорившись, юркнули под воду.

— Есть! — заорал Костя, хватая удочки.

Два красноперых окуня взлетели вверх, описали в воздухе дугу и шлепнулись на дно лодки. По днищу беспокойно застучали хвост.

— Сачек давай! — рассердился Мишка, подводя упирающуюся рыбу к лодке.

Костя, оставив окуней плясать в лодке с крючками во рту, поспешил Мишке на помощь.

Лещ уже показался на поверхности. Он кувыркался, кидался в стороны, ложился плашмя, проделывал разные штуки, но как он ни хитрил, ребят ему не удалось обмануть. Выбившись из сил, он покорно лег на бок. Костя осторожно подвел под него сачек, дернул ручку вверх, и золотистый лещ с ярко-розовыми плавниками затрепыхался в сетке, осыпая ребят брызгами теплой воды.

— Здоровый! — щелкнул языком Костя, рассматривая леща.

— А ведь чуть было не ушел! — показал Мишка на крючок с червем, который выскочил изо рта леща и запутался в сетке. Костя запустил в сачек руки, сжал скользкого увесистого леща и несколько раз плюнул ему на голову.

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Почин дороже денег.

Мишка жадными глазами посмотрел по сторонам.

— Ух, клев седни будет!.. И никого нет!

— Спят! — с удовольствием сказал Костя, освобождая окуней от крючков.

Клев начался.

Поплавки ныряли под воду, в воздухе свистели лески; красноперые окуни, щетинистые ерши, золотистые лещики, толстые язи и серебристая плотва шлепались в лодку и, стуча о днище, бились и трепыхались в грязной воде, которая сочилась сквозь щели лодки.

Ребята дрожали от азарта. Охрипшими голосами они то-и-дело покрикивали:

— Сачек!

— Дай сачек!

— Взял! Взял!

— Подводи его!

— Ай!

— Давай! Давай!

В самый разгар клева где-то в стороне поднялась страшная возня, как будто в озеро свалился с обрыва медведь. Сильные всплески, шум, шлепки по воде каким-то увесистым предметом заставили ребят оглянуться.

Над озером поднималось солнце.

Дымясь прозрачными туманами, оно сверкало в воде радостными огнями рассвета. Тихо качалась розоватая и золотая в лучах солнца водная ширь. Дальний синий лес отряхивал с плеч белый пар протягивая, точно руки, свои вершины к утреннему солнцу.

Далеко в камышах качались рыбацкие лодки. Озеро дышало мощной грудью; отраженные в воде деревья шевелили листвой, в воздухе стоял свежий запах воды и аира; кровавые от зари сосны, обступившие озеро, дышали с песчаных круч крепким смолистым духом.

— Смотри-ка, — подтолкнул Костя приятеля локтем.

— Где?

— Вон!

Мишка повернул голову и глянул в ту сторону, куда смотрел Костя.

— Вот те и на! — заинтересовался Мишка, — чего ж это такое? А?

От берега в сторону ребят медленно двигался кипящий водяной столб с большой черной сердцевиной. Кто-то черный бешено крутился в середине, размахивая руками и каким-то длинным предметом.

— Водяной! — испуганно зашептал Костя.

— Водяных не бывает! — неуверенно сказал Мишка, однако на всякий случай потихоньку от Кости перекрестился.

И вдруг водяной столб с шумом упал на озерную гладь. На одно мгновение ребята увидели большую грибакинскую лодку и в лодке худого человека в полосатой майке. Он неумело держал в руках весло с широкими лопастями на концах, с лопастей стекал в воду обильный дождь капель. Человек провел платком по лбу и принялся работать веслом, поднимая вокруг лодки водяную завесу.

— Всю рыбу испугает! — захрипел Мишка.

— Эй! Эй! Нельзя сюда! — крикнул в отчаянии Костя. Водяная завеса упала. Человек пошарил руками перед собой, что-то поднял с днища и нацепил на лицо.

Виляя носом, грибакинская лодка шла на ребят. Теперь уже можно было хорошо разглядеть странного человека в круглых черных очках.

Человек, увидев ребят, добродушно улыбнулся, и от улыбки его очки как будто сели на подбородок, закрыв все лицо.

— Ух, очкастый какой! — Шмыгнул Костя носом.

Ребята с удивлением рассматривали огромные очки с большими черными ободками. Очки, казалось, закрывали все лицо странного человека, который, вытянув шею, смотрел на ребят.

— Нельзя сюда! — замахал руками Костя.

Но очевидно очкастый не понял, чего от него хотят. Он смешно мотнул головой и, что-то весело крикнув, погнал лодку к ребятам, поднимая веслом такой шум, как будто хотел выгнать всю рыбу из озера в лес.

Лодка быстро продвигалась вперед, а когда она остановилась, слегка покачиваясь на воде и хлюпая носом, странный человек положил весло поперек лодки и вытер носовым платком красное потное лицо.

— Рыбу ловите? — улыбнулся очкастый, посматривая на ребят сквозь стекла.

— Леших удим! — со злостью сказал Мишка. Костя фыркнул.

— Леших? — переспросил очкастый, но тотчас же сконфуженно поправим свои очки. — Я, кажется, всю рыбу у вас разогнал? Ну, ну, вы уж извините меня, — простодушно сказал очкастый.

Извинения очкастого обезоружили ребят. Мишка поскоблил грязными пальцами грудь и снисходительно сказал:

— Всю ее все равно не выловишь!

— А вы что-нибудь уже поймали? — вежливо спросил очкастый.

— Так… мелочишку, — небрежно процедил сквозь зубы Мишка.

— Можно посмотреть?

— Смотри! Жалко, что ли?

Очкастый смешно заработал веслом. В сторону ребят полетели теплые брызги. Лодка придвинулась совсем близко. Костя ухватил луками нос лодки и подтянул ее к бортам. Очкастый засунул весло под сиденье. Перегнувшись через борта, он заглянул в лодку ребят, смешно вытягивая шею и мигая глазами.

— Ого-го-го! — удивленно крякнул странный человек. — Ну и молодцы!

Искреннее удивление очкастого окончательно примирило ребят с его поведением.

— Ай, много? — спросил Мишка, плохо скрывай довольную улыбку.

— Конечно много! Да ведь вы все озеро опустошили!

— Это что! — ухмыльнулся Костя, — вот недавно у камней мы рыбачили, это да…

— Вы на червя ловите?

— На червя!.. На распаренный овес. Смотря какая рыба. Ерш, к примеру, на овес ни за что не берет.

— Еще на горох распаренный ловим, — вставил Костя, — горох тоже знатная наживка.

— Ну, то на язей больше, — сплюнул Мишка.

— А на рачков не ловите?

— На рачков? — переглянулись, ребята.

— Ну, да! Рачки такие есть. Очень маленькие. Gammarus называются.

— Мормыш может?

— Да, да! — обрадовался чему-то очкастый, — мормыш, так он и называется. Совершенно верно.

Мишка подумал.

— Мормыш? Не! Тут у нас нет…

— А в Займищах-то, — сказал Костя.

— Займищи, — это не наше — разъяснил Мишка, Займище — толоконских мужиков… Да толька там рыбы никакой нет… Один мормыш и живет. Это верно…

— И никогда не было? — заинтересовался очкастый.

— Старики говорят — была! Только давно когда-то. Потом какой-то мор на рыбу напал. Вся как есть пропала.

— А разводить никто не пробовал?

— Чего? — не поняли ребята.

— Ну… Никто не пускал в озеро рыбу?

— Как это?

— Очень просто, — объяснил очкастый, — взять бы из этого озера рыбу и пустить в это… Как вы сказали, Займище?

— Займище! А только кто же будет это делать?

— Да бы хоть вы… Взяли бы да и пересадили… Видите ли, мальчики…

— Мы не мальчики, а ребята! — обиделся Мишка.

— Ну, ребята, — поправился очкастый. — Ну вот, взяли бы наловили окуней, да ершей… сеточкой какой-нибудь… и отнесли бы их в Займище. Дело в том, что этот мормыш, как вы называете Gammarus, является для окуня и ерша самой питательной пищей. Расплодились бы ваши окуни и ерши с необычайной быстротой. Понимаете, они будут иметь роскошный стол и ни одной щуки, которая пожирает рыбу.

— Окуни сами друг друга жрут, — сказал Мишка, — а только из этого все равно ничего не выйдет…

— Почему? — удивился очкастый.

— Может ты врешь. Это одно. А другое такое дело: мы с Коськой будем стараться, а ежели что получится, так все ребята станут наших окуней таскать.

— Может и нам еще не дадут ловить, — сказал Костя. — Ты наших ребят не знаешь… Кулачонок тут у нас есть один. У-ух бедовый!

— А вы что же, середняки?

— Мы беднота, — с гордостью сказал Мишка, — а ты какой будешь?

Очкастый засмеялся.

— Я? Да пожалуй тоже бедняк!

Ты, что же, безлошадный? — деловито спросил Мишка.

— Еще хуже! Не только лошади не имею, но даже и избы у меня нет!

Мишка с сожалением посмотрел на очкастого, немного подумал и сказал:

— Батрак значит… А ты не тужи! Батраки тоже люди! Не хуже бедноты даже. А чего у тебя такие очки? Вон у нашего учителя тоненькие, тоненькие, а тебя вишь какие.

— Очки-то? Да теперь у всех такие. Эти удобнее. Тебя как звать-то?

— Мишка! А его — Коська! А ты чего здесь делаешь?

— Траву буду собирать у вас.

— У тебя, что ж, корова есть?

— Коровы у меня нет. А трава для людей нужна. В город буду посылать!

Мишка недоверчиво взглянул на очкастого.

— Ври?

— Ей-бо! — смеясь перекрестился очкастый. В городе людей лечат травой.

— Что же, — подумал Мишка, — коси пожалуй, только ты у кулаков старайся, а то у нас совсем мало. Корове жрать и то не хватает. А хлеба так совсем мало. Мамка говорит «довели».

— Как довели?

— Не знаю! Городские, говорит, в конец разорили!

— Твоя мамка путаница, — сказал очкастый, — ну, да мы об этом после потолкуем, а теперь вот что ребята: вы не поможете мне собирать горицвет?

— Чего?

— Вот это, — достал со дна лодки очкастый прямые ветвящиеся стебли, покрытые волосками.

— Это ж заячий мак, — засмеялся Коська, удивляясь глупости очкастого.

— Заячий мак? Ну и хорошо. А где он у вас растет?

— Где хочешь, там и растет. Озеро переехать, так около лесу его сколь хочешь.

— На лугах опять же. А только ты — сам собирай. Мы будем ловить.

Очкастый снял с носа очки и протер стекла платком, Подумав немного, он посмотрел по сторонам, потом старательно вытер платком широкий лоб.

— Вот что, ребята, — сказал очкастый, — вы знаете, что такое радио?

— Знаем, — неуверенно ответил Мишка.

— Ну так вот, — надел очки на нос странный человек, — есть у меня, ребята, радиоприемник. Сегодня мы его установим, и я вам дам послушать; музыку разную и все такое прочее. А когда уеду в город, радио оставлю вам. Хотите?

— Хотим, — в один голос сказали ребята.

— Вот и хорошо! — обрадовался очкастый, — да только даром-то вы наверное не захотите получить радио? Разве вы нищие, чтобы даром брать?

— Ясно, что не нищие, — важно произнес Мишка, хотя, по совести говоря, не скажи этого странный человек, Мишка не задумался бы взять радиоприемник и даром. Но сравнение ребят с нищими здорово задело и Мишку и Костю.

— Мы тебе накосим любой травы, — пообещал Коська, — даром зачем же…

— Косить ничего не нужно.

— А чего нужно-то?

— Поможете мне собирать травы!

— А ты не обманешь?

— Лопни мои кишки, — засмеялся очкастый, — или как тут у вас божатся?

— Так тоже божатся! Смотри, обманешь ежели, так…

— Что тогда?

— Увидишь что! Мы хоть маленькие, а ребята-ежики!

— Один вот тоже обманул нас, так до смерти поди не забудет, — постращал на всякий случай Костя.

Очкастый смешно задрожал.

— К ночи-то хоть не пугайте!

Ребятам, не особенно понравилась усмешка очкастого, однако решили они промолчать.

— Ладно, — свернул удочку Мишка, — поедем за травой-то..

Он посмотрел на очкастого и, подумав немного, сказал:

— Только тебе надо пересесть в нашу лодку. Гребец ты видать не из важных. Придется еще на буксире тебя тянуть.

— Идет, — согласился очкастый, — а мою лодку на веревке поведем?

— Выдумывай больше!

— Чего же ее тянуть за собой? Ясно, здесь оставим!

— Так она же уплывет, — нерешительно запротестовал очкастый.

— Ничто!

— Перелазь лучше!

Очкастый перелез к ребятам в лодку. Мишка наклонил грибакинскую лодку, зачерпнул бортом воды и быстро начал перекладывать в самодельный садок пойманную рыбу. Потом Костя перевел веревку с якорем и, прикрепив конец веревки к носу грибакинской лодки, с силой оттолкнулся.

Лодка с ребятами и очкастым поплыла в сторону леса. Грибакинская лодка, превращенная Мишкой в плавающий садок для рыбы, осталась, покачиваясь, на месте.

Ребята взялись за весла.

— Ты что, — спросил Мишка, — знакомый Грибакина или как, что он лодку-то тебе дал?

— Нет, — ответил очкастый — я у него месяц жить буду.

— А-а!

Помолчав немного, Мишка продолжал расспросы.

— Стало быть ты городской?

— Городской, ребята! А что?

— Так просто!

Ребята замолчали.

Подгоняя веслами лодку, они с любопытством рассматривали очкастого, который покуривал тоненькую папироску и крутил головой по сторонам. Самое интересное, что заметили ребята, — была огромная зеленая банка, болтавшаяся на ремнях за спиной очкастого. Любопытен был и широкий нож в кожаном чехле, который был прикреплен к поясу очкастого. Все остальное не стоило никакого внимания.

Лодка стрелой летела к лесу, оставляя за собой длинный след, блестевший на солнце как серебро.

— Поддай! — приналег Костя на весла.

Впереди стоял темно-зеленый лес, и озеро тихо плескалось у его ног. Под лодкой заскрипел песок.

Ребята выпрыгнули из лодки в воду и руками потянули ее к берегу.

— Дальше не пойдет, — заявил Костя, — вылезать нужно!

Очкастый взглянул на ноги ребят, стоявших по щиколотку в воде, и решительно шагнул через борт.

* * *

Лес стоял тихий, нагретый, пахучий и словно млел в потоке солнечных лучей; лишь порой шевелились зеленые своды и из глубин тянуло запахом смолы, слышались какие-то шорохи и веселое пение птиц.

Огромные сосны, точно выкованные из меди, подымались вокруг. Ноги утопали в мягкой хвое.

Ребята шли впереди. Очкастый, спотыкаясь, брел сзади.

На лесной полянке, покрытой горицветом, очкастый остановился.

— Ну, а теперь рвите заячий мак, да только у самого корня, со стеблем и с цветами вместе. Без цветов увидите — не трогайте!

— А для чего? — поинтересовался Костя.

— Потому что горицвет без цветов — бесполезное растение.

Ребята принялись за работу. Сначала работали молча, но через некоторое время Миша спросил:

— Стало быть травой лечат?

— Лечат, Мишка, лечат, — ответил очкастый, ползая по поляне.

— А какие болести лечат-то?

— Сердечные, Мишка! Вот у кого сердце шалить начинает, тому и дают его.

— Жевать?

— Нет, брат, не жевать. Из этого горицвета приготовляют такой препарат, который называется адонидин. Адонидином и лечат. Пить дают каплями, Ай-яй-яй! — сорвал очкастый какой-то розовенький цветочек — Althaea officinaliv. Ну и везет же мне, как молодому зеленому богу!

Он вынул из банки широкий нож и, копнув землю, вытащил толстые корни. Отрезав самый толстый корень, он отбросил его в сторону, а мелкие корешки, бережно отряхнув от земли, положил в банку.

— Тебе что ж, — заинтересовался Мишка, — корешки проскурняка тоже нужны?

— Нужны, брат, и ох как нужны!

— И эти против сердца?

— Нет, брат, из корней алтея приготовляют настой такой. Грудной сироп. А помогает он тем, у кого грудь болит. Идет и для приготовления примочек глазных.

— Если тебе надо, так этого проскурняка мы с Коськой хоть воз наберем. В лугах у нас страсть как много его.

— Ну? Вот, брат, спасибо-то! Значит завтра в луга и направимся!

После этого разговора работали молча.

Не прошло и часу, как на лесной поляне образовалась огромная желто-зеленая куча горицвета. Очкастый предложил кончать работу.

— Хватит пока! Вот еще только наберем корешков алтея в эту банку и поедем обратно.

Немного времени ушло и на сбор корешков алтея.

Солнце еще не встало над головами, когда ребята и очкастый вернулись обратно.

Ребята вытянули грибакинскую лодку на отлогий берег, опрокинули ее и принялись нанизывать рыбу на кукан. Очкастый тут же начал связывать горицвет в пучки, а пучки в маленькие снопики. Потом скрутил снопики толстой веревкой и перекинул их через плечо.

— Ну, кончайте, ребята, и айда ко мне. Чай будем пить с колбасой.

Мишка замялся.

— Рыбу ж домой снести надо!

— Рыбу? Прекрасно! Так вы вот что, тащите рыбу и шпарьте ко мне. Грибакину избу знаете?

— Найдем, — кивнул головой Мишка.

Очкастый засмеялся.

— Ну и ладно, — и быстрыми шагами направился к деревне.

— А радио-то? — вспомнил Костя, когда очкастый отошел от ребят.

— Радиа будет наша!.. Вишь он до травы какой жадный. За траву все отдаст. А мы ему воз насбираем. И корней проскурняка накопаем.

Искатели корешков

День был будничный, и на дорогах вокруг озера было пусто. Только малые ребята играли на песке да куры рылись в разбросанном навозе.

Было еще рано, но солнце уже припекало изрядно.

Избы были раскрыты настежь, двери всюду отворены, на плетнях проветривались ветошные одеяла и белье. По дороге везли возы с сеном. Запах сена так и ударял в нос, а на свисавших над дорогой ветках, под которыми проезжали возы с копнами, качались спутанные стебли, словно клочья вырванной бороды.

Ребята шли медленно и молча, поправляя изредка связки с рыбой.

Откуда-то, как будто с полей, летела песня и с ветром уносилась к озеру, какая-то баба у мельницы так била вальком, что стук разносился далеко, и шумела вода, падавшая на колеса.

— Ты колбасу-то у него не трожь, — заговорил Мишка, — не то отвертится он. Скажет, дал колбасу и квиты. Радио-то по крайности и продать можно. Поди, тысячи стоит… Тут пять пудов колбасы этой купить можно.

— Учи ученого, — фыркнул Костя, — мне хоть сто пудов давай, ни за что не сменю на радио.

Потом подумав немного, Костя спросил:

— Мишка, а что это радиа?

— Это?.. вообще… слушают его!

— Вроде гармошки?

— Не… это… Вообще… такое… по воздуху… За тыщу верст кашлянут, а у нас слышно будет…

— А на что она похожа? — спросил Костя.

— Обыкновенно… Труба такая… без проволоки!

Костя постарался представить перед собой трубу без проволоки, но так ничего и не вышло из этого. Он тяжело вздохнул и задумался.

По дороге тянулись воза. Сверху свешивались кудлатые головы, смотрели на рыбу, шутили:

— Где мальков-то ловили?

Мишка молчал, но Костя не мог оставить без ответа таких обидных вопросов. Костя вытягивал наверх самых больших лещей и кричал со злостью:

— А это малек тебе?

— Ну-ка, ну-ка, — хохотали на возах, — глянь, Степан, чего это у парнишки в руках: червяк, что ли?

— Сам ты червяк! — огрызался Костя.

По дороге, поднимая желтые облака пыли, проскакал верховой, а когда пыль рассеялась, ребята увидели у плетня бабку.

— Ну рыбаки-байбаки, — крикнула бабка, — брюхо-то подвело чать?

— Не… не очень… Видала сколько наловили?

— Ох… матушки мои! — всплеснула бабка руками. — Ай, молодцы-удальцы!

— А мы сейчас колбасу пойдем есть, — не утерпел Костя.

Бабка мельком глянула на Костю и перевела взгляд на рыбу, любуясь золотистыми лещами.

— Парочку бы и продать можно, — в раздумьи сказала бабка, — ежели к попу снести, по четвертаку беспременно даст.

— А нам радиа обещал очкастый… Такая труба без проволоки.

— Чего? — посмотрела бабка на Костю. Но в это время в избе закричал маленький Шурка. Бабка подхватила рыбу и, смешно переваливаясь побежала в избу.

— Полдновать идите! — крикнула бабка уже из сеней.

Мишка поскоблил пальцами грудь.

— Ну ее… Мурцовки-то не видали! Айда к очкастому!

— А что, — обрадовался Костя, — мурцовки ежели наедимся, много-ль колбасы съедим?

— Колбасы, — передразнил Мишка, — ты на колбасу-то не очень зарься, не то без радиа останемся! Ставь удочки и айда!

Поставив под навес удилища и мокрый сачок, ребята огородами побежали к мельнице.

* * *

Дом Грибакина с зеленой крышей приткнулся под горой, у самой мельницы. Около дома на лужайке стоял жеребенок, глуповато посматривая на ребят.

— Тю тебе! — махнул руками Костя.

Жеребенок взбрыкнул и понесся, чавкая по зеленой траве, вдавливая ее в землю копытцами.

Ребята вошли в избу.

Грибакин чинил хомут. У печи на привязи лежал рыженький теленок. Темно-синие глаза его казались такими же большими, как и круглые его темно-сизые ноздри. На лбу белела лысинка. В углу возились две овцы с ягнятами, беспокойно шурша соломой.

— Здрасте, дяденька Степан! — остановился на пороге Мишка.

Грибакин поднял голову.

— Здравствуй, тетенька! Ай телку сватать пришел?

— А где… в очках-то? — осмотрелся по сторонам Мишка.

— А тебе зачем?

— Нам-то… Нам это… Притти велел, давеча…

— Рад… — открыл было рот Костя, но Мишка быстро дернул его за рукав.

— Велено, значит — велено!

— А!

Грибакин перевернул хомут и взглянул сквозь дыру на окно.

— В чистую ступайте, — сказал после некоторого молчания Грибакин, бросив хомут на пол.

Ребята прошли в чистую половину. Открыв дверь, они увидели очкастого, который стоял спиной к двери, склонившись над какой-то шипящей машиной.

— Дяденька, — кашлянул Мишка, — ты сказал, притти чтобы…

Очкастый оглянулся.

— А, — заулыбался он, — Мишка! Ну, ну, садитесь, ребята, гостями будете!

На столе стоял на длинной ноге и широкой медной подставке ослепительно сверкающий чайник. В ноге шумел синий огонек, венчиком окружая дно чайника.

— Радио! — шепнул Костя.

Но в это время очкастый схватил чайник за ручку, и он, легко отделившись от пылающей ноги, поплыл в воздухе.

— Ой! — отдернул руку очкастый от чайника. — Ишь нагрелся как… Ну, а теперь будем чаевничать… Садись, ребята!

Мишка нерешительно направился к столу, но Костя не расслышал приглашения. Он с удивлением смотрел на шипящую огнем медную штуку, не будучи в силах оторвать от нее взгляда.

— Что, брат? — ткнул Костю пальцем в живот очкастый. — Неужто автомобиля живого не видел?

Костя с удивлением взглянул на очкастого.

— Разве это автомобиль?

— А что ж по-твоему?

— Автомобиль другой… В избе-читальне нарисованный… С колесами!

— Ну? — Удивился очкастый. — А ведь и верно.

— А это что? — ткнул пальцем в медную штуку Костя.

— А это, брат, примус! Карманная печка!.. Ну-ка, покрути эту штучку вот в эту сторону.

Очкастый взял Костину руку и положил ее на медную штучку. Костя повернул ее в сторону и тотчас же с испугом отдернул руку. Примус фыркнул, тяжело вздохнул, пламя подпрыгнув исчезло.

— А-а-а, испортил? — захохотал очкастый и, подхватив Костю, посадил его за стол на табуретку, — а теперь за это ты должен выпить десять стаканов чаю.

Костя насупился:

— Брюхо ж лопнет, — тяжело вздохнул он.

— А мы его зашьем! — опять захохотал очкастый, и начал ловко развертывать разные свертки, подмигивая при этом ребятам и забавно морща нос. Из свертков посыпались на тарелки тонкие и толстые колбасы, разные коробки, яйца и еще что-то такое, чему даже и название трудно было придумать. Очкастый ловко нарезал колбасу ломтиками, вскрыл блестящей штукой коробки, кокнул яйца и все это придвинул к ребятам.

— Лущи, молодцы, — сморщил нос очкастый.

Мишка взял самый маленький кусочек колбасы и положил его на огромный кусок хлеба. Костя последовал его примеру, но очкастый с испугом закричал:

— Стой! Стой! Стой! Вы что это? Ну-ка, ну-ка!

Он выхватил из рук смутившихся ребят хлеб и кусочки колбасы, намазал куски хлеба маслом, сверху положил несколько штук тоненьких рыбок, потом ошелушил яйца, разрезал их пополам и половинками яиц покрыл все сверху.

— Начинать надо с бутербродов по-немецки, — сказал очкастый, — масло, кильки и яйца это — самое замечательное средство для аппетита.

С этим словами очкастый сунул бутерброд в открытый рот Кости и крикнул.

— Сжимай зубы!

Костя испуганно чавкнул.

— Хорошо? — захохотал очкастый.

Костя утвердительно мотнул головой.

После бутербродов по-немецки ели толстую и тонкую колбасу, потом разделали под-орех две коробки с каким-то вкусным соусом и совершенно серьезно приналегли на полусоленые и жирные куски чего-то белого.

Очкастый поддевал вилкой из коробок и корзиночек маленьких рыбок, облитых жиром, розовые комочки, какую-то толстую траву и крошечные огурчики, широко открывал рот, в котором почему-то сверкало золото, рычал, чавкал и все время смеялся.

Ребята ели молча, подталкивая друг друга локтями каждый раз, когда в рот попадало что-нибудь вкусное. Потом пили чай с халвой.

Ребята взмокли, утирали рукавами пот и чувствовали себя на седьмом небе.

Особенно понравилась халва.

«Лучше ее ничего на свете нет», — подумал Костя, прихлебывая чай.

Мишка как будто ничего не думал, но это не мешало ему уничтожать халву, — не отставая в этом деле от Кости.

А когда было отдано должное колбасе, килькам и халве, очкастый развел примус и взгромоздил на него большую жестяную коробку.

— Смотри сюда, ребята, — сказал очкастый, вываливая на стол корни алтея, — учитесь, пока я жив, обрабатывать лекарственные травы. — Он бросил корни алтея в синий таз и начал лить в него воду из большого кувшина.

— Помоем грязнулей, — приговаривал очкастый, смывая с корней землю и очищая их ножом от коры. — А теперь разрежем на куски. Вот… По четверти, но не больше. А толщину, чтобы имели они меньшую, чем два мои пальца. Так. А теперь пожалуйте, дорогие корешки, в сушку.

Он кинул решетку в ящик; на эту решетку положил корешки и сверху опустил градусник.

— Так. Правильно. 35 градусов по Цельсию. Оч-чень хорошо! Теперь слегка убавим огонь и все в порядке! Ну-ка Костя, взгляни сюда. А как заметишь, что корешки желтеть начинают — скажи. А мы с Мишкой горицвет обработаем тем временем. Ну-ка, Миш, складывай головка к головке все это, — показал он на горицвет, — а как сложишь, тащи сюда и раскладывай на солнышке. Пусть травка заморится слегка.

Работа закипела. Очкастый суетился, метался по комнате и все время без умолку говорил:

— Чудодеи вы, право! По золоту ходите и сами того не замечаете. Чудесно даже. Аптекам лекарственные травы до зарезу нужны, за лекарственные травы деньги большие платят, а вы вот, точно чудаки какие, ходите по этим травам, и нос кверху. Эх, ребята, ребята, золотая у вас земля, да люди-то медные лбы.

— Это самое и Федоров говорит, — вставил словечко Мишка.

— Кто он? Коммунист?

— Не… коммунистов в нашей деревни нету… Демлизованный это!

— А!

— Федоров-то и сбивает всех зажить как-то по-новому.

— Ну, а мужики?

— Мужики? Мужики, они говорят: непривычно.

— Ну и чудаки, — сказал очкастый, — а голодать да картошку одну есть разве привычно? Да разве к хорошей жизни надо привыкать?.. Колбаса-то вам понравилась?

— Понравилась! — в один голос сказали ребята.

— То-то и есть. А какая ж у вас к ней привычка? Чудаки ваши мужики. Вот что.

— Халва мне больно понравилась. — вздохнул Костя.

— Халва? Ну да, и халва конечно, — потер лоб очкастый. А дома у меня такие же вот капшуки, как вы… Н-да… — задумался очкастый, — только в городе другие ребята. Новые.

Он встряхнул охапку горицвета и бросил ее на подоконник.

— Вот, ребята, дела-то какие… Ишь ты, ведь не хотят! Ну, как можно не хотеть жить по-человечьи? Чудаки, право!

— Ты коммунист, дяденька? — спросил Мишка.

— Нет… А что?

— Мамка грит, коммунисты народ мутят. Грят, по-новому, чтобы жить, а сами налоги только новые удумывают.

Очкастый поправил очки и покачал головой.

— Не завидую я тебе, Мишка! Мамаша у тебя… ну, как сказать, не совсем понимает, что вокруг нее делается. Какой налог-то вы платите?

— Мы освобожденные как беднота, — с гордостью сказал Мишка.

— Ну, а батька-то твой что говорит?

Батька молчит. Утрясется, грит, заживем.

— То-то и есть. Батька твой, видно мужик подходящий, а мамка, мамка ваша… как бы это вам сказать…

— Ой-ой-ой! Желтеют! Желтеют! — закричал Костя.

— Браво! — захлопал в ладоши очкастый. — Раз желтеют — долой их! Вот так, — подхватил он коробку тряпкой, — а теперь запомните ребята: если придется когда-нибудь самим этим делом заняться, старайтесь сохранить высушенные корни алтея в сухом месте. Иначе они отсыревают и портятся. Ну, а теперь складывайте горицвет! Подсушим и его немного.

Жестяную коробку освободили от корешков, положили в нее стебли горицвета и снова поставили на примус.

— Чудесное растение для сбора, — сказал очкастый, — растет повсюду, в изобилии, а только и на три года нельзя заготовить его. Полгода если полежит на складах, значит выбрасывать надо… Вот уеду — займитесь-ка этим делом. Каждое лето можно отправлять в аптеки. И как еще брать-то будут! С руками оторвут.

Подсушив горицвет, очкастый обвернул его бумагой и сложил в чистый холщевый мешок, который подвесил к потолку. Сушеные корни алтея перевязал шнурком, потом разостлал на печке лист бумаги и положил связки на бумагу.

— А теперь и отправлять можно!.. Конец сегодняшней работе! Шабаш!

Ребята нерешительно потоптались на месте.

— Что еще? — захохотал очкастый.

— Радиа, — продохнул несмело Костя.

Верно, верно! — вспомнил очкастый, — раз обещал, значит надо выполнять обещание.

Он открыл дверь и крикнул громко:

— Хозяин!

— Здесь хозяин! — отозвался Грибакин.

— Шестик-то приготовил?

— Шестик-то? Да, приготовил. Не знаю только, подойдет ли вам. По скусу ли будет?

— Ну, ну, посмотрим!..

Во дворе лежал длинный шест, обтесанный и гладко выструганный. Грибакин поднял его за комель и кашлянув сказал:

— Вроде бы и то, что просили! Будто бы и должен подойти!

— Ладно хозяин, — подмигнул очкастый, — нам все подойдет. Был бы длинный только.

Потом очкастый вынес из дома пучки проволоки, заставил Грибакина притащить лестницу и полез на крышу. Общими усилиями шест втянули на крышу, прикрутили к нему проволоку, подняли, поставили тырчком и привязали к коньку избы. Потом один конец проволоки привязали к сухому дереву, которое стояло за амбаром. С другим концом проволоки в руках очкастый спустился вниз, просунул проволоку в окно и, весело потирая руки, сказал:

— Ну, вот и все!

Ребята помогали очкастому, неловко выполняли все, что он просил, не понимая однако, для чего понадобилось взгромоздить на избу шест, и не совсем уясняя, что будет дальше. Грибакин встал в сторону и усмехаясь наблюдал за тем, что делает очкастый, но вскоре, почесав смущенно затылок, пошел в коровник.

— А теперь чего? — не удержался от вопроса Костя.

— А теперь будем слушать, — вытер платком проступивший на лбу пот очкастый. — Ну-с пошли!

С разинутыми ртами ребята вошли в избу. Очкастый вынул из кармана ключ, открыл желтый сундук, вытащил оттуда небольшой сверток. Развязав веревочки и бросив бумагу под стол, он ткнул черным ящичком в живот Кости и крикнул:

— Гым, гым, гым!

— Ай! — отскочил Костя.

— Испугался?

Напевая что то под нос, очкастый поставил на стол ящичек, прикрутил к нему конец проволоки, потом достал небольшой кусок провода, зацепил один конец его за ящичек, а другой обмотал вокруг железного прута.

— Ну-ка, помогай, ребята, половицу раздвинуть! — скомандовал очкастый.

Косарем развели половицы. Очкастый взял в руки прут и глубоко загнал его в землю, между половиц.

— А зачем? — спросил Костя.

— Ну, об этом мы после побеседуем с вами!.. Все объясню, ребята.

С этими словами очкастый вынул из сундука четыре толстых черных кружка с металлическими частями и длинными витыми шнурками, вставил блестящие кончики в ящик и, нацепив пару кружков на уши, начал крутить пуговки ящичка.

— А где же труба? — шопотом спросил Костя.

— Молчи знай, — дернул Мишка брата за рукав.

Очкастый вертел пуговку, хмурился, нагибался к железному пруту, забивал его глубже в землю, потом протянул руку к чайнику и начал поливать прут водой.

Костя фыркнул.

— Эва, капусту нашел какую… Сичас расти станет!

Очкастый погрозил пальцем.

— Т-с-с! Не мешай.

Через некоторое время лицо его растянулось в улыбку. Он посмотрел на ребят, поманил Костю пальцем, а когда Костя подошел к нему, он взял пару других кружков и нацепил их на костины уши.

— …рение аппарата! — сказал кто-то толстым голосом прямо в уши Кости.

Костя вздрогнул и растерянно оглянулся по сторонам.

— От ударных бригад необходимо обеспечить переход к ударным цехам, — сказал тот же голос, и тут только понял Костя, что говорят не в избе, а в черных кружках. Необычайное волнение охватило Костю. Забыв все на свете, он слушал, не понимая, чью-то речь, а когда поднял глаза, он увидел перед собой Мишку, который, разинув рот, сидел напротив с черными кружками на ушах.

Говорили что-то непонятное, Грубый голос так и бубнил.

— …действительным переходом на ударные методы работы с конкретными обязательствами со стороны ударников по поднятию дисциплины труда.

Потом другой голос сказал:

— Музыкальный перерыв. Баркаролла Чайковского.

Кто-то кашлянул в уши, а затем громыхнула музыка, как будто начали играть сразу сто гармошек.

Очкастый достал тетрадку и стал писать, изредка посматривая на ребят и чему-то улыбаясь. Но ребята даже не смотрели на очкастого. Окаменев от удивления, они сидели, боясь пошевельнуться, слушая музыку, пенье, разговоры о том, что делается в Англии, в Германии и в других странах, что строится в нашей республике и многое еще другое, чего совсем уже и понять нельзя было.

Ушли от очкастого поздно вечером.

* * *

Дома, перебивая друг друга, они рассказали о колбасе, о халве, о радио и не забыли показать, какие большие и смешные очки носит их новый знакомый.

— Во, — развел Костя руками, — как маленькие колеса!

На ребят, однако, никто даже внимания не обратил.

— Цыть вы, пострелята! — нахмурился батька.

Ребята обиженно замолчали.

В избе было душно и жарко, от гусят, ночевавших под печкой, слышался дурной запах. Мать месила тесто. Батька о чем-то разговаривал с Федоровым, здоровым и широкоплечим парнем, недавно вернувшимся из Красной армии. В углу под иконами и портретом Буденного сидел дядя Прокофий, молодой парень, который вернулся из Красной армии года два назад и успел за эти годы так поднять свое хозяйство, что все соседи завидывали Прокофию.

Федоров в чем-то убеждал батьку, размахивал руками и то-и-дело вставлял в разговор непонятные словечки:

— Ты, Митрий Михалыч, сам посуди, — перегибался через стол Федоров, — волка возьми к примеру… Индивидуально он живет? Индивидуально! В одиночку то есть… А почему? Да потому, что он зверь. Неужто и мы от зверей не ушли? Ведь это беспременно должны жрать друг друга, ежели индивидуально будем… Что Прокофий? Прокофий хоть и демобилизованный, а первый есть кулак на деревне.

— Да что ж, — дымил цыгаркой батька, — я с полным удовольствием, да только толк-то будет ли?

— Беспременно! — стучал ладошкой о стол Федоров.

Дядя Прокофий усмехаясь качал головой.

— Замотал, замотал! — злился Федоров, — да ты говори, а башкой тут нечего крутить.

Дядя Прокофий щурился и вздыхал:

— Непутевый ты, Сережка, — и укоризненно смотрел на Федорова, — сыплешь словами, что горохом, а что болтаешь, поди и самому невдомек. Прокофий, говоришь, кулак. Дурья ты голова! Вот что… Тогда ты еще сопли вытирал, Прокофий-то уже мировую контру шашкой рубал…

— Рубал? — кричал Сережка Федоров. — А сейчас — кулак ты. Вот кто ты есть! Батрака взял уже?

— Ты не ори, — хмурился. Прокофий, — какой я кулак, когда есть я культурный хозяин. Вы вот на бога все надеетесь, а у меня агрономические книжки заместо бога. Бедняком был, а теперь — вона добра-то всякого имею. Ты вот Митрия подбиваешь в колхоз Ладно. Колхоз, так колхоз. Валите. Не возражаю. А только кто ж пойдет-то с вами, с гольтепой? Свое хозяйство поставьте спервоначалу. Свое хозяйство плохое, а других учить хотите… А кулаком меня не смей называть. Я, брат, сам против кулаков пойду в любое время.

— Пойдешь ты! Так я и поверил! Батрака-то взял уже?

— Батраком не кори. Справлюсь немного и батрака отпущу.

— Одного отпустишь, а пятерых возьмешь?

— Ругаться зачем же, — примиряюще сказал батька. — Прокофий, конечно, по книжкам ведет хозяйство… Это безусловно. Однако ты, Прокофий, напрасно коришь нас. Гольтепа мы безусловно. Что правда, то правда. А что с ней, с проклятой землей этой сделаешь. Слезами поливаем, а не родит. Потом удобряем, а она хоть бы что… Ты вон порошки сыплешь в землю, а на порошки-то тоже деньги нужны. За порошки ребятами не заплатишь, а их у меня трое. И сами знаем, машиной обрабатывать беспременно лучше. Порошки — совсем хорошая штука. Да ведь деньги большие нужны.

— Я с небольшими деньгами начал, — щурился Прокофий.

— Ты — другое дело… Ты один, Прокофий!

— Он без денег начал? — кричал Федоров. — Батька твой всю революцию спекуляцией занимался, а ты говоришь без денег.

— А ты считал наши деньги?

— Не считал, да знаю… Культурный хозяин какой выискался! А я тебе так скажу, сейчас ты одного батрака взял, а через год на пятерых станешь ездить.

— Забрехал, залаял!

— Не брешу, а правду-матку режу… Хозяйство-то, чать, расширять будешь? А станешь расширять, — рабочие руки беспременно понадобятся. И вырастешь ты, красный боец, в кулака-мироеда. Ей-бо право!

— Ври больше! Будто я не с беднотой теперь?

— Теперь да! А погоди немного — и отойдешь… Комиссар был у нас в полку, так он завсегда говорил бывало: волки травой не питаются. А ты, брат, батраками стал питаться. Кровь сосешь батрачью.

Дядя Прокофий злился и грозил оторвать Сережке голову, если он назовет его еще раз кулаком.

— Ага, не нравится? — не унимался Федоров. Красный боец протестует? Не желает кулаком называться, а сам мордой, что лиса в кувшин, в кулацкое хозяйство залез. Не выдернуть морды-то. А разбить кувшин, поди, жалко?

Что еще говорили мужики, ребята не слышали. Густой и липкий сон обволок братьев, и они крепко уснули, сложив головы на подоконник.

А когда батька перетаскивал их сонных на полати, Мишка видел во сне трубу и в трубе веселого парня с гармошкою в руках, а Костя плавал в огромном стакане чая и ел большими ломтями халву.

* * *

На дворе стояла жара. Днем почти невозможно было показаться в поле, а ночи тоже не приносили прохлады. Они были душные и такие нагретые, что даже в садах нельзя было спать от жары.

Словно бедствие обрушилось ни деревню.

Траву так выжгло, что скот возвращался голодным с пастбищ и ревел в хлевах, картошка вяла, выросла в орех величиной и такой осталась. Подгорелый овес еле отрос от земли. Ячмень пожелтел, а рожь высыхала до времени, белея пустыми колосьями.

Крестьяне с печальной безнадежностью поглядывали на закат, не изменится ли погода, но небо было без туч и словно залито стеклянным, белесоватым заревом, а солнце заходило чистое, не омраченное ни одним облачком.

Поля замирали и увядали все больше, недозрелый плод падал с деревьев, колодцы высыхали, и даже в озере вода отступила от камышей и кое-где из-под воды торчали черные коряги.

— Плохо дело, ребята, — говорил очкастый.

В эти дни Мишка и Костя не отходили от очкастого ни на шаг. Они бродили по полям и лесам, увязали в болотах, шныряли вокруг озера, собирая разные лекарственные травы.

Многое узнали за эти дни ребята.

Иными глазами начали смотреть они на травы, на все растения.

Узнали они, что явер, или, как его называл очкастый, аир болотный, имеет ценные корни, кожица которых идет для приготовления духов и ликеров, а самый корень употребляется при болезнях желудка и зубной боли.

Простая полынь, на которую в деревне и внимания-то никто не обращает, по словам очкастого, шла в сушеном виде на приготовление разных примочек, а также употреблялась для изгнания глистов.

Прошло не более месяца, а ребята уже знали, что листья и корни сонной одури или белладонны, помогают при грыже и падучей болезни, корни папоротника идут на приготовление филиксовой кислоты, бледно-лиловый безвременник помогает при подагре и ревматизма, цветы ландыша хороши при болезни сердца.

Ромашка, донник, ятрыжник, подорожник и даже кора крушины и бузины, цветы липы, корни одуванчика — все это оказалось очень нужным и ценным.

Если раньше ребята равнодушно проходили мимо мать-мачехи, то теперь или Мишка или Костя говорили:

— Надо бы бабке нарвать против кашля.

Однажды Мишка, насушив листьев мать-мачехи в коробке очкастого, завернул их в бумагу и сунул в карман.

— Зачем тебе это? — поинтересовался очкастый.

— Бабку буду лечить. Кашляет она у нас.

Очкастый схватился руками за голову:

— Караул!

Притянув Мишку к себе, он пытливо заглянул ему в глаза и с тревогой в голосе спросил:

— Ты, Мишка, как? Первый раз это… Лечить-то собрался? Или лечил уже кого?

— Сичас не лечил, — сказал Мишка.

— Ну и хорошо, — обрадовался очкастый, — и не лечи никого, голубчик. Среди этих трав, ну вот хоть бы этот горицвет, сонная одурь, ландыш и многие другие — очень ядовиты. Их сначала нужно особо приготовить в аптеке, потом смешать с другими травами и тогда только и то в разных для каждого человека порциях можно давать их… Ишь ты, какой профессор нашелся? А вдруг бабка от твоего лекарства умрет, что тогда будет? Ведь жалко бабку-то?

— Ясно, жалко! Она с Шуркой няньчится, а умрет, так нас заставят.

— Ну, вот, видишь!

Вечерами Мишка и Костя слушали радио, очкастый писал что-то, потом вместе пили чай. Иногда на чистую половину заходил Грибакин. Усмехаясь и конфузясь, он брал наушники и так вот, с наушниками на лохматой голове, простаивал долгое время. А потом передавал наушники кому-нибудь из ребят и качал головой.

— И до чего это доходит техника?! Хлеще, ить, поповского граммофона шпарит!

Иногда очкастый разбирал приемник, рассказывал, как все это устроено, почему слышно, для чего привинчены разные части, а потом заставлял и Мишку и Костю по очереди собирать приемник.

* * *

А в полях шаталась засуха.

Однажды, когда было так жарко, душно и парно, что птицы даже падали без чувств и коровы жалобно мычали на сожженных пастбищах, когда все казалось дышало из последних сил, — в белом зное солнца вдруг потемнело и помутнело, словно кто-то кинул в него горстью золы, а вскоре где-то в вышине загремело, словно стая птиц захлопала железными крыльями.

Стало жутко и тихо.

Вдалеке за озером загрохотал гром. Ветер пролетел по дорогам, поднимая желтые столбы пыли. Над полями сверкнули зигзагами молнии и вдруг посыпались на землю одна за другой. Казалось небо хлестало землю огненным бичем.

И снова зарокотал гром.

Все закружилось, заклубилось, солнце погасло, какая-то муть разлилась над землей и разбушевалась такая гроза, что в клубившемся мраке лились лишь струи ослепительного света, гремели раскаты грома, шумел ливень и глухо стонали деревья и ветер.

Гроза продолжалась часа два. Колосья полегли. По дорогам потекли целые реки вспененной воды, и чуть только переставало на минуту и начинало проясняться, как тотчас снова раздавался гром, словно тысячи телег мчались по мерзлой земле, и снова лил дождь как из ведра.

Мамка зажгла перед иконами лампаду. Растрепанная и плачущая она упала на колени, истово крестила себя широким крестом беспрестанно шевеля бледными губами.

Встала на колени и бабка.

— Мать пресвятая богородица, пронеси напасть мимо нас грешных.

На бабку и мамку смотрел из угла бравый Буденный и как будто потихоньку молодецки закручивал ус.

Батька строгал что-то у печки, не поднимая головы от планки. Ребята, прижавшись друг к другу на полатях, смеялись над маленьким Шуркой, который раскидался от жары и громко сопел во сне носом.

— Во спит!

— А я тоже могу, — похвастался Костя, — я когда сплю, хоть по голове доской трескай, — все равно не проснусь!

— А ну, дай тресну, — лез Мишка.

Костя защищался.

— Пусти! Я ж, когда сплю, сказал!

— Я потихоньку тресну, — приставал Мишка.

— Уйди! Ой!

Бабка бросила молиться, схватила веник и шлепнула со всей силой веником Мишку по голове, а Костю по спине:

— Я вас чертяк… богу даже не дадут помолиться.

И встав рядом с мамкой на колени, начала снова бить поклоны.

— Бабка-то, — подмигнул Мишка, — думает, бог грозой распоряжается…

И торопливо зашептал Косте на ухо:

— От электричества все это. Учитель нам рассказывал. А бабка — старая дуреха. Ишь веником-то хлещет. Нашла себе по силе. Я вот ей, подожди, отмочу за это штуку.

И Мишка зашептал что-то совсем тихо.

Костя фыркнул от смеха.

— Эй, вы! — прикрикнул отец, — чего радуетесь? С голоду ж подохнете скоро!

Наконец гроза утихла.

На улице показались люди, некоторые бежали за огороды, сбивались в кучки.

— Конец нам! — вздыхали крестьяне.

— Все посекло!

— Ну, теперь ложись и помирай!

— Сначала подсушило, а теперь и обмолотило, — пытались шутить некоторые. Но было не до шуток.

Понурые и унылые крестьяне брели с полей. Силантий Воробьев шел по дороге, посеревший и сгорбившийся, кашлял и бормотал:

— Крышка! Конец теперь!

А на другой день уехал очкастый. Он был печальный и то и дело вздыхал:

— Ах, ребята, ребята! Вот ведь беда какая!

Но ребята не особенно унывали. Они хлопотали вокруг радио. Ползали по крыше, снимая антенну, завертывали приемник и наушник в газету и даже были немножко довольны тем, что очкастый уезжает, а радио переходит в их собственность.

Прощаясь очкастый расцеловал ребят и записал в маленькую книжку их фамилии.

Мишка превращается в громкоговоритель

После отъезда очкастого Мишка и Костя перетащили радиоприемник в свою избу.

Над крышей, точно огромный и пустой колос, выросла радиомачта; к застрехе протянулись провода; на полатях притулился небольшой черный ящик, и под стол ушла тонкая проволока, которая соединила радиоприемник с железным прутом, застрявшим в половицах.

— Радио! — объявил Мишка, закончив установку, но его слова прошли мимо ушей батьки и мамки.

В последнее время они ходили нахмуренные, часто ругались и спорили о чем-то, чего ни Мишка, ни Костя понять не могли.

— Иди, — часто кричала мамка, — поклонись Степану Федоровичу! Ребята ж у нас…

Батька молчал, строгал планки и только изредка бурчал под нос.

— Ну, ну!

Мишка и Костя надевали наушники, слушали с замиранием сердца, как кто-то толстым голосом рассказывал о новой жизни, а иногда протягивали наушники батьке.

— На-кось, послушай, говорят чего!

— А ну вас! — отмахивался батька.

Старый дед однажды залез на полати, нацепил наушники, слушал долго, а потом потихоньку положил уши на овчину, слез на пол и крадучись выбежал вон из избы.

— Тс-с — закричал он, размахивая руками. Шаркая валенками, он выскочил в сени. Ребята кинулись за ним. Дед перемахнул через кадки с квашеной капустой и по лестнице взбежал на чердак.

— Эй, кто там? — крикнул дед. — Выходи живо, не то плохо будет!

Ребята захохотали.

— Тс-с, — погрозил дед пальцем. Схватив в руки сук от яблони, он воинственно взмахнул им над головой.

— Эй! Эй! Расшибу!

— Это ж по воздуху! — не утерпел Костя. — Не достанешь ведь суком-то!

Дед подозрительно и хмуро поглядел на ребят.

— Кого здесь спрятали? — сказал он недовольным голосом.

— Никого не прятали, — ответил с достоинством Мишка, — потому это есть радио, которое на тыщи верст подает голос.

Дед вернулся в избу, ворча что-то под нос, и молча забрался на печь.

Кроме деда, так никто и не заинтересовался радиоприемником. Батька теперь чаще уходил из дома и возвращался только к вечеру.

Мамка ходила с красными от слез глазами, а бабка то-и-дело молилась перед иконами.

— Мам! — кричали иногда ребята. — Слушай-ка, поют как!

— А ну вас! — хмурилась мамка.

Вечером приходили Федоров, кривой Лузгин, кузнец, Николай и дядя Павел. Они засиживались подолгу, курили и вечно спорили. Все чаще и чаще разговоры шли о какой-то ссуде, но что это за ссуда, ни Мишка, ни Костя долгое время понять не могли.

— Дадут ссуду! Это ж беспременно, — уверял Федоров.

— Так вам и дали! — почему-то злилась мамка. Брать они мастера, это верно, а уж насчет давать, пождете еще!

— У кого брать-то? — кричал Федоров. — У тебя что ли? Много у тебя взяли?.. Эх, темнота!

— Должны дать, — гудел кузнец, — потому есть это своя власть… Не допустят, чтобы с голоду мерли!

— Тебе много дали? — сердилась мамка.

— Не надо было, так и не давали, — гудел кузнец, — а теперь беспременно дадут. В которых местах недород — беспременно дают ссуду.

— Да и куда ж податься? — моргал единственным глазом Лузгин. — Або к кулаку, або до своей же власти. Это ж понимать надо!

— Понимаете вы! — кричала мамка. — Ребята с голоду пухнуть начали, а вы тары-бары растабарываете. Силантью поклониться надоть. К Силантию с нуждой итти надоть!

— Врешь, тетка! — стучал Федоров кулаком по столу, — не резон это, чтобы беднота перед кулаком поклоны била.

— Время еще терпит, — примиряюще говорил батька, — ты это не бреши, что с голоду пухнем. Хватает пока. А там поглядим.

— Эх жисть! — вздыхал Лузгин.

— Спохватился! — орал Федоров. — А что с весны говорил тебе?

— Что ж ты говорил? — моргал Лузгин.

— А то и говорил, что организоваться надо… За ум браться пора.

Лузгин отмахивался рукой, точно от назойливой мухи.

— Э, брат, неурожай и колхоз до корней прохватить может. Божья сила!

— Божья! — передразнивал Федоров. — А я скажу так: богу этому мы сообща-то нос порошком бы забили. И не чихнул бы.

— Пустое говоришь.

— Нет, брат, не пустое, — горячился Федоров, — видал, как Прокофий порошками бога обманул?

— Се равно хлеба-то повалило! И он не ушел.

— А вот и ушел! Что у вас? Шаром покати в полях, а у него хоть и не ахти сколько, а все ж плохо бедно, до весны хватит хлеба, а там корову продаст или овец, вот глядишь и вывернется!

— Прокофий сила!

— Сила? А мы кто? Один Прокофий так это сила, а нас столько народу и на-те — не сила мы! Дубье!

— Ссуду дали бы, — вздыхал дядя Павел.

А хлеба становилось с каждым днем все меньше и меньше. Мамка выдавала теперь ребятам по маленькому куску, да и то ворчала при этом:

— Картошку есть надоть. Не напасешься хлеба-то для вас.

Иногда в избу забегали соседки, просили одолжить немного мучицы.

— Завтра отдам, Сергеевна, — кланялась соседка.

— Где же ты отдашь, бедолога? — хмурилась мамка. — Ай с неба в огород упадет?

— Ей-бо, отдам! — божилась соседка. Мужик мой рыбу понесет к попу! Обменяет рыбу-то!

Мамка отвертывалась от соседки.

— Носили уж которые, да не берет поп… Говорит, вся деревня на год натащила рыбы. Не сердись ты на меня, а хлеба не дам! Вон ртов-то у меня сколько… И мамка показывала рукой на ребят.

— С чего давать-то? — вмешивалась бабка. — У самих не боле пуда осталось! Седни вам дадим, а завтра сами должны под окна итти.

— Ссуду бы, — вздыхали в деревне.

Кое-кто толкнулся к кулакам, у которых оставались запасы хлеба еще от прошлого урожая. Но кулачье не торопилось ссужать хлеб.

— Подождать надо, — говорили кулаки.

— Да чего ж тут ждать? С голоду ж мрем!

— Ничто! Месяц, другой потерпите! А с голоду не помрете! Рыбы в озере вон сколько.

Тем временем цены на зерно в деревне поднимались и дошли до 10 рублей за пуд. В это время кулачье «расщедрилось». Силантий и Пров поглаживали бороды, усмехались:

— Что ж, православные, берите кому сколько надо.

Беднота, обрадовалась.

— Благодетели наши! Дай вам боже всякого здоровья.

Народ повалил с мешками к амбарам богатеев.

— Выручайте! Будет хлеб, — сполна отдадим! С процентом получите!

Кулаки гремели ключами.

— Выручить не хитро, да только и самим не расчет в убытке оставаться.

— Процент назначайте.

— Процента вашего не надо! А только наше слово такое: отдавать будете деньгами, а не хлебом. По десять, кажись, пудик-то идет? Ну вот по десять опосля и рассчитаетесь!

Беднота взвыла:

— Да ведь разор это! Кабы цена такая года три держалась — не жалко, а только где ж это видано такие цены?

— Чтоб вы подохли, мироеды! — ругались самые горячие.

— Ишь какая политика?! — возмущались бедняки.. — Он тебе пуд, а ты опосля десять продать должен, чтобы рассчитаться.

И снова покатилось по деревне:

— Эх, ссуду бы!

Из города приехали какие-то люди, ходили в полях, потом писали в сельсовете бумаги, а уезжая обещали поторопить выдачу ссуды. Но шли дни, а город молчал. В деревне во всех домах ели рыбу да картошку, и только в кулацких домах попрежнему вкусно пахло печеным хлебом.

Мамка ходила злая. Ребятам попадало по затылку за каждый пустяк. Попросил Костя как-то хлеба, мама промолчала. Костя захныкал.

— Да-а-й!

Мамка подскочила к Косте и влепила ему здоровую затрещину.

— На!

Совсем маленькие кусочки хлеба получал только Шурка, а Мишка и Костя ели одну рыбу с картошкой.

— Дай хоть кусочек хлебца! — просили иногда мамки ребята, но мамка и слышать не хотела таких разговоров.

— Будете приставать, — шкуру спущу и радий ваш выброшу!

Ребята притихали. Радиоприемник, установленный на полатях, был теперь ребятам всего дороже. По вечерам, когда все укладывались спать, Мишка и Костя надевали наушники и уносились в иной мир.

Далекий город ощупывал в темных полях высокие антенны и обрушивался в приемники грохотом музыки и пеньем. По вечерам так хорошо было лежать на полатях, на крепко пахнущих овчинах, и слушать городское штукарство. Вперемежку с музыкой громкий голос какого-то — видать серьезного — мужика рассказывал, что делается в этом большом мире. Случалось так, что ребята засыпали с наушниками и утром их будил громкий бодрый голос:

— Руки на бедра! Ну, ну, бодрей! Стряхните с себя сон! Так, так! Начи-най!

Это передавалось по радио какая-то гимнастика, но для чего она передавалась, ни Мишка, ни Костя так и не могли понять.

* * *

Однажды под вечер ребята услышали:

— Пострадавшим от неурожая районам направлена безвозвратная ссуда. Семенной материал будет отгружен в этих районах через два месяца.

— Ссуда! — вытаращил глаза Мишка и, бросив наушники, кубарем скатился с палатей.

— Батька! — закричал Мишка, выскочив во двор. — Ссуду дают!

Батька поправлял плетень у сарая.

Сильными ударами обуха он вгонял в землю тычки и при этом крякал:

— Ак-ха, ак-ха!

— Батька, — подбежал Мишка, ссуду дают по радио.

— Чего? — бросил топор батька и тяжело перевел дух.

— Ссуду, говорили сейчас! Иди-ка послушай.

Мишка кричал так громко, что его услыхали соседи. К плетню подошел дядя Павел.

— Привезли, что ли?

По радио, дядя Павел! Ей-бо, передавали сичас!

— Ну? — обрадовался дядя Павел.

— А не врешь? — спросил батька.

— Ей-бо! — перекрестился Мишка.

Услышав слово «ссуда», подбежали еще двое, вынырнул откуда-то и Федоров.

— Дают? А? Что? Не говорил разве я?

— Ну, ну, послушаем!

Народ повалил следом за Мишкой в избу.

Это был самый лучший час Мишкиной жизни. Еще совсем недавно никто даже внимания не обращал на радиоприемник. Федоров говорил, что громкоговорители ему еще в Красной армии надоели, батька и мамка считали радио баловством. Бабка хотя и пыталась слушать, но была она глуховата на одно ухо и ничего поэтому не услышала. А дед плевался, если ему предлагали послушать. Один дядя Степан побывал раза два на полатях, но всякий раз, когда надевал он наушники, радио как на зло молчало. Дядя Степан рассердился и пустил по деревне плохую славу про радио.

— Трещит чего-то там, вот и пойми! Пустая затея!

Иногда забегали к Мишке и Косте другие ребята, но днем радио почему-то больше молчало, а вечером кто же слушать будет?..

Рано ложатся спать в деревне.

Влетев в избу, Мишка крикнул:

— Говорят еще?

Костя спустил с полатей голову с наушниками, сдвинул микрофон с одного уха и спросил:

— Чего?

— Про ссуду говорят еще?

— Не! — мотнул головой Костя, — какую-то атому разъясняют.

— Какую атому?

— В клетках, говорят, живет. Вроде птицы что ли… Не понять!

— Путаешь чего-нибудь, — сказал батька и сам полез на полати. — Ну-ка, дай-ко-сь мне!

— С батькой на полати полез и Федоров.

— Ребята чего понимают? А я привычный к этому делу. В Красной армии бывало, надоест даже…

Батька и Федоров нацепили наушники и притихли.

— Атомное ядро, — шопотом повторял батька, посматривая с палатей серьезными глазами, — долгое время считалось конечным элементом материи, но в последнее время…

Батька замолчал, прислушиваясь к голосу радио, и так сидел некоторое время, шевеля потрескавшимися губами, потом нахмурился и сбросил наушники на овчину.

— Пойми тут: ликтороны, атомы, клетки да…

— Тьфу, дьявол!

Снял наушники и Федоров.

— Научное разъясняют, — сконфуженно произнес он.

— А про ссуду-то? — спросил дядя Павел.

Батька посмотрел на Мишку.

— Где же ссуда-то твоя?

— Дык… Сам слышал…

— Что же, — вступился Федоров, — не год же про ссуду передавать. Кому ссуда интересна, а кому иликроны с атомами… Тут на всякий вкус, вить… Кому что надо… А ты, Мишка, того… не ослышался?

— Вот, ей-бо! — перекрестился Мишка.

— А ну-ка, повторить можешь, чего передавали?

— Могу… Слушаем мы давеча, а оно и говорит: пострадавшим от неурожая выдаем без возврата…

— Чего выдают-то?

— Ссуду! А семена…

— Так и сказали ссуду?

— Ей-бо, сам слыхал!..

— А про семена-то как, как?

— А семена, грит, через два месяца…

Батька посмотрел в сторону радиоприемника и нерешительно сказал:

— Да оно, пожалуй, на правду похоже… Вроде бы и время выдавать…

— А по скольку дают-то? — спросил дядя Павел.

— Не говорили об этом!

Пойманная антенной новость мигом облетела деревню. В избу, набитую народом, пришел председатель сельского совета, старый солдат Кандыбин, расспросил ребят и покрутил желтые от махорки усы:

— Ну, вот… А чего орали? Пришло время и дают…

— А может брехня это… С радия чего возьмешь, коли взбрешет? И говорит-то откуда, неизвестно.

— Брехни тут никакой не может! — строго сказал председатель. — Раз властью разрешено передавать по воздуху, стало быть все на совесть.

— Ну и слава богу! — вздохнула вдова Устинья. — я было к Силантию уж хотела… Чуть было, ить, хомут не надела на шею…

Через три дня в сельсовет пришла бумага. А через неделю деревенская беднота получила из города хлеб, который советское правительство отпустило бесплатно.

— Вот оно! И отдавать не надо! — кричал Федоров. — Своя власть, потому и бесплатно… Не то что кулачье…

— Ты к чему это?

— А все к тому же: власть нас научает колхозами жить, а вы все думаете худа она желает нам, Адьеты!.. Верно, громкоговоритель? — обращался Федоров к Мишке.

— Я ничего не знаю, — пыхтел Мишка.

Он был немного сердит на Федорова. Да и то сказать, как же тут не сердиться, если Федоров прозвал Мишку громкоговорителем. А деревенские ребята и рады.

— Эй, громкоговоритель! — дразнили Мишку в деревне ребята.

Мишка сначала гонялся за обидчиками, норовя загнуть им салазки, но потом привык к новой кличке и уже не обижался. С той поры, как он обрадовал деревню новостью, на полатях перебывало изрядно народу. Даже сам председатель совета Кандыбин лежал здесь целый вечер с наушниками. Он отчаянно дымил махрой, жестоко крутил усы и пристукивал по доскам пятками. А потом снял наушники и сказал:

— Чистая химия. И даже того хлеще… Надо будет в сельсовет провести!

После этого Кандыбин дня три говорил о том, что надо поставить радио в сельсовете, но вскоре успокоился.

Радио в сельсовете так и не появилось.

Социалистические гуси

Однажды Мишка и Костя услышали по радио совсем необычайную историю. Знакомый голос, который они узнали бы теперь из тысячи голосов, рассказывал о том, как в одной деревне пионеры и школьники устроили птичник и развели таких кур, за которых им был выдан похвальный лист на выставке и целых сто рублей.

Радио говорило о том, как вся деревня ходила к ребятам учиться ухаживать за птицей и каким почетом были окружены затейники пионеры и школьники.

Прослушав эту историю, Мишка снял наушники и сказал:

— Ловко небось? На сто рублей, поди, сто возов хлеба купили!

С этого дня Мишка начал задумываться. Он бродил в раздумьи по двору, заглядывал к гусям и долгое время глядел на них, не замечая яростного шипенья, которым гуси встречали Мишку.

Он рассказал отцу все, что слышал, и осторожно намекнул:

— Мы бы с ребятами еще чище могли обделать такое дело.

Отец зевнул, потрогал вихры Мишки и молча принялся подшивать валенок.

— Ей-бо, устроили бы…

— Ну, ну! — сказал отец, — не вертись тут… Ступай-ка на улицу!

Встретив как-то Федорова, Мишка снова рассказал о пионерах и школьниках, которые получили сто рублей за своих кур.

— Ну и мастаки! — удивился Федоров. — А ты, громкоговоритель, пустяками занимаешься. Собрал бы вот ребят, да и отчебучил бы такую же штуку…

— Мы бы еще чище устроили, — сказал Мишка.

— А ты не хвались. Сначала сделай, а там и говори!

— Сделаешь тут. Я батьке давеча говорил, а он молчит…

— То-то, что батьке говорил… А те ребята, поди, без батьки дело начали!

После этого разговора Мишка сходил к учителю и снова рассказал о том, что слышал по радио.

Учитель заинтересовался этой историей. Он немного подумал и сказал:

— Ты вот что, собери-ка подходящих ребят да заходи с ними. Мы потолкуем об этом.

Мишка обошел своих приятелей и каждому рассказал о пионерах и школьниках, устроивших птичник, а также о том, что учитель обещал помочь устроить это дело.

— Учитель говорил, — тыщу можно получить! — отчаянно врал Мишка, соблазняя приятелей.

— Здорово! — удивлялись Мишкины друзья.

Затея Мишки особенно понравилась Володьке, поповскому сыну, и Фильке, сыну кулака Силантия.

Всех принимать не будем, — говорил Филька, много народу будет, по скольку рублей достанется:

— Пять и то много, — поддержал Володька, — если тысячу на пять разделить — выходит по 200 рублей всего. А больше принимать — совсем мало будет.

— Где же ты пять считаешь? — спросил Филька. — Я — раз, Володька — два, а Мишка с Костькой из одного дома, выходит за одного должны считаться. Значит три. Кому ты еще сказал?

— Пашке Устиньеву!

— Считай четыре! И хватит. Молчи теперь, а то налетят разные, чего тогда будет.

— По двести пятьдесят на четырех выйдет, — сосчитал поповский сын.

— Так ты, смотри, молчок! — сказал Филька.

На другой день вся компания направилась к учителю. Дорогой Филька делил будущие барыши и упрашивал ребят никому не говорить о птичнике.

— Учитель-то тоже, поди, в долю захочет? — горевал Филька.

— А ты как думаешь? Даром что ли будет возиться?

— То-то и есть.

Но Филька напрасно горевал. Когда ребята пришли к учителю, они застали его за упаковкой вещей. Он сидел на корзине, увязывая ее веревками. В комнате на полу лежали узлы и два рыжих старых чемодана.

— Пришли? — вытер пот со лба учитель. — Ну вот и хорошо, что не опоздали.

Он затянул узел на корзине и выпрямился.

— Все тут?

— Все, — сказал Мишка.

— Маловато, — оглядел учитель ребят, — хотя… Оно даже и лучше пожалуй!

— Ясно — лучше, — поддакнул Филька.

— Так вот, ребята… Вы это… начинайте. Места здешние замечательные. Выпас хороший. Вода под боком. Для гусей — самое отличное место. Озолотить можно округ.

— А Мишка говорил — курей разводить, — заметил Пашка.

— Каких кур? Гуси — будущее нашего края, а не куры. Для курицы нет здесь почвы. Да и где достать сейчас породистых кур?.. А гуси у вас хорошие. Если правильно поставить дело, так гусей прямиком можно за границу гнать. А ведь это золотая валюта… Эх, чорт возьми, не во-время переводят меня, а то бы мы тут такое дело развернули, что вся губерния ахнула бы.

Он посмотрел на растерянные лица ребят и сказал:

— Другую школу дают мне.

— А птичник-то? — ахнул Мишка.

— Птичник, видать, самим вам придется устраивать… Да вы того… Спец я небольшой в этом деле. Сам учиться хотел с вами… Ну, а этого… того самого… пока вы тут начнете налаживать дело, я тем временем достану какую-нибудь книжку о правильном уходе за гусями и перешлю ее вам… А может еще обратно переведут меня в вашу деревню.

Учитель вытер носовым платком лицо.

— Эх, чорт возьми, — сказал учитель с огорчением, — ну, почему бы нам не взяться было за такое дело пораньше?

— Раньше не передавали, — угрюмо буркнул Мишка.

— Вот, вот! — заволновался учитель. — И все мы так: раньше не передавали! А у самих ума не хватило! Эх, деревня матушка! Да и я тоже хороший гусь!

Ребята посидели некоторое время, поговорили о птичнике, но беседа как-то не клеилась. Неловко попрощавшись с учителем за руку, ребята уныло побрели по домам.

— Ничего не выйдет, — сказал Володька.

— Выйдет, — неуверенно пробормотал Мишка, — учитель вон что говорит…

Пашка ширнул ногой камень с дороги и с сожалением сказал:

— С учителем бы вышло, а так — пустое дело.

Филька потихоньку потянул Мишку за рукав и, подмигнув глазом, сказал:

— Ясно ничего не выйдет!

У церкви ребята расстались. Володька и Пашка свернули в кривую уличку, Мишка и Филька пошли к мельнице. Пройдя несколько шагов, Филька оглянулся и сказал шопотом:

— Пускай идут! Мы сами обделаем все! Для чего нам народу много?

— Верно, — обрадовался Мишка, — не хотят и пускай себе. И без них обойдемся!

На задворках филькиного двора ребята уселись и начали обсуждать, как им начать это дело. Филька подобрал под себя ноги и с важностью сказал:

— Ну, рассказывай все.

— Чего это?

— А все, что это за дело такое, платят когда, рассказывай, что знаешь.

— Что, ж, — подумав немного, сказал Мишка, — дело обыкновенное. По радио говорил один. В какой-то деревне собрались пионеры и школьники. И вот надумали они устроить птичник. Набрал яйца от кур, потом взяли восемь квочек в долг и посадили.

— Куда посадили?

— На яйца. Ясно?

— Да где посадили-то? Курятню, что ли, сделали?

— Не… Старая изба там была… Сторож церковный раньше был…

— Ну?

— Выростили они значит семьдесят курей… Потом послали одного парнишку в ближнее село к одному деду..

— К деду?

— Ну да! У деда того — самые распрекрасные курицы. Ну, значится за трех куриц своих взяли у деда по одной на племя. И этих посадили. Вывелось у них сто восемьдесят… вот названья-то не припомню никак… Но… хороших, здоровых… Ну, а потом по всей деревне куру за куру обменяли. И вся деревня развела таких. Ну, а потом выставка такая была, и ребятам дали похвальный лист и денег.

— Сколько денег-то дали?

— Ст… Тыщу! — снова соврал Мишка, боясь как бы Филька не раздумал войти в кампанию.

— Так, — почесал переносицу Филька.

— И почет был от всей деревне. По радио передавали фамилии.

— Это пустое, — приподнялся Филька с земли.

Он посмотрел поверх головы Мишки, подумал немного, потом, не говоря ни слова, размахнулся и ударил Мишку по зубам.

— За что? — закричал Мишка, закрывая лицо руками.

— А не трепал чтобы всем! Будешь еще кому говорить об этом, — всю рожу растворожу, зуб на зуб помножу. Нишкни, об этом никому. Слышь?

Мишка от обиды разревелся. Соленые слезы катились по его лицу и застилали сеткой глаза. Словно в тумане он увидел спину Фильки, который шел через огород во двор.

Мишка приподнялся с земли и медленно пошел домой, вытирая грязным рукавом глаза.

* * *

С заплаканными глазами пришел Мишка к Федорову и, глотая слезы, рассказал ему всю эту историю.

— Ну и дурак! — проворчал Федоров: — Вздумал тоже компанию с кулаком вести.

— Дык… он же не кулак, — захныкал Мишка, — это ж батька его.

— Все равно. Яблочко от яблони недалеко катится… А ко мне то ты чего пришел?

Но Мишка и сам не знал, почему он пришел жаловаться Федорову, а не батьке. Просто тянуло Мишку к этому здоровенному парню, который подбивал мужиков зажить какой-то новой жизнью.

По-совести сказать, Мишка совсем не понимал, какой может быть эта новая жизнь, но по твердому его мнению должна бы она быть лучше, чем теперь. И очкастый вот тоже рассказывал про новую жизнь. Говорил, что город по-новому давно живет. Как живет, очкастый не объяснил, но эта жизнь была наверное хорошей и с халвой и с колбасой. Вот радио тоже. И оно из этой новой жизни.

Должно быть неплохая в общем жизнь. И поют там, и музыка играет, и все-то на свете знают. Очень интересная жизнь. Обдумав все это, Мишка сказал:

— Хочу с тобой… Хочу по-новому чтобы… В колхоз хочу… И Костька еще…

— Помощник? — захохотал Федоров. — Н-да, Мишка… Оно конечно, в принципе на все сто процентов, однако даже пахать тебя не заставишь… Гайка слаба.

— Я боронить могу, ей-бо!

— Боронить-то паханое надо… То-то и есть…

Федоров внимательно посмотрел на Мишку, который стоял перед ним с запухшими от слез глазами, и задумался.

— Один ты, Мишка, вот беда, — заговорил после продолжительного раздумья Федоров, — а только одному теперь ни скакнуть, ни прыгнуть. Жестокие теперь времена. Человек к человеку подбирается. Сила к силе… Классы так сказать… Вот таким бы, как ты, в пионеры надо. Филек-то скрутили бы тогда.

— А как это? В пионеры-то?

— Леший его знает!.. В городе там всякий парнишка про то знает, а только невдомек мне было разузнать, как следует.

— Я бы лучше в колхоз с тобой поехал!

— Как это поехал?

— Ну да… Ты же подбиваешь мужиков в колхоз ехать!

— Вот здорово! — удивился Федоров, — по-твоему колхоз в тридесятом царстве, что ли?

— Дык… сам же говорил, жить по-новому, на новой земле…

— Эка хватил! — засмеялся Федоров. — А ты не ставь всякое лыко в строку… Эх, голова твоя ежовая… Да куда же нам ехать, когда и тут чудесно. Вона дышит-то как!

Федоров повел рукой, и Мишка невольно проследил глазами за движением этой крепкой, мускулистой руки.

Вокруг простирались поля, смыкаясь вдали с небосклоном. К заходу солнца тянулись подернутые голубой дымкой леса. Вправо сквозь сосны блестело, словно огромный оловянный глаз, спокойное озеро.

Земля, казалось, дышала и беспокойно вздымала грудь.

— Силища-то какая, — забормотал Федоров, поводя глазами, в которых светилась мужицкая жадность к земле.

— Ишь как распласталась, матушка, — с любовью произнес Федоров. — И ее-то, богатыршу эту, сохой ковыряют! Адьеты! Трактором ее, плугами пороть надо. Силой бы на нее навалиться… Эх, и потеха была бы. Загудела бы, родная, затряслась, да как посыпала бы свое добро, аж закрома полопались бы. Затопило бы зерном. По крыши навалила бы.

Словно проснувшись, Федоров посмотрел на Мишку и спросил:

— Вам в школе объясняли про социализм?

— Не… Не проходили еще!

— Дура! Не проходили! Социализм не проходят, а делают. Социализм — это, когда дураков нет… Видал землю-то? То-то и есть! А ты через десять лет погляди, что будет. Деревню всю фьють! К чорту! Домишки эти — под откос. А на месте деревни дворец выбухаем. Окна будут, что твой дом. По крыше тучи станут царапаться. По всему дворцу иликтричество. Всюду пальмы в бочках. Чистота. Ванная. Души… Сохи — в печи. А вместо сох — каменные сараи для тракторов. Работать станем всем миром. Гром пойдет в полях от машин. А вообще-то наши мужики адьеты. И батька твой адьет. А башка у твоего батьки хуже ослиной. Думает все, а чего тут думать?

Федоров задумался. Он стоял посреди двора, загаженного навозом, обнесенного развалившимся плетнем, и, широко открыв глаза, смотрел в поля.

— Н-да, — наконец сказал Федоров и тяжело вздохнул, — работать надо, Мишка! С неба все это не посыпется… О птичнике ты что-то болтал. Что ж, это, пожалуй, не плохое дело… Ну-да, — загорелся внезапно Федоров, — может с птичника и начинать надо… Может с малыми ребятами и скорее кадило раздуем…

В тот же вечер Федоров завел разговор с батькой о затее Мишки.

— А ведь ребята твои умнее тебя оказались.

Батька обиженно промолчал.

— Право слово, умнее. Ты пока собираешься, а Мишка вон и синяков нахватал… Мишка-то действовать начал…

Федоров рассказал про Мишкины похождения. Батька только носом шмыгнул, а мамка сказала со злостью:

— Так ему и надо. Не лезь, куда не просят. Гусак какой завелся. Удумал тоже. По дому лучше помогал бы, чем штукарствовать-то… Молодец, Филька! Так и надо.

Федоров покосился на мамку и в сердцах плюнул на пол.

— Чего ему помогать-то тут. Козла, что ли, доить? Хозяева! Нет, ты подумай-ка, — обратился снова Федоров к батьке, — гусь наш, ведь, действительно первосортный. Место для гуся подходящее. Вон и учитель то же говорил им. Взяться, как следует, чорт знает чего натворим. Всю деревню на голову поставим. Мне вон Мишка сказал вчера, так я мимо ушей пропустил, а сейчас сам вижу, какое может быть огромное дело.

— Гусиный колхоз? — усмехнулся батька.

— Ты не смейся, — мотнул вихрами Федоров, и Москва сразу не строилась. Начнем с гуся, а там, как двинем… И эх, держись деревня. Во как поскачем.

— Это глупости! — сказал батька. — Про такое дело и думать не хочу…

И рассердился даже.

— То он одно придумает, то другое. А ну тебя к богу… Точно сума переметная. Право слово.

Так же бесполезно старался втянуть в гусиное дело Федоров и других мужиков из бедноты. Над Федоровым только смеялись.

Федоров ругался, стучал во всех избах кулаками по столам и в горячке посулил каждому заехать оглоблей по шее, когда он с малыми ребятами построит социализм в деревне на все сто процентов.

Разозленный неудачей, Федоров пришел как-то к Мишке и сказал:

— Ладно, без них возьмемся… Пусть черти со стыда подохнут, когда ребята социализм построят… Собирай ребят. Всех собирай, кто захочет. Побольше набрать старайся.

— Фильку не буду собирать!

— Точка. Филек к чорту.

Не чуя ног под собой, Мишка обежал всю деревню. Захлебываясь от радости, он рассказывал ребятам и о премии и о дворцах, путался, сбивался, а заручившись согласием притти к Федорову, бежал дальше.

Всю деревню обежал Мишка, но пришло только девять парней да три девчонки, хотя Мишка из девчонок никого не приглашал. А почему они пришли, Мишка и сам не знал.

В тесной избе Федорова ребята разместились по скамьям, девчонки прижались к печке. Петька Муравьев корчил рожи и всех смешил. Сенька, сын вдовы Устиньи, надел на голову горшок и, высунув язык, покачивал головой. Дурачество ребят рассердило Мишку.

— Махонькие что ли? — прикрикнул он на Петьку и Сеньку. — Тут всерьез собрались, а они дурака валяют.

— Пускай их подурачатся, — вступился Федоров, выдвигая стол на середину.

Однако ребята притихли и стали серьезными.

— Что ж, — осмотрелся Федоров, — видать, никого не придет больше?

Ребята помолчали. Мишка подпрыгнул на месте, вытянул голову и потихоньку опустился на кончик скамьи.

— Так вот, ребята, — кашлянул Федоров и повел речь о птичнике. Говорил он о том, какое это огромное дело, как надо начинать его и что будет, если хорошо наладить работу. Он, как и в тот раз, на дворе, широко открыл глаза и, не видя ни ребят, ни прокопченных, изъеденных стен, заговорил о социализме, о дворцах, о новой жизни. Рассекая руками воздух, он словно плыл к этому чудесному миру, далекие берега которого тянули его с непреодолимой силой. И за ним, за его горячей, сбивчивой речью, уплывали завороженные ребята.

Все это было похоже на чудесную сказку, чудеснее, всего потому, что могла она стать былью здесь, в этой деревне.

Слушая с жадностью Федорова, никто и не заметил, как быстро пролетело время.

— Будто сказка, — несмело заметил Колька Гарфенихин, когда Федоров кончил говорить, — вроде на ковре-самолете летали.

— Сказка? — удивился Федоров. — Пусть будет по-твоему. А только ковер-самолет — это гуси. На крыльях гусей мы и помчимся.

Батька привозит маленьких великанов

Прошло несколько дней.

Затея Федорова обсуждалась в деревне на все лады.

— Придурковатый парень, вот и мудрует, — говорили некоторые.

Другие ехидничали.

— Где бы самому в батраки итти, так вона он сколько себе батраков набрал. Полный двор наймитов! А вы говорите дурак!

— Отцам головы крутить надо за это, — ругались некоторые, — дурачье ить какое! Будто ребятам в своем хозяйстве неча делать!

— Я своему показал, — хвастал хромой Митрофан, — тоже ить в канпанию было сманили. Приходит, дай, грит, батька, десять свежих яиц да гусыню на месяц. Ну, наломал хвост-то…

Находились и такие крестьяне, которые хотя и не одобряли затеи, однако и ребят своих не удерживали и яиц пообещали дать и гусынь.

— А чего не дать? Федоров говорил, что яйца вернут взад, да еще по гусю дадут в придачу. А гусыня не убудет. С корму опять же долой.

— А может что и выйдет у них. Пущай раздувают кадило!

Мишке теперь проходу не давали в школе:

— Эй, громкоговоритель, скоро на яйца сядешь?

— Глянь, ребята, главный гусак идет!

Доставалось и другим «канпаньонам».

Мишка хотя и слышал эти обидные слова, однако и виду не подавал. Старался пропускать обиды мимо ушей. Впрочем, не все легко переносили насмешки, случалось и поплакать кое-кому; были и такие дни, когда «канпаньоны» жаловались Федорову, но этот парень советовал им плюнуть на всех с самого высокого места.

— Залезьте на колокольню и плюньте! — шутил Федоров.

Он теперь ходил веселый, напевал под нос разные песни, которые впрочем походили одна на другую, точно зерна жита, стучал во дворе топором, беседовал подолгу с ребятами.

— Мы им утрем нос-то, — подмигивал Федоров, стой, дай только срок.

Даже о колхозах перестал говорить с крестьянами Федоров.

— Фактом по лбу, — часто бормотал он, теперь — фактом по лбу! — и с ожесточением принимался рубить, строгать и пилить.

Федоровский двор стал неузнаваем. Старый повалившийся сарай выпрямился и покрылся заплатами из свеже-выструганных досок. По крыше ползали ребята, штопая дыры тючками соломы. Во дворе кипела работа, словно в муравейнике.

На самодельных носилках выносили из сарая щебень, кирпич и навоз, все что лежало там еще при жизни матери Федорова. Под навесом ребята рыли яму для будущего стока. Несколько человек мешали ногами рубленную солому и глину, а другие ляпали этой замазкой низ сарая.

— Тепло гусакам тут будет, — смеялся Костя, размазывая глину по щелям.

Сам Федоров с Пашкой и Мишкой устраивали в сарае окна.

— Застеклить нечем, — вот беда, — говорил Федоров.

— А может и не надо окон-то? — спрашивали ребята.

— Как это не надо? У Прокофия, вон, и скот и птица в светлых хоромах живет. А Прокофий все-таки по книжкам орудует. Ну, да не беда! Лето и так проживут, а к зиме, надо думать, разживемся монетой.

* * *

Работа по устройству птичника подвигалась к концу.

— Эй, громкоговоритель, — посмеивались ребята в школе над Мишкой, — на яйца скоро сядешь?

Но Мишка теперь и внимания не обращал на эти вопросы. Ходил Мишка радостный и какой-то растрепанный. После занятий в школе он мчался к Федорову, хлопотливо суетился, помогая устраивать птичник, а вечером залезал на полати и слушал радио.

Наступила зима. Большинство мужиков ушло из деревни в город на заработки. Распростился с ребятами и Федоров. Заколотив дом, он с батькой Мишки и Кости отправился на лесопилку в Тиуши, где говорили, нужны были пильщики.

— Месяца три подработаю. Хлеб целее будет, — говорил Федоров ребятам на прощанье. — А Тиуши все-таки город. Может что разузнаю и насчет нашего дела. А вы тут присматривайте, ребята. Вернусь, закрутим дело, аж пыль столбом пойдет.

Федоров уехал. После его отъезда Мишка заскучал. И однажды даже всплакнул. Было это в тот день, когда встретил Мишка кулачонка Фильку и имел с ним неприятный разговор.

Как-то вечером Мишка возвращался из школы, где задержался он в школьной библиотеке. Около избы-читальни его настиг Филька.

— Ты чего растрепал? — угрожающе засипел Филька, поровнявшись с Мишкой.

— Где растрепал?

— Я те кдекну!

Филька помахал перед мишкиным носом грязным кулаком и сказал:

— Мало я тебя лупцевал? — и ткнул Мишку кулаком в бок. — Муку сделаю!

Мишка втянул голову, ожидая удара, но в это время из читальни вышли Пашка и Сенька «канпанионы». Заметив «канпаньонов», Мишка расхрабрился:

— Не очень-то!.. А то смотри!

— Чего будет?

— Ничего! Эй, ребята, иди-ка сюда!

Филька перемахнул через плетень.

— Пожди, чорт! Я те еще поймаю!

Чувствуя себя за плетнем в безопасности, Филька показал ребятам обидный кукиш и похвастал:

— Пока ваша улита едет, — наши гусаки тыщу наклюют!

Мишка пришел домой расстроенный. Забравшись на полати, он с тревогой сообщил Косте.

— Филька гусаков на выставку послал!

Мишкины губы задрожали от обиды. На глазах показались слезы.

— А все мамка с батькой! Когда еще говорил им! Теперь уж послать бы можно.

Причитанья Мишки дошли до мамкиных ушей. Ворочая ухватами горшки в печке, она подняла раскрасневшееся лицо и недовольным голосом спросила:

— Чего еще выдумал, бездомный?

— Ничего, — насупился Мишка.

— Заворчал, словно старуха столетняя… Кого не поделили?

Мишка решил помолчать, так как разговоры о гусаках могли кончится для Мишки печально. Это он уже знал по опыту. Взъерошенный, словно сердитый воробей, Мишка сидел на полатях, горестно размышлял о Фильке, который опередил ребят. И наверное от огорчения не смог бы даже спать, но в это время Костя потихоньку начал смеяться.

— Филька-то врет, — хихикнул в кулак Костя.

Мишка с недоумением взглянул на брата и с надеждой в голосе спросил:

— Ты-то что знаешь?

— А вот и знаю, — щелкнул языком Костя, — гусаки-то весной родятся!

И ведь надо же так опростоволоситься! Ну как Мишка сразу не мог вспомнить такой простой вещи! Филька просто — на-просто прихвастнул, а Мишка уж и нюни развесил.

— А я-то, дурень! — покачал головой Мишка и, уже не думая больше ни о чем, заснул крепким сном.

А на другой день ожидала его другая приятная новость.

Еще на рассвете сквозь сон Мишка слышал, как возились в доме, хлопали дверью, как весело трещала печь и чей-то голос, похожий на батькин, говорил:

— Пусть поспят еще. Успеют нарадоваться!

Мишка открыл глаза и прислушался. Ну да, сомнений быть не могло. Приехал батька и очевидно привез что-то очень интересное. По разговору было видно, что даже мамка заинтересовалась тем, что привез отец.

— Польза-то от них какая? — спрашивала мамка.

— Федоров болтает, будто есть их можно и еще на продажу идут.

— Тьфу! — плюнула мамка, — вот бы уж ни за что не стала есть их.

Тут уж-Мишка не утерпел. Спустив ноги с полатей, он крикнул:

— Ты, батька, чего привез?

Отец засмеялся.

— Эва, какой слуховитый! На один глаз спит, а другим ухом слышит. Ну, ну, слезай, коли проснулся. Великанов привез вам.

Разговор разбудил и Костю. Спросонья расслышал он только последние слова отца: «привез вам». Что привез батька, этого Костя не расслышал, однако он покатился кубарем с полатей и, опередив Мишку, взобрался к отцу на колени.

— Дай кусочек!

— Чего тебе? — засмеялся отец.

— А привез-то чего… Я ж слышал! Да-а-ай!

Отец улыбаясь вытащил из-под лавки корзину, закрытую сверху полотном, открыл уголок, и тотчас же в этом уголке выросло что-то длинное и мохнатое.

— Кусай! — засмеялся батька.

Ребята в недоумении застыли над корзиной, не зная, что даже и сказать.

— Чего это?

Батька сдернул полотно. Перед глазами ребят запрыгали рыжевато-серые комки.

— Зайцы! — радостно закричал Костя, заметив у прыгающих комков длинные уши.

— Кролики это, — улыбнулся отец, — а по прозвищу бельгийские великаны.

— Это ж детеныши великанов! — сказал Мишка. — Великаны бывают больше дома.

Отец покачал головой.

— От-то-то! Какой ты умный!

— Я ж читал про великанов!

— Мало, что читал, а Федоров-то, поди, лучше тебя знает. Он там целыми днями торчит в этом… как он? Вот память-то! В музее, что ли?! Работу кончит — и туда. В каком-то кружке он там состоит. Не-то зологический, не-то затехнический…

Батька достал из кармана полушубка толстую тетрадку и протянул ее Мишке.

— А тут значится им все прописано, как обходиться с великанами и разная другая запись.

Был это воскресный день. И весь день ребята провозились с кроликами. Костя совал кроликам морковь и заливался радостным смехом, когда они поводя мордочкой, доверчиво брали морковь у него из рук и смачно грызли ее. Мишка попробовал покормить кроликов хлебом.

— Едят хлеб-то или нет? — заинтересовался Мишка, подсовывая корки.

Кролики, оказывается, и хлеб ели. Мишка пришел в неописуемый восторг. Однако мамка не так восторженно отнеслась к таким наклонностям кроликов. Она треснула Мишку по затылку и закричала:

— Сдурел, што ли? Ай хлеб у тебя лишний? Увижу еще раз, так вместе с зайцами вон выброшу!

Ребята предусмотрительно отодвинули корзину с кроликами подальше от мамки, а потом перетащили кроликов на полати.

— А интересно, — сказал Костя, — чего они будут делать, если радио дать им послушать.

С этими словами Костя попытался нацепить наушники на голову самого большого кролика, но кролик упорно отказывался от такого удовольствия. Опечаленный Костя вздохнул:

— Не привыкшие еще! Боятся!

Кроликов было пять. Они смотрели на ребят коричневыми глазами и не переставая шевелили ушами.

— Хорошие! — трогал кроликов Мишка руками. Потом, насмотревшись вдоволь, он достал тетрадку и начал читать.

Вот что было написано широким почерком на первой странице:

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

«Когда батька привезет кроликов, дайте им немного сена. Хорошо бы капусты или морковки, или картошки. Только не гнилой. Пусть едят. А тем часом устройте им ночлег. Который кролик с толстой, круглой головой — это самец, а которые кролики с подгрудником — самки. Самца посадите отдельно. Так надо. И чтоб он даже не видел самок. Только, чтобы не померзли. Холоду они боятся. Подстелите им соломы. А что после делать, читайте по тетради. Запись тут на каждый день, пока не приеду. Берегите их пуще глазу».

Кроликов устроили в старой бане, которую еще осенью хотели ломать. А не сломали только потому, что осенью по случаю недорода было не до бани. Большеголового самца поместили в парильне, самок в предбаннике. Ребята натащили в баню ворох соломы, сена, моркови, капусты и картофеля. В тот же день в баню пришли оповещенные Мишкой «канпаньоны» и притащили печеный хлеб, соленые огурцы, меду и свеклу. Мед и соленые огурцы кролики вежливо понюхали, но решительно отказались от этих лакомств. Зато с превеликим удовольствием начали уничтожать свеклу и печеный хлеб. Сенька предложил кроликам принесенную кочерыжку. Кочерыжка была уничтожена с необычайной быстротой.

По всей вероятности первая встреча «канпаньонов» с кроликами окончилась бы для кроликов очень печально. Во всяком случае кроликам грозила преждевременная смерть от изобилия всяческих всяческих угощений, но к счастию наступили сумерки. В бане стало темно. Уже нельзя было отличить кочна капусты от кролика. Ребята с сожалением и большой неохотой оставили кроликов в бане, а сами не спеша разошлись по домам.

Утром отец уехал обратно.

* * *

Тетрадь, исписанная Федоровым, пригодилась ребятам. Записки Федорова спасли кроликов от тысячи неприятностей и прежде всего от голодной смерти.

В первые дни кролики получали всякую пищу в изобилии, но через несколько дней мамка решительно запротестовала против кормления «зайцев».

— Сами с голоду дохнем! — ругалась мамка. — А будете зайцев кормить, выброшу к чорту и вас и зайцев.

И эту угрозу чуть было не привела в исполнение, когда поймала Костю с краюхой хлеба, которой Костя намеревался любезно угостить кроликов.

Ребята попытались перевести кроликов на харчи «канпаньонов», но и тут дело окончилось печально. Матери «канпаньонов» со всей решительностью восстали против зловредной привычки кроликов питаться хлебом, сеном и капустой.

Вот тут-то и пригодились записки Федорова. В конце тетради Мишка нашел такую запись:

«По случаю недорода в нашей деревне кормите кроликов обмялками[5]. Только надо обварить обмялки кипятком и немного присыпать отрубями. Хорошо давать немного жмыха кусочками. Изредка подкармливайте кочерыжками капусты. Понемногу давайте сена, давайте всего понемногу, но почаще. Кролики разбрасывают корм и уже не едят его, если он побывал у них под ногами. Давайте им пить чистую воду. Смотрите, чтобы посудина была чистой. Иначе пить не будут. Они привередливые очень. Но пуще всего смотрите за чистотой. Грязь и навоз от них выбрасывайте каждый день. Не то могут заболеть они и подохнуть».

Наступил февраль. Подули мокрые ветры. На буграх оголились черные борозды пашни. А как-то утром прошел теплый обильный дождь. Снег смыло с пашни, и только под буграми еще лежали бурые наносы. Без толку суетясь и крича, над полями летали мокрые галки. На дороге сквозь снег проступил навоз, и в навозе копошились вороны. Всюду бежали звонкие ручьи. Сугробы с шумом обваливались под ногами. По склонам, приминая бурую прошлогоднюю траву, лилась с журчаньем снеговая вода. Весеннее солнце расплескалось на улицах, засверкало весело в стеклах и подняло с земли дымящиеся, золотистые туманы.

Во дворах с шумом возились куры, обалдело гоготали гуси, торопливо гундосили утки.

На бревнах, щурясь от солнца, сидели крестьяне, покуривая цыгарки с запашистой махоркой и мирно беседуя о севе.

В один из таких веселых солнечных дней вернулись в деревню батька и Федоров.

Ребята были в бане. Засучив рукава, они наводили чистоту. Метлами сгоняли солому в угол. Скребками скоблили пол. Девчонки мокрыми тряпками вытирали покрытые темными пятнами половицы. Кролики, испуганно хлопая ушами, скакали в предбаннике, вызывая своими уморительными прыжками веселый смех.

— Будто блохи скачут, — хохотал Сенька.

— Куда? Куда? Я тебе задам!

— Кыш, ты, рыжая!

В это время дверь к приотворилась, и в баню вошел Федоров. Был одет он в городское пальто. На шее висел красный с зелеными разводами шарф. Голову прикрывала полосатая кепка.

— Тю! — заорали ребята, бросая работу.

— О!

— Вон кто!

— Ребя…

Федоров, глядя на ребят, рассмеялся:

— Ну, здорово, здорово! Эка, повыросли все как!

Потом он оглядел кроликов и, довольный осмотром, снова улыбнулся:

— Молодцы, ребята. Молодцы! А пятый-то где же? Подох что ли?

— Вон он, пятый-то, — сказал Мишка, приоткрывая дверь в парильню, где в одиночестве прыгал самец.

— Скучает? — поинтересовался Федоров.

— Не… Жрет, как боров!.. А ты как? Совсем уже?

— Совсем! — улыбнулся Федоров. — А вы тут как, не раздумали еще насчет гусей?

— Ясно — нет! — закричали ребята.

— Чего раздумывать-то?

— Не… Никто не раздумал!

— Это дело, — потер руки Федоров, — а я тут из города еще прихватил кроликов. Белых ангоров.

— Много?

— Семь штук!

Ребята всполошились. Побросав работу, они кинулись было к выходу:

— Где?

— Покажи!

Федоров схватился за скобу двери:

— Стой, стой! Кончим сначала с этими. Что тут еще осталось? Ну-ка, давайте помогу вам.

Работа закипела. Сменив подстилку и засыпав кроликам корму, ребята двинулись к Федорову. По дороге зашли к Тарасову, с которым Федоров приехал со станции. Во дворе стояла подвода, на которой лежали мешки и большая закрытая сверху полотном корзина.

— Эй! — постучал в окно Федоров. — Сергей Николаевич! Барахлишко свое беру!

Во двор вышел бородатый, добродушного вида великан, прищурился на солнце и почесал пятерней живот:

— Эва, армия-то какая. Словно фельмаршал ходишь. Де-ла!

— Армия? — в раздумье сказал Федоров. — Что ж, пожалуй правду говоришь, армия это и есть.

— Каждому теперь по пушке и пали-вали! Воюй! — мигнул глазом Тарасов.

— Ничего! Мы и без пушек раздуем такую войну, аж небу жарко станет.

С этими словами Федоров взвалил мешки на плечи. Ребята подхватили корзину, и вся «канпания» выкатилась за ворота.

Ребята учатся летать

После приезда Федорова ребята появлялись дома только к обеду да к ужину. Остальное время проводили они во дворе Федорова.

Здесь с утра до ночи весело пели пилы, звенели топоры и торопливо шаркали рубанки. Под навесом, вдоль стены, встали ровным рядом большие клетки. Сквозь решетку можно было видеть большеголовых бельгийских великанов и белоснежных ангоров.

Особенно интересны были эти маленькие белые комочки. Ребята первое время с удивлением рассматривали необычайные глаза ангорских кроликов, круглые, бледно-розового цвета.

— Будто не выспались, — шутили ребята, — ишь, глаза-то какие красные.

Интересны были и маленькие ушки с красивыми кисточками на концах. Всем хороши были ангорские кролики, да только смущала ребят незначительная их величина.

— Уж больно маленькие они. Вона бельгийцы-то какие… Бельгийцев бы надо купить еще!

Неодобрительно посматривали на ангорских кроликов и соседи.

— Крохотны больно…

Федоров только посмеивался:

— Мал золотник, да дорог… Тут главное пух кроличий. Первосортный пух, можно сказать.

— А на кой ляд пух-то этот?

— От-на! — разводил руками Федоров, — ну, а к примеру сказать, надо тебе фетровую шляпу сделать или боты дамские. Вот тут-то и подавай только этот пух. Или фуфайку добротную захочешь вязать. Опять-таки без кроличьего пуха, как говорят ни взад ни вперед… Русский фетр почему не в цене? А потому, что заячий пух употребляют. А заячий он жесткий да грубый. Одним словом, плохой дает фетр. Опять же взять заграничный фетр: он весь на кроличьем пухе заквашен… Так-то вот…

Деревня посмеивалась над затеей Федорова.

— Заячий дядя!

— Надумал тоже, зайцев разводить!

Эти разговоры доходили и до «канпаньонов», но «канпаньонам» некогда было слушать деревенски пересуды.

К концу февраля началась во дворе у Федорова самая интересная работа. Ребята тащили из дома гусиные яйца. Федоров смотрел каждое яйцо через трубку, свернутую из листа бумаги, отбирая яйца с зародышами.

— Пустое, — говорил он, откладывая в сторону некоторые яйца, — тащи назад.

«Канпаньон» возмущался:

— Как это пустое?

— А так, — объяснял Федоров, — если ты смотришь яйцо на свет и не видишь в нем махонького пятнышка, — никудышное это яйцо. Пустое! Зародыша нет в нем.

Ребята спорили, однако пустые яйца тащили домой.

После тщательного отбора наконец набрали 160 штук гусиных яиц. Для высиживания Федоров купил семь гусынь. Десять штук пришлось взять взаймы у отцов и матерей «канпаньонов».

Гусынь посадили на яйца.

— А теперь примемся за кроликов, — заявил Федоров.

И снова закипела работа. К самцам начали подсаживать самок, но самцов было немного, и эта работа затянулась до начала марта.

В деревне снова начались пересуды.

— Зайцев на гусиные яйца посадили!

— Умора!

— Мудрят ноне больно молодые ребята!

— И чего только мудришь? — посмеивались старики над Федоровым. — Спокон веков отцы наши от земли кормились, а ты от зайца пропитанье желаешь получить? Мудреный что-то больно!

— То-то, что земля! — передразнивал стариков Федоров. — А только смотрю я на вас и не вижу, чтобы от земли вы сыты были… Земля безусловно кормить может, однако земля землей, а культура культурой.

Как-то завернул в деревню уездный агроном. Наслушавшись рассказов и сплетен о «канпаньонах», он зашел к Федорову во двор посмотреть на птичник и на кроликов. Встречен был агроном с распростертыми объятиями. Федоров и ребята водили гостя по двору, показывали гнезда и крольчатник.

— Принялись вот — говорил Федоров, — да только и сами многого не знаем. Посоветуйте, товарищ агроном. Если, что не так делаем, скажите.

— Что ж, — сказал агроном, осмотрев хозяйство «канпаньонов», — дело у вас на правильной дороге. Порода кроликов выбрана удачно. Гуси тоже породистые. Правда, разнобой большой по породе, ну да там подберете.

— А может, что неправильно делаем?

— Гнезда для птицы неважные у вас! Надо бы прикрыть их так, чтобы свет не проникал. Потом уж очень сухо в вашем птичнике. Для водяной птицы это не годится. Ну, а с гнезда снимаете гусынь?

— Нет…. Мы корм под самый нос им подсовываем!

— Это плохо. Яйца должны изредка подвергаться охлаждению. Будете когда корм давать — так гусыню долой. Хорошо было бы давать гусыням купаться изредка.

— Да у нас в деревне тронуть гусыню боятся, когда сидит.

— То-то и плохо, — сказал агроном, — оттого гусыни и высиживают по 7 да по 8 штук… Дело в том, что в яйцах имеются незаметные для простого глаза дырочки, поры по-ученому. Через эти-то поры и дышит воздухом зародыш. Вот поэтому-то гусыню и нужно снимать время от времени с гнезда. А купаться гусыня должна для того, чтобы на яйца попадала влага.

Много еще полезных советов дал агроном, а когда уехал он, работы у «канпаньонов» прибавилось. От гусынь нередко приходилось ребятам реветь. Были гусыни злющие и щипались до синяков. У Мишки и Сеньки весь месяц с рук синяки не сходили. Не легкой была работа и в крольчатнике.

Но крепче всего доставалось Федорову.

Вскакивал он чуть свет. Работал неутомимо, как лошадь в вороте, не глядя на усталость. Рано утром, до восхода солнца, Федоров взрывал лопатой огород. Потом, бросив лопату, бежал на птичник и в крольчатник. В это время прибегали и ребята. Во дворе поднимался шум. Гусыни шипели, ребята покрикивали от щипков. Кролики бились в клетках. В корытах плескалась вода. С ведрами и соломой, с лопатами и метлами ребята бегали по двору, работая не покладая рук. А когда солнце выплывало над деревней, вся «канпания» усаживалась на завалинке и принималась завтракать. Ели принесенный из дома хлеб и холодную картошку. Изредка закусывали все это солеными огурцами или кислой капустой.

— Эх, — вздыхал Федоров, сбрасывая крошки хлеба с колен, — как только разбогатеем, беспременно коров заведем. По утрам молоко будет. Сыр можно опять же делать.

— А нас очкастый колбасой угощал, — хвастался Костя, — вот скусно-то. Все отдать за колбасу можно.

— Ничего, ребята. Не все сразу. Машинку закрутили — все будет. Свиней разведем, так своя колбаса будет. Эх, из мужиков пристал бы кто! Скорее развернулись бы.

На 30-й день гусята начали вылупляться. Ребята притащили во двор заготовленные ивовые корзинки. Устелили корзины тряпьем и с этими корзинами подсели к гусыням.

— Как запищит — хватай, — распоряжался Федоров, красный от волнения.

Не прошло и часу, как в корзинах уже попискивали золотистые живые комочки.

Не обращая внимания на щипки, ребята осторожно приподнимали гусынь, вытаскивали вылупившихся гусят и заботливо прикрывали их тряпьем.

Только к полночи кончилась работа. Вывод оказался удачным. Из 160 яиц болтунов было лишь 18 штук, да трех гусят «угробил» Сенька, попробовавший выколупнуть самых последних пальцем.

— 139 штук! — засмеялся Федоров, разгибая спину.

Такого вывода даже кулаки деревенские не имели. Даже у богатея Ульянова никогда больше 60 штук молодняка не было в гусином стаде. А уж Ульянов-то считался первейшим гусеводом на селе.

Ребята просто ошалели от радости. И дома только и говорили о своей победе на гусином фронте. Но на так отнеслись к этому событию крестьяне.

— Чьи гуси-то будут теперь? — спрашивали отцы да мамки.

— Чьи? Ясно — наши!

— Вот — на! Федоров кормил, а вам отдаст? Дурак что ли?

— Он кормил, а работали?

— Велика работа ваша? Ну, а в крайности — по гусаку даст и квиты!

Смущенные этими разговорами, ребята на другой день рассказали обо всем этом Федорову.

— Слушайте вы их, — с досадой нахмурился Федоров, — они пожалуй и не то набрешут. Кто гусей-то развел? Не я и не вы, а все вместе. Стало быть и гуси у нас общие. И заботы о гусях общие. И барыш от этого дела общий.

И снова завертелись «канпаньоны» в работе. Не успели насмотреться на гусят, как новую работу задали кролики.

С кроликами работа оказалась посложнее. Во время окота надо было потчевать крольчих солью, следить за чистотой воды, смотреть за тем, чтобы крольчихи не разбрасывали детенышей по клетке, а складывали их в гнезда.

В этот день Федоров носился точно сумасшедший.

— Главное, ребята, соль старайтесь придвигать, как начнут котиться! Не то пожрут крольчихи детенышей. Вода чтобы была чистой!

Он летал по двору словно ветер. Надо было присмотреть и за кормлением гусят, и тут боялся опоздать Федоров. Сеньку отрядили следить за кроликами. Все остальные принялись рубить круто сваренные яйца и молодую крапиву, приготовляя для гусят завтрак.

Гусиный завтрак скоро был готов. «Канпаньоны» притащили корзины с гусятами, но не успели приступить к угощению, как под навес прибежал взволнованный Сенька.

— Родят!

Федоров даже подпрыгнул на месте. Схватив Мишку за рукав, он бросился в крольчатник.

— Без меня кормите! От гусят не отходить никому!

Вбежав в крольчатник, Федоров заметался около клеток покрикивая:

— Мишка, Сенька, глядите в оба! Соль подоставляйте! Воды не забудьте!

Мишка дрожал как в лихорадке. Присев на корточки перед клетками и стараясь держаться так, чтобы крольчихи не видели его, он наблюдал за рождением молодых крольчат.

Они появлялись по одному. Это были крохотные комочки, обернутые в пленку. Крольчиха старательно облизывала новорожденных, снимая языком пленки. Потом мордочкой толкала крольченка в гнездо, и тот сейчас же начинал ее сосать. В это время крольчихе подсовывали под нос соль и воду. Кончив помет, крольчихи разрывали пуховую поверхность гнезда и осторожно прикрывали крольчат брюшком.

Помет кончился удачно. Мишка выскочил во двор и ошалело заорал:

— Го-тово!

— Сколько штук? — повскакали ребята.

— Не орите! — вышел из крольчатника Федоров, — дайте передохнуть крольчихам.

— А сколько штук? — шопотом спросил Костя.

— Завтра узнаем!

На другой день выяснилось, что четыре бельгийских «великанши» дали приплод 46 крольчат. Особенно постаралась одна крольчиха, которая окотилась 14 крольчатами. Две самки принесли по 12 штук, и одна — б штук.

Приплод белых ангорских был значительно больше. Семь крольчих принесли 75 крольчат.

— Уй-юй-юй! — заюйкал Лешка, — цельное стадо! Сколько ж это 75 да 46? Стало быть 70 да 40…

— Сто десять! — подсказал Сенька.

— И пять да шесть — одиннадцать.

— Сто двадцать один, — опять подсказал Сенька.

— Да старых 14.

Сто тридцать пять! — хором грянули «канпаньоны».

Теперь ребята уже дневали и ночевали у Федорова. На их глазах через пять дней крольчата начали покрываться легким пушком, а на десятый день они уже начали смотреть. Одновременно подростали и гусята.

И вот появилась тяжелая забота. Надо было серьезно подумать о корме для всей этой ватаги малышей. Крольчихи, обремененные большим потомством, начали удирать от своих прожорливых потомков, в крольчатнике началась борьба за жизнь. Более сильные оттесняли от сосцов слабых, и в гнездах стали появляться маленькие трупы. За первые пять дней пришлось выбросить 8 безвременно скончавшихся крольчат. А еще через день было подобрано сразу 35 трупиков.

— Чего ж они, — чуть не плакали ребята, — дохнут и дохнут…

— Молоко нужно! — вздыхал Федоров, — хлеб нужен!

В тот же день Федоров обегал полдеревни. Но всюду встретил отказ.

— Выдумщик какой! Придумает тоже: зайцев молоком кормить. Да мы, брат, не хуже зайцев молоко-то умеем пить.

— Маленькие ж они, — убеждал Федоров, — передохнуть могут.

— Ну и пущай себе дохнут на здоровье!

Утром пришлось выбросить еще 19 трупиков. Катя со слезами на глазах смотрела на мертвых малышей и, не выдержав картины похорон, разревелась и убежала. А через час она вернулась обратно, притащив прикрытую передником крынку молока.

— Стащила, — шмыгнула носом Катя.

Федоров почесал затылок и неопределенно крякнул:

— Вообще-то воровать не годится… Однако и крольчат жалко… М-да!

С этого дня крольчата начали получать ежедневно разбавленное водой молоко и черствый хлеб. Федоров кряхтел, делал вид, что он не замечает ничего, но однажды не выдержав, сказал:

— Вы того… считайте, ребята, сколько крынок берете… Все-таки отдать надо после.

Смертность среди крольчат прекратилась. Ребята не могли нарадоваться на молодых и юрких кроликов, которые выскакивали теперь из клеток и забавно прыгали в крольчатнике.

— Ишь, скачут! — радовались ребята.

Казалось тучи миновали, но радость ребят была непродолжительной. Подрастающие гусята требовали по 5–6 раз в день пшенной и овсяной каши, а мешки Федорова быстро худели. И скоро пришел день, когда корму осталось на несколько кормежек. Снова пошел Федоров по деревне. Но все его просьбы отлетали, точно горох от стенки.

— Отдам же, — уверял Федоров, — к осени обратно получите! Честное слово, отдам!

— Адам, брат, сто лет жил! Знаем мы это.

Толкнулся Федоров к председателю.

— Выручай, брат! Видишь, дело какое завертываем с ребятами! Дай на ноги встать!

Кардыбин теребил ус и соглашался:

— Дело у вас подходячее… Это безусловно, однако ничем не помогу… Землю твою как безлошадному могу помочь сработать, а с кормом и не проси лучше.

— За землю благодарствую, — вздыхал Федоров.

— Ну, вот! Это я сделаю. А насчет корму взял бы, да объединил свое дело в артель. И денег бы получил авансом, и корму может дали бы.

— Думал уж. Да только какие ж артельщики у нас. С сосками еще ходят, а в городе, сам знаешь, на лета обращают внимание. Не посмотрят, что ребята сознательнее взрослых. Напиши-ка, что одному члену артели 8 лет, а другому 11. На-смех поднимут. А разве наша вина, что бородачи наши дурни.

— Ну, хоть не дурни, — вступился Кандыбин, — а темный народ. А то еще так скажу: и не темный даже, а тугодумный. Раскачиваются долго.

— А ты бы взял, да и показал пример, — усмехнулся Федоров.

— Я? — опешил Кандыбин и, подумав немного, ответил не спеша:

— Раздувай кадило! За мной дело не встанет!

— То-то что раздувай! — осерчал Федоров вот помоги раздуть-то! Погреться у огня не хитрая штука, а ты разожги его! Дал бы хоть пуда три пшена, чем тары-бары разводить.

Кандыбин потеребил обкуренный ус и посмотрел по сторонам.

— Вот что, Федоров… Дам я тебе на мешок пшена денег, но с условием: никому чтобы об этом ни слова и чтобы к маю отдать… Сможешь отдать — бери. На слово поверю. Не сможешь — воздержись, лучше…

— Что ж, — сказал Федоров, — видно придется побатрачить в посев… Из казенных даешь?

— Не твое дело!.. Если отдашь, — бери! А спрашивать не спрашивай.

— Беру, — сказал Федоров, — не знаю еще как, но отдам. Себя продам, а деньги верну. Не подведу.

Гусята получили отпуск у смерти.

— Может и дотянем до выпасу, — неуверенно говорил Федоров.

Но «канпаньоны» не хуже его понимали, что до выпасу корма не хватит. А что всего обиднее, так это была полная беспомощность всех помочь делу.

Загрустили ребята. Ходили по птичнику с опущенными носами, напрасно ломая голову над задачей с кормом. А тут еще новость прокатилась по деревне. Филька, сын кулака Силантия, начал разводить тулузских гусей. Говорили, что сам Силантий привез сыну из города два десятка гусынь и полтыщи яиц от самых чистокровных тулузок.

— Вона, как умные-то делают! — пилила мамка Мишку и Костю. — Умные-то к себе в дом стараются. А вы из дома тащите.

Терпел, терпел Мишка и разозлился.

— Ты больно умная… А чем кормить-то стала бы? Понимаешь ты много!

За эти слова Мишке здорово влетело. Мамка постаралась шлепками по мишкиному затылку доказать, что она все-таки разбирается в этом деле, но как ни лупила она Мишку, тот остался при своем мнении.

Всхлипывая от обиды, он заснул, твердо убежденный в своей правоте. А во сне видел возы с кормом и таскал на своих плечах огромные мешки. Из одного мешка вдруг вытянулась рука и ткнула Мишку в бок. Мишка проснулся.

— Проснись-ка, — шептал Костя, толкая Мишку в бок.

— Чего тебе?

— Тише! Спят все! Чего тебе?

— Я про гусят хочу сказать… Помнишь, очкастый говорил про корни явера. Вот надумал я набрать его и послать в город, а на деньги корму можно купить.

— Верно, — приподнялся на локтях Мишка, — и время как раз подходящее, чтобы собирать.

До полночи шептались ребята и затихли только после того, как проснувшаяся мамка пообещала «накрутить хвосты полуночникам».

* * *

Федоров встретил предложение ребят выкрутиться из положения с помощью корней явера недоверчиво.

— Выйдет ли толк из этого? Время потеряем, а вдруг зря?

— Дык… Ей-бо не зря! — убеждал Мишка. — Любая аптека возьмет.

— Не в том дело, что не нужен явер в городе. Приготовить сумеем ли, — вот вопрос.

— Никакой тут хитрости нет! — поддержал брата Костя. — Мы еще не то с очкастым делали.

После недолгих, но горячих споров большинством голосов решено было попытать счастья с явером.

И в тот же день начался сбор и сушка корней. «Канпаньоны» работали, не покладая рук. Взвалив все гусиное и кроличье хозяйство на плечи Федорова и девчонок, остальные «канпаньоны», не жалея своих сил, собирали корни явера, а вечером все вместе резали и сушили корни в ведрах.

— Все ведра испортили! — покачивал головой Федоров.

— Не беда. Другие купим!

В несколько дней было набито корнями аира четыре больших мешка. А дня через два аир отправили в город с Кандыбиным, который отправился по делам в земотдел.

Возвращения Кандыбина ожидали с нетерпением, но скоро другие события заслонили собою все. Однажды к Федорову зашел Прокофий. Встречен он был неприязненно, но это не помешало ему обстоятельно осмотреть все хозяйство «канпаньонов». Он щурил глаза, заглядывал во все уголки, расспрашивал обо всем и не переставая похваливал:

— Толково… Толково устроено… По-хозяйски работаете…

Федоров сначала молчал, но потом не выдержал и завел беседу:

— Поддержки ни от кого нет. Вот беда.

— Это верно, — соглашался Прокофий, — без поддержки действительно трудно.

— Народу бы нам побольше в это дело.

— Правильно, — поддерживал Прокофий.

— То-то, что правильно. А возьми хоть тебя…

— Ну, ну, пошел! — поспешил перевести разговор на другую тему Прокофий, — ты мне лучше вот что скажи, не уступишь ли кроликов… штук пяток… Больно уж занятная тварь… За плату конечно… Бесплатно мне не надо… Я, брат, уплачу…

— Нет, — наотрез отказал Федоров, — осыпешь золотом — и тогда не получишь!

— От-на! Чего ж так?

— А так вот… Никакого нам расчета нет кулацкие хозяйства крепить…

Прокофий пожал плечами:

— Чудак-человек… Да стоит мне поехать в город — сотню их привезу…

— Ну и привози. А у нас не получишь!

Прокофий ушел усмехаясь, а на прощание даже руку протянул и добродушно сказал:

— Экая ты горячка!

И хотя не подал Прокофий виду, что обидел его отказ Федорова, но по глазам было видно: рассчитается Прокофий, когда придет время.

А время это пришло скоро.

Дня через три после отъезда Кандыбина на деревенском сходе обсуждался вопрос о помощи безлошадным. Секретарь сельсовета Пронин выступил в текущих делах и сказал:

— Есть у нас, товарищи, пять безлошадных. Кто — сами знаете. Так вот… каждый год мы помогаем безлошадным вспахивать землю. Надо будет помочь и теперь…

— Кого пятого-то считаешь? — спросил кто-то.

— Пятый — демобилизованный красноармеец Федоров!

— Ладно! Вспашем!

— Поможем, конечно! Какие могут быть разговоры!

Секретарь наклонился над бумагой:

— Стало быть единогласно?

— Извиняюсь, — вышел к столу Прокофий, — я тут хотел бы только одно слово… Дело такое, товарищи… Я про Федорова хочу сказать… Конешно он демобилизованный. Помочь надо. Однако, я вот тоже демобилизованный, а миру на шею не сел. Сам управился… Мне, товарищи, лошади не жалко, но только и Федорову совесть надо знать… Хочет запахать, пущай платит. Вона у него какое теперь хозяйство.

Сход загудел. Кулачье начало подзузживать за спинами:

— Орет, что всех умнее, так чего ж дураки на него будут работать?

— Пусть гусей продает и платит. На даровщинку-то каждый бы с удовольствием.

— Нанять может. Чего там!

Федоров растолкал плечами сход и красный от гнева выскочил вперед:

— Мое, что ли это? Не я хозяин гусям. Ребячьё хозяйство. Общее.

— Мое — твое, и твое — твое. Чистая коммуния! — зашипели кулаки.

— Товарищи, — закричал Федоров, — можете не пахать мне! Но только обидно, почему от кулачья это идет. На каком основании кулаки здесь? Кто дал им право командовать?

— Прокофий не кулак! Права голоса не лишен.

— А почему не лишен, ежели у него батрак?

— Не твое дело!

— Убрать его!

— Нет, врееешь! — закипел Федоров. — Требую, чтобы кулаков убрали сначала. Вона их в угол-то сколь набилось.

— Да мы ж не голосуем! — закричал кулак Силантьев из угла. — Ай, слушать даже нельзя?

— Не голосуешь, так подвываешь там!

Кулаки пошептавшись двинулись к выходу, но дело было ими сделано. Сход решительно отказался помочь Федорову запахать землю.

— Это ж верно! Может и уплатить. Очки-то чего тут втирать!

Домой Федоров вернулся взбешенным. Он кричал, топал ногами, разорвал на себе рубашку.

— Ну, подождите… Ну ж, я — вам… Война? Война? Ну ж я вам! Федорова земля в бурьянах зачичиреет? Ладно! Мы еще посмотрим! Мишка, Сенька! Ребята! Ну, что присмирели?

«Канпаньоны» никогда еще не видели Федорова таким сердитым. Они испуганно жались друг к другу, боясь пошевельнуться, боясь даже дышать, Федоров неожиданно подскочил к ним и охватил их руками:

— Ну, други? Поборемся? Повоюем?

— Ясно! — пробормотал перепуганный Сенька.

Федоров внимательно поглядел на ребят и вытер рукавом пот на лбу:

— Напугал я вас? Ну и дурень! А вы того… Вы, ребята, не бойтесь! Карахтер у меня такой уж гибельный…

Он подошел к кадке и, зачерпнув воды, залпом выпил целый ковш. Потом, подсев к ребятам, повел серьезный разговор. Весь вечер толковали «канпаньоны», а когда беседа была окончена, Федоров сказал:

— Значится план подходящий?

— Ясно!

— Плант хороший!

— Живет значит?.. Только, ребята, уговор: до поры до времени ни гу-гу. Никому чтобы ни полслова… А завтра побываете где надо и шепнете насчет собранья. Зачем собранье — не говорите. Не знаем, мол. Федоров мол скажет.

Ребята разошлись по домам. Но в эту ночь все они спали плохо. План Федорова вертелся в голове, разгоняя сон, заставляя ворочаться с боку на бок.

— Что-то будет? Что-то будет?

День начался невесело. Утром ребят ожидала во дворе Федорова крупная неприятность. Федоров ходил по двору мрачный и даже не поздоровался с ребятами. Он молча мотнул головой в сторону завалинки. Ребята глянули туда и ахнули. У завалинки окровавленной кучей лежали гусята и крольчата.

— Чего это? — остолбенели «канпаньоны».

— Собаку кто-то впустил, — мрачно сказал Федоров.

— Кто впустил?

— Кто впустил, — того уже нет! Не поймал!

— Ну, это уже бесприменно Филька сделал, — захныкал Мишка.

— Может и он.

— Он это, я знаю!

У многих «канпаньонов» на глазах навернулись слезы. Как ведь хлопотали, как старались, — и вот все летит кувырком!

— Всех крольчат передушила! — заревел Костя.

Федоров нахмурился:

— Ладно уж. Реветь нечего. Все равно слезами горю не поможешь… Ну, чего нюни распустили?

— Пе-ре-ду-шено-то сколько… Все-е-ех передушила!

— Всех — не всех, а 27 гусят да 16 крольчат и крольчиху одну… А только хлюпать нечего… Птица, когда летать учится, так и то раз двадцать упадет, а нам и вовсе не грешно. Потому крылья наши расти только начали… Ладно, хлопцы, вытирай носы, да примемся-ка за уборку… А потом шпарьте, как вчера договаривались: сход собирать будете.

Подземные коммунисты

В тот же день ребята побывали в поле, где пахали батраки кулаков, побывали на мельнице, где работали два батрака, заглянули в кулацкие дворы, переговорили с пастухами на выгоне, а кое-кого из батраков перехватывали на дорогах.

— Федоров зовет… Зайди, дяинька, вечерком!

— Чего ему?

— Не знаю, дяинька. Важное дело какое-то!

— Гм…

— Так зайдешь, дяинька? Ладно, там увидим!

Определенного ответа никто из батраков не дал, однако вечером к Федорову на огонек сошлись все деревенские батраки. Они расселись по лавкам и молча сидели, худые и жилистые, с обветренными лицами, одетые в заплатанные зипуны. Никто из батраков даже не поинтересовался узнать, зачем их пригласили. Они сидели, хмурые и неразговорчивые, покуривая цыгарки и трубки-носогрейки, равнодушно глядя перед собой.

В избе стало сине от табачного дыма. Много цыгарок было спалено, но никто еще не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса, а когда Федоров отодвинул стол и кашлянул в кулак, батраки, точно сговорившись, затушили трубки, придавили пальцами цыгарки и сняли шапки.

— Братцы, — сказал Федоров, — собрались мы тут вся голь-шмоль канпанья. Ни кола ни двора ни у кого. Где приткнулся — там и дом, что ни камень — то подушка. Про себя скажу, у меня хоть и крыша над головой и земли надел, а только и я недалеко ушел от вас. Лежит моя земля, а ты ее хоть кусай, хоть катайся по ней. Без лошади не много наработаешь. Однако вы слышали, поди, закрутил я тут с ребятами дельце одно, вроде бы подходящее?

Слушатели одобрительно покачали головой.

— Дело подходящее, однако артель наша — один другого меньше. И организоваться нельзя. Думали мы тут, думали, и пришли к одному: порешили перетянуть к себе таких же бедолаг, как вот я например. Дело, говорю, наше верное, стоит оно на правильном пути. Дело это раздувай только. А там — в два года перевернем все вверх дном.

Федоров с увлечением начал говорить о том, что можно сделать на этой земле, если дружно приняться за работу, говорил о выгодах коллективного труда, о раскрепощении от кулаков, о будущих дворцах и машинах, которые помогут людям в их тяжелой работе.

— Все это будет, — кричал Федоров, — но только надо сейчас потуже подтянуть животы. Хорошего первое время не ждите. Обманывать не хочу. Может и похуже придется, чем у кулака, но даром-то ничего не дается. Пока избу строишь — в лесу потеть приходится, да зато уж к зиме в тепле сидеть будешь.

Собравшиеся помолчали. Потом Юся Каменный, батрак Прокофия, прозванный так за свою несокрушимую силу, кашлянул и сказал:

— А жрать-то чего будем?

— Жрать, — задумался Федоров: — насчет жратвы конечно туговато будет. Однако при расчете ваши хозяева обязаны вроде бы уплатить хлебом. Такой ведь в деревне уговор.

— Такой-то такой, — сказал старый пастух Кузя, а только на много ли хватит нашего хлеба? До новины не протянешь! На месяц самое большое, и то поди не хватит. И опять же никакого приварка нет.

— Рыбу будем есть! — крикнул из угла Сенька.

Кузя строго посмотрел на Сеньку, однако ничего не сказал.

— Кабы хлеба хватило перебиться — оно конечно, — вставил свое словцо Купцов — батрак с мельницы.

— Хватит, — уверенно сказал Федоров и стукнул для убедительности ладонью по столу, — первое время перебьемся как-нибудь, а там глядишь, помощь от государства получим… Как только начнем дело делать — тут же примем устав колхозный, а колхозу бесприменно в кредит монету дают и даже трактор можно получить… Трактор конечно нам ни к чему потому — земли кот наплакал, однако это я говорю к примеру…

— А жить где? В твоей избе, чать, не поместимся всем кагалом!

— Это пустое, — махнул рукой старый солдат Никешка Кривой: — летом самое разлюбезное дело хуть в землянке хуть в шалаше. А к зиме может дворец построим.

«Дворец» здорово рассмешил всех.

— Вона хватил куда!

— Забавник этот Никешка!

— А что, — развеселился старый солдат, — дворец конешно небольшой: в землю — дыра, а из земли — труба, на манер блиндажа, а в дыре сиди, вроде бы, как хозяин путный.

Собравшиеся захохотали:

— Ну, уж этот Никешка скажет.

— Вострый солдат. За словом в карман не полезет.

— А говорит верно, — почесал голову Кузя, — оно хуть и землянка, а только в этой землянке-то ты сам себе хозяин. По-мне так: уж лучше в землянке жить хозяином, чем во дворце на кухне из милости спать.

— Что ж, — сказал Юся Каменный, — терять нам, кроме лаптей, нечего. Попытка — не пытка, а попробовать горького до слез не мешает. Не знаю, кто што надумал, а я сыграю.

— И-эх, пики-козыри, — мотнул головой старый солдат, — сдавай Федоров.

— Утро вечера мудренее, — надел шапку Кузя, — спать надоть, а там поглядим!

Батраки поднялись с лавок, домовито застегнули зипуны:

— Досвиданьичка пока…

— Так как же? — спросил Федоров.

— А так же. Кто захочет — найдет тебя.

И ушли.

* * *

В Егорьев день, когда по деревне гуляли пьяные и надрывалась ливенка, приехал Кандыбин. Он успел по дороге к Федорову пропустить несколько чарок «горькой», и от того был красный и веселый.

— Беда, — закричал Кандыбин, увидев у федоровского дома столпившихся «канпаньонов», и захохотал. — Обратно корешки-то прислали. Пусть, грят, зайцев кормят.

— А ты толком говори, — потемнел лицом Федоров, протягивая Кандыбину руку.

— Толком?.. Можно и толком, — стал серьезным председатель. Он присел на завалинку и вытянул из кармана толстую пачку денег.

— Вот он толк-то! — помахал деньгами перед носом «канпаньонов» Кандыбин.

— Наши?

— Ух, деньжищ-то.

— Сколько их тут?

— Сколько? — переспросил Кандыбин и, подмигнув лукаво, произнес с расстановкой: — Семь-десят во-семь рубликов. Да письмо еще.

Федоров на радостях схватил Катьку и подбросил ее вверх:

— Ур-р-ра!

— Ну, Кандыбин, спасибо тебе… Заходи. Приказывай, чем угощать тебя!

Кандыбин усмехнулся.

— Должок пока что отдай! А там сосчитаемся!

Деньги, полученные за корни аира, здорово подняли настроение «канпаньонов», но более всего обрадовало их письмо, о этом письме заведующий аптечным складом писал:

«Аир нами получен в удовлетворительном состоянии. Желательно получить корни сонной одури майского сбора, цветы ландыша, можжевельника (верхушки веток). В июне просим заготовить для нашего склада листья дурмана, полынь, листья сонной одури, листья белены, цветы бузины и цветы липы. Мы хотели бы знать, в каком количестве можете вы поставлять на склад перечисленные лекарственные травы. Высылайте своего представителя для заключения с нами договора».

Федоров несколько раз перечитывал это письмо и наконец сказал:

— Здорово!

После этого он достал листок бумаги и карандаш и некоторое время занимался какими-то вычислениями, а когда сунул карандаш и бумагу в сундук, лицо Федорова выражало полное удовлетворение.

— Вот, значится, дело какое! — весело сказал он, рассматривая Кандыбина так, как будто увидел его впервые. — Деньги, что ты нам дал — возвращаем с поклоном, а только и двух лет не пройдет, как будет здесь, в этом месте, то исть в деревне нашей… Будет, говорю, социализм… Насчет запашки ты говорил — так ни черта не вышло… Ну, и чорт с ней, с запашкой, а только этим дела не остановишь. Никто теперь не остановит нас…

Утром к Федорову пришли девять батраков. А к вечеру вся деревня узнала, что Федоров с гольтепой и неразумными ребятами, которых отцы плохо лупцевали за пустомыслие, организуют не то артель не то чортову коммунию.

Кулачье, от которых в самую горячую пору ушли батраки к Федорову, рвали и метали.

— Народ мутит! Мальцев вишь не хватает ему, так батраков прихватил!

— Морду ему надо бить за такие штуки!

— Скулы свернуть подлецу мало!

Но больше всего интересовались тем, где и как будут жить коммунщики. Любопытство это удовлетворял словоохотливый, веселый Никешка Кривой:

— Под землей станем жить. На манер кротов подземных!

Сказанные Никешкой в шутку слова покатились по деревне, словно горох по току:

— Под землю уходят!

— Подземная коммуния, чтоб им ни дна ни покрышки!

— Вроде-бы, подземные коммунисты.

И многие при этом ухмылялись:

— Пущай, пущай! Посмотрит только, што из этого выйдет.

— Чорт в ступе выйдет! — орали кулаки.

— А может, и толк будет! — задумчиво роняла беднота.

Но то, что вышло из федоровской затеи, вскоре удивило всю деревню.

Часть вторая

Таинственный портрет

Над полями качался жаркий майский день. Глазам было больно от света и зноя. Все живое притаилось в тени от жары, одни только ласточки мелькали неустанно.

В этот знойный час по дороге, залитой солнцем, медленно двигалась группа крестьян, волоча за собой тележку, нагруженную домашним скарбом. Впереди выступал Федоров. Он нес на плечах огромную корзину с кроликами, цепко охватив ее большими, потными руками. За ним шагали ребята с клетками в руках. В клетках беспокойно возились молодые кролики. По бокам телеги выступали шесть батраков с корзинами кроликов на плечах. Никешка Кривой, Кузя и Юся Каменный волокли тележку с мешками зерна, картофеля и круп. От жары у всех взмокли рубахи.

— Стой! — захрипел Кузя. — Куда гоните? На пожар что ли? Рубахи аж к спинам пристают.

Но Кузю никто не поддержал.

— Ничто! Валяй дальше, — хрипели Никешка и Каменный.

Федоров мотнул головой и прибавил шагу.

Кузя выругался, но так как никто не обратил на него внимания, он сконфуженно забормотал:

— Ну, и черти. С вами, видать, не отдохнешь лишнего часу!

За поворотом дороги, сквозь просветы деревьев, блеснуло синью и солнцем далекое озеро. Федоров зашагал быстрее. Юся Каменный заржал по-лошадиному и повлек за собой тележку и «пристяжных». Кузя побежал вприпрыжку.

— Эх, ведь разобрало его, дубину! — ругался Кузя, прыгая через камни. Передок телеги подталкивал Кузю в спину, заставляя его бежать, не замедляя хода. Обильный пот лился со лба на глаза и стекал по мокрому носу на усы и бороду.

С озера потянуло прохладой.

— А ну, пошел быстрее. Хозяин овсом накормит! — этими словами Никешка подхватил постромки и рванулся вперед. Тележка, поднимая пыль, быстро покатилась под-гору.

— Озеро! — закричали ребята.

Перед глазами раскинулась водная ширь, ослепительно сверкая синью под солнцем. Зеленый луг, покрытый густым ковром трав и цветов, дышал полынью и медуницей. Никешка снял картуз с головы, подставляя голову под палящие лучи солнца, и зажмурился, словно кот:

— Благодать!

Через луг прошли к перелеску, на незапаханную полосу Федорова. На берегу залива выбрали удобное место, свалили на землю мешки, поставили корзины и клетки с кроликами в тень.

Несколько человек с топорами направились в перелесок, и скоро стук топоров полетел над озером.

Работа спорилась. Юся Каменный, багровый и мокрый, взмахивал топором и одним ударом отсекал молодые ели от корней. Ребята чистили деревья от веток. Федоров и Никешка рубили жерди пополам, затесывали концы и с силой вгоняли шесты в землю. Остальные заполняли пространство между шестами плетнем.

Не прошло и двух часов, как на берегу озера вырос обширный загон. Тогда открыли корзины и клетки и по загону весело запрыгали кролики.

— Эва, радуются как! — усмехнулся Кузя, вытирая рукавом пот со лба.

Устроив кроликов, Федоров отрядил ребят и Сережку за гусями. Остальные начали устраивать навес для мешков с зерном, а когда пригнали гусей, все бросили работу и смотрели на гусят, которые впервые за свою жизнь должны были плавать. Гусыни с гоготом кинулись в воду. Гусята, смешно переваливаясь, побежали за матками, на минуту остановились перед водой, заметались по берегу и, попискивая от страха, вошли в воду.

— Эк, заработали! — закричал Сережка. — Держи, держи их! — и затопал ногами.

Гусята шныряли из стороны в сторону, отчаянно загребали лапками, но увидев, что вода не так уж страшна, как им показалось с первого раза, они подняли головы и уже уверенно поплыли за матками, ныряя, отряхиваясь и разбрызгивая воду по сторонам.

— Эти не утонут, — усмехнулся Рябцов.

К вечеру на полосу Федорова перетащили все имущество, все зерно, лопаты, борону и плуг. Никешка развел костер и начал варить кулеш. Вокруг костра растянулись на траве ребята — Кузя, Миша Бондарь, Сережка и Пронин. Федоров с Каменным бродили по берегу.

— К ночи пожалуй надо загнать гусей, — беспокоился Федоров. Но Каменный решил, что на одну ночь гусей можно оставить на озере.

— Одичать могут! — хмурился Федоров.

— Ничто! За одну ночь ничего им не сделается!

А когда кулеш был готов, все уселись вокруг котла. Никешка вытащил деревянную ложку и стукнул по краю котла.

— Тащи с мясом! — захохотал старый солдат.

Все засмеялись. И только Федоров нахмурился.

— Зубоскал, — покачал он головой, — все сразу хочешь! А сразу-то и Москва не строилась…

— Это безусловно, — сказал Сережка, черпая ложкой пустой кулеш.

После ужина начали укладываться спать.

Заснули поздно. Многие ворочались с боку на бок, раздумывая о том, какая будет жизнь и заживут ли они лучше, чем жили у кулаков. Вместе со всеми остались и ребята, но с непривычки ночевать на свежем воздухе, они спали плохо.

* * *

Мишка вскочил ни свет, ни заря. Было еще темно. Вокруг стрекотали кузнечики. Над лесом, за озером, поднималась багряная заря. Мишка розыскал среди спящих Костю и Пашку и, разбудив их, предложил им поудить рыбу.

— Пока все спят — на уху в два счета натаскаем!

Костю послали за удочками. Мишка и Пашка начали искать червей, а когда над озером просветлел край неба и по воде потянулись туманы, ребята сидели в камышах, выдергивая свистящие лески из воды, выкидывая на мокрую от росы траву красноперых окуней, золотистых лещиков, язей и плотву.

Перед рассветом началось движение.

Первым проснулся Никешка. Вскочив с земли, он побрел к озеру умываться. Увидев ребят и трепыхающуюся по берегу рыбу, Никешка остановился и лениво почесал живот.

— Вот тебе и на, — сказал Никешка, направляясь к ребятам, — я-то думаю, к чему бы мне попа во сне видеть?! Оказывается, — к ухе!

Никешка подошел к озеру, нагнулся, плеснул пригоршней воды в лицо, вытерся подолом рубахи и, вытянув из кармана складной нож, принялся чистить рыбу.

На рассвете ели уху. Юся Каменный обсасывал косточки и покрякивал:

— Важно… Ей-богу, важно!

Похвалили уху и все остальные.

После завтрака Федоров закурил и сказал:

— Теперь, значится, должен я сказать вот что. Гусей в нашем хозяйстве имеется сто двадцать. Старых конечно не считаем. Старых вернуть придется; да за каждого старого по два гусенка придется отдать. Стало-быть остается нам чистых 89 штук. Кроликов у нас 56 штук. Хлеба хватит на два месяца. Разной крупы — месяца на три… Деньгами мы имеем… всех капиталов… сто четырнадцать рублей и 36 копеек. Это, так сказать, хорошо. Однако земля не запахана и вообще… Конечно плуг у нас имеется, борона, к примеру сказать тоже есть, а лошади безусловно нет и не предвидится… Вот значится…

Федоров бросил папиросу на траву и притоптав окурок сапогом поднялся с земли:

— Работать надо… Здорово надо будет работать… Может с кровью все достанется, однако без работы ни чорта не выйдет… Вот уха к примеру. А ухой — во как можно кормиться… Стало-быть ребята пущай возьмут на себя рыбу, а мы безусловно все остальное… Теперь дело такое значится: есть у нас конечно деньги. Для общего хозяйства деньги не малые… Однако надо рассудить, на какую надобность затратим мы капитал?

— Что ж — сказал Кузя, — деньги твои, ты и рассуждай.

Федоров покачал головой.

— То-то, что не мои… Наших денег, то исть ребячьих и моих, семьдесят один целковый, да другие внесли сорок три рубля тридцать шесть копеек… Ну, а как решили мы жить сообща, стало быть выходят деньги общие и расходы по ним должны сообща обсуждаться.

— Корову надо бы, — сказал Кузя.

— Лучше лошадь! — крякнул Сережка-гармонист.

— Овец бы, — робко вставил Рябцов, который ни копейки не внес в общий котел и потому не считал себя вправе давать советы.

Федоров повернулся к Кузе.

— Корову, говоришь? А на кой ляд она?

— Вот на! Какие ж мы хозяева, когда без коровы будем?

— Пустое говоришь! Одна корова на всех — все равно без пользы. А насчет лошади, так скажу прямо: прокорм дороже станет, потому земли у меня кот наплакал. Овец конечно не вредно было бы развести, однако дело наше такое, надо закупать то, что сразу пользу может дать. Мое мнение такое: закупить на все деньги гусей, породистых кроликов и корму… От гусей к примеру можно осенних цыплят получить, а кролики до зимы успеют еще два помета дать.

— Будет ли толк-то?

— Будет, — уверенно сказал Федоров, — жил когда я в городе, так там в больницу заходить случалось… Доктор в больнице этой разговорился как-то со мной… Ну конечно раз больница — стало-быть и больные, а если больной человек, так давай ему нежную пищу. Ну, вот и говорит мне доктор: для больного, грит, кроличье мясо — самое разлюбезное дело… И деньги большие дают за мясо кроликов… Доктор конечно седой, однако польза от него может быть большая. А с гусями до столовых податься можно. Там их с руками оторвут… В кооператив опять же… И еще взять к примеру пух от кроликов — раз, от гусей — два, мясо — три и тому подобное. Пока что кроликов да гусей надо разводить, а там посмотрим, как быть…

После недолгих разговоров было постановлено купить на все деньги гусей, кроликов и корму. В город решили послать Федорова. Ему же поручили узнать насчет объединения в артель, а Мишка попросил его поговорить подробнее с заведующим аптечным складом.

* * *

В полдень Федоров ушел.

Весь этот день работали, устраивая, удобное жилье. Сначала думали строить настоящий дом, но постройка дома потребовала бы много денег, времени и леса.

— С лесом заест. Вот главное! — озабоченно вздыхал Рябцов.

С лесом было действительно скверно.

После того, как устроили загон для кроликов, на делянке Федорова осталось всего лишь пять больших сосен.

— Из этого леса дома не выстроишь! — чесал в затылке Сережка-гармонист.

— А землянки ежели наладить? — предложил Никешка..

Миша Бондарь махнул рукой.

— Землянки-то, чать, тоже дерева требуют.

— Это безусловно! — поспешил согласиться Никешка.

— Может надел имеется у Федорова?

— Надел-то есть, да только двенадцать верстов до наделу! На чем бревна возить будешь?

— А на кроликах! — захохотал Никешка.

— То-то что на кроликах!

Миша Бондарь в раздумье посмотрел на сосны и сказал:

— А что ежели эти сосны спилить на сажень от комеля, а сверху положить досок?

— Ну?

— А бока-то, как? Продувать ить будет!

— Бока плетнем, да глиной уделать можно!

— Что ж, предложение дельное! — обрадовались коммунщики.

Работа закипела. Не прошло и часу, как от сосен остались одни стволы немногим выше человеческого роста.

Ребята работали вместе со всеми, не покладая рук, в то же время беседуя между собой.

— Меня, — говорил Пашка, — отец драть будет вечером. Бабка говорила.

— За что?

— А с коммунщиками чтобы не путался.

— Ого! — воскликнул Сема, — а у меня наоборот: мене батька слова против не говорит. Ты, грит, ешь там, а домой только спать приходи, а работать заставят, не работай.

Постройка жилья подходила к концу.

Пространство между стволами заделали ветвями и размоченной глиной. Сверху положили горбуши, оставив только проход для будущей трубы. Жилище вышло неказистое, однако в нем было сухо, оно могло предохранить от непогоды и жары. Единственным недостатком был низкий потолок. Но на это никто даже внимания не обратил.

Никешка из сучьев и жердей сколотил топчаны и поставил их к стенам. Ребята притащили хвою, которую положили на топчаны вместо матрацов. Эти постели покрыли армяками. Рябцов усыпал пол чистым озерным песком, а Миша Бондарь приколотил к стенке портрет какого-то человека в очках и с бородкой.

— Кто это, Маркс что ли? — поинтересовался Кузя.

— Ну, Маркс! Сказал тоже. У Маркса борода будет погуще и сам он костью пошире опять же…

— Кто ж это такой будет? — задумчиво протянул Никешка, рассматривая портрет.

— Да я и сам не знаю, — сознался Бондарь. Тут это у кулака одного случилось служить. Ну, проработал стало быть у него два месяца и того… начал просить, чтобы договор заключить. Просил я его честью, а он шум-скандал устроил. Короче говоря, выгнал меня взашей, а заместо платы вот этот портрет кинул в лицо. Плюю, грит, на все законы ваши и ногой на портрет наступил. Вот, грит, жалуйся ступай! Ну конечно подобрал я этот патретик и ушел.

— В суд бы надо подать!

— Это безусловно. Председатель того совета тоже советовал мне судиться, да только до городу надо ехать 70 верстов. Подумал я, подумал, да и плюнул.

— Дела-а-а! — покачал головой Юся. — И однако может быть с какой-нибудь гидры снято?

— Раз кулак ногами топтал патрет, должно быть с хорошего человека сделан рисунок, — рассудил резонно Никешка.

Так появился на стене первого жилища коммунщиков портрет, который впоследствии чуть-было не устроил им крупную неприятность.

Если бы знали батраки, чей портрет глядит на них со стены, они конечно выбросили бы его вон, втоптали бы в грязь ногами. Однако никто из них не знал других портретов, кроме Маркса и Ленина, поэтому на стене остался висеть портрет незнакомца, который посматривал на батраков колючими, змеиными глазами.

Интересное письмо

На другой день Юся Каменный стоял на берегу озера, внимательно его осматривая и наблюдая за его ровной поверхностью. Внимание Юси привлекал небольшой, зеленый островок с двумя чахлыми березами посередине. Островок был отделен от берега проливчиком, шириною в пять-шесть метров. У берега было неглубоко. С берега можно было видеть дно, покрытое мелкой галькой.

— О чем задумался, детина? — хлопнул Юсю по плечу Рябцев.

— Насчет островка, — сказал Юся, — думаю, хорошо бы кроликов определить туда. Сегодня утром засыпали мы корм кроликам, так ходы заприметили под плетенем, а кое-где и плетень прогрызен слегка… Думаю, улепетнут наши кролики, ежели мы их в загоне держать будем.

— Стало-быть на остров хочешь переправить их?

— А плохо разве?

Предложение Юси сообщили всем. Против этого предложение не раздалось ни одного голоса. Особенно горячо поддержали Юсю ребята, которые уже два дня с беспокойством наблюдали за кроликами, пытающимися удрать из загона.

До полдня приготовляли кроликам новое жилье. На самом высоком месте островка поставили клетки, вокруг клеток понатыкали веток с таким расчетом, чтобы они давали тень. Потом в корзинах перетащили кроликов на островок и выпустили их на волю.

Перед обедом купались. Никешка на потеху ребят делал в воде «свечки», плыл «пароходом», изображал лешего и, весело отряхиваясь, хохотал:

— Жрать нечего, да жить весело! Эх, ходи-крути!

Ели уху и кулеш, после чего курильщики забрались на топчаны и, покуривая цыгарки и трубки, смотрели вверх, на просвечивающееся сквозь решетчатый потолок голубое небо.

— От того казак и гладок, что поел да на бок, — шутил Никешка, потягивая трубочку.

— Пожди, — засмеялся Миша Бондарь, — это завсегда так на новоселье-то. Федоров приедет, посмотрим чего запоешь.

— А что — Федоров? Земли ить не привезет в кармане.

— А кролики? Гуси?

— Э, за ними небольшой уход потребуется… Землицы бы! Землица она бы задала работы…

* * *

Однажды вечером, когда все сидели у костра, переворачивая в горячей золе картошку, на озере уныло запели уключины и под веслами заплескалась вода.

Кто бы это мог в такой час?

Ребята вскочили с мест.

— Наша лодка, — сказал Мишка, всматриваясь в темноту, — вроде бы батька едет.

— Ну, гляди теперь, ребята, в оба! — постращал Никешка. — Отец-то, чать, драть вас едет…

Все с любопытством глядели на батьку Мишки и Кости, который стоя в лодке быстро гнал ее одним веслом к берегу.

— Здравствуйте, — сказал батька, выскакивая из лодки.

— Здравствуй, коли не шутишь! Присаживайся, гостем будешь.

— Шинпанским угостили бы, да ключ от погреба за роялю упал.

Все захохотали.

— Ох, вострый этот Никешка! Мертвого рассмешит!

Батька смеялся до слез. А потом вытер корявым пальцем слезинки с глаз и сказал:

— Кулачье-то наше с ума спятило.

— А что?

— Да разошлись-то вы все… Время — самый посев, а тут такое дело… Беда! Федорову грозятся ребра поломать… Силантий седни жену в соседнюю деревню послал, чтоб значит, батрака нанять, а сам в поле поехал.

— Силантий?

— Ну ж, занятная штука…

— А вы что ж, — осмотрелся по сторонам батька, — и шалаши здесь построили? Не у Федорова разве будете жить?

— Ни… Негде там всем… Это одно, а другое то, что здесь будет все наше обзаведение, да и земля — вот она… Под боком лежит…

— Федоров свою избу под чего-то такое нужное хочет приспособить…

— Сушильню там сделаем…

— Однако, — неодобрительно покачал головой батька, — а вы что ж: лежите, да покуриваете?

— А ты присоединяйся к нам, ложись рядышком, — засмеялся Никешка.

— Шуткует он, — сказал Кузя, — с кроликами возились да обедали сейчас. Вот и отдыхаем!

— Ну, ну!

Батька поглядел на ребят:

— Ева, какие енералы!..

— А тебе что, жалко? — вступился Никешка за ребят, — пущай себе живут на свежем воздухе… Буржуи деньги за это платят, а мы их бесплатно пользуем воздухом.

Все засмеялись.

— Ну, вострый чорт!

— Ох, уж этот Никешка. Язык у него, будто шило, так и колет, так и колет.

Батька ухмыльнулся:

— Весело живете!

— Капиталов нет, сторожить нечего, оттого и веселы! — сказал Юся.

— Ну, ну.

— Это верно! — подхватил Никешка, — у нашего брата такая уже планида. Веселись себе, да поменьше думай.

— Ой ли? — снова усмехнулся батька, — стало быть и за дело взялись ради смеха?

— Слушай ты его! — рассердился Кузя. — он тебе наговорит.

Батька сидел посмеиваясь, а потом приподнялся с земли, вынул из кармана примятое письмо и подал его Мишке.

— Из городу привезли!

Письмо было вскрыто:

— Думали с матерью деньги в нем, а тут каракули-маракули. Соседу хотели дать прочесть, да ить ты сам грамотный. Читай-ка.

Мишка развернул письмо и, спотыкаясь на каждом слове, прочитал:

«Дорогие товарищи, Миша и Костя!

Наш папа жил в вашей деревне летом и рассказывал, как вы живете и как нет вас даже пионерского отряда. Об этом мы узнали недавно, потому что лето мы провели в лагерях, а всю осень и зиму наш папа был в командировке. Очень жалеем, что не могли узнать об этом раньше. Но лучше поздно, чем никогда. Напишите нам, как вы живете и какие есть у вас книжки и есть ли пионерский отряд и комсомольцы. Как работает ваш радиоприемник…»

— О! — вспомнил Мишка, — радио-то сюда перетащить надо…

— Да ты читай, — сказал батька, — посмотри нет ли чего на счет денег. Может деньги обещают прислать…

— За что? — удивился Мишка.

— А так просто. Теперь, говорят, в городе страсть сколько этих чудаков.

Мишка посмотрел на письмо и сказал:

— Нет. Про деньги ничего тут не написано.

— А-а! — разочаровано протянул батька, — ну тогда я пошел. А вы домой не очень торопитесь. На картошке сидим.

Батька ушел. Мишка собрал ребят и прочитал им письмо.

Подумав немного, ребята сообща написали такой ответ:

«Дорогие товарищи, Кир и Владик!

Письмо мы ваше получили и все находимся в добром здоровии, чего и вам желаем. А еще кланяются вам Катька, еще кланяется Пашка, Семка, Коська и я, и еще кланяется Васька и Петька. Пионеров у нас тут нет и комсомольцев нет. Один мордобой по праздникам бывает. И еще сообщаем, что мы очень здорово голодали в эту зиму. Власть нам помогла хлебом, но сейчас уже съели. А мы теперь сделали артель. К Федорову, который с нами разводит кроликов и гусей, собрались батраки и он всем объяснил, как через артель можно дойти до такой жизни, где люди живут в дворцах и все чистые и на обед завсегда щи с мясом, а каша обязательно с маслом, и у всех есть сапоги и штаны. Многие не верили, что может быть такая прекрасная жизнь, и остались у своих кулаков, но шестеро живут теперь артельно. Сейчас мы разводим кроликов и гусей, и ничего нас еще нет, кроме шалаша, а на обед кулеш и рыба. Но вы не думайте худого про нас. Если нет у нас сейчас ничего, так это с того, что мы еще и работать не начали. Насчет книжек хорошо бы такую, где большими буквами описано как ходить за кроликами и за гусями, чтобы давали они больше пользы».

Письмо было прочитано всем и заслужило всеобщее одобрение. Никешка поинтересовался узнать, кто такой папаша этих ребят, а когда Миша сказал, что отец этих ребят — очкастый, Никешка подмигнул смешливо глазом и с дымом выпустил.

— Ну, и выходит, что над вами очкастики шефство теперь взяли. Мармеладу теперь пришлют. Это уж беспременно… Был я еще когда в царской армии при Керенском, так помню — барыни брали шефство. Письма были. Дескать, дорогой солдатик, посылаем тебе карамельку и желаем успеха… Баловство все это.

— Ребячье шефство это пустое конешно, — сказал Рябцев, — однако работал я в прошлом году вест за двести отсюда, так там мужики устроили машинное товарищество. Устроить-то устроили, да только того нет, сего нет, да и деньжат нехватает. Вот тут-то и пригодилось шефство. Завод один за деревню взялся, и деньгами помощь оказывали и ремонтировать машины приезжали… Ух, пошла деревня вверх.

— Чего ж ты ушел оттуда?

— Местность не понравилась мне. Болото кругом. Тоска смертная. Ну, и ушел. А так ничего было. С комсомольцем одним, который приезжал шеф тоже, значит подружился я в ту пору крепко. А он по механике был спецом. Ты, грит, Рябцов, оставайся. Трактористом будешь. Однако очень места там гиблые. Сердце гниет, как смотришь. Ну, и ушел оттуда.

Чудесное превращение людей в лошадей

Надел Федорова был равен двум с половиной десятинам. Земли как будто и не много, однако запахать такую площадь без лошади было довольно трудно.

Кузя долгое время бродил по наделу, ковырял землю палкой, а когда вернулся в шалаш сказал:

— Да он не трогал ее два года! Попробуй-ка разодрать землицу.

— Зато урожай даст хороший после такого отдыха, — утешал Пронин.

Никешка засмеялся.

— Ты сначала запаши, там и урожай снимай. Урожай-то должон быть хорошим, да вить…

— Да ну тебя! — рассердился Юся Каменный. Толком надо говорить!

— А толк один — пахать надо?

— Пахать не штука, было бы чем!

— А чорт! — выругался Юся, — да что это в самом деле? Будто адиеты стоим, да рассусоливаемся. Чем, чем!? Лопатами перетряхнем — вот чем!

— Напашешь, пожалуй!

— Сколь-нибудь да сделаем!

— Говори, не говори, а от лопаты не уйдешь!

После горячих, но бесплодных споров решено было поднимать землю вручную.

— Ни черта больше не придумаешь! — сказал Юся.

С лопатами в руках двинулись к Федоровскому наделу и молча приступили к работе, взрывая землю и разбивая черенками комья. Проработав час, Юся Каменный бросил лопату в сторону и крепко выругался:

— Чепуха, а не работа!

Тогда все выпрямили спины и оглянулись назад.

За час работы было перепахано вручную несколько метров, а все упарились уже изрядно.

— Братцы, — сказал Юся, — к чорту лопаты. Даешь плуг сюда.

— И трахтор, — засмеялся Никешка.

— Без трактора никак не обойдемся.

Юся Каменный расстегнул ворот рубашки и сказал серьезно:

— Шутить после станем, а сейчас тащите плуг. Я за жеребца. Алешка Рябцов и Мишка Бондарь в пристяжные, Никешка и Кузя на вылете, а Сережка за плугом пойдет.

— Ты что ж, всерьез?

— Какие тут могут быть шутки? Давай, хлопцы, плуг! Нечего стоять!

— Много ли напашем так?

— Попробуем — увидим!

Сережка гармонист засмеялся.

— Ну, которые назначены в жеребцы, айда за плугом!

С шутками и смехом притащили плуг. Шестеро впряглись, седьмой, Сережка-гармонист, пошел за плугом. Веревки врезались в плечи. Лемехи, скользнув по дерновине, вошли в землю, отвернув жирные пласты. Пройдя десяток метров, «лошади» заворчали.

— Вот-дак пахарь! — сказал Кузя. — Да рази так пашут?

И тут же Сережку превратили в лошадь, а Кузя встал за пахаря. Но протащив плуг метров сто, Никешка остановился:

— Эх, Кузя, Кузя… Хорошо, брат, что лошади говорить не умеют. А уж когда б они хоть слово могли сказать, ни один хозяин не взял бы тебя пахать… Ну кто же так пашет? Дай-ка сюда!..

Никешка встал на место Кузи.

Так сменяя один другого, они работали до полден. За это время вспахали хотя и немного, но все же больше, чем можно было бы взрыть лопатами.

Тем временем ребята ловили рыбу, кормили гусей и кроликов, Катя варила уху и кулеш.

После обеда работа пошла быстрее, да и работать стало легче. Почти все теперь приноровились к своим лошадиным обязанностям и тащили плуг, как сказал Никешка, не хуже силантьевского жеребца. Глядя на больших, ребята вытащили борону, и с хохотом и шутками потащили ее по пахоте, посадив самого легкого изо всех Костю на борону, вместо груза.

В поле оставались до темноты. Темная нива, окутанная янтарно-желтым светом заходящего солнца, дышала крепким земляным духом, от которого кружилась голова. С озера поднимался туман и были слышны всплески крупной рыбы. Далеко где-то кричали дергачи. Юся, кинув постромки наземь, гаркнул:

— Кончай… Ай-да в стойло!

Шутка Юси успеха не имела. Все устали до такой степени, что у многих дрожали ноги и каждый стремился скорее добраться до места и растянуться на топчане.

— А полдесятины, пожалуй, вспахали, — подумал вслух Никешка, шагая по вспаханному полю.

— Ну-да! — фыркнул Сережка, — уж больно ты размашисто пашешь, брат.

Но этот спор никого не интересовал.

— Завтра увидим, — сказал Юся.

Спускаясь с холма, коммунщики увидели костер около шалаша и в багровых отсветах огня лошадь, впряженную в повозку. У костра сидело двое.

— Похоже, будто Федоров приехал…

— А лошадь чья?

Тут Рябцов не выдержал и гаркнул во всю мощь легких:

— Эй, у костра!

— Эге-ей! — прокатился в ответ голос Федорова, — торопись к ужину, пока мы сами не съели.

У костра сидели Федоров и Тарасов, покуривая городские тоненькие папироски, в стороне стояла лошадь Тарасова с возом разных корзин и мешков.

— Ну, здорово! — вскочил Федоров и начал пожимать всем руки. — Как тут? Ничего? Событий никаких? Ну, ну, садитесь. Ужинать будем. А шалаш тут у вас что надо…

В костер полетели смолистые лапы. Фонтан золотых искр метнулся вверх. На траву бросили два мешка, а на мешки Федоров начал кидать разные свертки и пакеты.

— Мамка с городу вернулась, гостинцев привезла! — захохотал Никешка.

Коммунщики рассмеялись.

— Ну ж, вострый какой, чорт! Ничего-то уж он не пропустит!

Посмеиваясь и подшучивая, приступили к ужину. Ели колбасу, консервы, холодец с хреном и пили настоящий чай с крепкими, словно камень, баранками. Пригласили к ужину и Тарасова, но он отказался.

— Благодарствую… Недавно закусывал по дороге.

После ужина коммунщики, несмотря на усталость, не пошли спать, а усевшись в кружок повели беседу.

— Выкладывай, Федоров!

— А может Тарасова отпустим спервоначалу, — предложил Федоров. — Второй раз подвозит меня! все за спасибо! Неудобно держать-то…

— Сочтемся, — махнул рукой Тарасов, — а торопиться мне некуда. Совещайтесь, я покурю пока.

— Ну, что ж, — сказал Федоров, — коли так сиди… Я тут коротко… В двух словах… Начнем, значится, с мелочей, а там перейду на главное. Прежде всего приятная для ребят новость. Заходил я к заведующему аптечным складом. Толковал, конечно. Хороший такой человек. Сам хотя и в очках, но оказывается коммунист. Как узнал я про это, так все ему и рассказал по порядку. Короче говоря, прислал он книжку, как собирать лекарственные травы и какие, и вместо аванса сушилку такую со всеми приборами. Хотел было я сказать, нельзя ли, дескать, деньгами, да уж больно человек хороший. Сует мне сушильню, а сам говорит, не уставая. Бумажка, которую получили на той неделе — правильная бумажка и можно по ней начать заготовку. Ну, был я, безусловно, в земотделе. Про артель никакого разговора. Когда захочешь, тогда и приезжай оформляться. А вот насчет аванса — потруднее дело будет. Там надо заявленье писать, то да се. Глядишь, пока получишь — дня три потеряешь, дни-то сейчас вона какие горячие. Спервоначально хотел было я остаться. Думаю, говорят три дня, а может и в два управлюсь получить, но тут меня надоумил один человек плюнуть на кредиты.

— Богатый, что ли?

— Да не богатый, а такой, вроде бы и не дурак… С деньгами, говорит, хорошо, когда берешь, а отдавать их — ох, как не хочется, с долг, грит, пара пустяков забраться, а вылезать почнешь, калоши теряются. Сам он из коммуны одной. Ну, вот, и говорит мне: ты, грит, на контракцию поднажми. Договора, грит, заключай. В контракции, грит, больше силы, чем в авансах, а главное — процентов выплачивать не надо.

— Это безусловно! Процент хотя и небольшой, однако рублями в крестьянстве не очень-то можно кидаться.

— Это хорошо, что от аванса отказался.

— Я так и сам подумал, — кивнул головой Федоров. — Ну, а с контракцией интересное дело получается… Как пошел я по этим самым ходить, аж голова закружилась… Все-то городу нужно, все-то ему давай, сколько дать можешь. Все забрать обещают. Да еще один к другому посылают: иди, грят, вот такому-то может тоже полезен будешь… Ну, и дела! Один грит нельзя ли пудов сто сушеных белых грибов? Другой спрашивает для дубления кожи ивовой коры. Третий чуть ли не сует деньги в руку: дай, грит, этих кож в каком угодном количестве… Прямо голова кружится… Гляжу — не город это, а пасть такая, открыта широко и зубами щелкает: дай, дай да подай… Рисково живет теперь народ. Все, что ни есть на рынке — под метелку очищает.

— С чего бы это?

— С чего? А с того самого, чего у нас не хватает.

— Н-да! — вставил в разговор свое словечко Тарасов, — зарабатывать стали в городе оглушительно. По 200 да по 300 целковых некоторые выгоняют.

Федоров подбросил в огонь сухие сучья и сказал:

— Одна беда, контрактовать нам нечего. Требуют вагонами, а то, что мы имеем — в мешках унести можно… Эх, чорт побери, всей бы деревней начать делами ворочать…

— А ты так ничего и не сделал?

— Ну, вот, сушилку дали на аптечном складе. Плодовощсоюз дал семян кормовой свеклы, моркови да турнепса… В больнице договор подписал, чтобы кроликов поставлять. Как первую партию в 50 штук привезем — получаем за 50 и за 200 штук вперед… Ну, а теперь скажу, чего я закупил. Привез я еще 20 штук кроликов да 26 породистых гусей, два мешка овса и вот закуску на ужин. Тут и все деньги.

— Овец бы парочку следовало закупить — вздохнул Рябцов.

— Парочка — пустое дело… Уж ежели разводить, так большими партиями закупать надо, — запыхтел Тарасов.

Юся Каменный рассказал Федорову о переезде кроликов на островок, а потом, перебивая друг друга, все начали рассказывать о том, как весь день они пахали.

— А как выходит? — заинтересовался Федоров, — ничего? Похоже?

— Запашка глубокая, только тяжело больно. Ладно, завтра одним больше будет. Я-то ведь ведь сильный. На плечах не хуже когда-то бычков таскал…

Кончив затянувшуюся беседу, коммунщики начали разгружать воз. Клетки с гусями и кроликами вычистили тут же, положили свежую подстилку, засыпали корму и налили чистой воды.

— Ладно, живет до завтра.

Тарасов, наблюдая с любопытством за работой, чесал затылок, а вскочив на подводу, крикнул:

— По-хозяйски относитесь к добру… Однако завтра приду смотреть, как пахать будете…

И уехал.

Ничего в волнах не видно

Утром Федоров переписал всех на бумагу: больших — на одном листе, малых — на другом.

Получился такой список:

1. Федоров Иван

2. Мих. Бондарь

3. Кузя Игнатьев

4. Ник. Бубнов

5. Сережа гармонист Лепкин

6. Юся Каменный

7. Алексей Рябцов


1. Санька

2. Мишка

3. Катя

4. Костя

5. Семка

6. Васька

7. Пашка

8. Петька


— Всего у нас стало-быть пятнадцать душ, — сказал Федор. — Хватит!

— Не в том дело, что мало. Надо, чтобы толк был от этого, А не то суетня одна получится… Порядок давайте установим… я думаю, мы сделаем так: Ваську, Семку и Петьку нарядим удить рыбу. Остальные ребята пускай собирают травы. Катя будет у нас за хозяйку.

Катя покраснела и закрыла лицо руками:

— Дык…

— Чего еще?

— Я ж не умею…

— Врет, врет! — закричали ребята. — вчера и кулеш и уху варила.

— Ну, коли так, назначаем Катю временной поварихой, а там посмотрим… Остальные пахать.

— Это — да! — сказал Никешка, — дело теперь колесом пойдет.

— А корм-то кто задаст зверью?

— Эка — голова! — ударил себя по лбу Федоров, — про главное-то и позабыл. Пожалуй Кате придется взять на себя и это дело… Или вот что: удить рыбу хватит и двоих, а третий поможет Кате покормить птицу и кроликов. Гусей привезенных пока не выпускайте. Дайте им побольше корму на сегодня. Кроликов перетащите на островок. Ну, кажется все… Пошли!

Солнце выкатилось из-за леса, словно пылающее тележное колесо. По озеру заклубились редеющие туманы. Над полями медленно потянулись черные стаи воронья.

На пашне слышалось только кряхтенье. Кузя тащил постромки, открыв широко рот и тяжело дыша. Юся Каменный шел, опустив голову вниз и волосы свешивались ему на глаза, Федоров шагал, голову вверх. Крупные капли пота стекали со лба на нос.

Пахать было трудно. Земля уже два года лежала необработанной: была она ссохшаяся и твердая; комья ломались, как камни; лемехи при толчках вылетали из земли. Никешка, словно приросший к плугу, пахал усердно, забыв про все на свете. Работа была тяжелой особенно потому, что плуг тащило шесть человек, которые тянули его неравномерно, то ослабляя постромки, то дергая так, что Никешка чуть было с ног не валился. Но твердой и опытной рукой он вел плуг и резал землю, откладывая широкие, прямые полосы..

В полдень на пашню прибежала Катя. Она принесла кулеш и уху и, поставив все это в тень, сказала несмело:

— Идите полдновать, дяиньки!

— Конча-а а-ай! — закричал Федоров.

Никешка выдернул плуг и, повалив его на бок, расстегнул мокрый ворот рубахи:

— Вот дочку нажить довелось… Ну, спасибо тебе, красавица, спасибо… Подсаживаясь к котелкам, Кузя посмотрел на девочку и спросил:

— Чья ж это будет?

— А бабки Степаниды! — ответил за Катю Федоров.

— Богомолки, что ли?

— Во-во! Сама-то старая сумашедчая… Крестик себе сделала из прутиков… Целыми днями в бане торчит. На манер святой отшельницы. А девчонку посылала «в кусочки».

Федоров посмотрел на Катю и засмеялся:

— Бабка-то твоя поди уже окачурилась без тебя?.. Кто теперь кусочки собирает ей?

Катя отвернулась.

— Ну ее…

— У нас стало-быть лучше?

Отдохнув немного после обеда, коммунщики снова впряглись в плуг и снова, хрипя и обливаясь потом, потянулись с постромками на шее по пахоте.

После полден приехал Тарасов. На телеге у него лежал плуг, но лемехи были чисты. Видать Тарасов только, только собрался на пашню.

Увидев Тарасова, Никешка закричал дурашливо:

— Тпру… Стой, вороны-удалые!.. Закуривай!..

Глубокая тишина висела над землей. Раскаленный воздух слепил глаза и дышал таким зноем, что все вокруг казалось белым, дрожащим пламенем. Где-то в вышине, недоступной глазу, звенели жаворонки. Небо висело раскаленное и чистое, лишь кое-где в ослепительно-синих просторах плыли редкие облака, словно клочья белого пара.

А на земле пошаливал сухой и горячий ветер, катился по пашне, поднимая сухую пыль, взвивался вверх и поверху летел к лесу, ероша зеленые кроны деревьев.

— Ух, сушит как! — сказал Тарасов, слезай с телеги.

Федоров вытер рукавом проступивший на лбу пот и спросил:

— А ты что же? Не запахал еще разве?

— Свое запахал, — почесал переносицу Тарасов, ну, и это…

Коммунщики насторожились.

— Одним словом вам приехал помочь, — выпалил Иван Андреевич, — да только вы не говорите в деревне..

— Дорогуша! — полез Никешка с распростертыми объятиями, — дозволь к бороде твоей приложиться.

Коммунщики весело переглянулись, а Федоров, улыбаясь во весь рот, подошел к Тарасову и положил ему руку на плечо:

— А что, Иван Андреич, — сказал Федоров, — человек ты одинокий, вроде бы, как и мы… Чего бы тебе не присоединиться к нам? Тоже ведь живешь не ахти как. День голодный — два дня так. Ну, вот и давай бедовать вместе.

— Это верно, — сказал Тарасов, — на миру и смерть красна. Только…

— Ну?

— Я уж лучше так подмогу вам, — а там в случае чего, мало ли что может бывать, вы мне подможете…

Уговаривать Тарасова не стали. Время не такое было, чтобы тратить его на разговоры. Нужно было торопиться перепахать землю и начать строить жилье на зиму.

— Ну, спасибо и на этом, — сказал Федоров.

Помощь Тарасова подоспела во-время. На другой день крольчихи метали второй помет, и для крольчат пришлось устраивать новые вальеры с гнездами.

На пашню уехали Юся, Бондарь, Рябцов и Сережка. К рассвету прибыл и Тарасов. Он начал пахать целину, а коммунщики приступили к перепашке всего запаханного за эти дни.

Федоров и Никешка в это время возились с крольчихами. Кузя мастерил клетки. А когда крольчихи закончили помет, Никешка и Федоров отгородили кусок островка плетнем и за плетень пересадили всех самцов.

— Вчерашних-то привез которых — тоже будто вот, вот!.. Никешка поймал одну крольчиху за уши и погладил корявыми пальцами ее вздутый животик.

— Чую, шевелятся под пальцем!

— Да они теперь — смотри только, — озабоченно произнес Федоров: — сегодня и то уж одна шерсть начала выдирать из шкуры…

— А это что же, окот? — поинтересовался Никешка.

— Первый признак… Как начала шерсть дергать из себя, смотришь, и гнездо появляется, тут уж наблюдай только… не зевай…

— И плодовитые ж они, дьяволы!

— Коровы бы так несли, — усмехнулся Федоров. Шути не шути, а четыре помета в год дает крольчиха… Это с толком пометы, а некоторые по 8 да по 10 пометов берут. Только мельчают кролики от этого… Гнаться нам за таким приплодом — не расчет.

— Это верно, — сказал Никешка, — и четырех за глаза… Вона, их какая гибель… Промежду прочим, антересно знать, сколько может принести крольчиха самое большее?

— Некоторые семнадцать штук приносят… Да сейчас вот эта, — показал Федоров пальцем на крольчиху с опушенным ухом, — пятнадцать штук подарила. Вона она какая… Еще бы два и полный рекорд… То то ребята обрадуются.

В то время как происходил этот разговор, ребята обливались потом в избе Федорова. Сухой жар смешивался с крепким полынным запахом и душистым сладковатым дыханием цветов. Ребята дышали этим густым, целительным воздухом и, несмотря на утомительную работу, чувствовали себя прекрасно. Легкий аромат ландыша и терпкий дух сонной одури слегка кружили голову, но на такие пустяки никто даже внимания не обращал.

Сняв рубахи, ребята суетились по избе Федорова, перевертывая в сушильне листья и корни, посматривая за термометром, увязывая в пучки подсушенную траву и цветы.

Под потолком, на протянутых во всех направлениях веревках, висели пучки лекарственных трав. Полати, столы, печки и лавки были завалены лекарственными корнями. За эти дни ребята выполнили почти весь заказ склада. Оставалось собрать липовый цвет, который еще не появился на липах, а там уж можно было отправлять заказ в город.

К вечеру, замкнув избу, ребята побежали к озеру сообщить о конце работы. А тут их ждала другая приятная новость.

— Пока вы с корнями возились, кролики приплодом вас пожаловали.

— Молодые?

— Молодым рано еще! Старые постарались!

— Так они ж недавно котились!

— Эва, — засмеялся Федоров, — да ить четыре помета дают кролики.

— В год? — разинули рты ребята.

— Ясно в год!.. Одним словом поздравляю с прибавлением семейства… Ну-ка, угадайте сколько?

— Сто! — закричал Пашка.

— Сто двадцать!

— Двести!

— Ну, ну, уж и двести…

— А сколько?

— Сто шесть штук… Однако все такие крепкие, любо дорого смотреть.

Другую приятную новость принес с пашни Каменный.

— Кончена запашка! Завтра сеять можно.

— Уже?

— Здорово!

— А ведь завтра и вправду сеять можно! — посмотрел Никешка на бледножелтый закат. — Утречком засеем, к вечеру глядишь, смочит… в самый раз сеять!

Решено было засеять гектар картофеля, гектар кормовой свеклы и гектар моркови.

— А хлеб?

— Хлеб?.. Хлеб, братцы, тю-тю… И зерна нет, да и расчета мало хлебом сейчас заниматься… Хлеб покупать придется… А главное — время упустили.

Федоров, загнул палец и с расстановкой сказал:

— И было бы зерно, так смыслу нет засевать его. В большом хозяйстве безусловно есть расчет, с нас что? Какая это земля? Огород, а не надел… А тут прямой смысл: картофеля соберем с десятины по меньшей мере полтысячи пудов, да моркови тысячу пудов с гаком, а кормовой свеклы тысячи три-четыре пудов непременно уродится. С таким кормом впору и скот разводить и птицу откармливать.

В это время вернулся из деревни Сережка-гармонист, который ходил в деревню менять муку на печеный хлеб. Он положил каравай хлеба на траву и сказал:

— Загодя считать нечего… Ты в своем огороде что садил?

— Капусту… А что?

— Да ничего… Свиней кто-то пустил в огород… Все как есть сожрали… Так что, брат, ничего в волнах не видно… Осенью барыши подсчитаем.

Ласточка, которая медведь

Теперь было ясно, что хозяйничать придется не легко.

— Это еще цветочки, — сказал Никешка, — а чем дальше, тем хуже будет. Кулачье — оно постарается. Увидит, на ноги начнем становиться — тогда держись только.

Никешка набил трубку махоркой и закурив сплюнул в костер.

— Помню началась это Октябрьская революция. Батрачил я в ту пору в селе Суходолы. Богатое было село. Кулаков, что собак нерезанных. Ну, конечно началась революция. А тут именье под боком… Сам граф как понюхал, чем пахнет — так в тот же вечер в одном бельишке смылся из именья. А его имущество безусловно делить начали. Все поделили. Остался бык племенной. Никак поделить невозможно. Что делать? А про артели или колхозы в те поры еще и слуху не было. Так что б вы думали? Настояло кулачье, чтобы утопить быка. Пущай, грят, никому не достанется… Вот ведь какое отродье жадное!.. Ну, а тут вскоре из города комиссия приехала колхоз открывать. Скот племенной у кулаков поотбирали, да передали бедноте да батракам.

— Стало-быть ты уже был в колхозе?

— То-то, что дурак был. Хотел значится вступить, а хозяин мой пугать начал. То да се. Одним словом — отговорил меня. Ничего, грит, все равно не выйдет. Лодыри, грит, собрались.

— А вышло?

— Спервоначалу будто и пошло у них все, как по маслу. А после началось. То хлеб вытопчет скот, то пожар случится, а то еще скот весь подох от какой-то причины. Кто проделывал — неизвестно, а только вскоре колхоз распался. Самые лучшие наделы и выпас к кулакам перешли, а тут и постройки заодно растащили. Вот какие дела были.

— Что ж, — сказал Федоров, — с кулаками не миновать и нам воевать. Сейчас, как на пустую затею смотрят, а расправим крылья — повоевать придется.

— Бесприменно схлеснемся с этими гадами! — произнес Юся Каменный. — А федоровскому дому в первую очередь гореть… Послушал бы, как они тебя костят…

* * *

Столкнуться с кулаками пришлось вскоре. Закончив посев, коммунщики начали хлопотать в сельсовете о передаче им под выпас большого луга, который каждый год за три ведра водки выкашивали кулаки.

В тот день, когда обсуждали это дело, на сход пришли подвыпившие мужики и подняли такой крик, что на всю деревню их было слышно.

— Мирской выпас, — орали подпоенные кулаками, — как хотим, так и воротим!

— Нет нашего согласия!

— К чортовой матери! Пускай болото осушат и пользуются!

— Коли так — поделить лучше!

Особенно старались те, кто привык из года в год устраивать «вспрыскивание» выпаса.

— Ишь, ловкачи какие! Им только дай!

— А они что дали?

Нажить надо!

— Не давать и только! Нет нашего согласия!

Федоров побагровел, жилы на его шее набрякли и посинели, рот нехорошо скривился в сторону.

— Дай слово! — прохрипел Федоров, обращаясь к Кандыбину.

Председатель молча кивнул головой. Федоров встал и подошел к столу. Увидев его, крикуны подняли невообразимый шум.

— К чорту!

— Долой!

— Помещи-и-к!

— Фью-ю-ю!

Федоров перегнулся через стол, губы его дрожали от гнева. Со всего размаха он саданул кулаком по столу и, покрывая шум голосов, заорал:

— Гарлопа-а-а-ны!

Сход опешил. Передние ряды откатились назад.

— Ну? Наорались? А теперь я скажу.

Сдерживая себя Федоров сказал, стараясь говорить спокойнее:

— Меня перекричать трудно… У меня глотка пошире вашей будет. Кого хошь переору. Да только дело тут не такое, чтобы орать. Мирской, говорите, выпас? Ладно! Поделить хотите? Ладно! А только какая вам польза от раздела? По аршину на хозяйство урвете?.. Сам знаю, что расчета нет дележку устраивать. Стало-быть что же? Стало-быть выходит, не землю хлопочете?.. Выпасом ведь все равно кулаки пользуются… Ну, а я так скажу: считаете вы себя людьми, а за рюмку водки готовы всякую пакость устроить. Вам что — выпить и только, а нам с этим выпасом — целая жизнь… Подумайте-ка над этим.

Тут встал председатель совета Кандыбин и сказал:

— Дело такое, товарищи. Федоров и батраки с нашей деревни организовали артель птицеводную. По закону какой-нибудь выпас представить мы им обязаны. А тем паче, что других артелей нет и выпасом этим никто не пользуется, а у них под рукою он.

До вечера шумел сход, однако большинством голосов выпас был передан коммунщикам.

По этому случаю разговоров в деревне было не мало, а тут еще новость прокатилась по деревне. Филька привез из города бумагу, по которой силантьевские гуси были объявлены племенными.

— Еще артель сбивают, — передавали бабы у колодца, — Филька-то Силантьев с бумагой приехал. А вчера Прокофий да другие богатеи собранье проводили, чтобы свою артель устроить.

Начатое Филькой дело с гусями пошло получше, чем у коммунщиков. Кулаки быстро сообразили, какую выгоду можно получить из этого дела, а передача выпаса коммунщикам заставила их торопиться. Шесть кулаков, во главе с Прокофьем и Силантьевым, в несколько дней сколотили свою артель и сумели привлечь в это дело не только середняков, но и часть бедноты.

— Пустая была бы затея, — не взялись бы, — рассыпались кулаки, — а зевать нечего. Не такое время, чтобы зевать. Сегодня эти лодыри выпас забрали, завтра, того гляди, — штаны снимут…

На кулацкую удочку клюнуло несколько хозяйств.

— Что ж, — рассуждали многие, — хозяева они крепкие, не то что Федоров. У того, кроме блох, никакой скотины… Не выйдет у него, так хвостом вильнет да и был таков. Побирайся тут после. А это уж серьезные хозяева. Зря деньги не выкинут.

Однако большинство крестьян осталось в стороне, выжидая дальнейших событий. За последние дни, когда посев был закончен на огородах, коммунщиков стали посещать любопытные; заглядывали в шалаш и усмехаясь молча покачивали головами.

Некоторые, посмеиваясь в бороды, пытались шутить:

— Зима, придет, — прохладно будет у вас.

А в деревне говорили одно:

— Ни чорта не выйдет.

Слухи эти докатывались и до коммунщиков, но у них в эти дни шла горячая работа, и на все слухи, как сказал однажды Никешка, плевали они с самого мая и до конца года.

Коммунщики начали строить зимнее жилье. Но в первый же день перед ними встали десятки затруднений. Лес для постройки отвели в 10 верстах от «летней дачи», как в шутку называли свой шалаш коммунщики. А таскать на себе бревна было делом невозможным.

— Придется лошадей нанять, — сказал Кузя.

— На какие шиши наймешь-то?

Ребята предложили отвезти в город высушенные травы и коренья, тем более, что заготовка цвета липы уже подошла к концу. За эту мысль ухватились горячо, но тут попросил слова Миша Бондарь.

Улыбаясь словно человек, который выиграл тысячу рублей по займу, Миша сказал:

— Траву отвезти надо. А только на эти деньги предлагаю купить чего-нибудь для хозяйства…

— Удумал ведь что-то! — догадался Никешка.

Бондарь улыбнулся.

— Выдумка нехитрая.

— Ну, ну, выкладывай!

— И выкладывать нечего. Мое мнение такое: сплавить лес по воде до озера, а с озера на буксир, да лодками подтянуть к берегу. Деньги-то, как видите, сами в карман просятся!

— Вот химик-механик! — хлопнул Бондаря по колену Никешка. — И дело кажись проще пареной репы, а мы тут головы ломаем.

На другой день началась работа в лесу. Коммунщики с топорами и пилами отправились в лес, а к вечеру на озере появились ребята верхом на бревнах. По зеркальной глади засновали лодки, и к берегу на отмель потянулись покрытые корою стволы.

Два дня гнали лес по речке. У шалаша выросли козлы. Запели пилы, застучали топоры, весело зашуршали рубанки, выбрасывая, свежую остро-пахнущую стружку.

Федоров уехал в город с лекарственными травами. А когда через два дня он вернулся обратно с Тарасовым, около шалаша лежали первые венцы уже нового сруба. На этот раз Федоров привез двадцать штук гусей и десяток кроликов.

— Разных пород набрал, — как бы оправдывался Федоров, — теперь у нас какие угодно и гуси и кролики. Смотреть надо будет, чтобы не перемешивались, а уж как пойдут, — держись район!

— Между прочим, — сказал Федоров, обращаясь к ребятам, — просили прислать сушеной земляники. Хо-ро-шая цена на эту штуку. Пуда два если отправим, так, глядишь, самых породистых свиней завести можно…

— Хлеба надо было бы купить хоть мешок, — пробурчал Кузя.

— А что?

— Ничего! Жрать скоро нечего. Полмешка муки-то осталось. А крупы и того меньше.

Федоров смутился:

— Может перебьемся как? Может на картошке? А? Уж больно порода хорошая попалась!

— Порода — породой, а жрать тоже ить надо, то сказать: работаем, как волы, а кроме кулеша, да ухи ничего не видим.

— Это безусловно, — подтвердил Никешка, пища воздушная у нас, однако хозяйство растет, можно бы и гуськом кое-когда побаловаться.

— Породистыми-то? — ужаснулся Федоров, — да мы их, дядя, яйцо к яйцу подбирали. Что ни птица, то — порода.

— На то она и порода, чтобы есть ее, а не в зубы смотреть.

— Я не согласен, — нахмурился Федоров, — пища наша конечно ни к чорту, однако и это не резон, чтобы корни под колосом грызть… Забирайте уже лучше сапоги мои новые да пиджак с брюками. Уж лучше их проедим. А хозяйство разорять не годится…

Тарасов при этих словах крякнул и, положив руку на плечо Федорова, сказал спокойно:

— Хороший хозяин… Сам такой и люблю таких.

— Что твоя любовь! — отмахнулся с досадой Федоров.

— А ты выслушай сначала, чего сказать я надумал!

Тарасов оглядел всех, снял шапку с головы и положил ее на траву.

— Значит такое дело, — погладил он бороду, — присматриваюсь я к вам полтора месяца, и вижу: взялись вы всерьез. Голые конечно, однако зубастые. По работе вижу. Пахали на себе, а у меня сердце радовалось. Это, думаю, хозяева.

— К чему ты, дядя? — прищурился Рубцов.

— К тому, что вступить к вам желаю!

Коммунщики переглянулись.

— Не врешь? — вскочил на ноги Федоров.

— Коли вру, пущай умру! — усмехнулся Тарасов. — Принимаете, что ли?

Никешка широко растопырил руки и от избытка чувств полез к Тарасову целоваться.

— Дорогуша! Вот удружил-то! Я себе думаю, наставленье он собирается читать насчет жратвы, а он с помощью пришел.

Крепкие рукопожатия растрогали Тарасова. Он моргал добрыми глазами и горячо пожимал всем руки. Ребята сидели в стороне и улыбались. Но никто из них не рискнул протянуть Тарасову руку.

«Руки еще поломает медведь этот!» — думали про себя ребята.

— А с хлебом проживем! — надел шапку Тарасов и, поднимаясь на ноги, добавил:

— Три мешка муки и два мешка крупы разной — все, что имею, — считайте своим… Сколько надо, столько завтра и забирайте. Ну, а устроим избу, переберусь со всеми потрахами и сам… Завтра к утру помогать приеду.

Когда Тарасов ушел, взволнованный Федоров сказал:

— Вот оно! Трогается деревня… Первая ласточка прилетела!

— Медведь это первый, а не ласточка! — засмеялся Никешка. — Вона руку-то мне как пожал. И сейчас не могу очухаться!

Нашествие красных галстуков

Привезенные первыми 20 крольчих дали приплод в 218 крольчат. Теперь в вальерах резвилось четыре сотни молодых и старых кроликов. Уход за кроликами взяли на себя ребята, однако с работой справлялись они с большим трудом, тем более, что много времени уходило у них на сбор ягод.

Взрослые почти совсем не помогали ребятам. Строились новое жилье, новые птичники и крольчатник. Неподалеку от озера было отведено место в триста-четыреста квадратных метров. Его обнесли изгородью и устроили в нем небольшие сарайчики, которые образовали, как любил говорить Никешка, гусиную улицу. Сарайчики старательно обмазали глиной, а внутри устроили выдвижные днища и подвесные кормушки.

На островке вырос небольшой крольчатник для самцов и молодняка. Всех же остальных пришлось перевести в другое место, так как островок к этому времени кишмя кишел кроликами.

Под новый крольчатник было отведено место около выпаса на холмах. Это был луг, покрытый диким укропом и одуванчиками, самой любимой пищей кроликов. Небольшой ручей протекал вдоль луга, впадая в озеро. Свежая сочная трава обещала обильный подножный корм, несколько молодых березок бросали на землю тень. Это место обнесли изгородью, которую хорошо промазали глиной. Через несколько дней, когда глина затвердела, изгородь стала такой твердой, что кролики скорее поломали бы зубы, чем могли бы прогрызть ее.

В новом загоне появились солидные навесы из досок-горбушей, а под навесами в несколько рядов встали клетки для разных пород кроликов.

Подвигалась к концу и постройка жилого дома. Но этот дом совсем не походил на обычные дома. Федоров настоял на том, чтобы вместо дома строить теплый сарай, куда на следующий год можно было бы поставить скот.

— Для жилья — другой поставим. Да такой, что весь район ахнет.

Федорова поддержали Тарасов и Юся Каменный.

По плану, составленному Федоровым, все помещения разделили на шесть комнат. Кроме одной большой комнаты, в которой сложили печь, все остальные соединились длинным коридором и были расположены в одном ряду. В этих комнатах решено было хранить хлеб, корм, сено и разные припасы на зиму. Здесь же должна была помещаться лошадь Тарасова.

После постройки жилья и пристроек начались полевые работы. Нужно было окучивать картофель, пропалывать кормовую свеклу и морковь. А тут еще предсельсовета Кандыбин прибавил работы.

Заглянув как-то к коммунщикам, он предложил им взять под землю расположенные неподалеку от выпаса тальники, от которых упорно отказывались крестьяне, так как тальники были густо усеяны кряжистыми пнями.

Коммунщики сначала отказались:

— Какая ж это земля, когда на ней пней, что зубов во рту.

Но Бондарь уговорил всех согласиться.

Кандыбин ушел. Миша Бондарь прищелкнул языком и сказал:

— Дурни! Да рази от этого можно отказываться?

— В пнях же она вся! Чего ж тут хорошего?

— То и хорошо!.. Я вот работал в позапрошлый год неподалеку от одного совхоза, так там тоже была вся земля в пнях. А совхоз взял ее и такой урожай снял в первый год, что не поверите, ежели скажу… По сто восемьдесят пудов пшеницы собрали…

— На пнях-то? — усумнился Кузя.

— Зачем на пнях? Пни повыдергали как миленьких… Пригнали два трактора, и пошла работа! Цепью пень обмотают, потом подведут трактор, зацепят и айда вперед. Трактор рванет, и пень будто зуб гнилой вылетает.

— Ну, то трактором…

— Можно и без трактора, — сказал Бондарь, — жарища сейчас стоит немоверная. Все будто порох. Приложи спичку, и запылает. При такой погоде ежели окопать пни да подпалить их, — в два дня выгорят.

Предложение Бондаря приняли. А через несколько дней над тальниками выросли черные столбы дыма, которые встали над землей, точно дымящийся чудесный лес.

* * *

Пять гектаров земли дымились целую неделю с утра и до утра.

Однажды во время этой работы над полями пронеслась неслыханная еще в деревне песня. Молодые голоса пели:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы, пионеры, дети рабочих,

Близится эра светлых годов,

Клич пионера: всегда будь готов!

К озеру шла группа ребят.

Будем расти мы дружной семьею,

Всегда готовы к труду и бою.

Близится эра светлых годов

Клич пионера: всегда будь готов!

— Какие ж это будут? — полюбопытствовал Кузя и, выпрямив спину, повернулся в сторону незнакомых ребят.

— Может шефы ваши? — догадался Никешка.

Мишка и Пашка не вытерпели. Сорвавшись с мест, они кинулись на дорогу.

Издали было можно видеть, как они, прыгая через пни, остановились перед группой ребят. Мишка и Пашка смешались с толпой. Размахивая руками, они начали о чем-то разговаривать, показывая в сторону тальников.

— Дружки, видать, — сказал Никешка, почесывая пятерней живот.

— Сюда идут! — закричал Васька.

Вскоре можно было различить красные галстуки и веселые лица молодых парнишек, одетых по-городскому. Федоров сдернул с головы шапку и, помахивая ею воздухе, гаркнул:

— Будь готов! — и тотчас же нестройный крик голосов полетел над тальниками:

— Всегда готов!

— Пионеры, — сказал Федоров и, повернув голову в сторону Васьки и Кости, добавил:

— Ну, эти научат вас уму-разуму. Зубастые, разбойники, растут.

Тем временем пионеры подошли к коммунщикам. Вперед вышел молодой парнишка лет 14 и заговорил, точно книжку читал:

— Товарищи! Мы, пионеры горбазы, узнав через нашу газету «Ленинские искры» о строительстве социализма в вашей деревне, приехали сюда с целью… то есть… приехали сюда…

Парнишка спутался и заговорил другим тоном:

— Одним словом, мы узнали, что ребята организовали здесь птичник. Вот. А поддержки, как нам известно, ни с какой стороны. Вот и приехали. Помочь кое-чем, если сможем.

— А вам привезли инкубатор! — не вытерпел кто-то из пионеров.

Первый пионер оглянулся назад, сдвинул строго брови, но, увидев растерянные глаза товарища, рассмеялся:

— Этот Андрюшка вечно выскакивает, где его не просят.

Торжественная встреча была сорвана. Тогда в дружественной и приятельской беседе, смеясь и перебивая друг друга, гости сообщили о том, как узнали они о птичнике, как собрали деньги и как решили взять шефство над ребятами.

Федоров подтолкнул Мишку вперед и шепнул ему на ухо:

— Ну, рассказывай им. Да не будь таким деревенским. Ну!

Однако Мишка, как и другие маленькие коммунщики, конфузился и поминутно краснел.

— Да вы их к себе пригласите, — сказал Федоров, — хозяйство покажите, ухой угостите. Что вы как деревенские стоите? — И обращаясь к пионерам засмеялся: — Сыпьте, хлопцы, на нашу дачу. Отдохнете там и заодно потолкуете. Пашка, показывай дорогу…

Когда пионеры и маленькие коммунщики ушли, Юся Каменный сказал с озабоченным видом:

— Слыхали про инкубатор-то?

— Про инкубатор как будто явственно было сказано, — кивнул головой Кузя.

Никешка бросил мотыгу и присел на пенек.

— В карманах, что ли, у них инкубатор? Ребята для вежливости сказали или может сами не понимают, к чему такое слово. А вы и развесили уши. Чать инкубатор-то рублей триста стоит… Откуда у малых детей такие капиталы могут быть!

Но Федоров был другого мнения о пионерах.

— Что за слово инкубатор, эти ребята знают. Будь покоен. А насчет средств — тоже помолчать надо. Ты не смотри, что ростом они малы. Муравьи еще меньше, а гляди какие дворцы себе строят. Дело не в росте, а в том, что кучей они действуют. Их ведь, что песку на озере. По копейке сложатся, — хозяйство наше купят… А про инкубатор ежели сказали, — стало быть надо завтра сарай строить под эту машину.

— Да где ж он у них? В кармане? — не унимался Никешка.

— Может и в кармане. Может складной такой. Ты что знаешь? Я вот в городе насмотрелся на них… Серьезные ребята. На ветер слова не выбросят.

Тем временем на берегу озера началась оживленная беседа городской пионерии с деревенскими ребятами. Вначале маленькие коммунщики конфузились своих бойких гостей, но вскоре освоились и рассказали им всю историю птичника и крольчатника. Рассказ Мишки то-и-дело прерывался возгласами пионеров.

— А кто этот Филька?

— Кулацкий сын!

— Ну, ну, дальше!

— Зазвал он меня, — повествовал Мишка, — за сарай и дал по зубам. Чтобы значит я не говорил никому о деле.

— Вот негодяй! — воскликнул Андрюша Уткин, краснощекий пионер с удивительными голубыми глазами. Эти глаза блуждали где-то, словно Андрюша потерял что-то или о чем-то позабыл и никак не может вспомнить.

— А недавно Филька гусей возил в город и бумагу получил: дескать племенные у него гуси. Артель сейчас они организуют. Отец его и другие еще…

— Из кулаков?

— Больше из кулаков!

Андрюша Уткин покраснел и, заикаясь, сказал:

— Ну, ребята, этого так нельзя оставить.

— Да не мешай ты! Сиди!

Андрюша притих, но во время рассказа Мишки несколько раз открывал рот, пытаясь вмешаться в повествование. Андрюшу поминутно одергивали, и наконец он притих и сидел, не шевелясь, слушая нехитрый рассказ Мишки.

— Ну, а все-таки вы победили! — не вытерпел Андрюша, когда Мишка закончил рассказ. — Ведь это теперь все ваше? — спросил он, показывая на новые постройки и вальеры, в которых прыгали кролики.

— Наше, — твердо сказал Мишка, — а только до победы еще на жеребце скакать надо. Федоров говорит, — слезы это, а не хозяйство.

Так в разговорах с гостями прошло около часу. Потом все направились осматривать новое жилье, крольчатник и птичник. Сходили в избу к Федорову, где помещалась сушильня.

Больше всего понравились гостям кролики, тем более, что гуси очень грубо обошлись с голыми ногами трех гостей, оставив на память о себе здоровые синяки.

Осмотрев хозяйство, закусили печеной в золе горячей картошкой, после чего Мишка предложил гостям поудить рыбу.

— Вот хорошо-то! — обрадовался Андрюша.

С такой же радостью было встречено это предложение и всеми остальными ребятами.

— Сетями ловить? — осведомился Андрюша.

Мишка мотнул головой.

— Не… сетями тут нельзя. Все озеро в корягах.

Пионеры оказались заядлыми удильщиками. Во время ужения рыбы Мишка вспомнил очкастого и его совет о разведении окуней в Займищенском озере. Он рассказал об этом пионерам и добавил:

— Если бы и вправду можно было пустить в то озеро рыбу, так там сетями за милую душу ловить можно.

Сообщение Мишки заинтересовало пионеров. Андрюша Уткин попросил слова и взволнованно сказал:

— Ну, ребята, этого дела нельзя так оставить!

И тут же предложил переправить часть рыбы в Займищенское озеро.

— Да, посиди ты на месте! — сказал рябой пионер Кротов, подсекая подлещика, и, выбросив у его на берег, передразнил Андрюшу.

— Ну, ребята, этого дела так нельзя оставить!

— Что ж, ты съагитировать думаешь окуней: так и так мол, товарищи окуни. Поскольку вас неудобно ловить здесь сетями, перейдите, пожалуйста, в соседнее озеро.

— Ребята, — закричал возмущенный Андрюша, — Кротов опять глупости говорит!

За Андрюшу вступился Мишка.

— Рыбу не хитро перетащить… Утром мелкоту можно корзинками наловить в камышах, а перенести в ведрах — пустое дело.

— Ну, вот видишь! — торжествующе посмотрел на Кротова Андрюша.

Кротов хотел что-то ответить, но в это время на берегу появился Федоров.

— Будь готов! — закричал он весело.

— Всегда готов! — со смехом гаркнули пионеры.

— Ну, а ежели готовы, — раздевайтесь и айда купаться!

С шутками и смехом все разделись и один за другим полетели в нагретую воду озера. Визг, уханье и крики понеслись над озером и раскатились эхом по всей водяной шири. Федоров уплыл на середину и оттуда пускал могучее:

— Го-го-го-го!

Тем временем подошли и остальные коммунщики. Сбросив одежду, они кинулись, поднимая фонтаны брызгов, в воду и подняли веселую возню с ребятами. Один Никешка стоял в стороне, поджимая ногу, как гусь, и, плеская воду на волосатую грудь, поеживался да покрякивал:

— Ух, хорошо! Ну, и вода! Прямо молоко парное.

Потом развели костер и начали варить уху. Пионер Маслов, которого в школе за красный нос дразнили «Сургучом», отобрал штук шесть подъязков и попросил соли.

— Я вас угощу сейчас копченой рыбой! — сказал Маслов, потроша рыбу.

Коммунщики переглянулись.

— Ну, ну! Попробуем, угости!

Маслов засучил рукава, ловко втер соль в подъязков, вытащил из кармана кусок бичевки, нанизал рыбу на бичевку и, взяв из костра несколько пылающих сучьев, развел в стороне другой костер. Над костром поставил треногу и к треноге прицепил связку рыбы.

— А сейчас. — сказал Маслов, — давайте чего-нибудь сырого, чтобы дыму было побольше.

Мишка схватил охапку сучьей, подбежал к озеру и сунув сучья в воду, кинул охапку на костер. Густой дым столбом поднялся к небу.

Пока варилась уха и коптилась рыба, гости и хозяева разговаривали обо всем, о чем только можно говорить после купанья, в ожидании хорошего ужина.

Федоров обратился к пионерам и сказал:

— Вы бы того… этого… Ребят наших сорганизовали в пионеров… Мы хоть сами и неорганизованные, а вот ребятам это надо. Пусть уж они будут по-настоящему советские.

Андрюша взволнованно попросил слова и, не ожидая разрешения, сказал заикаясь:

— Ну, ребята, этого дела нельзя так оставить! Я предлагаю организовать всех без исключения.

Никешка захохотал.

— Верна! Принимайте и меня в пионеры. Ножницы только подарите. Бороду состричь.

Коммунщики захохотали.

— Ну, вострый же этот Никешка. И где он язык, дьявол, точит?

Андрюша покраснел:

— Вас я не говорю в пионеры… Вас в партию надо…

— Эва! — усмехнулся Рябцов, — тут до партийной ячейки три дня скакать — не доскачешь. Может кто и рад бы записаться, а куда подашься?

— Но… Это очень странно! — удивился Андрюша, — раз вы не кулаки, значит надо в партии состоять. Как же без организации? Ведь это же очень трудно!

— Безусловно трудно, — кивнул головой Федоров, — но только такое дело еще не ушло от нас… А ребят вы устройте. Ребят непременно надо в пионеры.

— Ни к чему нашим ребятам пионерство, — рассердился Никешка. — Работают они с прилежаньем, работы в невпроворот, а касательно того, чтобы под барабан ходить, — пустяковина это.

— Вот неправда-то! — всплеснул руками Андрюша, но Кротов перебил его:

— Вы, дядя, ошибаетесь! — сказал он и, посматривая исподлобья на Никешку, повел речь о пионерах.

Был Кротов красой и гордостью пионеров горбазы. Говорил он хотя и не очень красноречиво, но так увлекательно, что можно было его слушать не уставая.

И Кротов не ударил в грязь лицом. Спокойно и не торопясь он разъяснил задачи пионеров, рассказал про обычаи и кончил свою речь так:

— Мы помогаем друг другу. И это не слова. Мы услыхали вот, что где-то в глухой деревне ребята устроили птичник. Никто из нас этих ребят и в глаза не видел, а как только узнали мы, что помощь им нужна, — сразу же и собрали эту помощь. Правда ребята эти не пионеры, но по всему видно, что они пионерами будут.

— Да хоть завтра! — сказал Мишка.

— А по мне хоть и сейчас! — тряхнул головой Пашка.

— Ну, вот, — просиял Кротов, — завтра же и устроим все это дело.

Андрюша, воспользовавшись перерывом, поднял руки вверх и торопливо сказал:

— Относительно помощи. Ну, вот… Привезли инкубатор. В сельсовете оставили. Тащить тяжело. Лошади не было. Очень хороший инкубатор. Керосиновый нагрев. Можно лампами.

Пока к Андрюше тянулась рука, чтобы одернуть его, все это он выпалил не переводя духа. И откровенно говоря, сорвал всю торжественную передачу инкубатора, о чем так долго и горячо говорили пионеры перед поездкой. Но Андрюшин залп доставил большую радость всем коммунщикам.

Никешка подмигнул глазом и, крякнув от удовольствия, протянул Андрюше руку.

— Это да! Это шефы!

Андрюша растерянно оглянулся по сторонам, как бы спрашивая: можно ли пионеру при таких обстоятельствах подавать руку, но так как все смеялись, он решительно пожал негнущуюся ладонь Никешки и сказал:

— Сейчас можно, по-моему!

Тем временем закипела уха. В край котла застучали ложки, а когда в котле показалось показалось дно, Маслов снял с треноги копченую рыбу и предложил угощаться. Сам он не стал есть копченку. Может быть потому, что боялся собственной стряпни, а может быть не хотел лишать удовольствия других. Но как бы то ни было, копченая рыба понравилась всем. Кузя, старательно обглодав голову, бросил ее в костер и, вытерев рот рукавом, сказал:

— Скусная, дьявол. Надо будет такую практику почаще иметь!

Над озером сгустилась мгла. Большие майские жуки с гуденьем носились в воздухе.

В деревне кто-то пьяным голосом тянул «мы беззаветные герои»…

Высоко над головами загорались пушистые звезды. И ночной ветер тихо шевелил камыши.

Дымя туманами, дышала мощная грудь земли, и к этой земле припали ребята, засыпая крепким сном.

Керосиновые лампы становятся гусиной мамой

Утром, когда все встали и работали в крольчатнике и на птичнике, Маслов собрал пионеров и с таинственным видом сообщил:

— Товарищи… дело тут нечистое. К гапоновцам попали!

— Ты что, сдурел?

— Он еще не выспался!

— А ну-ка, дай я щипну тебя?

Маслов, не говоря ни слова, схватил Кротова и Андрюшу за рукав и потянул их в сторону шалаша. Остальные пионеры двинулись за ними следом.

— Это что? — ткнул Маслов в темный угол шалаша.

Ребята просунули головы в дверь. Острый запах прелых листьев и сена ударил крепко в нос. По стенам стояли топчаны.

В углу валялась охапка сгнившего сена. Ребята вошли в полутемный шалаш и в недоумении остановились перед портретом, который глядел на пионеров колючими, змеиными глазами.

— Гапон! — продохнул Кротов.

Андрюша заволновался:

— Ну, ребята, этого дела нельзя так оставить!

— А ты с инкубатором вчера сунулся!

— Прошу слова! — поднял руку краснощекий пионер Бобров.

— Я вношу такое предложение, — сказал Бобров, — потихоньку удрать отсюда, а после разоблачить их в газете.

— А инкубатор куда денем?

— Инкубатор?.. Очень даже просто: организуем в деревне ребят и передадим им.

Кротов подошел к портрету, снял его со стены и, повертев в рукав, бросил на топчан.

— Н-да! — процедил сквозь зубы Кротов, — Гапон и есть.

— Надо удирать! — предложил Бобров.

Кротов посмотрел на него и усмехнулся:

— Эх, ты, пионер?! Куда же удирать, когда тут ребята есть. Наоборот, остаться надо и разъяснить ребятам их заблужденья.

В это время в шалаш влетел Мишка.

— Завтракать идемте!

Пионеры хмуро поглядели на Мишку, рассматривая его точно теленка с тремя головами. Кротов взял портрет Гапона и поднес его к Мишкиному носу.

— А это что у вас за портрет? — спросил Кротов.

— Это?.. Революционный какой-то!.. А кто, и сами не знаем…

— Та-ак, — протянул Кротов, — значит вождь ваш?

— Ясно — вождь! — твердо произнес Мишка.

Пионеры переглянулись. Андрюша взволнованно крикнул:

— Ну, ребята, этого дела нельзя оставить!

Кротов бросил портрет Гапона на топчан.

— А кто у вас разъясняет про этого вождя? — На слове «вождя» Кротов сделал многозначительное ударение.

— Никто не разъясняет! — беззаботно ответил Мишка, — портрет этот Рябцову один кулак заместо жалованья дал.

Мишка рассказал всю историю портрета, удивляясь в душе тому, как можно так долго разговаривать о каком-то портрете, когда стынет уха.

— Н-да, — протянул смущенно Кротов, выслушав историю портрета, — интересная историйка! — и поглядел неодобрительно на Маслова, который в это время с любопытством начал рассматривать клочок гнилого сена. Остальные пионеры сконфуженно покашливали. Кто-то в задних рядах прошипел явственно:

— Сургуч!

И только Андрюша не растерялся.

— Ребята, этого дела нельзя так оставить!

— Да какого дела-то? — посмотрел Кротов на Андрюшу.

— А чтобы кулаки вместо жалованья портреты разной гидры давали! Я предлагаю разоблачить в газете.

Мишка, не понимая в чем дело, смотрел с удивлением то на одного то на другого и наконец спросил:

— Уху-то будете есть?

— Будем, Миша! — ответил за всех Кротов, — портрет вы этот выкиньте вон. Это же портрет врага народа.

Хлебая уху, Кротов рассказал коммунщикам все, что он знал о Гапоне, и предложил уничтожить портрет, но коммунщики только посмеялись над этой историей.

— Не гож оказался? Ну так в костер его!

* * *

Пионеры пробыли четыре дня. За это время они успели побывать в деревне, поговорить с ребятами насчет организации пионерского отряда, но тут им определенно не повезло. Ребята, хотя и слушали пионеров, но сами не выступали, а когда Кротов предложил записываться, Филька закричал:

— Эва хитрые какие! Не поддавайся, ребята! Утекай, пока не поздно!

Собранье разлетелось, словно мякина под ветром. Пионеры пытались еще раз созвать собранье, но ребята каждый раз улепетывали так, что только пятки сверкали. Тогда Кротов и Маслов попытались связаться с ребятами через учительницу. Но и тут не повезло. Учительница — старая грымза — жевала губами и, сердито посматривая на пионеров поверх очков, пришепетывала:

— Ничего не знаю… В мою программу не входит…

Посмотрели пионеры на иконы, перед которыми горели затепленные заботливой учительницей лампадки, и, решив, что здесь они поддержки не встретят, ушли, как говорят, не солоно хлебавши.

Обозленные неудачей, пионеры целые дни проводила среди коммунщиков. За время своего пребывания на берегу озера они успели сбить крепкое звено пионеров из маленьких коммунщиков, ловили в камышах корзинами мелкую рыбешку и перетаскивали ее в ведрах в займищенское озеро. Маслов и Бубнов, главные техники и механики шефского отряда, возились с инкубатором, разъясняя Мише Бондарю и Федорову, которые особенно заинтересовались «машинкой», совсем нехитрое устройство аппарата для искусственного высиживания цыплят.

Бубнов так и сыпал учеными словами:

— Телетермометр… Регулятор теплоты… Магнитное реле… Угольник-кронштейн… Термостат. Регулировочный винт… Вакуум…

Несложный механизм инкубатора был усвоен вполне и Бондарем и Федоровым. Бондарь даже удивился, когда пионеры закончили свое объяснение.

— Слова тут только мудреные, а так ежели, по совести, проще пареной репы аппаратик. Однако до чего же человеческий ум доходит!

— Верно ведь простой? — обрадовался Маслов и тут же откровенно сознался:

— Мы перед отъездом хотели специальные курсы пройти, как обращаться с инкубатором. А как начали его изучать, так уже через три часа могли его собрать и разобрать с завязанными глазами.

В день отъезда пионеров кролики увеличили население вальеров на 193 кроличьих головы. Андрюша волновался и уговаривал всех не говорить слишком громко, потом попытался успокоить одну крольчиху прикосновением руки, но разъяренная крольчиха так мотнула головой, что Андрюша поспешно отдернул руку и начал торопить всех с отъездом.

Провожали пионеров до деревни, а когда подвода тронулась и красные галстуки поплыли обратно в далекий и невиданный ребятами город, даже молчаливый Кузя забормотал что-то вроде приглашения приезжать почаще.

— До свидания! До свидания!

— Пишите! Приезжайте!

— До следующего года!

— Миша — кричал Андрюша, стоя на коленях в телеге, — пиши, как рыба будет жить в новом озере.

Густые облака пыли скрыли пионеров.

Тогда по деревне пронеслась неслыханная песня и покатилась в дремные поля:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы, пионеры, дети рабочих.

Близится эра светлых годов;

Клич пионера: всегда будь готов!

Оставшиеся ребята подхватили:

Будем расти мы дружной семьею,

Всегда готовы к труду и бою.

Близится эра светлых годов;

Клич пионера: всегда будь готов!

Пионеры уехали, оставив как след своего пребывания: звено пионеров, инкубатор и книги. Для хозяйства особенно ценным оказались книги по кролиководству. Пригодилась и небольшая брошюрка об устройстве и работе инкубатора.

Обычные работы, которыми занимались коммунщики, ежедневно шли своим чередом и подвигались вперед, к концу июня перепахали тальники, но так как зерна для посева не было, да и сеять яровые было уже поздно, решено было пустить все пять гектаров под турнепс. Одновременно началась усиленная заготовка и сушка ягоды. Работой были заполнены все дни с утра до наступления сумерок.

Вечерами по окончании работ, когда жаркий день сменялся приятной прохладой и с озера начинал дуть легкий ветерок, коммунщики проводили время около костра… Тут они толковали о работах на завтрашний день, рассказывали о своей трудовой жизни, строили планы на будущее, а порою пели песни. Вечно веселое настроение Никешки постоянно оживляло эту семью, еще недавно совсем чужих людей, которая была теперь спаяна самой тесной дружбой и согласием.

* * *

В начале июля решили «пустить в ход инкубатор». Для пробы заложили 50 яиц, которые тщательно очистили от всякой грязи. Даже самые маленькие пятна смывали чистой тряпкой, смоченной в теплой воде. Долгое время пришлось выбирать место для инкубатора, так как во время инкубации аппарат не должен подвергаться даже самым незначительным сотрясениям. Все это заставило построить на высоком месте, вдали от жилья и дороги, особый сарайчик, инкубаторий.

О затее коммунщиков вскоре узнала деревня. Многие сначала не верили, что есть такой аппарат на свете, и считали разговоры про инкубатор пустой болтовней. Но когда несколько человек побывало у коммунщиков и потрогали инкубатор руками, деревня поверила, и тогда потянулись любопытные посмотреть своими глазами диковинную машинку.

Некоторые выражали твердое намерение присутствовать при закладке в инкубатор яиц, а старый дед Онуфрий решил проследить высиживание от самого начала до конца.

— Три недели ить придется ждать! — предупреждали Онуфрия коммунщики.

Но дед только моргал красными веками да приговаривал:

— А зато без мошенства! Зато своим зраком вижу посрамленье божье!

Коммунщики махнули на деда рукой.

— Ладно, коли так. Сиди. Может помощь от тебя увидим.

А чтобы дед не сидел без дела, поручили ему промывать каждую неделю фланель, вынимать ежедневно на 10 минут яйца и через день перевертывать их на другую сторону. Дед сопел носом, хмуро посматривал на коммунщиков и на все охотно соглашался.

— Ладно, ладно! Все исполню в точности, однако нет моей веры, чтобы без бога живая тварь появлялась на свет. Не должно быть такого.

Скажем прямо, выполнял Онуфрий порученное ему дело добросовестно. Не досыпая, по ночам, дед подкручивал керосиновые лампы, поддерживая температуру, перевертывал яйца, мыл фланель и за три недели как будто и глаз не сомкнул.

— Не испортил бы он почина-то нашего? — беспокоился Рябцов.

Но Федоров держался другого мнения:

— Этот не попортит. Этот в точности все исполнит, что нужно, потому бога испытывает он. Так сказать, на опыте проверяет: есть бог, ай нет.

Ровно через три недели началось проклевывание. Дед Онуфрий, словно очумелый, примчался в барак в три часа ночи и всех поднял на ноги истошным криком.

— Стучат! — орал Онуфрий, — стучат ить!

— Кто стучит?

— Дьяволы ваши стучатся!

Смекнув в чем дело, коммунщики быстро натянули на себя одежду и, сломя голову, кинулись в инкубаторий.

К утру проклюнулось 43 гусенка. Онуфрий растерянно смотрел на гусят, мигал в недоумении красноватыми веками, а потом осторожно посадил на негнущуюся ладонь крохотный желтый комочек, который беспокойно крутил головой и попискивал, и хрипло просипел:

— Та-а-ак!.. Керосин стало быть заместо бога…

Качая головой, Онуфрий смотрел на цыплят, не веря своим глазам:.

— Ну, и дела-а-а… Ну, и работа-а-а!

И, обращаясь ко всем, спрашивал:

— Неужто жить будут?

— Будут, дед!

— Вот те и бог! — развел руками дед и неожиданно для всех захлюпал носом. По сморщенному лицу его на сивую бороду закапали частые слезы.

Птичий дед приехал

После первого выводка гусят коммунщики решили «зарядить» аппарат сотней яиц.

— Управимся ли? — беспокоились Юся Каменный и Сережка-гармонист.

— Ничто. Справимся! — уверенно отвечал Федоров.

И тут и помощник неожиданный появился. Однажды вечером, когда в бараках начали уже укладываться спать, кто-то загремел в сенях, и хриплый голос крикнул:

— Кто тут люди живые?

Послышался сильный стук в стену.

— Откройте, господа-товарищи!

Чьи-то руки шарили по стенам, нащупывая дверь.

Никешка соскочил с койки и открыл дверь. Через порог шагнул дед Онуфрий и, сняв шапку, поклонился в пояс.

— Почтенье честной кампании, — сказал Онуфрий, разглаживая бороду.

— Садись, коли пришел. Гостем будешь.

Появление Онуфрия в такой поздний час заинтересовало всех. Было ясно одно, что пришел Онуфрий в такое время не спроста, а случилось очевидно что-то очень важное, что пригнало его сюда из деревни.

— В деревне все на месте? — не утерпел, чтобы не задать вопроса, Никешка, — дома по-старому стоят, ай крышами вниз повернулись?

Онуфрий снял с головы шапку, положил ее на колени, потом достал из кармана гребешок и, не спеша расчесав бороду, ответил:

— К вам стало быть пришел. Проситься стало быть…

Сунув гребешек в карман посконных штанов, дед приподнялся со скамьи и неожиданно отвесил всем низкий поклон:

— Примите, люди добрые, за хлеб на работу.

— Что это ты говоришь несуразное? — удивился Тарасов. — От такого хозяйства, как твое, и в батраки вдруг? Шутить надумал?

Дед почесал в смущеньи затылок.

— Выперли меня из своего хозяйства-то…

— Как так?

— Очень даже просто. Из-за бога и выперли…

— ?

— Вся семья супротив меня встала… Где, грят, потерял бога, — туда и ступай. А бога-то у вас я оборонил.

Онуфрий весело посмотрел на коммунщиков и спокойно сказал:

— Шестьдесят пять годов молился я богу. Бывало лбом бьюсь об пол. Все, думал, от бога. Всякая живая тварь, думал, по божьему слову появляется. А тут машина. И таково это мне стало обидно. Не поверите даже. Пришел это я домой, снял иконы, да топором раз, раз. Ой-юй-юй, что тут случилось. Старуха моя хлебысь меня ухватом. Сыновья — цоп по горбу. Ах, грю, дубины вы стоеросовые! Ну, одним словом, три дня повоевал будто на войне настоящей. А седни попа привели. Ходит патлатый и дымом меня кадит. Заблудшая, грит, овца. Опомнись, грит. Сам, грю баран ты, а я тебе не овца. Ну, а к вечеру, выперли меня.

— Т-ца, — прищелкнул языком Никешка, — вот тебе и дед, а говорят, — старые за веру крепче молодых держатся. Вона какие у нас старички-то…

— Что ж, — сказал Федоров, — я думаю, никто против тебя не пойдет… Принимаем что ли деда в свою артель?

— А чего же его не принять?

— Места всем хватит.

— Принять конечно!

— Какой разговор может быть?

Дед Онуфрий повеселел.

— Ну, и спасибочко. А уж я, будьте в покое, во как стану стараться… Только я хотел попросить вас всех пристроить меня к аппарату этому. Заместо химика буду у вас..

— Ай понравилось?..

— Занятно больно. Машина — и вдруг такое дело… А промежду прочим, антиресно бы знать: есть, ай нет такой аппарат, чтобы телят, к примеру, выводить или другую какую живность?

Все рассмеялись. Онуфрий смутился и зачесал затылок.

— А по моему, какой же тут смех? Раз до птицы дошли, должны и другое достигнуть…

— Достигнут, — засмеялся Федоров, — а ты, дед вот что; принять мы тебя принимаем, но не за хлеб, а как равного. Однако какое имущество имеешь должон передать в артель. Завтра же проси выделить тебя.

— Да раз на то пошло, — ясно, выделяться надо, — кивнул головой дед, — горшка своего разбитого не оставлю этим дубинам.

* * *

Через несколько дней сытая коняга бойко подкатила к баракам. Дед Онуфрий слез с возка и, кряхтя да охая, начал сгружать свое добро и переносить его в бараки. К вечеру Онуфрий привел корову.

— Ох, и лаялись же они! — сообщил дед, покачивая головой. — В старое, грят, время в сумашедчий дом бы тебя отправили. А я, грю, на старое время плевать хочу, а только в новое время из сумашедчих домов здоровые сами выезжают.

И очень довольный своим ответом, Онуфрий смеялся до слез.

Так появился в артели птичий дед, который целыми днями возился около инкубатора и даже, как передавали ребята, разговаривал с инкубатором, словно с живым существом.

Федоров отвез в город сушеную землянику, а на вырученные от продажи деньги купил пару племенных подсвинок. За разведение свиней особенно стоял Тарасов. Да и остальные голосовали дружно за свинью.

— Без свиней какое же это хозяйство?

— Никак невозможно без свиней.

Теперь артель уже имела пару лошадей, одну корову, пару свинок, свыше 600 кроликов и около 200 штук гусей. Но это богатство не улучшило жизнь коммунщиков. Они попрежнему питались ухой и кулешом да копченой рыбой, которая появилась на столе после отъезда пионеров.

В июле кончились запасы хлеба. Была на исходе и крупа. Кое-то стал ворчать. А вскоре начались споры, нередко переходившие в брань. Никешка и Кузя, при молчаливой поддержке большинства, требовали продать хотя бы три сотни кроликов и сотню гусей, а на вырученные деньги купить хлеба. Федоров и Тарасов противились этому всячески.

— Ставь на большинство! — шумел Кузя.

— Зорить хочешь? — бесился Федоров. — Очумел знать, дядя? Бились, бились, да снова начинать? Ты, подумай-ка, голова, ежели мы продержимся еще немного, — золотом покроемся. Не продавать гусей надо, а стараться получить осенний вывод.

— Я про старых не говорю. Старые пущай остаются. А молодняк к чему беречь?

— Вот на, — злился Федоров, — так к чему же было волынку всю эту затирать? Неужто собрались мы крохоборством заниматься? Стало быть режь, жги, пали, — потому головы у нас дурные, а я так скажу. Молодняк держать надо. Ежели выдержит нас кишка, так посадим сразу не двадцать — тридцать гусынь, а полторы сотни. Ну-ка, сосчитай вот. Ежели каждая даст выводок в среднем по 10 штук, то гусиное стадо какое будет? Ведь полторы тысячи штук!?

— А инкубатор без толку будет стоять?

— Хватит работы и для инкубатора… А ждать пока вырастут инкубаторные, да пока то да се, — нет никакого расчета.

— Ладно! А кроликов чего жалеть? Вона их какая уйма. Сотни три не грешно и продать было бы! Считай по два целковых, и то шесть сотен огребли бы. Тут не то, что хлеб, а и одеться могли бы. Вона как потрепались все.

— Кроликов продадим, но не раньше осени! Кончим уборку — и за кроликов примемся. Подкормим их, да и в путь дорогу!

— Верно говорит Федоров! — поддержал Иван Андреевич. — Сейчас какая кролику цена? Пустяки! А подкорми его, — по три целковых, не меньше, можно будет взять. Потому — порода у нас действительно редкостная. На убой и продавать грешно такую породу.

Споры переходили в брань.

Особенно горячие схватки начались, когда мешки с хлебом стали тощие, а крупа покрывала днища кадок на один палец.

— Ну? Что теперь скажешь? — напирали на Федорова Никешка и Кузя.

Федоров спокойно смотрел на них и так же спокойно отвечал:

— Ничего не скажу! Турнепс надо собрать. Посидим на турнепсе до нового урожая.

— Скот корми турнепсом.

— Люди мы или свиньи?

— Мало что, — хмурился Федоров, — всего бывает на свете.

— Так значит голодом нас морить хочешь?

— Сам с вами одно ем! Не разносолами питаюсь! Вы турнепс, и я турнепс.

Кузя с кулаками полез на Федорова.

— К чорту такую лавочку! У кулаков работал, и то меня турнепсом не кормили!

— Не нравится — уходи!

— И уйду.

Дело дошло то того, что однажды Кузя собрал свои вещи и попросил расчета.

— Какого тебе расчета? — удивился Федоров.

— За проработанное!

Федоров улыбнулся.

— На кого ж ты работал?

— На чорта! Вот на кого! Давай расчет!

— Ты не ори, — спокойно ответил Федоров, — тут хозяев нет, чтобы расчет тебе давать. А если хочешь уходить, — забирай все, что принес, и сматывайся.

— Ладно! Давай тогда долю мою. Дели все.

— И делить не будем. Пока живешь, — все твое, а уходить вздумал, — уходи! Только из хозяйства хвоста кроличьего не получишь! Не для того заводили все, чтобы делить через год.

Кузя остался. Но настроение у всех было не важное. Работали теперь уже не так усердно, а за обедом проклинали турнепс как только могли.

Штаны и коровы

После уборки хлеба с Тарасовского надела и с полосы деда Онуфрия в артели снова появился хлеб.

Работа пошла веселее. Коммунщики как будто позабыли о раздорах и схватках. Возвращаясь с полей, иногда затягивали песни, а Никешка выскакивал вперед и шел в присядку, приговаривая скороговоркой:

Дома нечево кусать,

Сухари, да корки,

По-ошла плясать,

Скидавай опорки.

Федоров и Тарасов возили в город кормовую свеклу и турнепс. Ребята направили как-то насушенных белых грибов:

— Помнишь, говорил про грибы-то? — спросил Мишка, — может и дадут какие-нибудь деньги.

На грибы никто даже внимания не обратил, но когда Федоров вернулся обратно и сообщил, что грибы купили по 5 рублей за кило, — коммунщики ахнули от изумления.

— Пять рублей?

— Ври больше!

— Не может этого быть!

— За такую дрянь и по 5 целковых?!

— Во те и дрянь! А эту дрянь подавай только!

Коммунщики попали в полосу грибной лихорадки.

Теперь уже не только ребята, но и взрослые попеременно уходили с рассветом в лес и возвращались оттуда, сгибаясь под тяжестью огромных корзин. Для резки и сушки грибов пришлось выделить двух человек, которые потели в Федоровской избе до поздней ночи.

Тем временем приступили к откорму кроликов. Юся Каменный, Миша Бондарь и Сережка целые дни строгали и пилили, приготовляя особые клетки. Решено было откармливать три сотни кроликов. А для этой оравы нужно было заготовить три сотки клеток. Каждая клетка делалась с таким расчетом, чтобы кролик не имел лишней жилплощади, а сидел бы спокойно на своем месте, обрастая жиром. Смастерив клетки, их убрали под особый навес, который предохранял кроликов от яркого солнечного света, и поставили так, чтобы кролики не видели друг друга.

* * *

Дед Онуфрий, «высидев» третью сотню гусят, с большим огорчением должен был прекратить свою полезную работу на инкубаторе, так как гусыни к тому времени прекратили носку яиц. Даже пегие поммернские гуси и даже белые романские, стяжавшие себе славу своими способностями нести самое большое количество яиц, даже эти гуси перестали нестись. Дед Онуфрий поделился своим горем со всеми.

— Вот ить беда! — сокрушался Онуфрий, — в самый только скус вошел, а тут такое дело. И чего бы этому химику не выдумать заодно искусственных яиц?

Выход из положения нашел Тарасов.

— А курей ежели попробовать?

Онуфрий заморгал красными веками.

— Что ж, и курей пожалуй можно бы. Яиц в деревне — сколь хошь. Только… не пробовал еще курей-то высиживать, — простодушно сказал он.

Все расхохотались.

— Ну и дед «забавник»!? Он стало быть за наседку себя считает!?

Но посмеявшись вдоволь, решили попытать счастья с курами, а через пару дней Онуфрий уже возился около инкубатора с керосиновыми лампами.

К концу августа в артели снова начались раздоры, однажды дело чуть было не кончилось дракой.

В этот день Федоров и Тарасов вернулись из города, куда была отвезена последняя партия кроликов. Веселые и сияющие, они собрали всех в бараке и начали отчитываться.

— Стало быть, товарищи, по случаю окончания торговых дел хочу я перед вами отчитаться. Ну, вот значится за кормовую свеклу и за турнепс выручено нами 200 рублей, за откормленных 300 кроликов по 2 р. 10 к. штука — 630 целковых, да за восемьдесят кроликов, проданных на племя по 4 р. 50 к. штука, — 360 рублей, а всего одна тысяча и сто девяносто целковых.

— Это — да! — с удовольствием сказал Рябцов, — не зря попотели.

— Поскольку ж это на брата? — поднял глаза в потолок Кузя и быстро зашевелил губами.

— Как это на брата? — удивился Федоров.

— Очень даже просто! Зима придет, — одеться не во что никому!

— Это верно, — сказал Юся Каменный, — насчет одежды позаботиться не мешает.

Федоров улыбнулся.

— Что вы точно дети на самом деле? О штанах горюете, а про хозяйство не думаете даже. Керосин нам для инкубатора надо? Надо! Засеять землю надо? Надо! А где зерно? Стало быть и тут монета нужна! Но это пустое дело. А главное — расширяться нам нужно.

— Верно! — поддержал Тарасов, — мы вот с Федоровым присмотрели коров. Ах, братцы, коровы чудесные! Слоны, а не коровы! Вымя по полу стелется. Красота! В племенном рассаднике высмотрели таких… Были мы с Федоровым у заведующего. Толковали. И знаете: такое дело. Ежели внесем сейчас тысячу, а другие две тысячи в рассрочку на два года, так целых двадцать голов получим стадо.

Заметив движение среди собравшихся, Иван Андреевич поспешно добавил:

— Вы не думайте, что цена им такая. По 150. Нет, шалишь! Потому только нам и отпускают за такую дешевку, что артель мы, а так единоличнику — будьте добры — 200 целковых коровка. Вот случай какой редкостный.

— Так что ж? Коров будем куплять, а сами без штанов бегать?

— Не дело это! — сказал Сережка, — коровы будут стоять, а мы болезни наживать станем из-за того, что раздетые… Обождут коровы…

— Ну, одну-две чего не купить! — засопел Юся Каменный, — а чтобы все деньги взбухать, так это смехота одна.

— Ребята, не дурите! — побледнел Федоров, — не будьте детьми!

— Это ты оставь, — закричал Миша Бондарь, мы для того живем коммуной, чтобы голыми не ходить, а так на кой мне чорт спину ломать, ежели я хуже стану жить, чем у кулака? Ты, Федоров, брось свои штуки.

Пререкания перешли в ругань, а кое кто уже и рукава начал засучивать.

— С кровью выдерем свои деньги!

Федоров кричал, ругался, грозил, но это только подливало масло в огонь.

Вот, вот, того гляди, одна минута — и затрещат ребра.

— Ну, ладно! — сказал Федоров, стиснув зубы, — ладно, дьяволы! Делить, так делить! Сколько нас человек?

Начали считать. Насчитали девять человек.

Вот и вся недолга, — цвиркнул слюной Никешка, — стало быть по сотне с гаком на брата… Одеться можно с фасоном.

— Так девять насчитали? — усмехнулся Федоров, — а восемь ребят не посчитали?

Кузя выскочил вперед.

— Что ребята? Какие такие это работники? Хлеб только ели!

— Хлеб ели? — скривил Федоров рот, — а я скажу так: раз все вместе работали, — всем поровну и давать. Ребята своими травами да корнями может на ноги помогли нам встать. Без ребят половины не было бы, что сейчас имеем.

— Ну, — смирился Кузя, — ребятам по целковому на гостинцы. За глаза будет.

— Дудки, брат! — скрипнул зубами Федоров, — по кулацки поешь, дядя, а уж ежели на то пошло, так за ребят я горло порву любому. Ай забыли, с чего мы начали? Семь кроликов, да четыре гуся, — вот все и хозяйство наше было. Денег гроша ломаного не имели. А сейчас что? Двор скотиной забит. Корму на два года имеем да денег более тысячи. А кто создавал все?.. Ребята свой капитал гусями внесли, да кроликами, а вы что дали? Я не к тому говорю, чтобы укорить, а напоминаю просто!

— Ребята — дольщики! — сказал Юся Каменный, — их обходить не годится.

Остальные промолчали.

— То-то и оно! — продохнул Федоров, — ну, стало быть делим тысячу на 17… Выходит это… По пятьдесят, что-ли? Ну, вроде пятидесяти рублей с чем-то… Ладно. Теперь считайте. Керосин нужен? Нужен! А вот хлеб мы будем есть Иван Андреевича и деда. Так им, что ж, по вашему: тоже пятьдесят? Хлеб ихний значит бесплатно будем есть?

— Мне за хлеб ничего не надо! — сказал Тарасов, — а деньги сейчас трогать не гоже. На ноги спервоначалу надо встать покрепче.

Дед Онуфрий присоединил свой голос к Тарасову.

— Эх, милые, по крохам собирали богатство, а ворохами выкидать хотите. Ай не знаете, што на большой капитал и доходу больше получается?

Все молчали. Федоров, увидев, что победа остается на его стороне, сказал спокойно.

— Зиму пробедуем как-нибудь, а потом как махнем, да как двинем. Держись, район… Не то, что одежду, а при калошах в сухую погоду ходить станем. А кому надо, и зонтик купим… Давайте-ка ложиться спать.

Шесть пятниц на одной неделе

О раздоре среди коммунщиков узнали в деревне. Но к этому раздору деревня отнеслась по-своему. Правда, кулаки хихикали и руки потирали довольно:

— Вон оно! Дело только начали, а уже вон как пошло… Головы чуть не поотрывали друг другу. Коммуния?!

Но большинство крестьян иначе заглянуло на это дело.

— Тысячами ворочают! — передавали один другому, — вот те и гольтепа.

— Сказывают Федоров пять тысяч в банк хотел положить, однако остальные не дали. Коров будут куплять цельную сотню и трактор.

— Неужто тысячами ворочают?

— А ты думал как?

— Вот тебе и зайцы!

— Зайцы! Да за этих самых зайцев, говорят, хлеще чем за овец город платит.

На другой день к Федорову прибежала мать Пашки и подняла такой тарарам, что и не передать даже.

— Куда деньги девал? — кричала пашкина мать, наступая на Федорова, — думаешь, несмышленный парнишка, так его обмануть можно? Думаешь, вступиться за него некому?

— Да в чем дело? Что орешь-то? — удивился Федоров.

— Ты не крути! Я тебе не Пашка! Меня не обманешь! Не таковская!

— Ну, что тебе надо?

Деньги давай! Долю пашкину отдай! Пятьсот целковых!

Федоров положил свою ладонь на лоб пашкиной матери.

— Здорова? Голова не болит?

— Уйди! Не трожь, дьявол!

Она отскочила в сторону.

— Давай деньги, Федоров! Честью тебя прошу!

Пришлось вызвать Пашку.

— Какие деньги? — спросил его Федоров.

— Не знаю!

— Пашка! — закричала мать, — обманывают они тебя. Дитятко ты мое бедное! Работал, работал цельное лето, а этот жулик себе в карман все сунул!

Она схватила Пашку за руку и потащила за собой.

— Не дам я издевки творить над сыном! Собирайся, сынок! Идем! А ты, — погрозила она пальцем Федорову, — ты еще попляшешь. Тебе это не старый режим. Славу богу, и суд у нас имеется на таких сплотаторов.

Пашка вырвался из рук матери и хмуро сказал:

— Никуда я не пойду. Мне и здесь хорошо!

— Верно, Пашка! — кивнул головой Федоров, куда ты пойдешь от своего хозяйства?…

Пашкина мать подняла крик, погрозила Федорову судом и умчалась к председателю просить защиты.

В тот же день ребята получили от своих шефов письмо и книги.

Вот что писали пионеры:

Дорогие товарищи!

Как вы поживаете? Как идут ваши дела? Напишите, как работает инкубатор и что вы сейчас делаете? Мы собрали для вас книги и посылаем их вам. Прочтите всем вслух книжку с красной обложкой «Робинзон Крузо». Очень интересная книга. Обязательно отвечайте. На следующее лето мы приедем к вам помогать работать.

С пионерским приветом.

Далее следовали подписи.

Так появилась в артели увлекательная книга о жизни Робинзона Крузо, которую поочереди ребята читали вечерами в бараке.

Керосиновая лампа бросала желтый свет на стены, и по стенам ползли тени сидящих вокруг лампы. Во время чтения коммунщики сидели тихо, стараясь не шевелиться. А если кто-нибудь откашливался, в его сторону повертывались головы, и в бараке катились предостерегающее шипенье:

— Ш-ш-ш!

Особенно внимательно слушал Никешка. Охватив кудлатую голову руками и положив локти на стол, он смотрел горящими глазами в рот читающего и, быстро шевеля губами, беззвучно повторял каждое слово. Федоров задумчиво смотрел на потолок. Кузя, склонив голову на бок, уминал пальцами табак в трубке, не решаясь закурить, чтобы не пропустить ни одного слова.

Сережка, поджав под себя ноги, сидел на топчане, вытянув голову и блаженно улыбаясь.

Юся Каменный молча лежал на топчане, сложив руки на животе, слегка шевеля носками.

В напряженной тишине звенел голос читающего, унося слушателей в диковинную страну, на пустынный, необитаемый остров.


Всякая работа шла у меня очень медленно и тяжело. Чуть не целый год понадобился мне, чтоб довести до конца ограду, которой я вздумал обнести свое жилье. Нарубить в лесу толстых жердей, вытесать из них колья, перетащить эти колья к моей палатке — на все это нужно было много времени. Иногда у меня уходило два дня только на то, чтобы обтесать кол и принести его домой, а третий день на то, чтобы вбить его в землю. Я этим не смущался и продолжал свою работу.


Керосиновая лампа коптила, но увлеченные чтеньем коммунщики сидели не шевелясь.

Укладываясь спать, они обсуждали прочитанное, спорили и досконально разбирали поступки Робинзона.

— Не потерялся парень, — говорил Никешка, стаскивая сапоги, — за это люблю… Хоть один остался, а рук на опустил. Молодец!

— Товарища бы ему, — вот завернули бы дело!

— Н-да… Одному не ахти как ловко!

Появление Пятницы было встречено с восторгом.

— Теперь вдвоем они наворотят делов!

Не нравилось только то, что Робинзон превратил Пятницу в слугу. Этого уж никто не одобрил.

— Ишь ты, сам в беде, а другого слугой делает. Дурак этот Пятница. Послал бы его к чорту и крышка.

После этого к Робинзону охладели, однако книгу дослушали до конца. Никешка несколько дней пребывал в раздумье, а как-то раз во время обеда поделился своими мыслями со всеми:

— Ежели смотреть в корень, так выходит мы тоже вроде Робинзона будем. Из ничего ить кадило раздули!

— Зато — вона сколько нас, Агафонов! На что ни навалимся гуртом, под руками горит. Нам бы такой остров, мы бы его за год в рай превратили.

— А много ли нас? — откашливался Тарасов, — хозяйство растет, а руки не больно растут. По две было каждого, по две и осталось. Эх, братцы, нам бы теперь десяток Пятниц, — горы свернули бы…

С появлением в артели коров появились новые заботы. Коммунщики, разрываясь на части, работали с утра и до поздней ночи, не зная отдыха даже в праздничные дни.

— С ног валимся! — жаловались некоторые.

— Сдохнем на такой работе! — угрюмо ворчал Кузя.

Федоров видел, что так долго не протянуть. Он подолгу совещался с Тарасовым, ходил в деревню, беседовал с мужиками о колхозе и возвращался обратно хмурый и озабоченный. Вернувшись однажды из деревни, Федоров собрал ребят и заявил:

— Беда, хлопцы… На полгоры взобрались, а дальше хозяйство не пущает. Тяжело стало карабкаться. Без подмоги ежели, так улитками придется ползти…

Ребята молчали.

— Надо что-то делать, — сказал Федоров, — дальше так нельзя. Ерунда получается.

— Ясно — ерунда! — кивнул головой Мишка.

— Ну вот… Думал я тут, думал, и надумал такую штуку: отцов вам надо тянуть в дело… Матерей тащить надо…

— Я батьке говорил… Не идет! — сказал Васька.

— Мой ни в какую! — сказал Петька.

— И мой!

— И мой!

— Знаю! — нахмурился Федоров, — а только надо нам попробовать с другого конца подойти… Вы вот что, ребята… хозяйство наше, сами видите какое… На тысячи рублей теперь потянет…

— Ясно! — подтвердил Мишка.

— А хозяева этому хозяйству вы сами… Вот вы и потолкуйте об этом дома. Скажите батькам, что имеете. Ежели мол поделить теперь все, так рублей по триста на каждого достанется… Про долг помолчите… Про долг говорить не следует… А ежели мол, батька, ты не хочешь к нам итти, так и я выхожу вон… и доля моя пропадет мол.

После этого собранья, Федоров устроил второе совещание. Собрав всех остальных, он без лишних предисловий заявил:

— Надо, товарищи, что-то делать. Сами видите, с ног сбиваемся. Надо действовать. Я вот предлагаю устроить день колхоза. То есть не день, вечер… Сегодня, как кончим работу — пойдем в деревню. Кто к одному, кто к другому: Кто кого знает, пусть тот того и обработает. В деревне имеется еще семь батраков. Этих надо непременно затащить. Будете говорить что, — напирайте на хозяйство. Сюда тащите, — смотрят пусть все. Насчет турнепса, который лопали недавно, — помолчите. Зря трепать языком нечего. Что было, то было. На коров больше упирайте. Десять мол племенных. Насчет всего остального — после объясним. Но напирайте. Нажимайте по совести, потому без людей — зарез нам. Не размахнешься без людей никак.

В тот же вечер коммунщики расползлись по деревне. Дома остались дед Онуфрий, Миша Бондарь, который вот уже третий день страдал зубной болью, и Катя. Все остальные двинулись собирать друзей и товарищей.

— Кто больше приведет, — смеялся Никешка дорогой, — тому премия. Два вареных турнепса.

Дружный хохот подхватил слова Никешки, а Кузя хлопнул его по плечу и, кашляя, сказал:

— Ну, вострый, чорт! На всякий-то случай у него смешинка запасена.

— Этот уж приведет! — уверенно произнес Сережка.

— Да уж будьте в спокое!

* * *

Однако, не повезло Никешке. Ему не только не удалось никого перетянуть в артель, но даже поговорить с батраками не сумел Никешка.

Когда поймал он у ворот силантьевского дома батрака Кучеренко и начал угощать его табаком, на двор вышел сам Силантий. Увидев Никешку, он подошел к нему и ухватил цепкими руками за плечи:

— Ты чего… Что надо? Куда прилез?

Силантий стучал зубами, брызгался слюной и от гнева задыхался, будто в гору бежал:

— Уйди! Уйди от греха!

— Но, но, потише! — сказал Никешка, снимая со своих плеч руки Силантия, — не воровать пришел к тебе… А постоять у ворот с товарищем не запретишь.

Силантий затрясся от злости.

— Волк тамбовский тебе товарищ! Почем я знаю, зачем ты пришел. Может поджечь меня по злости хочешь?.. Коммунщик чортов! — И повернувшись к Кучеренку сказал:

— Иди-ка, милый… Поужинаем, да спать. Вставать завтра рано.

Когда они уходили, Никешка крикнул вдогонку:

— Заходи, Кучеренок, поболтать… Дело к тебе есть…

Но вряд ли услыхал Кучеренок приглашение Никешки.

Такая же неудача постигла и других коммунщиков. И только одному Кузе повезло. Возвращаясь обратно, он встретил на дороге человека, который поровнявшись с Кузей, остановил его и, сняв шапку, спросил вежливо:

— А будьте добры, товарищек…

— Ну? — остановился Кузя.

— Будьте добры сказать, как тут пройти до Прокофия Микулина.

— До кулака Прокофия? — переспросил Кузя и, оглядев с ног, до головы незнакомца, кашлянул:

— А ты кто ж такой будешь? Родственник или как?

Незнакомец кивнул головой.

— Вроде бедного родственника. В батраки приглашен…

— А-а! — протянул Кузя и, подумав немного, сказал:

— С чего ж ты это вдруг надумал?

— В батраки-то? Да как сказать?.. Спортом решил заниматься. Очень уж меня тянет к физкультуре, когда в брюхе кишка за кишкой гоняется.

Кузя добродушно рассмеялся:

— Вострун оказывается. Вот бы вам с Никешкой вместе…

Кузя почесал затылок и сказал:

— Не знаю, как тебя звать-то…

— Семеном Петровичем…

— Ишь ты, — удивился Кузя, — Семеном, да еще Петровичем. Длинный какой. Так вот, Семен, парень ты видать оборотистый, а нам таких подавай только… ну, так… Как бы тебе это сказать… Однисловом, шагай за мной. Там тебе расскажут, что надо… я и сам бы рассказал, да язык-то у меня не тово… Не приспособлен к разговору… Больше насчет еды он.

— С тобой итти? — нерешительно произнес Семен, — а кто тебя знает, какой ты есть человек. Может ограбить думаешь дорогой. Может последнюю блоху у меня сопрешь?

— Шутник, — засмеялся Кузя, — так пошли, что-ли?

— Что ж с тобой делать? Итти, так итти, как говорил один помещик, удирая в октябре из России.

* * *

Коммунщики сидели в бараке, хмуро переговариваясь о неудаче.

— Поймал я одного, — рассказывал Юся Каменный, — поговорил, конечно. Так и так дескать, не хочешь ли с нами работать…

— Ну?

— Э, — махнул Юся рукой, — рази мало дураков среди нашего брата? Я ему одно, — он мне другое. Сколь, грит, платите. Я ему: дескать весь мир можешь забирать. А он грит: три рубля положите в месяц, — пойду, а так не согласен.

— Вот дубина!

— А я тут одного улещал, так тот еще дурнее оказался, — сказал Сережка, — у вас, грит, пока-то что будет, а тут два целковых в месяц будто из банка получаю.

— Глупый у нас еще народ!

— Верно! — усмехнулся Федоров, — а только за примером ходить недалеко.

Коммунщики вспомнили недавнюю ссору и замолчали. Никешка полез в карман за табаком и, виновато улыбаясь, сказал:

— На свете всего бывает… Конь о четырех ногах, да и то спотыкается, а несознательному на двух и оченно даже трудно.

— Кузя главное шумел… А мы что?

В это время распахнулась дверь и через порог шагнул Кузя, а следом за ним вошел Семен.

— Вот он! Легок на помине!

— Смотри, никак привел кого-то!

Кузя бросил шапку на топчан:

— Пятницу притащил!.. Знакомьтесь!

Семен снял с плечей мешок, положил его у порога и сдернул с головы приплюснутый картуз. Черные вьющиеся волоса упали на широкий лоб, под которым светились внимательные, немного насмешливые глаза.

— Добренького здоровья, товарищи!

— Здравствуй!

— Поставь мешок-то к столу. У порога мокро. Вымочишь еще что!

— Это верно! — подхватил мешок Семен, — золото мокроты не любит. Плесневеет очень.

— Ишь ты, богатый стало быть?

— Отцовское добро таскаю. Тысяча и сто тридцать семь блох, пуговица да вязальный крючок, полтора гвоздя да щетина порося.

— Разговорчивый какой!

Не бойся, дядя, это не заразная болезнь!.. А между прочим, кто же вы будете? Народу много, а на столе ничего не вижу. Цыгана, что ли, похоронили?

Сережка подтолкнул Никешку в бок:

— Ну-ка тяпни поострее! Пусть наших знает!

Никешка подумал и сказал:

— На крестины собрались, да вишь ты, младенца дождаться не можем. Загулял где-то с получки.

Все захохотали.

— Вот ишь вострый какой! — вскричал Миша Бондарь.

Но Семен только головой покачал.

— Эх, брат, у нас под Оренбургом от таких шуток верблюды горбатыми стали. — все рассмеялись снова.

Так состоялось знакомство. А когда в бараке начали укладываться спать, Семен, стаскивая с ног сапоги, спросил деловито:

— Так я значит с Никешкой завтра за дровами еду?

— Эге! — сонно протянул Федоров и, закутавшись с головой в шинель, захрапел на весь барак.

* * *

Утром прибежала пашкина мать. Увидев Федорова в крольчатнике, она подошла к нему и, поправляя на голове платок, сказала:

— Ты что? Сердишься на меня?

— Что ты, что ты, тетя? — замахал руками Федоров, — да рази можно на тебя сердиться? Первая женщина, можно сказать, на деревне, а я стану сердиться. Наоборот. Мы тут все время к себе хотим пригласить тебя.

— Взяли бы, да пригласили! — усмехнулась Пашкина мать, — может и пойду!

— Пойдешь? — удивился Федоров, делая вид, что ему неизвестно зачем пришла пашкина мать, — хотя почему бы тебе и не пойти?.. Мы тут всегда говорили: Федосья Григорьевна мол умная баба. Не хуже любого мужика понимает, что мед слаще редьки. Уж ежели мол первой и войдет к нам в артель, — так непременно Федосья Григорьевна.

Польщенная этими словами, пашкина мать так хорошо улыбнулась, будто расцвела вся. Резкие черты ее лица смягчились. По губам поплыла ласковая улыбка. Федосья Григорьевна вздохнула и сказала:

— Давно вижу, что дело вы тут делаете, и завсегда всем говорила: будет толк. Это хоть у кого спроси.

Федоров промолчал. Он знал, как костила коммунщиков Феодосья Григорьевна в деревне, как всем перемывала она косточки, но об этом решил забыть и не вспоминать никогда.

— Ну, а коли так, — весело сказал Федоров, милости прошу к нашему шалашу.

Через несколько дней в артель влилось еще четыре семьи: родители Мишки и Кости, мать и тетка Семки, отец и дядя Петьки, отец и бабка Васьки.

— Вот оно когда пошло! — ликовал Федоров. Шесть пятниц на одной недели! — подхватил Никешка, который с приходом Семена острил теперь чаще, чтобы удержать за собой славу, как о самом остром на язык человеке.

Тараканы начинают платить налоги

Наступила осень.

В воздухе чувствовалась свежесть сентябрьских дней. По утрам купол неба был ослепительно синий. В мягкий и нежный полдень горизонт затягивался туманной-ласковой дымкой. Звездные ночи казались часто жуткими из-за далеких призрачных огней, пламя которых плясало там, где стога соломы горели на фоне горизонта желтым светом заката.

В эти дни на берегу озера с утра сновали взад и вперед люди, со скрипом подъезжали груженые лесом подводы. Крик, шум, гусиное гоготанье, отчаянный визг свиней, удары топоров, грохот бревен, ржание коней и мычанье коров сливалось в нестройный многоголосный гул и гудом каталось над берегом.

— Эй! Гей! Куда бревна?

— У-у-ух!

— Ми-ишка-а-а-а!

— Кадки, да-вай-те-е-е!

— У-у-ух!

Под навесом стучали сечки. В больших корытах никла под сечками белокочанная капуста. И сечки, захлебываясь, приговаривали:

— Хуть, хуть, хуть, хуть! Так, так! Хуть, хуть, хуть, так, так!

В коровнике звенели ведра. Перед бараком возвышались стога сена, над которыми висели дощатые навесы:

— Па-ашка-а-а-а!

— Хуть, хуть, хуть, так, так!

— У-у-у-ух!

Около вальеров стояли корзины, полные моркови, можжевеловых ягод, молодой хвои и сена. Кролики беспокойно сновали вдоль изгороди, прыгая один через другого, образуя сплошной меховой поток, в котором словно волны подскакивали белые ангоры, коричневые гаванны, пятнистые горностаи, черно-огненные англичане, серебристые сиамы, светлые шампани, голубые венские и рыжевато-серые фландры.

Работу кончали при свете фонарей. Но, несмотря на горячку, ребята все-же выбрали время, чтобы написать своим шефам письмо, в котором они рассказывали о последних переменах.

Вот что писали на этот раз ребята:

Дорогие товарищи!

У нас произошли большие перемены. Сейчас у нас уже 28 человек. Коров купили 10 штук, да одна корова деда Онуфрия и две еще привели, которые вновь вступили. А еще привели они три лошади, семьдесят гусей и сорок одну курицу с четырьмя петухами.

Инкубатор работает хорошо. Цыплят вывел он уже шесть сотен. Только мы сейчас прекращаем его. Потому что нет теплых сараев и птица может померзнуть. Сейчас у нас рубят капусту. Уже пять больших кадок наквасили. Насолили мы грибов груздей на зиму бочку и белых насушили четыре короба. А еще мы накоптили рыбы. Весь чердак завесили. Сейчас у нас есть коптильня. Вчера мы солили рыбу на зиму. Целых две бочки вышло. Очень плохо с тем, где бы нам жить. Все, что построили, пошло под скот. Сейчас уже возят лес. Будем строиться. Но Федоров говорит — придется померзнуть. Скоро мы начнем ходить в школу и собьем в школе пионерский отряд. Сейчас у нас делают масло, потому что молока много и некуда везти. Очень далеко от нас город. Приезжайте к нам летом. Будем очень ждать.

* * *

Под этим письмом расписались все ребята.

Вскоре артель увеличилась еще на несколько семей, а в октябре вступил сам председатель сельского совета Кандыбин. С этого времени начались разные события, которые привели в движение всю деревню.

Кандыбин с первых же дней, как только вступил в артель, поднял разговор о земле. Он предложил вызвать землемера и произвести передел с таким расчетом, чтобы собрать разбросанную в разных местах землю коммунщиков в один кусок.

— Землю надо под бок подтащить! Иначе — мученье одно. Мой надел на том конце, Федосьи на другом, тальники тут, Федоровская земля здесь. На что это похоже?

Но собрать все куски воедино не так-то уж и легко было. С тальниками и Федоровским наделом соприкасались наделы кулака Силантьева и двух середняков: Астафьева и Курмышева. Надо было уговорить их произвести обмен, но с первых же слов по этому поводу коммунщики натолкнулись на сопротивление. Особенно протестовал Силантьев.

— Нет моего согласия! Не допущу этого! — размахивая нелепо руками, брызгал слюной:

— Какая ваша земля?! Тоска одна, а тут навозу одного сколько ввалено. Десять годов ухаживаю за землицей. Как за оком своим слежу. Потом удобрил землицу.

— Чужим-то потом нехитро удобрять! — усмехнулся Тарасов.

Силантий топал ногами и визжал, точно свинья на бойне.

— Глотку порву за свою землю… Убейте сначала… Все равно не отдам по добру.

Отказались произвести обмен и Курмашев с Астафьевым.

— Ежели такой закон есть — делайте, а так не согласны.

— Да ведь, вам же ближе будет к земле!

— Это нам безразлично. Привезете бумагу — валяйте. И опять же надо принять во внимание: засеяна земля.

— А наша что ж? Под паром что ли ходит? Обсемененную предлагаем.

— Может на вашей ничего не взойдет.

— И на вашей может не взойти… А может и так случиться, что наша земля еще больший даст урожай.

Федоров вертел у мужиков на армяках пуговицы и говорил:

— Слова-то какие?! Мое — твое — наше! А к чему все это? Вона сколь у нас добра всякого! И коровы и птицы и другая животность. А мы, пожалуйста, пусть все это ваше будет. Переходили бы заодно работать.

— Поживем-увидим! — уклончиво ответил Курмашев, — а только без бумаги нет нашего согласия.

После бесплодных переговоров Кандыбин уехал в город за землемером.

* * *

Тем временем коммунщики убирали поля и перепахивали их вновь. После уборки хлеба начали строить жилое помещение. Пользуясь теплыми днями, коммунщики возили лес и клали венцы небольшого амбара, в котором должны были зимовать человек десять мужиков. Остальные решили провести эту зиму в старых избах. Одновременно с постройкой амбара начали расширять птичник и крольчатник.

Много времени было затрачено на отепление сарая, в котором временно помещался скот.

Большие заботы были теперь у коммунщиков, — как заготовить удобрения.

За бараками вырыли огромную яму для компоста. Сюда сваливались сгнившая ботва, рыбья кость, чешуя и внутренности, сюда же сваливали навоз, птичий помет, остатки обеда, человеческие испражнения, подохшую птицу, прихлопнутых капканами крыс, а также весь мусор, который накапливался в бараке. Сюда же валили гнилое сено и солому, а все это каждый день поливали мочей животных.

Затея с компостом принадлежала Семену. Он каждый день приходил смотреть, как наполняется яма и непременно тащил сюда какую-нибудь пакость. Он следил за тем, чтобы помои выливались в компостную яму и искренне огорчался, когда видел мишкину мать, выливающую помои куда попало.

— Ах, тетка! — с сокрушеньем качал головой Семен, — золото выбрасываешь.

— Тьфу, тебе! — отплевывалась мишкина мать, — к твоей яме подойти нельзя — такая зараза. Надо тебе — так сам выноси помои.

— И вынесу! Ты только покличь меня, когда ведро будет полным!

Тем, кто интересовался вонючей ямой, Семен с охотой разъяснял.

— Золото — такие ямы! Весной поболтаем, помешаем, да и на огороды. А за урожай ручаюсь. В наших местах, поди, в жизнь таких урожаев не снимали, какие мы соберем.

Тем временем в школе начались занятия. Ребята прибегали теперь на озеро реже, но они попрежнему живо интересовались хозяйством. Со временем они мечтали втянуть в артель всех школьников. Поэтому они теперь часто рассказывали ученикам про артельные дела, стараясь заинтересовать всех. О своих делах ребята аккуратно писали шефам и советовались с ними.

Вот одно из последних писем.

Дорогие товарищи!

Мы теперь учимся в школе. Наше звено уже не звено, а целый отряд. Уже восемнадцать пионеров имеется в нашей деревне. Мы недавно начали санитарную работу, как вы писали. У нас есть теперь постановление, чтобы каждый ученик приносил каждый день по 10 тараканов и по 5 клопов. Мы их относим в компостную яму. А у нас есть новый, Семеном звать, он просит, чтобы приносили мышей. Федоров смеется и говорит — налог мы с тараканов собираем. А тараканы разводят грязь. Семенов нам говорит, что мыши и крысы приносят большой вред. Говорит, целый город можно на эти деньги построить, сколько они съедают и портят в год. Мы теперь заготовляем капканы и будем их ловить. Завтра мы соберем отряд и постановим, по сколько крыс и мышей должен приносить каждый. Плохо — нет вожатого. Федоров выписал нам журнал «Вожатый». Мы хотим получать еще газету, но какой адрес не знаем. Очень хорошо бы получать от вас. За деньги не сомневайтесь. Вышлем сколько надо. Только, чтобы не больше рубля.

И подписи.

А внизу приписка:

Семен говорит, надо ловить кротов. Они вредят огородам и у них есть шкурки, за которые можно получить большие деньги. А летом обязательно приезжайте.

Мишка Саблин.

Они забегали, засуетились и уже стреляют

С наступлением зимы на берегу водворилось затишье. С озера подули ледяные ветры. Земля задервенела, застыла, стянулась ледяными корками луж. В мерзлых черных ветлах зашумели колючие, морозные ветры. А в одну ночь свинцовые тучи опустились на землю и покрыли ее ровным снеговым покровом. Белое поле, белые крыши домов, белые дороги и огороды сливались мутной мглой с серым, тоскливым небом.

Подули ветры и с гребней сугробов запорошило снегом.

Теперь все чаще и чаще сидели коммунщики в небольшом амбаре, вокруг жарко натопленной печки, проводя в разговорах досуг. Во время обеда на середину выдвигали стол и ставили на него чашки, караваи с хлебом и глиняные миски.

Стол коммунщиков стал теперь значительно лучше, чем летом. Правда кушанья не были затейливыми. Обычно на столе появлялись грибные щи, или же картофельная похлебка, иногда кислые щи с соленой рыбой, а на второе обязательная каша с молоком. Но эта незатейливая еда удовлетворяла всех вполне. Утром завтракали горячей картошкой с кислым молоком, а иногда варили кашу с творогом. Домой на ужин брали квашеную капусту и кислые огурцы, а первое время носили с собой копченую рыбу. По воскресным дням от печки тянуло вкусным запахом оладышек на масле. Временами Федосья Григорьевна потчевала коммунщиков пышными пирогами с груздями и яйцами.

На пищу не обижались. Еда была сносной. Хуже было с помещением и еще хуже с одеждой. Коммунщики ходили обтрепанные, оборванные, а некоторые во время сильных морозов вынуждены были сидеть в амбаре.

— Благодать! — смеялся Семен, — сидишь вроде барина, да живот греешь. Ну-ка, Федоров, притащи дровишек, — командовал он, — обогрей ребятишек.

— Ничего. Перетерпим. — хмурился Федоров.

— Верно! — подхватывал Семен, — зиму вроде медведей пролежим, а летом на манер Адамов будем ходить.

— Медведь оттого и лежит в берлоге, что калош не имеет! — шутил Никешка, — ну, а нам чего рыпаться.

Тем временем в деревне назревала буря. В январе приехал из города член совета, который делал доклад о работе районного исполнительного комитета. После доклада выступали мужики и кое за что поругали докладчика. Среди выступающих был и Кандыбин. Он раскричался так, что даже синий стал от крика:

— Это бюрократизм! — стучал по столу кулаком Кандыбин, — мы с самой осени просим выделить артельную землю в одно, а где толк? Волокита это, а не работа!

Член совета записал жалобу Кандыбина в книжку и обещал расследовать это дело. Потом докладчику стали задавать разные вопросы. Между прочим Федоров спросил:

— А вот, товарищ, скажите: есть у нас, которые без земли, а состоят в артели. А есть которые кулаки по 200 гектаров имеют. Интересно бы знать ваше мнение, почему советская власть допускает это?

— А вы хлопотали, товарищ? — спросил докладчик.

— Похлопочем, ежели права на нашей стороне. Главное надо узнать: можно ли?

— По-моему можно! — сказал докладчик.

Этот разговор быстро разнесся по всей деревне. Кулаки всполошились.

— Вона куда гнут! На землю нашу метят. На чужой карман зарятся.

— Вот она коммуния чертова! Мое — мое и твое — мое. Каки-таки хозяева нашлись?

— Коли надо землю — пущай болото осушают.

Встревожанные кулаки начали теперь шмыгать из одной избы в другую и нашептывать всякую всячину.

— У нас землю отберут — за вашу возьмутся.

— По клетям, говорят, пойдут скоро.

— Гнать их надо. Откуда такие взялись? Сотни лет жили в спокое, а тут на тебе. Коммуния какая!

Деревня заволновалась, зашевелилась, загудела, словно встревоженный улей. У Силантьева по вечерам начались собрания.

— Чего ж это, братцы? Как же получается-то? — кричал Силантьев, — грабеж стало быть!

Некоторые кулаки помалкивали, а Прокофий советовал плюнуть на все и махнуть рукой.

— Ну, урежут немного! Подумаешь, какая беда! Так и так без батраков не управиться с землей!

— Все равно разлетятся скоро, — предсказывал Прокофий.

— А ежели не разлетятся?

— Разлетятся!

— Тьфу! — горячился Силантьев, — а не разлетятся, так нас по ветру пустят. С батраками, вона, как стало, слова не скажи. Чуть что — так он в крик: расчет, орет, давай. В артель, орет, уйду. Дай-ка им за землю уцепиться — проглотят. Тебе-то что, а меня уже выпирают. С чернозема выпирают. Потому округлять вздумали, ежа им в брюхо.

— Разлетятся! — твердил Прокофий.

— С чего ж им разлететься? — и Силантьев дергал яростно бороду, — кабы знал, что так получится, по сотне не пожалел бы за проклятущих зайцев. Все думал пустяки. А они вона какое хайло теперь имеют.

— Петушка бы красного им пустить. На племя! — хихикал Миронов, — небось, погрелись бы, погрелись вокруг угольков, да и разошлись бы каждый в свою сторону.

Скоро и другая беда свалилась на кулачье. Из города пришла бумага. РИК предлагал сельсовету распустить кулацкую птицеводную артель, паевой капитал вернуть пайщикам, а все остальное передать артели той же деревни.

Нежданно-негаданно, к великой радости коммунщиков, их гусиное стадо увеличилось сразу на триста семьдесят семь штук.

В ту же ночь загорелась изба Федорова. Отстоять избу от огня удалось с величайшим трудом. А через день возвращающегося из города Кандыбина обстреляли в овражке.

Федоров рассвирепел:

— Разорять хотят? Перестрелять, как собак хотят? Ну, ну…

С глазами, налитыми кровью, он шагнул вперед, вытянул руки и, задыхаясь от гнева захрипел:

— Ага-а! Стреляете? Поджигаете? Ну, ну посмотрим. Посмо-отрим!

Война началась.

* * *

В феврале подули мокрые ветры. По ночам деревья шумели тяжелым тревожным шумом. По разбухшим дорогам тянулись ржавые полосы санного следа и конского помета. А как-то ночью хлынул теплый, обильный дождь и к утру дороги покрылись синими, рябившими под ветром лужами.

В эти дни коммунщики ходили двора во двор, призывая в свою артель новых товарищей. Кандыбин предложил пустить по деревне женщин. И это предложение было одобрено. В сельсовете были проведены отдельно женские собранья, потом собирали общий сход. Ребята устраивали свои собранья. А в начале марта, когда в деревню приехал землемер, ему пришлось выделять уже сорок девять семейств.

— В гору лезут! — шипели кулаки, которые делали все, чтобы помешать коммунщикам. Они пугали крестьян войной, выдумывали всякие небылицы, подпаивали водкой первых на деревне горлопанов и все чаще и чаще собирали свои собрания.

Однажды вечером Мишка прибежал к Федорову и шепнув ему что-то на ухо, помчался к Тарасову, а потом заскочил к Кандыбину и потянул его за собой.

— Безголосые собрались. Выследил я их. У Прокофья собрались.

Первым заявился на кулацкое собрание Федоров. В избе, вокруг керосиновой лампы, сидели все деревенские захребетники. На столе стояли бутылки водки, чашки и миски с огурцами и кислой капустой. На тарелках лежало нарезанное сало. Увидев Федорова, кулаки беспокойно заерзали на скамейках и переглянулись между собой.

— Ну? — закусил губу Федоров, — все обсудили? Кого теперь убить обсуждаете?

Прокофий хмуро посмотрел на Федорова.

— Дверь закрой, горлодер чортов!.. Чего избу студишь?

Федоров закрыл за собою дверь и, шагнув широко к столу, протянул руку:

— Ну-ка, покажь разрешение на устройство собрания!

Прокофий встал.

— Ты вот что! — сказал он, злобно мигая глазами, — ты это брось… Какое тебе разрешенье? Кто ты есть за человек? Пошел вон отсюда.

— Врешь! — захрипел Федоров, — ты горячку не пори… Заткни лучше свою плевательницу. А вы мужики, вот что. Вы это забудьте, что обсуждали здесь. Да. Забывать, говорю, надо. Не шебаршить, значит, чтобы… Ты, может, думаешь, Прокофий, одна режь два раза цветет? Это выкинуть надо… Поцвели и будет. Дай другому поколоситься. Не все же в солому расти. Чай и мы люди, чай и мы по хорошему желаем жить. От хорошей жизни не загородишь нас теперь. Половодьем деревня пошла… Остановить думаете? Смотрите, не захлебнитесь часом!

— Ты что? — заорал Прокофий, — во-он, отсюда… Слышь ты!

— Вот я его! — вскочил Силантьев. За ним повскакали другие.

На Федорова бросилась целая свора. Чьи то руки схватили его за горло и начали душить. Торопливый шопот прокатился по избе, словно шелест осинового, сухого листа в осеннюю ночь.

— Нож… Дай нож сюда… Бейте его и концы в воду… в озеро спустим.

Федоров отбивался, напрягая все силы, но постепенно начал слабеть. Теряя сознанье, он услышал чей-то хриплый голос:

— Брось нож… Без крови… Без крови надо… О косяк его, подлеца! О косяк!

Потом точно в тумане увидел Федоров, как распахнулась дверь и в избу ворвались Тарасов и Кандыбин. Одним ударом Тарасов свалил на пол присосавшихся к Федорову пиявок-кулаков и, подхватив падающего Федорова, прислонил его к двери.

— Куда? Десять на одного? — закричал Тарасов, — а ну-ка, со мной попробуйте!

Он подошел к Прокофьеву, у которого в руках блестел нож, и приподняв его с размаху кинул в угол.

— Ну? Кто еще тут есть?

Тарасов взял Силантьева за нос и так ущемил его пальцами, что нос побелел, как снег.

— Заруби на своем поганом носу! — сказал спокойно Тарасов, — ежели у нас после этого случится что, так я никакого суда не буду ожидать, а приду к каждому в избу, обломаю руки, ноги и в компост…

С этими словами Тарасов выпустил силантьевский нос, который тут же у всех на глазах превратился в красную грушу.

Коммунщики вышли.

Чудо в коровнике

Весна ударила дружно. Теплые ветры разметали на озере лед и по широкой зеркальной глади покачивались бурые бесформенные льдины. Всюду бежали ручьи. Мокрые ветви деревьев разбухли, покрылись зелеными почками.

В ослепительном лазурном небе плавало расплавленное, ослепляющее солнце. Земля дымилась золотистыми туманами и воздух был полон крепкого духа прошлогодних трав, прелых листьев и свежей воды.

В птичнике с шумом возились куры, обалдело гоготали гуси, в вальерах метались в радостном беспокойстве кролики По двору бродил в грустном одиночестве толстый боров «Кулак», заглядывая в кормушки, поднимая, рылом перевернутые корыта.

С утра до поздней ночи к озеру тянулись подводы с лесом. В веселом звоне захлебывались топоры, деловито распевали свои песни широкие пилы. На берегу росли новые постройки, амбары, птичники, скотный двор и навесы.

В стороне от барака, который был теперь превращен в коровник, выросла молочная. Здесь пахло сосновым лесом и свежестью. Большие кувшины выстроенные в ряды, точно шеренга солдат стояли на решетчатом полу, сверкающем чистотой. На полках лежали огромные бруски масла, точно куски янтарного меда.

В коровнике дремали, пережевывая жвачку, коровы. Теперь их было уже 37 штук. Они лежали на соломенной подстилке и от них отделялся теплый пар. Перед мордами коров тянулся желоб для воды и над желобом поднимались свежеструганные кормушки.

— Чистота и порядок! — радовался Никешка, с удовольствием осматривая коровник.

Но эта чистота заставляла многих все чаще и чаще задумываться. Каждый день для уборки коровника отправлялось десять человек, которые работали здесь по утрам, отрываясь от другой работы.

Приближалась горячая пора. Коммунщики готовились уже к запашке. А тут кролики начали метать помет. Сто двадцать крольчих принесли около 1500 молодых крольчат, за которыми нужен был самый серьезный уход. Не мало времени отнимали и гуси. Весной на яйца сели 440 гусынь и за ними нужен был уход и хозяйский досмотр.

— Надо что-то придумывать! — беспокоились коммунщики, — не то увязнем в коровнике обеими ногами. Для другой работы не хватит времени.

Некоторые предлагали убирать навоз через два дня, но против этого восстали доильщицы.

— Еще чего не придумаете? — ругались доильщицы, — что нам работы мало?

— Ежели навоз не выбирать — все коровы в навозе изгвоздаются. По часу каждую отмывать придется.

Выход из положения нашел Семен. Он долгое время присматривался к ручью, который протекал за сотню шагов от коровника, потом вымерял что-то жердью, морщил лоб, чертил на стене амбара какие-то планы и однажды предложил нанять в батраки ручей. Семен с таким жаром объяснял свой план, что был он одобрен всеми без возражений. И в тот же день от ручья в сторону коровника прорыли канаву. Около самого коровника соорудили небольшую плотину, а когда канаву соединили с ручьем — вода хлынула по новому руслу и вскоре образовала около коровника небольшой пруд, который сдерживала плотина.

Теперь оставалось устроить водосток, соединить его с коровником и прикрепить щитки.

Через несколько дней все было готово. Главный химик-механик Семен Кучерявый, как прозвали его бабы за курчавую шапку волос, встал у щитков и, волнуясь, скомандовал:

— Выгоняй коров!

Доильщицы бросились в коровник. Послышались крики, щелканье кнута и взволнованные голоса.

— Но, но… Пошли, пошли!

— Эй куда?

— Но, но, но…

Коровы, стуча рогами и громко мыча, выходили, тесня друг друга, на скотный двор.

— Все? — крикнул Семен.

И хор нетерпеливых голосов ответил:

— Все!

Семен поднял щитки. Вода с шумом вкатилась в коровник и поднимая грязную, желтую пену погнала навоз к выходу. Однако, тут же Семен увидел свою ошибку. Затопив коровник, вода встала и образовала в коровнике жидкое навозное озеро.

— Не течет?

— Ни…

— Вот те и механики! — разочарованно протянули коммунщики.

Семен почесал затылок.

— Обмишурились маленько… Надо-бы скатом устроить пол, а потом и воду пускать!.. Придется переложить доски в наклон к выходу…

Переборка пола отняла три дня. Но эта работа не пропала даром. Теперь с очисткой коровника вполне справились два человека. Стоило только поднять щиток, как по стокам в коровник врывалась вода и с таким усердием пропаласкивала полы, что у всех сердце радовалось. После этого оставалось согнать метлами навоз в сточную яму, дать время для просушки полов, потом сменить подстилку и засыпать в кормушки корм.

Удачный опыт с чисткой коровника водой натолкнул коммунщиков на мысль приспособить воду для чистки птичника и крольчатников.

Вскоре весь двор прорезали во всех направлениях каналы и водостоки. Вся черная тяжелая работа по уборке конюшни, коровника, птичника, и крольчатников была поручена ручью, который назвали «Красный батрак».

— Хороший работник! — радовались коммунщики, — работает, как вол, а пить-есть не просит.

— И одевать не нужно!

— Благод-а-ть!

Затее коммунщиков подивились в деревне ни мало.

— И надо же ведь придумать такое!

Отношение к коммунщикам среди крестьян за это время сильно изменилось. Теперь уже не надо было уговаривать крестьян вступать в артель. Теперь все чаще и чаще на берег озера стали приходить мужики, как бы для осмотра хозяйства, но каждый раз все разговоры кончались просьбами, чтобы приняли в артель. Однако, коммунщики решили до осени не принимать новых членов.

— Пождите немного! Или свою сбивайте артель, а к осени объединимся.

Но удивительное дело. Как только прекратился прием в артель — крестьяне переполошились и начали осаждать коммунщиков заявлениями, а получая отказ ругались:

— Помещиками зажили! Сами в три горла лопают, а других не пущают. Где такое правило?

— Экий ты, дядя! — покачивал головой Никешка, объясняясь по этому поводу с каким-нибудь особо горячим мужиком, — ты вот что пойми… Ну, дай к примеру тебе пять фунтов колбасы. Ну, к примеру, ты съешь ее. Сыт будешь, так сказать. Однако, надо будет тебе после этого отлежаться малость, пока переварится колбаса. А потом можешь опять скушать такой кусок. А так, чтобы: пихай, пихай в себя — это без пользы. Заворот кишек может случиться… Придешь вот осенью — наше вам-с. Пожалуйте, так сказать. Будьте любезны. А сейчас никак невозможно.

* * *

С наступлением полевых работ двадцать шесть лошадей работали в полях. На одной лошади каждую неделю отвозили в город масло, сметану и молодняк, высиженный инкубатором, а вскоре начали отправлять и лекарственные травы. С весны в артель влилась новая партия ребят, которые собирали и сушили лекарственные травы и корни, а также ловили рыбу. Мишка стал «заведующим всеми травами и корнями» и теперь нередко ездил в город, где ему приходилось беседовать с заведующим аптечным складом. В этих беседах он узнал о многом. Эти беседы помогли ему еще лучше поставить дело со сбором трав и корней.

Дела артели процветали, но это объяснялось не только тем, что все усердно работали, но главным образом тем, что в артель собрались люди с разным житейским опытом. Один на своем веку видел одно, другой — другое. Этот опыт складывали воедино с большой пользой для общего дела.

Семен, шатавшийся батраком по деревням и селам, рассказал однажды о своей работе у рыбного торговца, который торговал рыбой и раками. После этого в артели появился новый промысл: ловля раков, на которых в деревнях, обычно смотрят, как на пакостную тварь.

Новый коммунщик Тихон сообщил о ценности костей, тряпья и всякого хлама, и в город помчались плетеные корзины с утилем. Прохоров научил ребят плести кожевки и узорные корзины. Поплыли в город и эти изделия.

К лету артель сумела уплатить часть долга за коров и приобрести в рассрочку два новых инкубатора.

На огородах, щедро удобренных кампостом, буйно поднималась зелень. Огромные поля ржи, словно ржаное море, плескались шуршащими тяжелыми колосьями. Тяжело колыхались поля пшеницы и среди черноватых блестящих перышек уже наливались большие, густые колосья. К озеру спускались поля картофеля и кормовых овощей. А у самых тальников густо поднимались побеги новой затеи коммунщиков — питомника плодовых деревьев.

После двух новых пометов крольчих вальеры кишмя кишели крольчатами. Огромные стада гусиного молодняка, точно свежий снег, качались на голубой поверхности озера и тревожный, радостный гогот стоял над озером с утра до поздней ночи.

На выгоне резвились телята. Бойкие коньки летали по лугу, задрав хвост трубой и оглашая воздух веселым ржанием. По двору с выводками розовых поросят бродили злые матки. И только на холме стояла мертвая тишина. Здесь, отгороженные от шумного мира, дремали около инкубаторов «заведующий высиживаньем» — дед Онуфрий и два других, таких же сивых деда.

В конце июля, когда постройка большого дома подходила к концу, в артель приехали шефы. Удивлению не было границ. Они ходили за Мишкой по пятам и, слушая его восторженные объяснения, удивлялись на каждом шагу.

— Ну, ребята, этого дела нельзя так оставить! — волновался Андрюша — мы должны все это записать и потом в газету.

Кротов то и дело приговаривал:

— Здорово!.. Что значит коллективный труд…

— Это да! — прищелкивал языком Маслов.

Лишь только пионеры позавтракали молоком, Мишка повел их во двор. Посредине двора возвышался огромный недостроенный дом. Пустыми окнами он смотрел на раскинувшиеся вокруг него правильными рядами постройки и стены его дышали запахом смолы.

Ребята вышли в поле.

Вокруг простирались, качаясь под ветром, тяжелые хлеба. Повсюду тянулись прочные изгороди, которые были недоступными ни для свиней, ни для кроликов, ни для рогатого скота. На склонах холмов шумел овес и зеленел клевер. Низины были засеяны люцерной. Кое-где чернели как темный бархат куски пара.

Весь день бродили шефы, осматривая хозяйство. Но теперь оно было так велико, что осмотр отнял у них и второй день.

В тот день, когда уезжали пионеры, коммунщики устроили собрание. На этом собрании Федоров выступил с большим докладом о работе артели, который был заслушан в напряженной тишине.

Заканчивая свой доклад, Федоров сказал, между прочим:

— Устав у нас, товарищи, артельный, а как вы сами знаете вот уже два года живем мы коммуной. Нужно нам стало быть сделать все это по форме. Как полагается. И еще надо бы придумать какое названье. А то путаница часто бывает.

— Что ж — сказал Тарасов, — решили мы, будто бы, заниматься больше птицей. Остальное же вроде подсобное у нас. Ну, так я полагаю хорошо бы назвать нашу коммуну «Крылья», а потому как на этих крыльях мы поднимаемся к светлой жизни.

— А какие крылья?

— Я предлагаю — Красные крылья! — крикнул Никешка.

— Красные? — подумал Семен, — нехорошо! Смешно выходит. Тут журнальчик один мне попался, так в нем карикатура такая: красный уголь, красная мука и другая несуразица. Может назовем: «Золотые крылья».

— А к чему бы это?

— К тому значит, что подымаемся мы на крыльях, куда поднимаемся? Тут-то и надо сказать. Поднимаемся, дескать, к золотой жизни.

— Ловко!

— Стойте, товарищи, — сказал Федоров, — я предлагаю другое названье… Давайте, назовем нашу коммуну «Пионер».

— Ур-р-ра! — закричали ребята. Андрюша подбросил фуражку вверх и крикнул:

— Да здравствует коммуна «Пионер»! Ур-р-ра!

— Ур-а-а-а-а!

— Товарищи! — засмеялся Федоров, — я хочу сказать вот что: конечно, и золотые крылья хорошее названье, однако, «Пионер» это названье по праву принадлежит коммуне… Начали все это дело ребята. Начали с пустяков. Не было бы ребят, так мы может еще три года чего-то ждали… Я предлагаю назвать коммуну «Пионер».

— Ур-а-а-а-а!

— Эва, ребят как разбирает! — сказал Юся Каменный, — ну, уж коли так, коли такое названье им по нраву — пусть будет «Пионер».

— Что ж, — почесал затылок Никешка, — по совести ежели говорить, так ребята действительно… зачинщики они конечно…

— Так я голосую! — сказал Федоров, — кто за то, чтобы наша коммуна называлась «Пионер», прошу…

Лес рук взлетел вверх и дружное ура прокатилось над озером.

Встревоженные этим криком гусиные стада подняли на озере невообразимый шум.

Свет… свет… свет

К осени в коммуне появилось электричество. Проводку закончили одновременно и в новом доме и во всех хозяйственных пристройках.

Посреди двора на высоком столбе был подвешен большой круглый шар, который вечером заливал весь двор мягким, молочным светом.

В новой свинарне, где дремали 18 ожиревших свиней, откормленных до того, чтобы они уже не могли подняться с пола, горели голубые лампочки, которые действовали на свиные нервы успокаивающе. Все остальные пользовались обычным светом.

Однажды утром из соседней деревни пришли в коммуну крестьяне. Они столпились у широкого крыльца большого дома в тот час, когда коммунары садились обедать.

— Эй, кто тут есть? — кричал здоровый детина в бараньей шапке.

Тарасов высунулся в окно.

— Ну?

— Пришли, вот, посмотреть! — заявил детина, — из Пустомержи мы… слышали как хозюете ну и пришли вот… Может и сами возьмемся… Думка то давно нас есть, а примера еще не видали.

— Смотрите! — засмеялся Тарасов, — у нас тут все двери настежь… Однако перед тем, как начать осмотр, милости просим отобедать с нами… Видно бабка вам ворожит: прямо к обеду попали.

Делегация прошла в общую столовую. Сели за стол.

Посмотрели делегаты в чашки и миски и переглянулись многозначительно, а востроносая баба пожевала губами и спросила:

— Ай праздник у вас какой?

— Почему праздник? — удивились коммунары.

— Да вон, — повела рукой над столом востроносая, — понаставлено-то всего.

Делегаты дернули ее за рукав.

— Сиди, Варвара, не выказывай серости.

Варвара смущенно замолчала, однако во время обеда то и дело сокрушенно головой качала.

— Ну-ж и жрете вы, прости господи!

— Плохо, что ли? — засмеялись коммунары.

— Плохо, — вздрогнула Варвара, — да мы в праздники этого не видим.

— Поехала! — нахмурился бородатый, — будто товарищам интересно это!

— Почему ж, не интересно, — усмехнулся Федоров и выразительно посмотрел на Кузю и Никешку, — а вот вы спросите их, какие разносолы вначале ели.

Но так как Никешка сделал вид, что он оглох, а Кузя поспешил забить свой рот куском жирной свинины, Федоров сказал:

— Турнепс лопали!

И, улыбаясь, он рассказал о первых, тяжелых днях коммуны. Детина в шапке смотрел с восторгом в рот Федорова и толкал поминутно своих соседей:

— Видали? Вот он коллективный труд-то… От турнепса живым манером к такому роскочеству. Что, не моя разве правда?

Обед кончился. Делегаты начали осматривать коммуну.

Осмотрели крольчатник, амбары, а когда пришли на скотный двор, остановились как вкопанные.

В теплом дворе стояли, лениво поглядывая на электрические лампочки и медленно жавкая жвачку, упитанные рослые коровы.

— Чисто слоны, — продохнул один из делегатов.

Гладкий деревянный пол, покрытый свежей соломой, аккуратные кормушки, обилие света и теплый воздух привели делегатов в телячий восторг.

— Ну и мастера! Вот сработали то!?

Не меньшее впечатление произвело на делегатов жилое помещение. Отдельные кровати, занавески на окнах, половинки на полу и чистота определенно понравились делегатам.

— Как баре живете! — восторгались делегаты.

— Живем ничего себе! — сказал Федоров. — Да не сразу так зажили. Были вначале и неполады разные. Всего было. Да ведь без этого нельзя. В новом деле завсегда трудности… Было время и на себе пахали.

Делегаты были в восторге от коммуны и только Варвара что-то хмурилась.

— Что еще тетка? — спросил Семен, посматривая на Варвару.

Варвара замялась.

— Да это…

— Ну?

— Антиресно бы взглянуть на обчественное одеяло!

— На что?

— Да на это, — окончательно смутилась Варвара, — тут у нас болтают, будто в колхозе вашем покрываются одним одеялом… в 300 метров ширины.

Коммунары так заржали, что даже стекла зазвенели.

Делегаты потянули Варвару за рукав.

— Ну, баба осрамила нас на миру… И чего ей дались кулацкие сплетни.

— А что неправда, что ли? — не унималась Варвара, — сами, чать, слышали. Говорят, будто двое дежурных берут одеяло это за концы, главный играет сигнал в трубу, а все остальные ложатся вповалку и прикрываются одеялом…

— Неужто верила?

— А кто ж его знает: и верила, будто и не верила… Ну, а сейчас сама вижу — брехня.

Особенно понравилась Варваре детская комната, где возились вымытые и опрятно одетые ребятишки.

— Это рай для бабы! — дивилась Варвара, — а мы-то дурни:… Ай-яй-яй… И кого только слушать вздумали? Мироедов!

Прощаясь с делегатами, Федоров сказал:

— Будете их слушать — весь век в грязи проживете. Слушайте, что говорит жизнь сама. Коммуна, конечно, не легкая штука, но только смотря, для кого. Для кулаков — это петля. Для трудового крестьянина крылья.

Так-то вот!

Страна счастливых (1931)

Предисловие

I

«Страна счастливых» — интересная книга. Это перспектива СССР, которую автор видит, слышит и в которой уверен. Без твердой веры в развитие нашей страны, роста ее социалистического строительства и культуры такую книгу написать нельзя.

Она написана в период, когда каждая черточка социализма и каждый шаг отнимаются упорным боем у традиций, у людей, насыщенных повадками старого, у косности и невежества, у того буржуазного окружения, которое со всех сторон сжимает наше великое, невиданное строительство дурманным кольцом.

Автор рисует жизнь будущего и дает типы новых людей, с новой умственной подготовкой, с новой психологией, живущих в новой гамме общественных отношений, созданных на базе величайшего роста орудий производства и, в частности, почти конечного торжества электрификации как главного рычага производственной культуры в «Стране счастливых». Колоритно и ярко, местами даже с протокольной точностью, автор описывает только одну нашу «Республику», которой удалось, наконец, вырасти из капиталистической крапивы, обжигающей человека, и подняться на высоту настоящего социалистического общества. Он не берет весь мир. Он обходит его. Он предоставляет «капиталистическое окружение» своему естественному историческому развитию, которое с железной необходимостью все равно, поздно или рано, через мировую революцию приведет его к одному знаменателю с СССР. Но он знает и видит, что в ожидании того лучшего, что пойдет вместе с мировой революцией, рабочие и крестьяне нашей страны, под умелым и действенным руководством коммунистической партии, уже вошли в период социализма, углубляют его и, в конечном счете, построят его в одной стране. Вот путь, который почвенно предопределил структуру книги «Страна счастливых», на которой и остановился ее автор Я.Ларри.

Является ли эта книга утопией? Возможно. Но будет правильнее, если мы скажем, что в весьма незначительной степени. Это не утопия в привычном смысле, так как автор показывает в «Стране счастливых» ту жизнь и деятельность, которые уже теперь в зародышевом, зачаточном состоянии мы можем наблюдать в СССР. Но в то же время это очень похоже на утопию, ибо автор все-таки заглядывает в отдаленное будущее, многое из которого может казаться невероятным. Автор фантазирует… хотя его фантазия сплошь и рядом переходит в догадку.

Большинство известных «фантазий» и утопий построено по типу и плану противоположении существующему буржуазному укладу в разных областях жизни. В «Стране счастливых» этого нет. Здесь не противопоставление, а… доразвитие сущего. Здесь дальнейший расцвет и завершение того, что наблюдается в той среде, в которой пребывает автор. И чем больше вчитываешься в «Страну счастливых», тем больше убеждаешься в полной действительности описываемого, в живой жизни нашего времени, которая смотрит со страниц книги.

Автор — участник нашей эпохи. Он верен тому строительству, верен рационализации производственных процессов и глубокой реконструкции быта, которые идут к нам и наступают на нас вместе с завоеваниями и успехами социализма. Он чувствует расцвет техники и аппаратуры и, создавая «Страну счастливых», наполняет жизнь теми удобствами, которые делают жизнь в социализме и приятной и радостно-приемлемой. Но, вместе с тем, он все-таки не избежал небольшой дозы схематизма, каковой присущ утопиям вообще, и того невольного подражания в форме изложения и зарисовки жизни будущего, которая проходит через утопическую литературу. Не зря эта литература отличалась свойством подчинять себе читателя, увлекать его, вести за, собой и в революционном подполье прежнего, дооктябрьского периода называлась «экзальтирующей».

Однако, можно установить, что в «утопии» Я.Ларри не много утопического. Это одна из подлинно-советских фантазий. Но она значительно реальнее и ближе к нашей жизни, чем «Аэлита» А.Толстого, «Трест Д.Е.» И.Эренбурга или фантазия «Мы» Евг. Замятина. В подобной литературе наш читатель, конечно, нуждается. Он строит социализм, служит социализму, и такая литература для него вдвойне полезна: читая ее, он найдет подкрепление своей деятельности и через нее заглянет в то будущее, которое идет ему навстречу.

Чтобы вернее определить место, какое должна занять предлагаемая «утопия» Я.Ларри, и чтобы оттенить ее идейную значимость, мы дадим краткий обзор и характеристику некоторых основных положений тех утопий, которые давно пользуются широкой известностью и являются общепризнанными. Это увяжет «Страну счастливых» с литературой подобного рода и попутно вообще напомнит читателю об интереснейшей работе человеческой мысли разных народов и стран, упорно направляемой в будущее, пытающейся разгадать будущее или художественно изобразить его в том плане и в таких красках, которые так или иначе заставляли бы человека о нем мечтать.

II

Платон в «Государстве» (будущего) аристократически мечтал об особой «чистой и непорочной» касте людей-управителей. Он мечтал о том, чтобы государство из «института насилия» перешло в институт водворения и гарантии всяческого и всеобщего благополучия. Для осуществления этого благополучия необходим штат «воинов-стражей». И вот их-то следует рационально приготовить.

«Воины, или стражи, должны, во-первых, отличаться наибольшим совершенством в военном искусстве (уменьем сражаться, силой, храбростью), а также справедливостью и общественностью и, во-вторых, должны быть поставлены в такие условия, чтобы у них не было повода для ссор между собой и враждебного отношения к согражданам. Первой цели служит особое воспитание, второй цели — организация их жизни».

«Необходимый человеческий материал для класса воинов („стражей хорошей жизни“) подготовляется половым подбором. Кроме того, новорожденные подвергаются осмотру правителей; последние оставляют в живых тех из них, которые обещают быть наилучшими гражданами; не удовлетворяющих этому требованию „относят в отдаленное место“, где они, будучи оставлены без пищи, погибают».[6]

Здесь налицо именно утопия. Абстрактная попытка заглянуть в будущее. Попытка представить это будущее в субъективно-желательном направлении и свете, без какой бы то ни было научно-проверяемой цепи исторического развития, без необходимых доказательств и данных от действительной жизни, от того построения. и социального уклада, которыми окружен и в которых живет автор. Здесь — утопия. Автор не открывает занавеса, чтобы из настоящего взглянуть в будущее, а наоборот: закрывает глаза и отдается во власть туманным, ни к чему его не обязывающим, оторванным от классового анализа, размышлениям и представлениям.


Томас Мор в «Утопии» — или, как она называется полностью: «Золотая книжечка о наилучшем устройстве и о новом острове Утопия» — хотя и критикует действительность, как критикует ее по-своему и Платон, но опять-таки без всякого, хотя бы самого слабого намека на необходимость уничтожения классов, через классовую борьбу и, даже в самой «Утопии», развивающей идею равенства и справедливости, допускает каким-то образом категорию рабства. Вот внешний вид одной из составных частей его идеального города:

«За чертой города находятся бойни, где закалывают предназначенных к убою животных. Бойни содержатся в образцовой чистоте, так как небольшие каналы уносят кровь и отбросы. Мясо чистят и делят рабы, после чего оно поступает на рынок. Участие в этом рабов объясняется тем, что закон запрещает гражданам заниматься убоем из опасения, что привычка убивать уничтожит в людях мало-помалу сострадание, — это благороднейшее движение человеческого сердца».[7] Рабы у Мора комплектуются из военнопленных и преступников и определяются для тяжелых и грязных работ.

Мы видим, что тот 7-часовой рабочий день, который в СССР мы уже ввели, и 6-часовой, который мы сейчас кое-где вводим, в «Утопии» Томаса Мора был только мечтой и мечтой весьма и весьма дерзкой для своего времени. Многое из основных положений былых утопий на наших глазах становится простой действительностью. Той действительностью, которая многих и не восхищает, а подчас многими даже и не оценивается в той мере, в какой следовало бы ее оценивать.

Ни у Платона, ни у Мора мы, конечно, не в праве требовать классового анализа общества их эпохи. Это сделано гораздо позднее К.Марксом, Ф.Энгельсом и их последователями. Только они установили окончательно научную теорию классового построения общества с вытекающей отсюда железной неизбежностью классовой борьбы, которую последовательно, от начала и до конца, ведет пролетариат. Но тем не менее нельзя не отметить того умственного плена, в котором они, как мыслители, находились у их эпохи. Томас Мор даже в собственной «Утопии» остался законсервированным истым католиком и не был в силах спрятать лицемерие и ханжество, которыми бывает преисполнен каждый «порядочный католик». На первой же ступеньке порога «Утопии», затрагивая вопрос взаимоотношения мужчины и женщины, он спотыкается и неуклюже обнаруживает этот «умственный плен».

«Развод допускается редко, — пишет Т. Мор, — „утопийцы“ знают, что при надежде вновь жениться брак не может быть достаточно прочен… Впрочем „утопийцы“ и не женятся очертя голову; чтобы лучше выбрать себе жену, они держатся такого обычая: почтенная и уважаемая женщина показывает жениху его невесту, будь она девица или вдова, в совершенно голом виде; обратно — и мужчина испытанной честности показывает невесте ее жениха раздетым».

Защищая данный обычай, «утопийцы» говорят: «когда у вас покупают даже старую клячу, стоящую несколько червонцев, то проявляют необычную осторожность. Животное и так уже совершенно голое, а с него еще снимают седло и сбрую, из боязни, что эти ничтожные вещи прикрывают какую-нибудь язву»…

Томас Кампанелла в утопии «Государство солнца» во многом схож с предыдущими утопистами, только, пожалуй, у него еще больше мистицизма и схематизма. Видимо это непосредственный след пребывания автора сначала в монастыре, а затем в неаполитанской тюрьме, где он был заточен (в течение 27 лет) за заговор против Испании и где, совершенно оторванный от жизни, написал свое «Государство солнца».

«Дома, спальни, постели и другие необходимые вещи составляют общее достояние. Каждые шесть месяцев начальство определяет, кому где спать, что записывается на поперечных балках выше дверей».

«Никто не считает у них унизительным служить за столом или готовить в кухне, ухаживать за больными; напротив того, каждое такое занятие они считают общественной службой и полагают, что ходить на ногах или испражняться также почтенно, как глядеть глазами, говорить языком. Ведь из глаз тоже текут слезы, а с языка слюна, раз это бывает нужно. В общем, всякое отправление тела считается у них безусловно почтенным».

«У них нет рабов, которые развращают нравы, так как солярии сами себя обслуживают, и часто у них работы оказывается даже меньше, чем нужно».

«У них (жителей „Государства солнца“) существует общность жен. Солярия потому отвергают брак индивидуальный, что идея собственности возникла и поддерживается тем, что мы имеем собственные жилища и собственных жен и детей».


Сен-Симон. Его «Промышленную систему» следует определить, как архибуржуазную утопию, концы увлечения которой находят своеобразный отклик у наших дней. То, что он предполагал и предлагал: «содействие ученых, техников и художников лучшей постановки производства и воспитания», — осуществляется (конечно в самых ограниченных размерах) и монархическими буржуазными правительствами нашего времени. По этой линии даже появилась модная буржуазная теория «организованного капитализма» (тоже… «своего рода утопия!»), к которой причастны кое-кто и из наших правых оппортунистов (!!)… Но мы знаем, что подобное гармоничное содействие и сотрудничество ученых, техников и художников возможно окончательно лишь при социалистическом строительстве и при социалистическим строе, когда все способности и знания указанных общественных элементов будут использованы не в целях эксплуатации, а в целях общей и равной для всех пользы. Так что теория «организованного капитализма» в известной мере и в некотором роде может считать своим духовным отцом не только нынешних «социалистов австрийской школы» и не только подпевающих им наших «правых», но и самого автора «Промышленной системы» Сен-Симона.


Шарль Фурье, когда читаешь его утопию «Фаланстер», — по словам Августа Бебеля, — доставляет при чтении громадное удовольствие. И действительно, в той части, где он критикует буржуазное построение жизни, к нему почти что нечего добавить. Он ближе к нам, чем другие. И его отрицание буржуазного мира, его критику можно лишь углублять, продолжать дальше и развивать основные положения, которые даны в критике самим Фурье, прошедшим в личной жизни поучительную «школу буржуазного обмана» и всю «мастерскую лжи».

О труде как о таковом Фурье говорит в утопии, что труд должен отвечать шести условиям:

«1) Чтобы всякий работник был ассоциирован и получал часть дохода, а не заработную плату; 2) чтобы трудовые сеансы чередовались около восьми раз в день, так как энтузиазм к одному и тому же промышленному или земледельческому занятию не может длиться более 1½-2 часов; 3) чтобы работы, происходящие в обществе свободно выбранных друзей, стимулировались очень активными интригами и соперничеством; 4) чтобы мастерские и сельскохозяйственные культуры привлекали работников изяществом и чистотой; 5) чтобы разделение труда было доведено до высшей степени, дабы привлечь каждый пол и каждый возраст к занятиям, наиболее для них подходящим; 6) чтобы при этом разделении труда каждый член общества — мужчина, женщина или дитя — пользовался в полной мере правом на труд или правом вступить в любой момент в ту отрасль труда, которую ему заблагорассудится избрать».

«Наконец, чтобы каждый работник, — добавляет автор „Фаланстера“, — наслаждался в этом новом строе гарантией беззаботности, обеспеченным минимумом, достаточным для его существования в настоящем и будущем и освобождающим его от всякого беспокойства, за себя и за близких ему людей».

Автор «Фаланстера» не знал точно и в нашем плане, что все это вкупе, немного измененное и дополненное, носит название социализма. Но мы знаем, что даже и хорошей критики все-таки недостаточно для того, чтобы разрушить капитализм и заменить его социалистической системой производства и распределения. Эту новую систему можно только завоевать в решительной борьбе с капитализмом, через огромное организационное напряжение пролетариата, через его диктатуру.


Роберт Оуэн в утопии «Община» спрашивает: «что мешает людям перейти к строю всеобщего счастья»…? И отвечает: «человеческое невежество и вековые заблуждения». И тут, конечно, он прав. Но, как и Фурье, он прав лишь в части критики, бичующей капитализм, отчего, однако его «Община» («Новая гармония») отнюдь не перестает быть утопией. «Мир недостаточно критиковать, надо его переделывать»… переделывать революционно, через диктатуру пролетариата, через борьбу классов.[8]

Это прежде всего утопия потому, что здесь за словами не прощупаны классы. Оуэн слишком верил представлениям, заменяя желаемым сущее. Он не учитывал до необходимой глубины классовых интересов буржуазии и не выдвигал на первый план класс эксплуатируемых, который нужно мобилизовать на штурм капитализма.


Этьен Кабэ в книге «Путешествие в Икарию», написанной под влиянием Т.Мора и Р.Оуэна, уже, в отличие от предыдущих писателей-утопистов, обращался непосредственно к рабочим. Но это обращение все-таки не выходило за рамки типичной буржуазной утопии. Он не звал на революцию, на борьбу. Он был против революции. «Мы хотим не революции, — писал он в своей газете „Populaire“, — а реформы… Мы будем стремиться к коммунизму, но будем требовать его установления при помощи общественного мнения». Как и Фурье и Оуэн, он надеялся осуществить коммунизм не путем борьбы, а путем одной пропаганды. Здесь чистая фантазия человека без базы под ногами, без почвы и без логики производственных отношений, строит свой особый город «Икарию». Вот что пишет об этом городе художник Евгений в письме к брату:

«На каждой улице фонтаны освежают и очищают воздух, Все, как ты видишь, устроено так, чтобы на улицах естественным путем сохранялась чистота, чтобы их легко и не утомляясь можно было убрать».

«Езда на верховых лошадях запрещена в городе, а что касается омнибусов, они никогда не могут выйти из своих колей, но все-таки вожатые, при приближении пешеходов, обязаны замедлить ход. Тротуары представляют собой ряд стеклянных галерей. Некоторые улицы сплошь крытые, в особенности — где помещаются большие склады».

«Ты видишь теперь, — по Икарии можно прогуляться в экипаже, когда торопишься; пройтись садами, когда хорошая погода, а в дождь — по стеклянным галереям. Никогда нет надобности брать с собой зонтик».


Эдуард Беллами, с его захватывающей утопией «Через 100 лет», пользовался исключительной популярностью среди рабочих революционных кружков. Его роман можно отнести именно к той утопической литературе, которая трактует близкие нам темы о современном научном социализме и где центральным моментом является разбор организации производства и распределения. Конечно, этот разбор целиком основан на фантазии. Но, к сожалению, в данном случае, мы не можем входить в оценку романа Беллами, так как имеем в виду вкратце остановить внимание читателя на соответствующих произведениях таких, уже близких нашему времени авторов, как А.Бебель и А.Богданов.

Мы совершенно не останавливаемся также на утопиях: «Вести ниоткуда» — Вильяма Мориса и «Спящий пробуждается» Г.Дж. Уэллса.


Август Бебель в своем «Будущем обществе», касаясь вопросов производства, говорит:

«Все данные с очевидностью показывают, что среди тех двигательных сил, которые найдут себе применение в будущем обществе, решающую роль будет играть электричество… Однако лишь в социалистическом обществе электричество найдет для себя наиболее обширное применение, и лишь там эта сила будет полнее всего использована».

Автор «Будущего общества» приводит мнение французского министра просвещения проф. Бертело:

«Будущее принесет с собой решение несомненно более важных проблем. В 2000 г. не будет существовать более ни сельского хозяйства, ни крестьян, так как химия сделает ненужной нынешнюю обработку земли. Не будет более угольных шахт… Будут думать над тем, как использовать солнечную теплоту и тот запас тепловой энергии, который скрыт в раскаленном ядре земного шара. Есть надежда на то, что оба эти источника возможно будет эксплуатировать в безграничных размерах. Пробуравить шахту от 3.000 до 4.000 метров глубины — это даже под силу и современным инженерам, а о будущем и говорить нечего. С помощью земной теплоты удалось бы разрешить многочисленные химические проблемы и в том числе высшую задачу химии — приготовление питательных веществ химическим путем… Придет время, когда каждый будет носить в кармане дозу химических веществ, которыми он будет удовлетворять свою пищевую потребность в белке, жире и углеводах, независимо от времени дня и года, дождей и засухи, мороза, града и вредных насекомых. Тогда наступит переворот, который в настоящее время невозможно себе представить. Хлебные поля, виноградники и пастбища исчезнут… отпадет различие между плодородными и неплодородными местностями и, быть может, пустыни сделаются любимым местопребыванием людей, так, как там будет житься здоровее, чем на зараженной наносной почве и на болотистых гнилостных равнинах, где теперь занимаются хлебопашеством. Земля превратится в сад, в котором можно, по желанию, предоставить расти траве и цветам, кустарнику и лесу, и в котором человеческий род будет жить в избытке в золотом веке».


Александр Богданов — автор книги «О эмпириомонизме», которую решительно осудил т. Ленин и которая, в конце концов, привела самого А.Богданова — старого большевика — к отходу от марксизма и большевизма. Он написал два романа утопического характера: «Красная звезда» и «Инженер Мэнни». Последний из них по сюжету, в основу которого положено межпланетное сообщение, отчасти напоминает книгу Я.Ларри «Страну счастливых». Вот как один из героев этой книги, Леонид, описывает завод, который он сам видел на Марсе:

«Ни дыма, ни копоти, ни запаха, ни мелкой пыли. Среди чистого, свежего воздуха машины, залитые светом, не ярким, но проникающим всюду, работали стройно и размеренно. Они резали, пилили, строгали, сверлили громадные куски железа, алюминия, никеля, меди. Рычаги, похожие на исполинские стальные руки, двигались ровно и плавно; большие платформы ходили вперед и назад со стихийной точностью; колеса и передаточные ремни казались неподвижными. Не грубая сила огня и пара, а тонкая, но еще более могучая сила электричества была душой этого громадного механизма».

«В кабинете самого инженера Мэнни было много книг и различных приборов. Тут были и телефоны и соответствующие им оптические аппараты, передающие на каком угодно расстоянии изображения того, что перед ними происходит. Одни из приборов соединяли жилище Мэнни со станцией сообщения, а через нее со всеми домами города и со всеми городами планеты. Другие служили связью с подземной лабораторией, которою управлял Мэнни. Эти последние действовали непрерывно: на нескольких тонко-решетчатых пластинках видны были уменьшенные изображения освещенных зал, где находились большие (металлические машины и стеклянные аппараты, а перед ними десятки и сотни работающих людей»…

«В коридоре нижнего этажа у потолка была привешена воздушная гондола, на которую во всякое время можно было сесть и отправиться куда угодно…»

III

Этот короткий обзор утопической литературы достаточно показывает, как страстно и мучительно бьется человеческая мысль на протяжении нескольких веков над тем, чтобы отгадать будущее, чтобы на основании того, что человека окружает сегодня, нарисовать его завтра. Это интересная литература. Это та литература, которую всегда читаешь с волнением.

И для книги «Страна счастливых» хорошо уже то, что она входит в линию этой литературы.

Мечтать и фантазировать автору о «Стране счастливых» теперь, с платформы строящегося социализма в СССР легче, гораздо легче, чем из туманной глубины более отдаленного времени. Великий Союз Советских Республик — весь в лесах стройки. Повсюду воздвигаются громады новых заводов, прокладываются дороги, растут новые здания, крепнет авиация, строятся дирижабли, возникают совхозы и колхозы, тракторы поднимают целину миллионов гектаров. И все это дальше и дальше толкается вперед революционным порывом трудящихся масс, цементируется энтузиазмом масс, сообщая невиданный боевой темп.

Через призму настоящего уже легче доразвить многое из того, что свойственно и что присуще вполне законченному социалистическому обществу. Фантазия автора проходит здесь знакомыми путями, и читатель книги будет наблюдать ход писателя шаг за шагом. Всякие неточности в пути, блуждания и зигзаги писателя будут видны читателю. Со многим читатель будет не соглашаться, многое, будет дополнять собственными соображениями, и с этой точки зрения такой книге-фантазии трудно заслужить общее одобрение.

Но — лиха беда начало. Такая книга, как «Страна счастливых», нужна. Не грех забежать и вперед. Помечтать! Для того у человечества и имеется искусство и литература, чтобы в необходимые моменты предвосхищать жизнь будущего и отображать восходящую над нашими головами зарю нового. «Искусство, — определял Плеханов, — имеет своей задачей отражать действительность, но не только, как она есть, но и так, как должна быть, иными словами — действительность в ее наступательном движении и развитии».

В этом направлении, в свое время, мечтал и тов. Ленин. Он мечтал о социал-демократических Желябовых и о таких русских рабочих, каковым в немецком революционном движении был токарь Август Бебель. Но в то же время Ленин стремился мечту превратить в действительность. Он дрался за мечту в первых рядах нашего общественного движения, и теперь кто не знает, что Ленин мечтал не бесплодно. Его мечты стали жизнью. Он победил. И отсюда следует, что когда есть соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит благополучно.

Предлагаемая книга Я.Ларри вытекает из действительности. Она рассказывает о социализме, до которого осталось идти немного. В ней есть еще моменты, недоразвитые автором до конца… Но это не имеет решающего значения, могущего поколебать отношение к книге. Это только наводит на необходимость работать еще по этой линии как автору книги, так и другим пролетарским писателям. Но уже и в том виде, как она есть, книгу можно, не мудрствуя лукаво, рекомендовать читателю. Ее следует прочесть тем, кто строит социализм. Значит: ее должен прочесть каждый гражданин СССР, чтобы прочтя еще раз самостоятельно продумать все вопросы, которые в ней поставлены.


Глебов-Путиловский

Глава I

Он услышал неясные шорохи.

Из темных глубин они поднимались глухим прибоем и шелестя катились спокойным, нарастающим гулом. Где-то далеко, как бы за плотной, каменной стеной, приглушенно работал чудовищный вентилятор. Чей-то близкий и взволнованный голос проговорил:

— Опыт удался!

Павел открыл глаза.

Сверху падал ровный, голубой свет неоновых ламп, и в этом спокойном, умиротворяющем свете он увидел ослепительные халаты врачей. Чьи-то сосредоточенные молодые глаза внимательно следили за каждым его движением.

Павел не мог понять, где находится он, но было уже ясно, что случилось что-то непоправимое. Он слегка повернул голову, и тотчас же в памяти его всплыли подробности катастрофы. Он вспомнил перекошенное ужасом лицо Феликса и жуткий оранжевый свет, и тяжесть, раздавившую грудь, и мрак, в котором утонуло сознание.

Он приподнял голову и хрипло, не узнавая своего голоса, спросил:

— Ф-феликс… Что С1?

— Молчи, — сказал человек с неподвижным лицом, склоняясь над Павлом, — завтра ты узнаешь все. Завтра ты получишь ответы на твои вопросы. А сейчас ты должен лежать спокойно. Майя, дай ему укрепляющее…

Белые халаты качнулись. Они поплыли от кровати, растворяясь в неестественном голубом тумане.

Под высокой аркой вспыхнул золотистый свет, осветив изнутри матовое, молочное стекло пневматического лифта. Резко щелкнула дверь. Призрачная паутина подъемных конструкций качнулась и темные силуэты людей провалились вниз.

— Выпей это, — сказала девушка, протягивая хрустальный стакан с бесцветной жидкостью.

Павел с трудом приподнялся, сел и дрожащей рукой взял стакан.

— Скажи мне…

— Молчи, пожалуйста! Тебе нельзя говорить! Пей! Павел нахмурился. Запрещение говорить начинало его раздражать. Но он ничего не сказал. Он поднес стакан к губам и торопливыми глотками выпил лекарство. Поставив стакан на стеклянную поверхность столика, он почувствовал, как по телу прошли теплые волны и сердце застучало ровно, спокойно.

— Я чувствую себя прекрасно, — сказал сердито Павел, — но если мне нельзя говорить, я подчиняюсь. Я буду слушать. Говори!

Девушка улыбнулась. Павел только сейчас заметил ее лицо, такое знакомое, но вместе с тем далекое и забытое, точно старый сон из детских сновидений. Да, конечно, он где-то уже видел эти неправильные черты лица и эту родинку на щеке, и умные, такие внимательные глаза.

— Я могу сказать тебе несколько слов! — сказала девушка. — Ты будешь жить и работать… Феликса больше нет… Тебя сейчас знают даже дети Республики. Тобою восторгаются. Твоего выздоровления ждут с нетерпением. В тот день, когда случилась катастрофа, твое имя гремело в эфире. Телекино передавало на экране только то, что было связано с С1. Телефото рассылали по всей Республике твои портреты. Через каждые пять минут появлялись бюллетени о твоем здоровье…

Павел сделал рукою нетерпеливый жест.

— Как? Тебя это не радует? — удивилась девушка. — Но разве есть в мире что-либо лучшее, чем всеобщее одобрение? Я, кажется, была бы способна на все, чтобы быть такой популярной, как ты! Ну разве не приятно ходить в этом мире, чувствуя себя полезным человеком?

— Но Феликс… — нахмурился Павел.

— Ну, что же? — спросила девушка. — Разве кто-нибудь после его смерти может сказать, что он прожил нелепо и что жизнь его была ненужной для Республики?

— Так говорит рассудок… У меня говорит сердце…

С этими словами Павел повернулся к стене и умолк. Закрыв глаза, он лежал неподвижно, пытаясь восстановить в памяти подробности катастрофы, но вскоре крепкий сон спутал его мысли. Он не слышал, как девушка прикрыла его одеялом.

Ровно дыша, Павел погрузился в крепкий сон выздоравливающего.

Через пять минут телеэкраны Москвы, Ленинграда, Мурманска, Киева, Одессы и других городов советских республик зажглись огромными телеграммами:

ПАВЕЛ СТЕЛЬМАХ БУДЕТ ЖИТЬ. ОПЕРАЦИЯ ПРОДЕЛАНА БЛЕСТЯЩЕ. БОЛЬНОЙ НАПРАВЛЯЕТСЯ В ГОРОД ОТДЫХА. ПОДРОБНОСТИ В ВЕЧЕРНЕМ РАДИОВЫПУСКЕ.

В тот же вечер в Магнитогорск вылетели тысячи аэропланов, аэроциклеток, геликоптеров и дирижаблей.

* * *

— Отойдите от кровати! Со мной останется Майя… — прозвучал в ушах Павла строгий голос.

Павел открыл глаза.

Перед ним, нагнувшись, стоял человек с энергичным лицом. Он смотрел на Стельмаха насмешливыми глазами, но лицо его оставалось застывшим как мрамор, и было странно видеть эти живые, насмешливые глаза на окаменевшем, неподвижном лице. Павел приподнял с подушек голову.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно!

— Еще бы! Ты спал двадцать восемь часов!.. Ты можешь встать?

— Как будто могу! — ответил Павел.

Спустив ноги с кровати, он встал на теплый пол, но, не рассчитав своих сил, зашатался и, чтобы удержаться, схватился за халат врача. Человек с каменным лицом внимательно посмотрел на Стельмаха, потом сказал, обращаясь к девушке:

— На крышу солярия! Полтора часа!

Он уже хотел уйти, но Павел остановил его:

— Ты Бойко?

— Да!

— Я тебя узнал, — слабо улыбнулся Павел. — В Ленинграде мы изучали с тобой медицину… Правда, это было очень давно!

— Я не помню тебя!

— А я прекрасно запомнил твое… лицо!.. Послушай, Бойко, я хотел бы отправиться к себе. Ты, как врач, знаешь, очевидно, что человек перестает болеть, если он этого не хочет. Я должен работать… Когда я могу отправиться к себе?

— Глупости, — сказал Бойко. — Есть болезни, которые требуют оперативного вмешательства и вакцины. Воля к здоровью действует благотворно лишь в отдельных случаях. Тебе надо отдыхать не менее месяца.

— Но…

— Замолчи! Ты дорог Республике, запомни это, и мы знаем, что и когда тебе нужно будет делать! Мне сказали: Стельмах должен жить. Я делаю все для того, чтобы ты жил. Я не отпущу тебя до тех пор, пока не увижу, как ты начнешь играть гантелями по 50 килограммов.

— Позволь…

— Здесь ты пробудешь два дня. Потом отправишься в Город Отдыха. Там мы продержим тебя месяц. Потом ты можешь снова бросать Республику в лихорадку.

— Ты не сочувствуешь моей работе?!

— Я сочувствую. Я искренно хотел бы видеть твой опыт осуществленным, однако все это, я сказал бы, слишком утопично.

— Твой дед, — улыбнулся Павел, — очевидно говорил то же самое о социализме.

— Ты шутишь? Ну, значит завтра будешь ходить. Шути и смейся. Это полезно всем. Выздоравливай. Бойко пожал крепко руку Стельмаху и вышел.

— Однако сам он не слишком, кажется, верит в целительное свойство смеха! — проговорил Стельмах, обращаясь к девушке. — Ты видела его смеющимся?

Майя отрицательно покачала головой:

— Нет… Впрочем, один раз, когда он открыл причины Бантиевой болезни, мне показалось…

— Он засмеялся?

— Нет. Он… хотел улыбнуться. Но…

— Ничего не вышло?

— Да, — засмеялась Майя, — он остановился на полдороге.

— Ну, вот видишь! А ему около 80 лет, не правда ли?

— Не знаю. Может быть и 80.

— А я знаю прекрасно! В тридцать лет он был композитором. В пятьдесят работал, как инженер, на стройке солнечных станций в Туркестане. А когда я посещал медицинский, ему было в то время лет шестьдесят.

— Кажется, — сказала Майя, — он нашел себя, именно, здесь.

— Еще бы! Но, видишь ли, мне пришла мысль, что он выглядит так хорошо лишь потому, что никогда не смеется.

— Да, он выглядит прекрасно! — согласилась Майя. — Однако тебе необходимо, по его предписанию, подняться наверх.

— С удовольствием, если ты поможешь мне!

Опираясь на плечо Майи, он вошел в лифт.

— Я забыл спросить: какой это город?

— Магнитогорск!

— Значит катастрофа произошла здесь, на Урале?

— Да!

— Позволь. Насколько мне известно, Бойко — профессор Ленинградского института. Как же…

— Он прибыл сюда по поручению Республики.

— Значит я был очень слаб, если меня не решились отправить в Ленинград?

— В тот день над Республикой пронеслась магнитная буря и мы… просто не хотели рисковать; тем более, что первый осмотр подавал надежду на твое выздоровление.

— В таком случае… — произнес Павел.

Но в это время лифт уже остановился. Опираясь на плечо девушки, Павел сделал несколько шагов. Свежий, прохладный' воздух ударил ему в лицо. Он остановился, почувствовав легкое головокружение, и с любопытством посмотрел по сторонам.


Был вечер.


От голубого света неоновых ламп розовый мрамор балюстрады казался синим. Тихо качались широкие листья каких-то незнакомых растений.

Павел прошел к шезлонгу, стоящему около огромной вазы с орхидеями, опустившими белые пышные звезды в фиолетовый разлив вечера.

Снизу доносился шум огромного города. Кругом сияли огни, ярко сверкавшие в темноте ночи; трепетно дрожали гигантские световые полотна телеаппаратов, и пыльные глаза летящих авто и такси плыли в буре света, который бушевал внизу, убегая в освещенный голубыми огнями горизонт.

— Как он шумит однако, — покачал головою Павел, прислушиваясь к ровному гулу Магнитогорска.

Опираясь на балюстраду, он восторженно смотрел на кипящий огнями Магнитогорск, гудящий полифоническими прибоями. Звон пневматических таксометров, глухая вибрация авто, пенье сигнальных сирен, щелканье телевоксов, музыкальное шипение городских пылесосов и: чудовищных вентиляторов приглушенным тремоло катались над улицами и площадями. Нарастая гаммами легато, стаккато, портаменто, в терциях, в октавах и в секстах, качалась над городом многопудоная оратория. Она расплескивалась вверху, расчлененная на миллионы звучаний, и внезапно, как бы освободив скованные голоса, с ревом плыла в орущее небо.

— Ты видишь? — волнуясь спросил Павел, простирая руку над городом, — видишь этот полный живого биения город? Чувствуешь энергичную пульсацию жизни? Как кричит жизнь?! Разве мы не дети своего времени? Зачем нам города отдыха, когда живой и радостный рев наполняет мои вены кипучей кровью и мускулы начинают дрожать от бешеной энергии?… Бойко!? Ну, что же, он мертвый человек? Лечиться надо вот этим… Да, да! Больные должны включать свои расслабленные интеллекты в животворную пульсацию, а не в тихое течение Города Отдыха.

Я убежден, что города отдыха и больницы располагают к тому, чтобы болеть. Разве я не прав?

— У тебя истерика, — сказала Майя. — Если тебя опустить в этот котел, — она кивнула вниз головой, — ты сваришься через пять минут. Бойко велик. Нет равного ему в медицине. Бойко для нас, молодых врачей, это желанная гавань, куда мы хотели бы прибыть как можно скорее. Быть таким, как Бойко, — это мечта каждого из нас… Не беспокойся, если бы тебя можно было выпустить из больницы, Бойко это сделал бы… Твои мысли горячи, ты не можешь быть благоразумным… Ты должен понять, какую огромную пользу принесет тебе отдых. Иначе нельзя лечиться. Это не старая медицина, когда больному давали порошки и он их принимал пополам с водой и скептицизмом.

Павел не стал спорить. Это было бесполезно. Он знал, что ему придется подчиниться требованию Бойко. Обращаясь к девушке, Павел сказал шутливо:

— Ты меня убедила! Сдаюсь!

— Ну, вот видишь, — засмеялась Майя, — значит у тебя мозги способны воспринимать разумные истины с полуслова!

— Но я уже сдался, — сказал Павел, — а лежачего бить не полагается… Ведь, кажется, так говорили в древности?!

Смеясь и перекидываясь шутливыми словами, они стояли у балюстрады.

Над бурей огня и света пронеслись зеленые и красные световые сигналы. Прожекторы погасли. С неба упала вниз световая сеть. Густой мрак налил темнотою небосклон, и только отсветы притихшего и потускневшего внезапно города тускло светились над пролетами проспектов.

— Световая симфония, — сказала Майя. — Ты увлекаешься этим?

— Как и все! — ответил Павел. — А разве ты исключение?

— Нет, конечно! — пожала плечами Майя.

Городской шум почти затих. Тишина повисла над городом. Небо вспыхнуло зеленым огненным аншлагом, который взлетел над горизонтом гигантскими буквами:

Ю Н О С Т Ь. СИМФОНИЯ МУЗЫКАЛЬНОГО КОМПО- ЗИТОРА СКЛАДСКОГО И СВЕТОВОГО КОМПОЗИТОРА ШУБИНА

Над городом загорался бледно-розовый пожар. Он полыхал из края в край, то бледнея, то розовея позолотой. Шелестя, прокатилась над городом тихая и теплая, радостная и свежая, как дыхание весеннего утра, музыка.

Шумя, точно древняя степь под ветром, сплетаясь в стройное целое, в город ворвалось вступление симфонии.

На мгновение город потонул во мгле. Затем вверх поднялись гигантские розовые столбы и качнувшись взмахнули мощными сверкающими крыльями.

В воздухе грянул радостный марш.

Звон хрустальных водопадов, юношеские песни на взморье в тот час, когда горячее солнце падает в голубые туманы, веселый смех девушек и топот крепких юношеских ног в веселом танце — все это бурным потоком опрокинулось сверху на землю, и от жара песен, от раскатистого смеха вспыхнула и неистово заполыхала старая земля.

Павел смотрел на пылающий горизонт, который, как бледно-оранжевый полог, висел, закрывая путь в иные миры, и, смеясь, начал подпевать, стараясь поймать мелодию.

— Как хорошо! — прошептала Майя.

Улыбаясь, Павел взглянул в широко-открытые глаза Майи. Она подалась вперед, и золотая заря, плещущая над городом, играла в ее глазах, как солнце играет в плёсах в рассветный утренний час.

В золотом пурпуре световой симфонии загорелись новые дрожащие голубые полосы, и тотчас же загремели победно литавры, и рокот барабанов пронесся бурей.

Тогда, — как показалось Павлу, — с края земли поднялась прекрасная Юность.

Размахивая ослепительным плащом и высоко подняв голову вверх, она летела навстречу, и радостная песня гремела в воздухе, наполняя сердца отвагой.

— Я чувствую, как у меня растут крылья! — прошептала Майя.

— А у меня растет негодование! — сказал чей-то голос сзади.

Павел и Майя оглянулись.

Освещенный розовой зарей, перед ним стоял неподвижный профессор Бойко. Одетый в темный плащ, он был похож на черную летучую мышь. Тускло блестели в темноте металлические пряжки, скалывающие плащ под горлом.

— Который час? — спросил Бойко.

Павел и Майя одновременно вынули мембраны. Приложив мембрану к уху, Павел услышал монотонный голос авто-радиостанции:

— Семь минут двенадцатого, семь минут двенадцатого, семь минут двенадцатого!

В мембране, щелкнул переключатель, и нудный деревянный голос монотонно забормотал:

— Восемь минут двенадцатого, восемь минут двенадцатого, восемь…

Павел положил мембрану в карман.

— Ты хочешь сказать, что мне пора спать? — спросил Павел.

— А ты, кажется, намерен провести ночь без сна? Майя, отведи Павла… Спокойной ночи!

— Я хотел поговорить с тобой, Бойко!

— Завтра, завтра, дорогой! Во-первых, поздно, во-вторых, осенние вечера прохладны, и в-третьих, световые симфонии для твоих расслабленных нервов не годятся… Спокойной ночи!

Бойко ушел. Павел взглянул с сожалением на бешеную симфонию цвета и света, опоясавшую город пламенным кольцом, но, повинуясь требованию Бойко, направился к лифту.

Глава II

Рано утром Павла разбудил неприятный, режущий шум.

За стеклянной дверью сновали, сгибаясь и выпрямляя нелепые члены, сверкающие никелем машины. Огромные пылесосы взлетали вверх и, сделав неверное движение, с металлическим звоном падали вниз.

Павел улыбнулся. Ему показалось забавным, что он не узнал своих старых знакомых. Он сбросил одеяло, подошел к стеклянному шкафу и, выбрав верхнее платье, начал быстро одеваться.

Вчерашнего утомления как не бывало. Прилив необычайной бодрости наполнял его радостным ощущением.

Одеваясь, Павел болтал ногами, чувствуя, как мускулы его упруго перекатываются под свежим, прохладным бельем.

Огромная шумная птица билась в груди Павла, расправляя могучие крылья.

Павел, смеясь, начал напевать вполголоса любимый марш «Звездного клуба».

— Ты уже проснулся? — услышал он знакомый голос.

— И даже оделся! — весело сказал он, подходя к микрофону. — Кстати, конструкция местных телевоксов отвратительна. Убирая помещение, они производят такой шум, как будто копируют допотопные фордзоны.

— Попробуй поругать городской совет, — сказал тот же голос, — местные члены совета, очевидно, не могут найти в себе смелости, чтобы заменить эту дрянь каптилерами. Я уже давно говорю, что скупость прежде всего является матерью неудобств.

— А я полагаю, что они держат их, как память о далеком детстве. Между прочим, эти сувениры вот-вот ворвутся сюда и покроют меня мыльной пеной. Кроме того я голоден, как пещерный человек перед охотой.

— Войди в лифт и поднимись на крышу. Завтрак готов!

В это время стеклянные двери распахнулись и в помещенье ввалились коммунальные телевоксы.[9] Жидкое мыло, кипя и пенясь, поползло по полу. Отвратительно зашипели пылесосы. Круглые, проворно вращающиеся щетки со скрежетом поползли по мокрому, покрытому пеной полу.

Павел кинулся в лифт.

Поднявшись на крышу, он увидел Майю, которая шла навстречу, протягивая руку и приветливо улыбаясь:

— Вид у тебя замечательный!

— Скажи об этом Бойко!

— Ты думаешь, на этом основании он разрешит тебе работать?

— У меня, — сказал Павел, — есть тысячи оснований, но, увы, я боюсь, что для Бойко мои доводы покажутся неубедительными.

— Ты прав, конечно! Когда человек исполняет волю Республики, его никакими доводами не заставишь поступить против этой воли. Впрочем, завтрак готов. Садись, пожалуйста!

Они прошли под тень причудливых гибридов и сели за стол.

В воздухе стоял гул, точно над городом катился ураган. Почтовые аэропланы и дирижабли, гудя моторами, мчались в лазурном небе. И над крышами многоэтажных домов, точно мошкара, сновали крылатые люди.

Вдыхая полной грудью очищенный электроозонаторами воздух, Павел с интересом наблюдал, как Майя приготовляла завтрак. Белый кувшин с молоком, терпкие плоды тропиков, аппетитный паштет, кисти бледно-зеленого винограда, золотистый бульон и прекрасное кавказское вино были поставлены среди пышных цветов. Желтая голова сыра сочилась под искрящимся хрустальным колпаком. В узких, сверкающих бокалах качались причудливые солнечные блики.

Майя придвинула к Павлу фарфоровую тарелку с паштетом.

— Между прочим, — сказала Майя, — тебе придется познакомиться сегодня с собственной популярностью. До двенадцати тебя не тронут. Как видишь, ни один человек не пролетел еще над нами. Но тебя уже видят. За тобою следят тысячи глаз. И как только ты кончишь завтрак, твои друзья детства, представители клубов, поэты и художники будут здесь. Бойко разрешил им…

— Говорить со мной? Какая неосторожность, — съязвил Павел. — А вдруг от разговоров с моими друзьями мое так нужное для Бойко тело растает?

С крыши Магнитогорск был виден, точно на ладони. От центра, где высились небоскребы статистических отделов, улицы расходились симметричными кольцами, пересекаемые радиальными бульварами. Гигантские голубые и белые здания научных учреждений сверкали отражением солнечного света.

Над центром города творческим порывом взлетел в высь аэровокзал. Смелый взлет его башен с причальными мачтами для дирижаблей, стремительный бег пилястр от подножья к колоссальному аэродрому, гигантские своды, как бы пытающиеся раздвинуть стены и слить дыхание с дыханьем пространства, — все это напоминало застывшую симфонию прекрасной эпохи. Уступами воздушных линий стекла и бетона городские площади и улицы пробирались сквозь парки и сады к голубеющим горизонтам. Отдаленные улицы города тонули в прозрачном серебристом тумане. Вдали поднимались в облака шестидесятиэтажные отели с темными садами на крышах. И в смутных и неясных очертаниях голубели далекие корпуса промышленного кольца.

Залитые солнцем открытые пространства и широкие геометрические линии улиц, смягченные зелеными садами, кипели повседневной суетой.

Сквозь пролеты застекленных ажурных мостов, повисших над улицами, точно над виадуками, мчались пневматические поезда цвета морских туманов. Внизу в широких улицах непрерывным потоком неслись автомобили, мотоциклы и автобусы. Бесчисленные толпы людей сновали в улицах, вливаясь в открытые пасти метрополитена. Люди поднимались лифтами на крыши домов и, взмахнув крыльями, взлетали к голубому небу.

Павел заметил, как со всех сторон к солярию летели сотни крылатых Икаров.

Засвистели крылья, и шум голосов упал на крышу.

— Ой-ла! Здорово, Павел!

— Алло! Как ты себя чувствуешь?

— Привет!

— Как жив, дружище?

Над головой трепетали крылья аэроптеров. Веселые, улыбающиеся лица смотрели на Павла сверху, плавая в воздухе то поднимаясь, то опускаясь вниз.

— Спасибо! Чувствую себя великолепно! — засмеялся Павел.

Звонкий девичий голос крикнул:

— Может быть, ты поразмял бы мускулы аэроптером? Воздух сегодня чудесный. Пружинит, как никогда!

— Нет, нет! — сказала Майя, — он еще слаб. Пусть отдохнет.

— Кто там говорит? Аптекарша?

Дружный хохот встретил этот вопрос. Майя, смеясь вместе со всеми, вскочила на стул.

— Это ты? — крикнула она, стараясь схватить за ногу краснощекого парня. Но тот взмахнул крыльями и, взлетев вверх на несколько метров, захохотал.

Он взбудоражил крыльями воздух, кувыркнулся и, вытянув окрыленные руки вперед, ринулся вниз, оглашая воздух веселым свистом.

За ним полетели и другие, прокричав на прощанье:

— Пока!.. Пока!..

— Выздоравливай, дружище!

— Хорошие ребята, — сказал Стельмах, провожая их взглядом.

— Замечательно верно! — крикнул высокий человек, падая на крышу. Он свернул крылья и, прислонив их к балюстраде, оглядел Павла с головы до ног. Потом протянул ему руку:

— Меня зовут Якорь! Главный портной Магнитогорска! Можешь уделить мне несколько минут?

— Конечно.

Якорь подошел к столу, налил в бокал вина, но, сделав несколько глотков, поставил бокал обратно.

— Сегодня изрядная жара, — сказал Якорь, — а вино дрянное.

Он повертел в руках бутылку и лукаво подмигнул:

— Вы не находите, что этот номер вина годен для свиньи?

— Ты прав, — сказала Майя, — тут есть алкоголь, но ведь оно прописано для выздоравливающего. Так что…

— А-а, — удовлетворительно кивнул головой Якорь, — в таком случае… извиняюсь.

Он взял кувшин с молоком и налил себе полстакана. Пока Якорь пил молоко, Павел смотрел на него, стараясь угадать причину этого посещения. Но Якорь не дал ему долго задумываться.

— В моем распоряжении десять минут! — сказал он, вытирая платком широкий лоб, из-под которого смотрели на Павла глаза мечтателя. — Я начну с того, что продемонстрирую свой костюм. Ты видишь?

Он встал во весь рост:

— Обрати внимание на мой костюм!

Павел, недоумевая, смотрел на серый костюм, облегающий фигуру Якоря мягкими линиями, и, наблюдая за его свободными движениями, старался понять, что именно хочет от него Якорь.

— Ну?

— Костюм как все! Как миллионы костюмов!

— Ага! — обрадовался Якорь, — вот именно. Ты уже сказал: как миллионы костюмов. С той только разницей, что меняется цвет в соответствии с сезоном. Серый, коричневый, черный, белый, голубой и электрик. Ты еще не понял моей мысли?

— Нет! — сознался Павел.

— Странно! Я, кажется, говорю ясно…

— Я все-таки тебя не понимаю, — серьезно сказал Павел и подумал: «Какие странные профессии создает человеческое влечение к деятельности».

— А между тем, — засмеялся Якорь, — суть дела проще автомобильной шины… Видишь ли, я сейчас работаю над костюмом. Но моя работа встречает со стороны товарищей непонятное равнодушие… В старых книгах я читал, что наши предки больше всего опасались единообразия. Они полагали, что республика из экономических соображений стандартизирует все и вся. Но, оказывается, опасность пришла с другой стороны. Люди сами упорно не хотят разнообразить одежды. Ты знаешь, — улыбнулся Якорь, — иногда мне даже жаль, что нет этих прекрасных старых людей. О, как бы я одел их! Какие рисунки и краски расцвели бы на площадях и на улицах городов!

— Два года назад, — сказала Майя, — я интересовалась психологией людей, живших раньше, и довольно добросовестно посещала Исследовательский институт. Но, уверяю тебя, таких наклонностей у них как будто не было. Правда, мне случалось встречать в старой литературе занимательные страницы. Один из персонажей романа тридцатых годов приводит против социалистического общества такие курьезные доводы. «Я, — говорит этот ископаемый человек, — ненавижу социализм — эту гигантскую казарму с полным уравнением во всем: в одежде, в пище, в жилье, в удовольствиях». Старые люди были, однако, удивительно непоследовательны. Из литературы того же времени мы знаем, что тогдашний человек, выдвигая подобный довод против социализма, в то же время испытывал величайшее огорчение, если сто человек ходили в широких штанах, а у него были узкие. Возражая против однообразия, люди совершали преступления, чтобы иметь то, что имеют другие. «Никто этого уже не носит», «у всех есть, а у меня нет», — эти выражения довольно часто встречаются в старых романах.

— А в общем чепуха! — сказал Павел, — я лично считаю, что ты сотрудничаешь с сумасбродством. Какая, в сущности, разница в том, какого покроя или цвета, будет у меня платье?

— Колоссальная! — вскочил Якорь. — Ты, я и она — и все мы пять часов в неделю отдаем общественно необходимому труду. Раз в неделю мы отправляемся на фабрики и заводы, где проводим пять часов. В комбинезонах мы встаем к машинам. Поэт рядом с профессором астрономии, архитектор рядом с композитором, журналист рядом с врачом. Нужна ли нам в этом случае для каждого особенная одежда? Нет! Она не только не нужна, но даже вредна. Необычные линии и краски будут отвлекать наше внимание и мешать работе. Другое дело, когда мы оставляем промышленное кольцо. Тут уж однообразия линий не должно быть. Человек попадает в жизнь, и чем ярче эта жизнь, тем более яркие следы она оставляет на человеке. А этого можно добиться лишь в том случае, если человек будет находиться в постоянном раздражении. Его эмоции, волнуемые внезапностью линий и красок, должны быть в непрекращающемся движении. Он должен встречать бесконечные сочетания неповторяемых линий и пятен. Тысячи и миллионы ответных звучаний должно это вызвать в человеческом мозгу. Новые мысли, мелодии, ритмы, ощущения человек воплотит в общественно-полезную работу.

— Значит, — засмеялся Павел, — для общественно-необходимой работы комбинезон, а для общественно-полезной — оперенье попугая? Впрочем, ты не обижайся. Твоя идея, возможно, и хороша, но что бы ты хотел сейчас? Чтобы я одел пурпуровый жилет и зеленую тогу?

— Это было бы неплохо, — оживился Якорь. — Сегодня ты самый популярный человек в Республике. А в поступках популярного человека всегда видят особый смысл, они почти всегда являются предметом подражания. Но я не хочу, чтобы ты бродил к качестве глашатая зеленой тоги. Мне хотелось бы попросить тебя о другом. Когда я вынесу свою идею на обсуждение, поддержи ее. Я уже заручился согласием…

— Некоторых популярных людей?

— Хотя бы и так, — смущенно ответил Якорь, — ты сам знаешь, что к дипломатии придется прибегать, пожалуй, и нашим правнукам. Ты разве уверен, что тебе придется работать с новым звездопланом?

— Ты думаешь, — тревожно спросил Павел, — что встретятся препятствия?

— Препятствия уже восседают в Совета ста, и у них три бороды: одна рыжая и две черных ассирийских!

— Молибден?

— Он и Поярков с Коганом! К сожалению, я вынужден тебя оставить. Подробности о препятствиях твоему звездоплану ты можешь узнать у многих. Прощай! Не забудь!

Якорь взял аэроптер и ринулся вниз.

— Всякий по-своему с ума сходит! — пожала плечами Майя.

Павел задумался. Сообщение Якоря взволновало его. Он не знал причины, которая восстановила против его работы часть Совета ста, но, очевидно, произошло что-то очень серьезное, если в Республике уже говорят о возможности прекращения его работы.

Погруженный в размышление, он сидел, не обращая внимания на окружающее. Он не заметил, как на крышу солярия спустились один за другим на аэроптерах люди. Он не видел, как, переглянувшись, они встали полукругом и, по знаку коренастого парня с обветренным лицом, приготовились к чему-то. Парень махнул рукой, и воздух разорвала песня:


Слава тому из нас, Кто храбр, как тысяча львов.


Крепкие глотки подхватили шутливую песню, и она перекинулась на соседние крыши, зашумела над сводами этажей закипающим морским прибоем.

Шуточная песня, сложенная лет тридцать назад в честь храбрецов, основавших первый метеорологический город на Северном полюсе, заставила Павла улыбнуться. Дружеская кантата, которую пели для него, заставила его забыть о Совете ста.

— Мне хотелось бы, — сказал Павел, — сделать для всех вас что-нибудь особенное.

— Ты обольщаешься! — засмеялся толстяк с добродушным лицом, — песней мы только хотели вернуть тебя на землю Ведь ты, кажется, застрял ногами где-то между Сириусом и Юпитером.

— А город присоединился к песне в силу привычки! — добавил кто-то сзади.

Павел, услышав знакомый голос, оглянулся. Перед ним стоял человек необычайной наружности. Маленький, большеголовый, он смотрел на Стельмаха большими глазами, которые, казалось, жили самостоятельно. Его тело походило на хрупкую, несуразную подставку для огромной головы, и в этой голове, точно в нелепой оправе, жили удивительные глаза. Глядя на него, Павел ничего не мог видеть, кроме этих живых глаз, пронизывающих его насквозь.

— Мое имя Нефелин! — сказал странный человек, протягивая Стельмаху руку.

— Я знаю тебя, — пожал его руку Павел, — когда-то я слушал в Харькове твои лекции. Ты занимал тогда кафедру формальной логики.

— Ну, это было давно. С тех пор я переменил три профессии. Сейчас же я пришел к тебе как редактор магнитогорской газеты «Проблемы».

— Я тебе нужен?

— Да. Мы хотели бы видеть тебя в редакции после обеда. Мы поговорим с тобой о том, что, пожалуй, заинтересует тебя больше, чем кого бы то ни было.

— Совет ста?

— После, после, — уклончиво ответил Нефелин, — хотя, конечно, Совет ста — это узел всех наших интересов. Во всяком случае разговор коснется и Совета ста.

Присутствующие заговорили о больших проектах Совета ста, который готовился вынести на обсуждение Республики величайшие проблемы. Никто, правда, еще не знал точно, что именно будет предметом обсуждения в конце года. Некоторые говорили о предстоящем восстановлении Берингова перешейка, что могло бы изменять климатические условия СССР. Другие полагали, что предстоит сооружение гигантской солнечной станции в Туркестане.

Уже по одному тому, что в Совете нашлись противники идеи звездоплавания, можно было судить о предстоящих грандиознейших затратах и общественных сил и энергии для осуществления других не менее грандиозных идей и проектов.

— Ладно, ладно, не будем торопиться, — говорили многие. — Поживем — увидим.

— Во всяком случае мы будем участниками великих событий.

— Посмотрим!

— Я полагаю, — сказала Майя, — что противники звездоплавания имеют весьма серьезные доводы, если они возражают против новых затрат на звездоплавание.

— Может быть, эта катастрофа?

— Нет, нет! Здесь что-то другое.

Около Павла собрались старые товарищи, которые прилетели сюда из разных концов СССР, чтобы пожать руку отважному пионеру межпланетного сообщения. Вспоминали годы далекого детства, вспоминали старых друзей, разлетевшихся во все концы Республики, и те старые города, где протекало детство.

— А помнишь маленького Бриза?

— Да, да, где он теперь?

— Ото, маленький Бриз теперь ворочает большими делами. Он еще удивит нас всех. Ты ничего не слышал о нем?

— Я понимаю, — сказал в раздумье Павел, — он носился с проектом усовершенствования электролизации почвы.

— За него эту работу выполнил Стокальский… Бриз имеет теперь лабораторию, которая призвана претворить идею получения электроэнергии из солнечного света в промышленную отрасль.

— Позволь, позволь, насколько мне помнится, в этой области работает Звезда.

— Ты все спутал. Она работает над проблемой передачи электроэнергии по радио. Между прочим, ее работа, кажется, близка к осуществлению.

— А помнишь Атома?

— А знаешь, чем занят сейчас Владимир? Помнишь его? Он еще картавил немного. Забыл?

— А Мафия помнишь?

— А Пермь? Ты был в этом городе после того, как уехал в Ленинград?

— Постой, постой, — потер лоб Павел, — и в самом деле: ведь я там не был лет пятнадцать. Вероятно сильно изменился город?

— Ого! — засмеялся коренастый парень с обветренным лицом. — Ты уехал из Перми в те годы, когда Пермь была захолустьем с одним миллионом населения. Посмотрел бы теперь, что стало там, где стояла Пермь. Она вобрала в себя и Мотовилиху и Нижнюю и Верхнюю Курью. Шесть гигантских висячих мостов перекинулись через Каму, соединяя старую Пермь с новой, которая выросла на противоположном берегу. Право, тебе не мешает заглянуть в те края.

— А помнишь Егошиху? — спросил Павел.

— Ее уже нет. На месте этой речушки великолепное озеро, на берегах которого многочисленные кварталы соляриев и всяческой медицины. А в конце бетонная плотина и своя гидростанция.

— Воображаю, какой глубины должно быть озеро.

— Хо-хо!

Перед обедом все разлетелись в разные стороны, заручившись согласием Павла посетить вечером театр. С Павлом остались Майя и коренастый Шторм.

— А ты, Шторм, неважно выглядишь, — сказал Павел, всматриваясь в лицо товарища. — Ты чем-то огорчен? Тебя волнует что-то?

Шторм вздохнул.

— Ты прав. Я живу отвратительно. За последние годы я чувствую какую-то неудовлетворенность. Мне не хватает чего-то, а чего я и сам не знаю.

— Ты работаешь?

— Выполняю, как и все, общественно-необходимую работу.

— И?

— Остальное время мечтаю!

— О чем?

— Трудно сказать… Меня волнуют неясные и тревожные мысли. Я ищу, но увы… Поиски мои безрезультатны.

— Старая человеческая болезнь! — нахмурился Павел. — Ты должен найти себя, и тогда все устроится отлично.

— Это верно, — вмешалась в разговор Майя, — в старину такие явления назывались томлением чувств, смятением чувств, лирической тоской или мечтательностью, как ты уже сказал. Происходило это в большинстве случаев от несварения желудка, от физического ослабления, а также и от того. что в те далекие времена труд еще не был целительной медициной.

Шторм беспомощно развел руками.

— Я крепок и тружусь пять часов в неделю. Я занимаюсь спортом. Недурно летаю и… все же…

— У него другое, — сказал Павел, — но пусть он скажет, что его увлекает сейчас.

— Пока… мне кажется интересной живопись.

— Ты сказал «пока», иначе говоря: живопись интересует тебя временно. Вот это-то и плохо. Спроси Майю, она прекрасно знает старых людей, — разве не были несчастливы оттого, что они выполняли работу, игнорируя свои наклонности? Иному, как говорили раньше, на роду было, написано работать ботаником, а он всю жизнь топтал землю с астролябией, считая временной и астролябию и запутанные маршруты. Смутные мечтания были для него добродетелью. Угнетенное состояние духа являлось его попутчиком. Нет, Шторм, человек должен работать сообразно наклонностям, тогда труд превратится в волнующее и захватывающее творчество. Вот главный портной… возьми его примером…

— Но ты ведь сам переменил несколько профессий?

— Так что же? То, над чем я работал, поглощало меня всегда всецело. Я не мог думать ни о чем, кроме того, что делал.

— И все же…

— Чувствуя аппетит, я сажусь за стол, но пообедав я не нахожу больше причины сидеть за столом. Ты, Шторм, никогда, по-моему, не уживешься с живописью. Так же, как ты не ужился с литературой. Но знаменательны твои мечтания. Ты подсознательно стремишься к тому, что в некоторой степени отвечает твоим наклонностям. Организуя материал на полотне и на бумаге, ты только будешь удовлетворять свои организаторские способности. Я знаком с твоими книгами. В них порядок, строгий стиль, математически рассчитанная композиция и деревянные люди с деревянными чувствами. Я еще тогда понял: твое призвание быть организатором.

— Ты правильно сказал, — оживился Шторм, — но мир организован. Мне нужно было жить в двадцатых, тридцатых годах. Я, кажется, немного опоздал родиться, — добавил он с грустью.

— Не ты слышал о грандиозных проектах Совета? И я о том, что бы ты сказал, если бы я предложил тебе организацию вторичного опыта с… С2?

— Молибден и другие против этого!

— Еще ничего не известно! — с жаром ответил Павел. — Помимо того — трое или четверо еще не Совет. Ну, а потом… если даже весь Совет выскажется против, мы попытаемся собрать голоса Республики. Итак?

— Я буду рад сотрудничать с тобой, — протянул руку Шторм, — и если Совет решит, я на другой же день становлюсь организатором… Ты веришь в возможность вторичной попытки?

— В старину говорили: dum spiro spero.[10] Где мы обедаем? — обратился Павел к Майе. — Я хотел бы пообедать в общественной столовой вместе с будущим администратором С2.

— Нет, — покачала головой Майя, — Бойко считает для тебя необходимым до отправления в Город отдыха обедать здесь… Я думаю, Шторм не станет протестовать против обеда здесь с нами?

— Опять Бойко, — поморщился Павел. — Он как нарочно запрещает мне то, что наиболее привлекательно.

— Но… Его опытность… Его известность…

— А что мне до того?! Известность… Соевая колбаса более известна, чем Бойко, однако никто еще не выдвинул ее кандидатуру в Совет ста!

— У тебя разыгрался аппетит, поэтому ты зол! — улыбнулась Майя. — Давайте лучше обедать!

Глава III

Был час, когда над городом очистилось небо. Аэроптеры исчезли, как будто их разметало ураганом. И только на головокружительной высоте мчались голубыми призрачными сигарами далекие дирижабли, и смутный гул моторов глухо перекатывался в ослепительной синеве.

Затихли кольца административного центра, научных учреждений и аудиторий, исчезло движение в жилых районах, пусто стало в радиальных улицах-бульварах и кольцевых парках. Грохоча на мостах, проносились изредка пневматические поезда, как бы спеша догнать пролетевшие раньше передовые колонны.

Население города переселилось в этот час в сектор коммунального питания.

Там, где цепь искусственных озер замыкает кольцо городской черты, гремела музыка. Нестройный шум, крики, говор и смех, мешаясь с музыкой, летели над голубыми искрящимися под солнцем озерами. По берегам сквозь зелень густой листвы глядели в воду открытые веранды ресторанов, и белые скатерти столов отражались в синеве озер. Берега кишели народом. Доносился стук ножей, звон стаканов, взрывы хохота.

В обеденный час, когда магнитогорцы, оставив дела, сошлись поболтать за обедом с друзьями, посидеть и отдохнуть за беседой, над пустынным городом показался оранжевый аэроплан, цвет которого говорил о его экстренном назначении. Описав круг, аэроплан спустился на крышу воздушного вокзала, и тотчас же из кабины вышел человек, одетый в желтый кожаный костюм. Он уверенным шагом прошел под стеклянный навес и остановился перед огромной картой Магнитогорска.

На эбонитовой доске концентрическими кругами лежал распланированный город. Середину плана занимало кольцо административного центра, откуда радиальные бульвары-улицы разбегались в стороны, пронизывая кольцо научных аудиторий, институтов, университетов и академий и кольцо публичных библиотек, музеев, читальных зал и дворцов для занятий, детского городка и больниц. Сплетение этих радиальных авеню в широких кольцах соприкасалось с кольцом огромных парков, садов отдыха, театров, концертных зал, телекинодворцов, спортивных площадок и гимнастических домов. Немного дальше голубой краской сверкало кольцо озер, с нанесенными светлыми кубами ресторанов, буфетов, закусочных, столовых, универсальных распределителей и огромных фабрик-кухонь. Широкая полоса, окрашенная в зеленую краску, — кольцевой парк, — опоясывала город, за чертой которого плотными квадратами лежали кольца жилых помещений, бассейнов и коммунальных бань, соприкасающиеся с хордой гигантских отелей для приезжающих. Все это было обведено широчайшим зеленым кольцом. Здесь город кончался. Самое последнее, значительно отдаленное от города кольцо — индустриальный пояс — лежало по краям эбонитовой черной доски, держа Магнитогорск в бетонных объятиях фабрик и заводов, гигантских механических прачечных и автоматических станций, транспортирующих по подземным дорогам все необходимое для города. В южном и северном углу краснели эллипсисы иногородных товарных вокзалов.

Человек в кожаном пальто скользнул взором по плану и наклонившись взял в руки автоматический путеводитель. Собственно говоря, искать пришлось недолго. Перед ним находился план, от которого планы других городов отличались разве что только размерами.

Отыскав в указателе то, что ему было нужно, он вставил путеводитель в гнездо, и тотчас же в третьем кольце вспыхнул крошечный фиолетовый огонек. Фонограф, расположенный с левой стороны городского плана, захрипел и несколько раз произнес:

— Юго-запад. Голубой дом с тремя верхними этажами из стекла. Единственная крыша с балюстрадами из розового мрамора.

Человек в кожаном костюме положил автопутеводитель в глубокую стеклянную нишу и быстрыми шагами направился к аэроплану.

Над пустынными улицами и парками просвистели крылья аэроптера, и спустя короткое время человек в кожаном костюме, пожимая руку Стельмаха, говорил:

— Если ты вылетишь сегодня ночью почтовым, ты будешь в Доллосах… приблизительно… в час.

— Он очень плох?

— Не сказал бы. Но… Впрочем, ты его увидишь завтра сам! Прощай!

— Прощай, — сказал опечаленный Павел, — я извещу его сегодня же о своем приезде!

— Мне думается, этого не нужно делать! Годы сильно разрушили его слух и зрение. Вряд ли ты сумеешь переговорить с ним! — добавил человек в кожаном пальто, прощаясь с Павлом.

— Хорошо, — сказал Павел, — ночью я вылетаю!

В раздумье он подошел к радиотелефору. Остановившись перед жемчужно-матовым ромбом, он включил аппарат и громко произнес:

— Бойко! Ты слышишь меня?… Бойко!

Ромб побледнел. По гладкой его поверхности пронеслись голубые искры; потом края наполнились неясными туманными пятнами.

Павел повернул регулятор. Пятна на ромбе слились в очертания человеческой головы. Еще поворот — и в ромбе всплыло мертвое лицо Бойко.

— Ну? — сказал глухой голос.

— Ты видишь меня? — спросил Павел.

— Да… Стельмах?… Что ты хочешь от меня?

Павел передал свой разговор с человеком в кожаном пальто.

— Ты понимаешь, конечно, я должен присутствовать при этом!

Бойко помолчал.

— Открой рот, — сказал он после непродолжительного молчания.

Павел повиновался.

— Шире! Так!.. Ты не чувствуешь боли в шейных мускулах?

— Нет!

— Подними руки вверх.

Павел поднял руки вверх.

— Теперь, когда я скажу «раз», ты с силой опустишь руки вниз и одновременно сделаешь глубокий выдох. Ну? Р-раз!

Руки Павла быстрой тенью мелькнули по ромбу. Резкая боль в груди заставила Павла простонать.

— Сильная боль? Что?

— М-ль… Н-нет… Пустяки! — сквозь зубы процедил Павел.

Бойко, прищурив глаза, беззвучно пошевелил губами.

Наступило молчание.

Сухое мерное потрескивание радиотелефора вплеталось в глухой гул вентиляторов. Где-то за стеной печально звенели рофотаторы. Голова Бойко медленно закачалась в рамках ромба. Взглянув на Павла, Бойко сказал:

— Ты еще не совсем здоров, но если будешь осторожен, то это небольшое путешествие не повредит тебе. Постарайся сохранить спокойствие. Даже в том случае… Словом, ты понимаешь, о чем я говорю!

— Значит?

— Я не в праве отказать тебе! Все?

— Да!

— Прощай! Не забудь выключиться!

Ромб потускнел.

* * *

Редакция газеты «Проблемы» помещалась в тихом кольце библиотек, читальных зал и кабинетов для занятий. Мягкая торцовая мостовая сторожила тишину этого сектора, где бесшумно проносились редкие авто и, точно тени, скользили люди.

Шагая по беззвучным тротуарам, Павел рассматривал сквозь гигантские стекла людей, склонившихся над столами, переносясь мысленно в те далекие годы, когда и сам он просиживал долгие часы в таких же залах, беседуя с мудростью минувших веков. Все, что тысячелетиями собирало по крохам человечество, все их гипотезы и мечтания, порывы и вычисления, их радости и огорчения, — все это, размещенное в строгом порядке в стеклянных шкапах, было предметом изучения упорных и долгих лет.

Да, именно здесь, в этом величайшем арсенале человеческой мысли Павел получил надежное вооружение и ключ к познанию мира. В обществе мудрых он работал над потрясающим изобретением, которое создало ему популярность в Республике, дало ему самое прекрасное из человеческих чувств — сознание того, что он необходим для общества, что жизнь его ценна для миллионов.

Погруженный в размышления, он не заметил, как дошел до редакции газеты.

* * *

Стельмаха ждали.

В светлом кабинете редактора сидело несколько человек, которые при появлении Павла встали, сердечно приветствуя его.

— Как будто заговорщики все в сборе, — сказал высокий светловолосый человек, — может быть начнем, Нефелин?

Редактор прикрыл ресницами огромные глаза.

— Можно начать. Но если собравшиеся не возражают и если, что более всего важно, у присутствующих есть свободный час, я просил бы подождать. Несколько минут назад я получил сообщение о желании москвичей и ленинградцев присутствовать на этом собрании.

— Когда же они прибудут?

— Я договорился с ними. Они здесь будут через час!

— Как? Они намерены воспользоваться воздушной железной дорогой?

— Разумеется! Да это и не так уж опасно, как многие думают. Я пользовался этим средством передвижения и, как видите, ничего, жив и здоров. Ощущение, конечно, не из обычных. Но и только.

— Так что же? — снова спросил Нефелин. — Будем ждать?

— Было бы невежливо начинать без людей, рискующих ради заседания ребрами.

— Конечно ждать!

— В честь храбрецов предлагаю пожертвовать по часу!

— Прекрасно!

Нефелин встал и подошел к Павлу.

— Если хочешь, я покажу тебе репортерскую. Ты ведь, кажется, интересовался когда-то работой газет? И Нефелин взял его под руку.

* * *

Они вошли в огромный полутемный зал.

Темные кабины амфитеатром поднимались к черному своду, напоминавшему опрокинутую гигантскую чашу.

Мерцающие в полумраке медные перила лестниц тянулись вверх и пропадали где-то высоко под сводом в густых чернилах мрака.

— Здесь подъем! — предупредительно сказал Нефелин, помогая Павлу пройти к кабинам.

В полной тишине они поднялись по лестнице в репортерскую и, толкнув дверь одной из кабин, вошли в полукруг, полный фиолетового света.

Первое, что бросилось в глаза Павлу, был экран, который струился фиолетовыми огнями. Потом Павел увидел стол и за столом фигуру человека.

— Как дела, Яхонт?

Человек за столом, не поворачивая головы, буркнул:

— Ловлю Керчь, но она ускользает, точно вода между пальцев.

— Что-нибудь интересное?

— Интересное? Не знаю. Я хотел только посмотреть, как поживает нефть в Джарджавах.

— Она еще идет?

— Вряд ли, но я все-таки должен убедиться в этом.

— Со мною Стельмах. Он хотел бы познакомиться с репортажем.

— А-а Павел Стельмах? Привет, привет! — сказал Яхонт, не поворачивая головы, — ну вот, может быть с твоим приходом дело пойдет лучше. Хотя должен сказать, моя линия весьма капризная.

Разговаривая, он сновал руками по столу, работая на системе выключателей, как на пианино.

— Между прочим, — сказал Павел, — как это, может быть, ни странно, однако я до сего времени не удосужился познакомиться с устройством телефотоприемников.

— Как? — удивился Нефелин, — ты не знаешь таких пустяков?

— Представь себе!

— Но, ведь, это же проще автомобиля…

— И однако… Впрочем, принципы устройства телефотоприемников мне знакомы по школе. Помню, что вся суть заключается в быстро вращающейся оптической системе, которая отбрасывает изображение наблюдаемого предмета на экран, при чем оптическая система устраивается так, чтобы изображение все время смещалось в перпендикулярном движению направлении, пробегая по фотоэлементу, который помешается за экраном.

— Ну, ты прав, — хлопнул его по плечу Нефелин, — ты действительно не знаком с устройством телефото. Так эти аппараты работали много лет назад. Сигналы, которые дает фотоэлемент, настолько слабы, что даже при помощи мощных радиотелеграфных усилителей можно было производить наблюдения лишь в пределах небольшой комнаты.

Принцип работы наших приемников иной. Та оптическая система, которая раньше отбрасывала изображение предмета на фотоэлемент, в новом ее приложении сама служит для освещения предметов. Объекты же передачи освещаются острым, ослепительно ярким лучом, который обегает всю поверхность объекта, отбрасывая рассеянный свет на батарею больших фотоэлементов, соединенных параллелью. Ты конечно понимаешь, что импульсы при таком устройстве гораздо сильнее, они легче поддаются усилению и без труда могут быть переданы в линию.

— Ну, это приблизительно то же самое. Меня более всего интересует техника приема. Вот здесь-то уж я полный невежда.

— Прием так же прост, как и передача. Поступающие на приемную станцию электрические токи трансформируются в световые пятна, которые располагаются на экране в таком же порядке, как они были на освещенном объекте. Это достигается при помощи неоновых ламп, поставленных в фокусе оптической системы аппарата. Теперь представь себе, что механизмы оптических систем приемной и передающей станций движутся совершенно синхронно…

— Линии совпадают и…

— Совершенно верно! — подхватил Нефелин. — Я удивляюсь, как ты не знал этого. Ведь это же стариннейший аппарат. Первые опыты телевидения по этой системе были осуществлены телефонной компанией Белля в Нью-Йорке в 1927 году. Правда, последние годы внесли в передачу и прием ряд весьма существенных изменений, но принцип действия остался тот же.

Во время этого разговора на полупрозрачном экране скользнули темные тени.

— Поймал! — вскричал Яхонт.

Фиолетовый свет потух.

Полупрозрачный экран потускнел, но тотчас же засветился снова и перед глазами всплыли знакомые очертания Керчи — промышленного центра старого Крыма.

По экрану проплыли длинные корпуса йодных заводов, бетонные громады заводов химикалия, фабрики минерального мыла, консервные заводы, рыбные промыслы, заводы строительных материалов, химические и металлургические заводы.

Экран, пронизывая пространство, мчался сквозь ряды промышленных колец.

Вдали показались дымы над судостроительной верфью. Яхонт сделал переключение, и по экрану промелькнул гигантский 60-километровый акведук, переброшенный через голубой пролив.

Новое переключение понесло экран по хлопковым и табачным плантациям. Быстро пронеслись санатории-отели грязелечебниц.

— Стоп!

Экран, как бы вздрогнув, остановился. На полупрозрачной поверхности медленно потянулись черные нефтяные промыслы Джарджавы.

— Дай, крупный план! — сказал Нефелин.

Яхонт повернул выключатель. Но тотчас же фиолетовый свет брызнул по экрану, и телефото прекратило прием.

— Седьмой раз сегодня! — с досадой произнес Яхонт. — Только-только поймаешь и, вот, на самом интересном месте — обрыв.

Нефелин взял Павла под руку.

— Ладно, лови! Мы пойдем посмотрим другие линии.

Переходя из кабины в кабину, где репортеры неутомимо ловили события и тут же составляли отчеты о виденном, Павел не мог отделаться от странного, волнующего впечатления. Ему казалось, что из темного зала репортерской он глядел телескопическими бесстрастными глазами на мир, открывая, точно клапаны, один глаз за другим.

Уловив его настроение, Нефелин сказал:

— Первые дни работы в репортерской оставляют сильное впечатление. У меня было такое чувство, как будто, оставив где-то все туловище, я воткнул сюда гигантскую голову и рассматриваю человеческий муравейник. Но это ощущение быстро пропадает.

Они вошли в кабину северных линий.

На экране, перед которым сидел репортер, тянулись водные пространства. Прекрасные города теснились по берегам. Пароходы, катера, моторные боты, шхуны и парусные лодки сновали по реке, и белые клубы дымков распускались ватными цветами над водной поверхностью. Вздымая волны, мчались быстрые глиссеры. Легкие байдарки пробирались в этом живом лабиринте бортов, ловко лавируя и прыгая на волнах.

— Новосибирск? — спросил Стельмах.

— Ангароград! — ответил Нефелин.

— Как? Это Ангароград? Я не предполагал, что он…

— Так вырос? Но если ты не веришь — получай доказательства! Неон, дай гидростанцию!

Человек за столом сделал переключение. Город перевернулся и боком вышел из плана. На экране взлетело циклопическое здание. Оно — точно руку — протянуло поперек Ангары величественную плотину, властно взнуздав реку бетоном и турбинами.[11]

— Узнал?

— Теперь, да! Но лет пятнадцать назад, когда я осматривал Ангарскую гидростанцию, здесь был захолустный город.

— Мало ли что было! — пожал плечами Нефелин, — в 1928 году берега Ангары и вовсе были пустынны.

— Но все-таки…

— В этом нет ничего удивительного. Уже один Ангарский комбинат с его электролитными и металлургическими заводами вызвал к жизни обширнейший город. А с тех пор как были пущены гидростанции Малая Ангара и Мунку-Сардык на Иркуте, этот район в несколько лет перегнал крупнейшие города Республики. Большое значение на развитие этого края оказал конечно Черемховский угольный бассейн и богатейшие выходы богхедов. Как видишь, здесь крепким узлом увязаны нефть из богхедов, уголь, дешевая электроэнергия и прекрасное водное сообщение с месторождениями руды. Теперь понятен тебе необычайный рост в этом районе металлургических и машиностроительных заводов? Ну, а там, где индустрия, естественно возникают и города.

— Как я отстал, — задумчиво произнес Павел. — Я вижу, что за годы работы в сферическом гараже Республика стала для меня прекрасной незнакомкой.

— Я хотя и не вижу в этом большой опасности, однако мне кажется, что нашим ученым не вредно было бы читать газеты повнимательнее.

— А время? Время? — возразил Павел. — Человеку так мало отпущено жизни на земле и так много задач он должен разрешить за короткий срок своего существования, что, право, порою не знаешь, что же в данный момент наиболее важно для тебя. Иногда, думая о прошлом человека, когда половину дня он отдавал производству, я прихожу к выводу, что у людей тогда все-таки было больше времени познавать. Мы же, работая для Республики всего лишь 20 часов в месяц, не имеем времени, чтобы знать даже половину того, что крайне необходимо для нас.

— Ты прав, — согласился Нефелин, — но все это является результатом консерватизма? Мы сами виноваты в этом!

— В чем? — удивился Павел, — в появлении новых отраслей знаний? В том, что человечество оставило нам огромное культурное имущество? Вот, право, забавный парадокс. Жгите фабрики-кухни в благодарность за обеды!?

— Шутишь? А я серьезно думал над этим вопросом. Взгляни на книжные шкалы наших библиотек! — воскликнул Нефелин. — Какое неисчерпаемое богатство мыслей заключено в миллионы томов. Как жизненно необходимо для каждого из нас знать эти сокровища. Какие потрясающие ассоциации возникают, когда ты беседуешь с мудрецами прошлых веков. Но взгляни, на кого мы похожи перед этим океаном мудрости! С непостижимым легкомыслием мы сидим и чайной ложечкой пытаемся вычерпать это море…

— Ты предлагаешь?…

— Да, я предлагаю, — с жаром подхватил Нефелин, — я предлагаю титаническую работу. Я считаю необходимым устроить в библиотеках кровавую революцию. Старым книгам следует дать бой. Да, да! Без крови здесь не обойдется. Придется резать и Аристотеля и Гегеля, Павлова и Менделеева, Хвольсона и Тимирязева. Увы, без кровопролития не обойтись. Моя кровожадность не остановится даже перед Лениным и Марксом. Сталин? Придется пострадать и ему! Всех, всех! Феликса, Иванова, Отто, Катишь, Энгеля, Панферова, Бариллия Фроман, Лию Коган, всех новых и старых под нож! С армией стенографистов я хотел бы ворваться в библиотеки и выпотрошить наши книжные шкалы. Там, где стоит тонна книг, после сражения должно остаться пять-шесть тетрадок стенографической записи. Павел, ты понимаешь меня? Тощие коровы стенографии пожирают толстых старой техники.

— Да, да! — с удивлением произнес Стельмах, — это изумительный выход из положения. Но не кажется ли тебе, что расшифровка стенографии будет отнимать не меньше времени, чем обыкновенное чтение?

— Ничуть! Все дело привычки, и при известной тренировке мы могли бы читать, застенографированное так же свободно, как читаем сейчас обычный набор. Я не предвижу препятствий. Все мы еще в школьном возрасте изучали стенографию порядочно. При небольшой тренировке и при известном желании, конечно, каждый воспринимал бы не только смысл, но даже интонации автора, настроения произведений и тончайшие нюансы мысли. Ты представляешь, какое огромное количество времени можно было бы сэкономить на этом. А газеты? На чтение их тратилось бы не более пятнадцати минут. Я не говорю уже о колоссальной экономии на бумаге, на техническом оформлении, на транспортировании. Все это пустяки по сравнению с теми удобствами, которые должна дать стенографическая газета.

— И человеческая жизнь, — подхватил Павел, — увеличивается таким образом в два-три раза. В тридцать лет человек будет знать все, что заключено в переплеты миллионов книг. И в самом деле, разве может сказать кто-нибудь, даже столетний старец, что не было мысли на земле, которая не зарегистрирована в его мозгах? Ты гениален, Нефелин, — смеясь, добавил Павел, — но тебе следовало бы поторопиться прийти в этот мир.

— Пагубное стечение обстоятельств, — засмеялся Нефелин. — Но тебе еще не надоело?

— Нет, нет. Я охотно знакомлюсь с Республикой.

Переходя из кабины в кабину, Павел с интересом слушал объяснения Нефелина, чувствуя в то же время, как отстал он от жизни за последние годы своей работы.

Поглощенный работами в сферическом гараже над звездопланом и организацией полета, который так печально окончился, Павел почти не интересовался строительством в Республике и теперь, совершая чудесное путешествие по городам СССР, он с удивлением всматривался в то, что казалось ему уже известным.

Особенно удивлял его могучий расцвет окраин, которые он хорошо знал по школьным экскурсиям. Он вспомнил годы далекого детства, когда с веселой ватагой товарищей кочевал он из города в город, осматривая с географом хозяйство страны. Но как неузнаваема стала Республика.

Сквозь полупризрачный экран, точно через окно фантастического поезда, летящего через горы, через реки, над лесами, городами, Павел видел промыслы, промышленные районы, старые моря и заливы, гавани и порты, однако все это было теперь иным, мало похожим на то, что видел он когда-то.

Давно ли вот здесь, на этой Камчатке, что плывет перед глазами по экрану, вот в этой бухте Корфу высились эстакады, и горы каменного угля, точно живые, ползли по чудовищному конвейеру. И как все это не похоже на то, что Павел видел теперь на экране.

Развитие промышленности Камчатки завершило свой круг. Заброшенные эстакады и шахты проплывали перед глазами живыми свидетелями бурной когда-то промышленной жизни края. Втянутый в индустриальное хозяйство Республики во второй пятилетке социалистического строительства, край быстро расцвел, но так же быстро и закончил свое индустриальное существование.

— Видишь, — кивнул головой Нефелин, — опустошенная Камчатка голосует против твоих опытов.

— Ты что-нибудь знаешь? — с тревогой спросил Павел.

— Газета должна все знать.

— Значит Совет готовит бой по вопросам энергетики?

— Это наше предположение. Во всяком случае мы сейчас собираем материал. Нас интересует, насколько истощены районы, поставляющие топливо.

— Донбасс?

— Не только Донбасс. С ним дело конченное. Еще пяток лет и бывший титан будет вычеркнут из энергетического хозяйства окончательно. Дело не в этом инвалиде индустрии, тем более, что уголь давно не имеет того решающего значения, как это было некогда. Вопрос серьезнее. Опустошены нефтепромысла Камчатки, Джарджавы, Урала и Кавказа. К концу подходят запасы сапропелита. Угольные бассейны выбывают из хозяйства один за другим. И вот — Черемховский бассейн, богхеды и Кузбасс уже кандидаты на мобилизацию. Сейчас один лишь Норильский угольный бассейн находится в рассвете сил. Но бурный рост промышленности может истощить даже Норильские залежи угля.

— Когда это будет? — усомнился Павел.

— Быстрее, чем произошло очищение утробы Донбасса или вот этой Камчатки. Впрочем, Камчатка не обижается. С этими словами Нефелин кивнул головой на экран.

Точно живой кустарник, проплывали поля оленьих рогов.

В заливах качались плавучие краболовы. Флотилии тралеров, черпая бортами воду, спешили с богатым уловом к бесчисленным консервным заводам.

— Камчатка имела дикое детство и блестящую головокружительную карьеру в юности. Теперь она старательно и добросовестно исправляет грехи молодости, если конечно роман с каменным углем можно считать ошибкой… Ты не находишь, что она стала прекраснее? — спросил Нефелин, указывая на стройные, вытянувшиеся вдоль берега проспекты рыбных и крабоконсервных заводов, на тысячи тралеров, на пароходы и транспортеры-рефрижераторы, на бесчисленные моторные боты, как бы обступившие берега для яростного штурма.

Засолочные пункты, многочисленные оленьи стада, рассадники и питомники пушного зверя, заводы, рефрижераторы, города и промыслы летели перед глазами, свидетельствуя о необычайной мощи когда-то угрюмого края.

— Какое богатство! — восхищался Павел. — Это, пожалуй, стоит и угля, и нефти, и золота.

Как очарованный, бродил он по кабинам северных линий, не будучи в силах оторваться от картин, развертывающихся на экране.

— Ты знаешь, — сказал он Нефелину, — только теперь, вот в этих кабинах, я понял психологию пушкинского скупого рыцаря. Ты конечно помнишь его страсть и его разговоры с золотом, когда он долгие часы сидел над полными сундуками и любовался накопленным богатством. В детстве я не понимал этих чувств, сейчас я начинаю понимать его. Но только я значительно богаче пушкинского скупца. У того были сундуки, у меня — золотые куски планеты.

— Я не знал, — засмеялся Нефелин, — что ты можешь говорить так пышно.

Они стояли теперь в кабине Мурманской линии. По экрану бежали:

Города.

Оленьи стада.

Бурные реки.

Гидростанции.

Голые скалы горных хребтов.

Неожиданные озера блестели сквозь чащу елей. Рыбоводные заводы теснились по берегам. Ледяные горные реки кипели бешеной пеной. И бескрайным океаном тянулись дренажированные болота.

Окутанная туманом, на экране поплыла вершина Кукисвумчора. Точно безмолвный страж хибинской тундры гора апатита поплыла над голубым спокойствием озера Большой Вудьявор, над концентрическим кольцом шумного города, над химическими, стекольными и алюминиевыми заводами, раскинутыми у подножья горы.

Промелькнула Лопарская долина, кипящая движением бесчисленных маневренных электровозов. Над горами, — кажущимися хрустальными под полунощным солнцем, — над зеленью елей прошли белые эшелоны облаков. Сквозь чащу леса мелькнули горные санатории. Потянулись, сдобренные зеленой апатитовой мукой, плодородные поля большеземельной тундры. Проплыли агрогорода, снабжающие полярный край сельскохозяйственной продукцией. И опять замелькали:

Оленьи стада совхозов.

Сиянье неожиданных озер.

Лесные комбинаты.

Бурные реки.

Гидроэлектрические станции.

Асфальтовое зеркальное шоссе, воздушные мосты через реки и паутина электромагистралей в тундре говорили о близости большого города.

Все чаще и чаще попадали в фокус экрана приземистые гидростанции.

Тускло сверкнуло море. И Павлу показалось, что в лицо ему одарил острый соленый запах воды.

— Мурманск! — взволнованно сказал Павел, — город, в котором созрело мое решение работать над звездопланом.

Туча орнитоптеров закрыла экран. Нефелин кинулся к переключателям.

— Куда? Куда? — закричал он.

Экран, как бы вздрогнув, поплыл над небоскребами столицы Полярного круга. Павел жадными глазами смотрел на широкие проспекты, кишащие народом, на обширные площади, на стройную линию бесчисленных отелей-небоскребов, и в памяти его встало волнующее воспоминание о недавних годах, проведенных в этом изумительном городе.

Порт. Дремучие леса мачт и дымящихся труб.

Сердце Павла учащенно забилось.

Здесь, среди этой шумной разноязычной массы людей, бродил он когда-то в великом смятении. То были дни, которые посещают человека в период зрелости. Дни, которые приносят человеку сомнения в полезности собственного существования. Холодные и бесстрастные, они входят в сознание точно суровые судьи и задают вопрос:

— А что ты сделал, чтобы оплатить счет за блага, которыми ты пользуешься? Имеешь ли ты право ходить среди этих здоровых и веселых людей, потративших столько забот на твое воспитание? Не паразит ли ты?… Не прячь глаза! Отвечай! Будь честен! Мы тебя видим насквозь. Мы читаем твои мысли. Ты думаешь пять часов в неделю общественно-полезного труда достаточно, чтобы спокойно ходить среди людей?… Слышал ли ты хоть раз, чтобы кто-нибудь одобрил и отличил твою жизнь? Человек бессмертен делами. Он входит в вечность и живет века. А ты? Смерть твоя — твой конец. Ты умрешь как животное. И никто над урной твоей не скажет: слава ему, он был другом человека.

Тогда Павлу казалось, что он не больше как жалкий выродок, и было стыдно глядеть в глаза людей, которые так дружески смотрели на него и доверчиво с ним разговаривали. В глубине сознания ворочались тяжелые мысли о собственном ничтожестве; было противно быть малюсенькой незаметной букашкой, ему хотелось выть и биться головой о камни.

Он жил в столице Полярного круга в эпоху великих работ. По берегу залива возникали тогда гигантские холодильники, рыбоконсервные заводы и вырастали промышленные проспекты. Паутина транзитных дорог захватывала порт в свои путы, подбираясь к нему с юга, с востока и запада. Город рос с фантастической быстротой. Павлу случалось видеть, как ночью при свете прожекторов хлопотливо суетились люди и стальные хоботы кранов скользили в неестественном свете над пустырем, а утром на этом месте он находил бетонную глыбу здания.

Да, на его глазах… Мурманск обогнал теперь уже многие города Республики. Транзитный порт превратился в огромный столичный город полярного края с двухмиллионным населением и кипел жизнью.

Этот бурный рост сделал Павла счастливым. Именно тогда у него возникли неоформленные мысли о новых городах, которые не могли бы уже найти для себя места на земле. Он совершенно ясно вспомнил тот час, когда к нему ворвались смелые, новые мысли, бросившие его в жар.

— Смотри, смотри! Ты не успел износить ботинок, как люди уже построили целый город. Что же будет, когда износится твое платье? А через десять лет? А через пятьдесят, когда износится твое тело?

Люди торопятся родиться, но никто не торопится умирать. И будет день, когда человечество встанет плечом к плечу и покроет планету сплошной толпой.

Еще яростнее забились горячие и смелые мысли.

— Земля ограничена возможностями… Выход — в колонизации планет. Да, да!.. Десять, двести, триста лет… В конце концов ясно одно: дни великого переселения человечества придут. Они не за горами!

В ночном небе, осыпанном мерцающими звездами, чертили огненные полосы метеоры, но в разгоряченном мозгу Павла они казались летающими с планеты на планету сферическими снарядами, в которых люди неведомых и неисследованных Землею миров переносились из края в край необъятной вселенной.

— Что знаем мы, люди с тысячелетней культурой? А может быть… почему это невозможно? Кто сказал, что это метеоры, а не огненный путь межпланетных экспрессов?

— Ты что-то вспомнил? — спросил Нефелин.

— Рождение идеи!

— А-а!.. Приятные воспоминания — украшение старости. Но к сожалению тебе придется прекратить занятия. Мы находимся в репортерской почти час и…

— Возможно, что нас ожидают! — закончил Павел.

— Ты не лишен сообразительности! — пошутил Нефелин.

* * *

В полумраке кабинета редактора светилось огромное окно и в стеклах плясали столбы электрического пожара. Дрожащий свет переливался в сиреневом разливе сумерек и в полумгле дремали холеные латании и филодендроны. От голубого света неоновых ламп, заглядывающих с улицы в окна, их длинные листья казались чудовищными, качаясь, они бросали на темные фигуры собравшихся фантастические черные полосы.

Громкий смех собравшихся в кабинете свидетельствовал о веселом настроении людей, которые, как видно, не привыкли скучать.

Откинув тяжелую портьеру, Нефелин вскричал весело:

— Свету! Свету больше! Эй, кто там у цветов? Поверни рубильник!

В темноте с шумом отодвинули кресло, затем послышался легкий треск, и матовые неоновые лампы залили кабинет мягким светом.

— Все ли в сборе? — спросил Нефелин, пробираясь между кресел, шагая через вытянутые ноги.

Собравшиеся переглянулись.

— Как будто все! — откликнулся человек с круглым, блестящим черепом.

— Совет ста, — начал Нефелин без лишних предисловий, — готовит большие проекты. Судя по нашим сведениям, осенью мы будем обсуждать вопросы энергетического хозяйства… Картина сессии для нас уже ясна. Молибден поставит население Республики в известность о свертывании работ в некоторых промышленных топливоцентрах. Прохин развернет безотрадные перспективы этого вопроса. Гольдин будет взывать к порыву и к прочим благородным чувствам. Результатом выступлений будет решение о переброске наличных возможностей для лабораторных работ и опытов, на поощрение изысканий новых источников энергии. И если мы не ошибаемся в наших предположениях, на этой сессии пышно похоронят ассигнования на продолжение работы Стельмаха… Мы, собравшиеся здесь, как представители многомиллионной массы членов «Звездного клуба», должны быть готовы к свертыванию наших мечтаний. Перед нами проблема: быть или не быть? И если Совет ста застанет нас врасплох, наш клуб выбывает надолго из строя, мечты будут пересыпаны нафталином и нам останется одно: посыпать головы пеплом и в строго определенные дни скулить и хныкать о погребенных надеждах.

— Мне кажется все это странным, — прервал речь Нефелина человек с блестящим черепом, — и я думаю это покажется странным не только мне. Я считаю, что как бы ни были велики ассигнования на разрешение энергетической проблемы (если вопрос стоит именно так), Республика все же могла бы без особого напряжения утвердить также и ассигнования для работы над звездопланом. Разве для этого потребуется так много материалов и энергии? Почему нельзя вести изыскательные работы одновременно в двух областях?

Нефелин побарабанил по столу пальцами, огромные насмешливые глаза его потускнели; взгляд стал серьезным, усталым.

— Я буду говорить, как думаю.

Он помолчал немного, как бы собирая свои мысли.

— Совет ста прав! Нам угрожает величайшая опасность. Мы стоим перед лицом катастрофического свертывания угольной и нефтяной промышленности. Собранные редакцией сведения говорят о мудрости Совета ста, о своевременности выдвижения этого вопроса. Умалять значение топливной проблемы не приходится. Тысячу раз прав Совет, если перебросит все ресурсы для изыскания новых источников энергии. И если бы для разрешения топливной проблемы потребовалась мобилизация внимания всей общественности, если бы Совет сказал: «во имя энергетики забудем на время другие проблемы, в том числе и звездоплавание», — я голосовал бы «за». С великим огорчением, правда, но все же голосовал бы «за».

Однако не так стоит вопрос.

Вы знаете, как впрочем знают сейчас об этом даже дети, что Стельмаху с его опытами грозит опасность быть выведенным из бюджета Республики. Но никто не знает истинной причины, чем вызвано это. Противники опытов междупланетного полета ведут свою линию искусно. Я не уверен даже в том, что Совет ста будет обсуждать вопросы энергетики. Как знать! Может быть Совет выступит с проектами других, еще более грандиозных проблем. Я знаю одно: в Совете ста имеются люди консервативных взглядов и эти люди возглавляются Молибденом и Коганом. Они плетут хитрейшую паутину для Стельмаха. Беседуя как-то со мной, Коган сказал: «Стельмаха надо разгрузить от больных фантазий…». Эта фраза не случайна. В Совете ста найдутся и другие, которые с тихой радостью провалят и Стельмаха, и его работы…

В общих чертах картина такова.

Совет подготовляет для обсуждения грандиознейший проект. Судя по многим признакам, это проект преобразования энергетического хозяйства.


Дальше.


Проект вносит смятение. Совет собирает голоса. Утверждает бюджет. Упраздняет Стельмаха под благовидным предлогом, который несомненно будет блестяще изложен. Консерваторы предаются необузданному восторгу. Молибден будет накручивать бороду на палец и радоваться, что он, Коган и другие спасли Республику от беспочвенных мечтаний. Однако, чтобы картина была яснее, я скажу несколько слов о причинах борьбы с опытом межпланетного полета. Тут все дело заключается в Когане и Молибдене с их ненавистью ко всему, что выходит за пределы земли. Дети практического века, выросшие в обстановке суровой борьбы за утверждение социалистического общества, они боятся, как бы нездоровые фантазии не оторвали нас от земных интересов, боятся, как бы опыты Стельмаха не толкнули миллионы на прожектерство. Они полагают, что все это лишь разновидность маниловщины, губительнейшая фанаберия, опасное мечтание. Молибден любит повторять: «Нечего на звезды смотреть, на земле работы много…».

Очевидно, они полагают: если Стельмах получит поощрениа, миллионы других мечтателей бросят свои непосредственные дела и займутся изготовлением костюмов для межпланетных сообщений или начнут разрабатывать технику этического поведения земных жителей на других планетах. Человечество начнет фабриковать всяческие нелепости и жизнь на земле повернет свое историческое течение вспять.

— Это верно, — подхватила девушка атлетического сложения, — Молибдена и его друзей я знаю. Нефелин не преувеличивает. Я хотела бы отметить их влияние в Совете ста. Нам, товарищи, не надо забывать, что Коган был когда-то членом ЦК комсомола. (Надеюсь, вы знаете о величайшей роли этой организации в те времена). Как участник строительства той героической эпохи, он пользуется безграничным влиянием в Совете. Беда в том, что Когана отождествляют с его эпохой. Когда он говорит, у многих создается впечатление, что его устами говорит эпоха, перед которой мы все благоговеем с детства.

— Ты предлагаешь?

— Отделить Когана от его эпохи.

— Практически?

— Трудно сказать, как это сделать. Может быть уместно поднять дискуссию о специфических задачах веков, а может быть еще лучше поднять вопрос о консерватизме, как о характерной черте старости.

— Ты предлагаешь посеять недоверие к старикам?

— Не совсем так, — ответила девушка, — я хочу воздействовать на них… Вот старый человек, — говорим мы, — вот его точно очерченные цели и нормы жизни, вот эпоха, аплодирующая этому человеку, и вот новый мир, который поднимается рядом и громко говорит: не только это, но и другое. Этот новый мир выводит старого человека из терпения. «Как? — возмущается он, — разве этих благородных задач недостаточно для твоего счастья? Куда ты рвешься? Зачем ты лезешь на крутые тропы, когда мы проложили для тебя широкие пути?» Нужно показать молодость, которую гонит на обрывистые подъемы горячая кровь. Показать юных, отвергающих питательную манную кашу. Показать зубы, которые тоскуют о твердой пище, и желудки, требующие работы.

— Сплошная биология!

— Но кое-что можно взять, — сказал Нефелин.

— Во всяком случае такая дискуссия многих заставит задуматься и поработать над собственным интеллектом.

— Да, да, вместе с тем, это будет прекрасным ударом по консерватизму!

Нефелин усмехнулся.

— Консерватизм, товарищи, это особое кушанье. Когда мы будем седыми, потомки могут преподнести нам такие проекты, что твои и мои волосы, возможно, встанут консервативным дыбом. Никто не в состоянии предугадать, какие еще смелые идеи несет нам грядущий век. Вспомните эпоху великих работ, когда против строителей социализма поднялись даже те, кто, в известной доле, имел право считать себя революционером. Холодная кровь консерватизма пульсирует даже в венах горячих людей. Может быть в этом есть особый биологический смысл. Разве я знаю? Наш удар, во всяком случае, должен быть направлен против консерваторов. Звезда права. Такая кампания необходима.

— Принимается!

— Попутно следует подогревать увлечение междупланетными полетами, не давая этому увлечению остынуть.

— Нужно будет повести дело так, чтобы собрать на сессии большинство голосов за продолжение опытов Стельмаха на равных правах с осуществлением даже самых ультраграндиозных проектов.

— Принимается!

— Поручить Нефелину!

— Мой совет, — произнес неожиданно Бриз, — действовать осторожнее. Если Молибден и Коган раскусят наши намерения, мы будем разбиты. Они изворотливы, умны и изобретательны. Мы запутаемся в их бородах раньше, чем начнем битву.

— Внимание, — сказал Нефелин, — предупреждение серьезное. Бриз прав. Дети смелого, но хитрого практического века обведут нас вокруг пальца, если мы будем неосторожны.

— Поэтому, — подхватил Бриз, — следует оставить Стельмаха и его опыты в стороне. Будем чаще давать в газетах статьи агрономов о предполагаемой жизни на ближайших к нам планетах. Напечатаем несколько гипотез металлургов, зоологов и ботаников на эту тему.

Поэты и литераторы пусть выпустят романы и поэмы о дерзаниях человека. Но и тут Павла следует «замолчать». Нелишне пустить слух о том, что Совет разрабатывает не один проект, а два. Намекнуть на то, что второй проект коснется работы Стельмаха. Поднять дискуссию на тему: «Живуч ли консерватизм?»… «Не консерватор ли ты, товарищ?»… Однако дискуссия не должна касаться вопросов звездоплавания.

— Принимается!

— Да, да!

— Осторожность — половина победы! Ясно!

Нефелин встал:

— Итак, союз?

— В поход за колонизацию молодых миров!

— За мечту человека!

— Друзья, — сказал Нефелин, — день еще не кончен. Оставшиеся часы мы можем превратить в куски намеченной программы. Несколько тысяч человек собрались сейчас в театре послушать новую оперу Феликса Бомзе. Полчаса перед началом и все антракты в нашем полном распоряжении.

— Ты предлагаешь?

— Я только предвижу. Предложат в театре другие. Стоит всем увидеть Павла и… наша программа войдет в действие.

— Если ты рассчитываешь на меня, — обратился Павел к Нефелину, — так я должен тебя предупредить…

— Ты за бородачей?

— Не то! Я вылетаю сегодня ночным самолетов в Долоссы.

— Надолго?

— Не знаю.

— Прекрасно! Ты можешь лететь куда угодно, однако до отправки ночного еще три часа. Долоссы Долоссами, а дело делом. В поход, товарищи!

— В поход!

— Выше знамя! Трубачи вперед!

— Да погибнут бороды!

С веселым шумом заговорщики двинулись к дверям.

* * *

Опера должна была начаться в двадцать часов, но уже задолго до начала театральная площадь кишела народом. Под сводами театра перекатывался веселый шум толпы. Люди перекликались через головы других. Шутки подхватывались налету, остроты встречались общим смехом.

Пробираясь сквозь живое месиво людей, Павел почувствовал прилив волнующей радости. Беззаботно сдвинув шляпу на затылок, он шел вперед, улыбаясь широкой счастливой улыбкой. Неожиданно для себя, он вполголоса начал напевать модную песенку:


Плыви под звездами, орнитоптер.


Идущая рядом, плечо в плечо, с Павлом девушка дружески улыбнулась ему. Блестя веселыми глазами, она, громко стала подпевать:


Крепки мышцы, рука тверда, Внизу неоном горит земля.


Нефелин, шагающий впереди, повернул голову и, сверкая ослепительной белизной зубов, затянул дурачась:


Гей, вперед, на штурм миров! Тот, кто молод, с нами!


Подхваченный всеми, грянул боевой марш «Звездного клуба», раскатываясь под гулкими сводами входа в театр.

Толпа пела, шумела и смеялась, перекатывалась в пролетах ослепительных от света матовых шаров — мраморных колонн. Высоко вверху над головами горел огнями стеклянный свод, и снизу казалось, что сквозь этот свод, точно из широкой пасти Циклопа, низвергается солнечный океан бешеным пляшущим светом.

У главного входа, поблескивая никелем, над головами висел огромный счетчик. Узкие пятизначные цифры чернели за толстым стеклом. Крайние цифры, справа, быстро сменялись одна другой:

— 16.783.

— 16.784.

— 16.785.

На эмалевой доске над счетчиком чернела неподвижная и бесстрастная цифра:

— 25.000.

Это означало, что театр вмещает 25 тысяч человек. Для тех, кто приходил после того, как счетчик останавливался на 25.000, это означало, что мест больше нет и заходить в театр бесполезно.

Мимо счетчика прошел Нефелин.

— 16.965.

Павел нажал кнопку.

— 16.966.

В лицо пахнуло нагретым воздухом.

Павел смешался с толпой и, не теряя из вида Нефелина, направился в гардеробную. Повесив пальто и шляпу в узкие стеклянные ниши, Стельмах прошел в фойе.

* * *

У буфета с прохладительными напитками теснились люди.

— Традиции требуют напитков! — пошутил Нефелин и, увлекая за собой компанию, подошел к буфету.

Металлические краны сияли на белом мраморе распределителя. Над каждым краном сверкали фарфоровые овалы с темно-синими надписями:

— Боржом.

— Ананасная.

— Нарзан.

— Земляничная.

— Ессентуки.

— Грушевая.

— Яблочная.

— Апельсиновая.

Впрочем, Нефелин не терял времени на изучение прохладительных напитков. Запустив руку в стеклянную вазу, он достал бумажный стакан, выправил его и подставил под первый попавшийся под руку кран.

Друзья последовали его примеру.

Утолив жажду и бросив бумажные стаканы в урну, они направились в зрительный зал.

* * *

Опера молодого композитора Феликса Бомзе еще год назад возбудила серьезное внимание общественности.

Лучшие поэты, соревнуясь, писали либретто к его музыке. Совет художников выделил самых изобретательных и талантливых работников для сценического оформления оперы. Оскар Тропинин, виртуоз-светокомпозитор, работал целый год над световыми эффектами и световой иллюстрацией.

Оркестр был сформирован из лучших музыкантов города, которые наперебой стремились участвовать в этой прекрасной работе.

Зрительный зал волновался не меньше, чем сам композитор и действующие лица оперы. Приподнятое настроение невидимыми волнами бродило в зрительном зале, возбуждая людей, охватывая этим шестым чувством всех, кто входил в зал.

Пробираясь к свободным местам, Павел сказал громко:

— Я начинаю нервничать.

— Ничего, — уверенно ответил Нефелин, — мы сейчас освободимся от этого.

Он остановился около свободных кресел.

— Садитесь!.. А настроение, действительно… Я уже чувствую, как дрожь блистательного маэстро проходит сквозь мою фуфайку. В самом деле здесь так много нервничающих участников, что невозможно сидеть. Надо спасаться.

Он быстрыми шагами подошел к барьеру и, точно кошка, легко вскочил на мостки.

Стоя лицом к лицу с шумящей многотысячной толпой, которая висела густыми амфитеатрами над партером, Нефелин, с улыбкой прислушивался к грохоту тысяч.

— Алло! — крикнул Нефелин, но в мощном прибое голосов его крик потонул, как слабый писк. Нефелин оглянулся. Увидев у барьера мегафон, он взял его и взмахнул им в воздухе.

Рокот толпы как бы упал в бездну. Рев стих мгновенно, казалось, ревущее харкающими легкими чудовище подавилось гранитной глыбой.

Наступила мертвая тишина, и только приглушенный гул вентиляторов шумел высоко под сводами.

— Товарищи! — крикнул в мегафон Нефелин, — я удивлен, я поражен до крайности. Чем это объяснить, что сегодня не слышно песен?

Толпа молчала.

— Каждому честному человеку, — продолжал Нефелин, — противно смотреть на ваши ханжеские физиономии.

— Позор! — гаркнули тысячи голосов.

— Это насилие над природой! — крикнул Нефелин, — а между тем до начала еще полчаса. Я предлагаю песню. Ну-ка, кто против?

Весь театр грянул дружно:

— Песню!

— Песню!

— Но, — закричал Нефелин, — мы споем сейчас то, что должно явиться увертюрой к опере. Я предлагаю спеть что-нибудь старинное, ну, хотя бы песню коммунаров.

И, не ожидая согласия, Нефелин крикнул:

— Павел, затягивай!

Стельмах встал.

— Один?

— Я пою с тобой! — поднялась из рядов девушка в белом платье. — Коммунаров?

Стельмах кивнул головой.

— Хорошо!

Тогда приятным и звучным голосом девушка запела:


Нас не сломит нужда, Не согнет нас беда…


Мощным баритоном Павел подхватил:


Рок капризный не властен над нами.


Нефелин взмахнул мегафоном, и, точно лавина с гор, загрохотали тысячи здоровых голосов:


Никогда, никогда, никогда, никогда

Коммунары не будут рабами.

Коль не хватит солдат,

— Старики встанут в ряд,

Станут дети и жены бороться.

Всяк боец рядовой,

сын семьи трудовой,

Всяк, в ком сердце мятежное бьется.


Настроение было сломлено. Волны бодрых, восторженных эмоций захлестнули зрительный зал, зажгли счастливые улыбки и разбудили смех.

Нефелин, размахивая мегафоном, закричал:

— А теперь, после того, как мы прочистили глотки и освежили хорошей песней мозги, я хочу угостить вас всех замечательной историей. Наберите в легкие больше воздуха… Набрали?

В зрительном зале прокатился смех.

— Теперь можете кричать. Я предоставляю слово…

Нефелин выдержал блестящую паузу, потом во всю силу легких крикнул в мегафон:

— Павлу Стельмаху!

Зрительный зал ахнул. От Нефелина, очевидно, ожидали всего, но, только не этого.

Зал вздрогнул и вдруг взорвался криками. Было похоже, что все ураганы вселенной ринулись сюда, опрокидывая стены, разрывая своды, выбрасывая людей из кресел.

Оглушенный и растерявшийся Павел видел, как люди вскакивали со своих мест, размахивали руками и широко открывали рты. Но — странное дело — Павлу показалось, что это кричат не люди, а стучат и грохочут стены. Перегнувшись через барьеры, присутствующие размахивали платками, и амфитеатры походили на гигантскую живую гору, над которой носились бесчисленные стаи белых птиц.

Внимание Павла привлекла группа людей, возбужденно размахивающая руками. Перед ним мелькнуло красное лицо старика, белые и редкие волосы которого как дым развевались на макушке черепа. Старик хватал за руки соседей, кричал и на лбу у него вздувались жилы.

Павел видел, как молодые ребята, точно обезумев от радости, колотили кулаками по барьеру.

Растроганный этим вниманием, Павел стоял, дрожа от радостного возбуждения, готовый на что угодно ради этой дружеской толпы. Он быстрыми шагами подошел к барьеру и поднял вверх руки.

Толпа затихла.

Павел сказал чужим голосом:

— Спасибо, товарищи! Спасибо за то, что вы считаете меня полезным гражданином.

Он остановился, перевел дыхание.

— Я рад, что вы довольны мною…

Больше он ничего не мог сказать. Видя его волнение, Нефелин встал с ним рядом и, приподняв вверх мегафон, крикнул:

— Попросим его, товарищи, рассказать о том, что пережил он во время катастрофы и, главное, почему не удался первый опыт.

Новый взрыв оваций покрыл слова Нефелина, как обвалившаяся гора покрывает горный ручей. Павел взял мегафон.

— Хорошо. Я расскажу вам.

Он стоял, опираясь широкими плечами о барьер, и взволнованно смотрел по сторонам.

В Республике в эти дни он был самым популярным человеком. Его полет вызвал всеобщее восхищение; катастрофа повергла всех в уныние; его спасение заставило всех надеяться; выздоровление было встречено всеобщей радостью.

Теперь он стоял, — этот человек, заставивший людей так много волноваться, — и тысячи биноклей прощупывали его со всех сторон.

Он не был высок ростом, но широкоплеч и крепко сложен. Выпуклый лоб висел над белым, без кровинки, лицом. Большой рот его, точно проволокой, стягивал резкие черты лица. Подбородок был тонко очерчен, волосы на голове лежали мягкими завитками и голубые глаза смотрели ясным, добродушно-детским взглядом.

Было очевидным, что этот человек не по наследству получил сильную волю, сквозившую сквозь резкие очертания верхней части лица, а развил ее путем долгой и упорной работы над собой.

Это внушало к нему уважение.

— Ну, вот, — сказал Стельмах, стараясь казаться спокойным, — у меня была идея и чудесный товарищ, которого звали Феликс. У меня была идея, у него был изумительный мозг, который, воспламеняясь, горел огнем.

Мы с увлечением работали над проектом снаряда в течение трех лет. Пользуясь старым, давно открытым принципом межпланетных сообщений, принципом нашего Циолковского, Годдарда, Оберта и других великих стариков, мы построили межпланетный снаряд-ракету С1 и пытались осуществить то, что было не под силу людям старого времени.

Принцип движения построенного нами С1 — старый.

— Не скромничай! — крикнули из глубины театра.

— Нет, нет! — поспешно ответил Павел, — я не скромничаю. Я говорю это лишь для того, чтобы меня не считали обманщиком, который пытается присвоить себе честь за работу и изобретения других.

Еще задолго до Феликса и меня люди знали, что снаряд, пользуясь для движения взрывчатой силой, развивает предельную скорость движения в атмосфере, то есть двенадцать километров в секунду. (Движение с меньшей скоростью не позволяет освободиться от земного тяготения). Однако в тридцатых годах звездоплавание не могло встать в порядок дня. Люди тогда не знали нашего металла — эголеменит, — являющегося, как известно, сплавом нескольких металлов, соответственно обработанных. Осуществлению межпланетного полета в то время мешало также и другое серьезное обстоятельство, которое заключалось в том, что ракета, развивающая движение отдачей, должна иметь запасы горючего чрезвычайно высокой теплопроизводительности. Дюзы должны выбрасывать газы, которые толкают ракету со скоростью 5.000 метров в секунду.

В старое время знали, что таким горючим может быть сжиженный водород, горящий с кислородом, но это горючее, при малейшем притоке теплоты, вызывает испарение, при чем давление быстро увеличивается и резервуар взрывается.

На помощь нам пришел эголеменит, обладающий счастливыми свойствами нагреваться лишь при необычайно высокой температуре и поддающийся плавке только в молекуляторном поле. Остальные трудности разрешила предложенная Феликсом остроумнейшая система хранения сжиженного водорода.

Оставалось спроектировать снаряд, выбрать металл, который обладал бы способностью поглощать солнечные лучи в леденящем холоде межпланетного пространства, и рассчитать, какое количество недостающего тепла должны дать электрогрелки.

Об этом я писал в газетах и сейчас рассказывать не буду. Остальные работы подготовительного порядка были также освещены в газетах. Я остановлюсь лишь на нашей неудаче.[12]

Как вам известно, мы оторвались от земли 16 мая, в 6 часов 15 минут. Мы покинули Ленинград, имея твердое намерение высадиться на Луне, однако в 6 часов 17 минут наш снаряд вытаскивали из озера Магнитогорска, и в этом снаряде были обнаружены труп и человек, потерявший сознание.

Что же произошло?

Какую ошибку допустили мы? И была ли это ошибка? Не может ли повториться такая же история при вторичной попытке? Не может ли и в будущем межпланетный снаряд превратиться в стратосферный аэроплан? Сейчас я уже могу сказать, что таких случаев больше не повторится. Следующий полет будет совершен уже без пересадки в Магнитогорске. Бурные аплодисменты всколыхнули напряженную тишину.

— Коротко я попытаюсь нарисовать вам картину, которая предшествовала катастрофе, — сказал Павел после того как затихли аплодисменты. — В тот момент, когда мы оторвались от Земли…

Но в это время свет в зрительном зале погас.

Оркестр громыхнул трубами.

Началось вступление оперы.

Павел отошел от барьера и, пробираясь между креслами, добрался до своего места.

— Кажется, — сказал Павел, опускаясь рядом. с Нефелином, — мне придется увезти картину катастрофы с собой в Долоссы.

— Молчи! Не мешай слушать! — слегка оттолкнул его Нефелин.

Опера началась.

* * *

Перед зрителями сверкающей стеной стоял занавес аломюнита. По бокам шпалерами поднимались световые рефлекторы. Широкие глотки резонаторов дремали в четырех углах сцены. Сверху спускались черные микрофоны. Система оптических стекол стояла с правой стороны сцены, готовая начать оптическую пляску, чтобы бросить в приемники Республики отражение спектакля. У рампы чернели батареи прожекторов и вытянутые хоботы киноаппаратов.

Между сценой и зрительным залом, в темном провале, усыпанном мохнатыми красными звездами неоновых ламп, тускло блестели серебряные шары электрических пианол и сложные, опутанные блестящими змеями труб, симфонические машины.

В темноте над пюпитром дирижера вычерчивал сложные геометрические фигуры крошечный фиолетовый огонек дирижерской палочки. Оркестровый провал дышал монументальной, беспокойной музыкой.

Сквозь тьму проходили багровые самумы света и, когда неожиданные звуковые контрасты взлетали над оркестром, багровый пожар заливал зрительный зал. По занавесу прокатились световые волны и длинные, похожие на привидения, буквы сплелись в тягостные фразы:

ТЯЖЕЛЫЙ, РАБСКИЙ ТРУД. БЕЗОТРАДНАЯ ЖИЗНЬ, ГОЛОД И НИЩЕТА БЫЛИ УДЕЛОМ МИЛЛИОНОВ, СОЗДАЮЩИХ ЦЕННОСТИ.

Оркестр ворчал. В смертельной тоске ревели трубы. В багровом пожаре сновали фиолетовые полосы прожекторов.

Но вот нестерпимо яркий сноп света на мгновение озарил зал. В музыкальных мощных разливах поплыли гневные крики фабричных сирен, багряные клубы пара взлетели вверх, закрывая занавес. В увертюру вступили шумовые инструменты, отбивающие ритм тональными взрывами. В завес ударил розово-солнечный свет киноаппарата, и снизу вверх полилась яростная толпа, потрясая оружием и знаменами.

Робкая мелодия «Интернационала» теперь гремела, точно разгневанный океан, и гром конипульт отбивал ритм. Поверх стремительной и яростной толпы вспыхнула тяжелым шрифтом фраза:

МАРШ ВПЕРЕД, РАБОЧИЕ ОКРАИНЫ!

Мощный пролог внезапно оборвался. Музыка, кино, свет, взрывы, фабричные гудки и грохот металла как бы провалились в бездну.

В гулкой тишине бесшумно взлетел занавес. Из туманной мглы в зрительный зал глядели блуждающие красные глаза неестественных размеров.

Павел нашел в темноте руку Нефелина и сказал, приподнимаясь:

— Я боюсь опоздать! Прощай!

Нефелин крепко пожал его руку.

— Возвращайся скорей! — шепотом произнес он.

* * *

Выйдя из театра, Павел осмотрелся по сторонам. Театральная площадь, точно огромный котел, кипела народом. Сверкая пыльными глазами, проносились автомобили. Над головой мчались огни ночных самолетов, и полосы света плыли по площади причудливыми световыми тенетами. На углах вспыхивали зеленые огни киосков; над проспектами стояло дрожа электрическое зарево…

Шум, говор, хрипенье автомобильных сирен катились в бетонах площади и убегали вдаль, в шумные проспекты.

Павел заметил на противоположной стороне синие огни, сплетающиеся в широкое слово: «Гараж».

Перебежав площадь, запруженную автомашинами, он остановился перед открытыми воротами гаража, под стеклянным сводом которого стояли ровными рядами приземистые автомобили. Но, к сожалению, Павел не видел свободных машин. Белые эмалевые дощечки с досадной надписью «занято» выстроились, над карбюраторами длинной, пропадающей в глубине гаража линией. Очевидно, запасливые граждане абонировали авто для возвращения из театра.

Павел уже повернулся, было, к выходу, как вдруг из глубины гаража его окликнул женский голос:

— Алло, дружище! Тебе машину?

— Есть свободные? — спросил обрадованный Павел.

— Несколько штук! Но почему-то они в глубине гаража.

Пройдя в гараж, Павел заметил женщину, возившуюся около авто.

— Ну, вот, а я уже думал воспользоваться метрополитеном.

— Безобразие! — сказала женщина, — я подниму этот вопрос в газете. В конце концов, это удивительное легкомыслие: занятые машины поставлены у входа, а над свободными никто даже не потрудился поставить сигнал. Вот уроды-то!

Вскочив в машину, женщина махнула рукой:

— Прощай! Если я забуду написать, сделай это ты!

Автомобиль тихо покатился к выходу.

— Я вылетаю сейчас! — крикнул Павел вдогонку.

— А! Ну, ладно! Прощай!

— Прощай!

Наполнив из автомата баки бензином, Павел вывел машину в широкий асфальтированный проход гаража.

Глава IV

Оставалось десять минут до отлета, когда Павел подкатил к сияющему огнями аэровокзалу.

Выскочив из автомобиля, он вошел в гараж, расположенный напротив, но неудача, очевидно, решила путешествовать вместе с Павлом. Перед самым носом его вынырнул человек и, протянув руку к стеклянной нише, нажал кнопку.

Под зеленым абажуром вспыхнула надпись:

В ГАРАЖЕ МЕСТ НЕТ!

Павел вскочил в машину. Пробираясь в потоке автомобилей, он осматривался по сторонам, пока наконец не заметил темной арки под ярко освещенным домом.

Оставив машину под аркой, Павел укрепил над карбюратором эмалированную дощечку с надписью «свободно» и торопливо направился к подъезду аэровокзала, у подножья которого толпились люди.

* * *

Ночные самолеты, поставленные в несколько рядов уступами, стояли на площади огромного аэродрома, залитого светом прожекторов.

Люди, обгоняя друг друга, спешили занять места в самолетах, по бокам которых золотистой вязью горели электрические транспаранты.

— Магнитогорск — Мурманск — 21 час. 03 мин.

— Магнитогорск — Камчатка — 21 час. 10 мин.

— Магнитогорск — Одесса — 21 час. 20 мин.

— Магнитогорск — Ташкент — 21 час. 15 мин.

— Магнитогорск — Сухум — 21 час.

Павел направился к последнему самолету.

Он стоял, сияя круглыми иллюминаторами, за которыми двигались пассажиры. Огромные крылья его бросали тень на освещенную поверхность аэродрома. Под крыльями поблескивали стекла мощных прожекторов.

Павел приложил мембрану к уху.

— Двадцать часов пятьдесят восемь минут, двадцать часов пятьдесят восемь минут, — монотонно бормотал деревянный голос.

Бросив прощальный взгляд на горящий внизу огнями Магнитогорск, Павел вошел в самолет. Стрелки часов аэровокзала показывали 20 часов 59 минут. В самолете прокатился голос:

— Магнитогорск — Сухум. Отправка в 21 час. Мотор взвыл, сотрясая кабины, и огни Магнитогорска стремительно понеслись вдоль левого борта, быстро уменьшаясь.

* * *

Широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие, Павел прошел по узкому коридору. По обеим сторонам коридора сочились зеленоватым светом овальные диски кабин. Но ему не хотелось быть одному. Он чувствовал к тому же голод.

Пройдя коридор, Павел вошел в освещенный салон, где сидело несколько человек, перелистывая журналы. Кивнув горловой, Павел подошел к буфету.

Под стеклянными колпаками лежали сыр, икра, семга, балык, холодная телятина, паштеты, румяные цыплята и всевозможные салаты, качаясь в особых гнездах, вздрагивая от сотрясения мотора. В подвешенных к стойке корзинах подпрыгивали фрукты, бутылки с молоком и виноградным соком; в термосах покачивались бульоны, чай, кофе и какао; под металлической сеткой желтели пышные булки.

Взяв прибор и стаканы, Павел приготовил стол и с аппетитом стал ужинать.

Он так усердно работал челюстями, что несколько человек, соблазненные его аппетитом, отложили в сторону журналы и подошли к буфету. Старик в старинных роговых очках показал Павлу знаками, что он не прочь разделить компанию. Стельмах кивнул на свободное место за своим столиком.

Старик оказался веселым собеседником. Невзирая на шум мотора, он кричал, не жалея голоса и склонялся к самому уху Стельмаха.

— Вы молодые что? — говорил старик, разрезая телятину, поглядывая на Павла, — вам вот подай и знать ничего не желаете. А мы-то насмотрелись в свое время.

Павлу приходилось напрягать слух, чтобы связать доходящие до него отдельные слова в целые фразы.

— Вот, летим, хотя бы, — продолжал словоохотливый старик, — а раньше, бывало, поэзии-то сколько подпускали этот транспорт…

Его сухая рука вытянулась в сторону иллюминаторов передней стены, за которыми внизу плыли во мгле электрические пожары городов, сверкали разноцветные огни жироскопических дорог и фантастической аллеей убегали к горизонту прямые вехи ночных прожекторов.

— Вам-то что? Вы с детских лет привыкаете к этому. А в наше время пугались воздуха. В 1933 году многие, бывало, с семьей прощались перед полетом. Сейчас, вот, глушители придумали. Хотя и приходится кричать, однако слышно все-таки. Как-никак, а поговорить можно. Раньше бы посмотрели, что было. Легкие разорвешь от крика, все равно ни дьявола не слышно. Вот что довелось увидеть… Замечательный паштет, между прочим. Ты ешь! — подталкивал чудной старик Павла. Потом, взглянув таинственно по сторонам, чудак склонился совсем близко над ухом Павла и подмигнул глазом:

— Несправедливости вот много!..

Павел улыбнулся.

Поймав его улыбку, старик сказал:

— Эх, молодежь! Молоды вы, зелены и глупы еще. Я-то все знаю. Меня не проведешь. Старый воробей. Я тебе скажу так, если бы это в старое время, да если бы это мы с тобой вот так вот замечательно ужинали, так следовало бы нам, по настоящему-то, пропустить ради знакомства по баночке и того… уж тут пошла бы музыка не та… Затанцовали бы и лес и горы.

Павел недоумевающе посмотрел на него.

— То-то и есть, — огорчился старик, — святоши вы все какие-то. А мы видали виды. Бывало, рванешь пол-литра и — будьте любезны. Песню затянешь.

— Алкоголь? — поднял брови Павел.

— Ну уж и алкоголь, — обиделся старик, — вино, товарищ, а не алкоголь.

Желая доставить удовольствие старику, Павел вскочил из-за стола и, взяв в буфете бутылку виноградного вина, поставил ее на стол, но старик с пренебрежением отодвинул бутылку от себя и покачал головой.

— Бурда! Квас младенцев, а не вино. Это уж вы пейте, а мы не привыкли к такому. Дразнить себя только таким вином.

Он задумался, всматриваясь невидящим взглядом в бутылку. Потом, как бы спохватившись, отправил кусок паштета в сверкающий вставными зубами рот.

— Водка назывался тот богатырский напиток. Бывало, как двинешь — так тебя, словно огнем, опалит. Обалдеешь в момент. Папу, маму выговорить не сможешь. Тошнота к горлу подбирается…

— Какая гадость! — содрогаясь заметил Павел.

— Поэзии в вас нет, — опечалился добрый старик.

— Но для чего же это отравляли себя люди?

— Не отравляли, а веселились! — сердито поправил Павла старик. — От стакана водки в пляс пускались. Вот что, товарищ!

— Не понимаю, — пожал плечами Павел, — ведь если это так, если водка действительно веселила людей того времени, так нас-то она взорвала бы непременно. Мы веселы через край и без водки. Веселы уже оттого, что здоровы и крепки.

Старик подозрительным взглядом окинул Павла с головы до ног и обиженно замолчал. Торопливо окончив ужин, он бросил в дезинфекционную камеру посуду, встал и, балансируя руками, ушел из салона.

* * *

В Долоссы самолет прибыл поздно ночью. Проскользнув над Ялтинским аэродромом, аэроплан поплыл в сторону висевших высоко в небе огней.

Аллея прожекторов из долины бежала по склонам вверх, где заревом горела ночная площадка Долосского аэродрома. Под ногами качнулся освещенный овал. Самолет, описывая круги, ринулся вниз и вскоре покатился по твердой, покрытой гудроном площадке.

Вместе с другими пассажирами Павел покинул самолет, но не успел он выйти из полосы света, отбрасываемого боковыми прожекторами самолета, как знакомый голос крикнул за спиною:

— Алло! Павел! Алло!

От кабины управления отделился человек в кожах. Протягивая руки, он кричал громко, как обычно кричат оглохшие люди.

— Ты, дружище, куда?

— Шторм, здорово! — обрадовался Павел. — Ты что? Дежуришь? — спросил он, оглядывая пилотскую прозодежду Шторма.

— А ты что забыл в Долоссах?

Павел нахмурился.

— Семейные дела, Шторм.

— И неприятные?

Павел промолчал. Поняв это молчание, Шторм тряхнул руку Павла и сконфуженно пробормотал:

— Ну, ну, прости! Я ору, как идиот, а у тебя быть может…

Он поперхнулся и деланно закашлял.

— Ты остаешься в Долоссах? — поспешил переменить разговор Павел.

— Увы! — вздохнул Шторм, — с меня причитается еще два часа. Спать хочется смертельно. Хорошо еще, что мотор не дает дремать, а то бы я тебя вывалил давно…

Шторм комически вздохнул:

— Не везет мне последнее время. Удивительно не везет. На прошлой неделе пришлось работать пять часов в столовых, сегодня самолет всучили. И вот всегда так: стоит опоздать на несколько минут, как все лучшие работы расхватают другие.

— Сам виноват, надо приходить раньше в распределитель.

— Так, видно, и придется делать! — засмеялся Шторм. — Однако, меня уже наверное заждались.

Пожимая руку Павла, Шторм спросил:

— Обещание помнишь, не забыл?

— Нет, нет, Шторм! Но только ничего пока еще неизвестно. Совет ста как будто намерен возражать.

— Знаю, знаю!

— Што-о-рм! — крикнул чей-то голос.

— Ну, всего, — заторопился Шторм, — механик без меня жить не может!

И вприпрыжку побежал к самолету.

Павел подходил к аэровокзалу, когда самолет, гудя моторами, подпрыгнул над аэродромом и, оставляя за собой огненный след, кинулся в туманную мглу южной ночи.

* * *

Аэровокзал был пуст.

Неоновые лампы заливали ровным светом пустынные залы с оставленными на столах журналами и газетами. Тускло поблескивали стекла буфета. В углу горели зеленые огни бюро отелей и сквозь матовые, молочные стекла механических гидов светились золотистые электролампы.

Павел подошел к бюро.

Усталым взором он скользнул по указателю, механически читая слова:

— Отель «Солнечная долина». Свободны №№ 272–360. Юго-Запад — 15 мин.

— Отель «Счастливый рыбак». Свободны №№ 53, 54, 55. Восток — 30 мин.

— Отель «Калабрия». Свободны №№ 289, 290, 291, и 67. Юго-Зап. — 15 мин.

— Отель «Веселый пилот». Свободны №№ 1, 683, 700. Юго-Зап — 40 мин.

— Отель «Страна советов». Свободны №№ 6-400 Юго-Запад — 1 ч. 30 мин.

— Отель «Ночные звезды». Свободны №№ 87-400. Юго-Запад — 1 ч. 05 мин.

— Отель «Грядущее». Свободны все номера. Юго-Запад — 2 часа.

— Отель «Бронзовые кони». Свободен № 6. Юго-Запад 5 мин.

Отель «Бронзовые кони» показался Стельмаху наиболее подходящим местом остановки, предоставляя то неоспоримое удобство, что был расположен в пяти минутах ходьбы от аэровокзала. Для прибывающих в ночные часы это уже являлось большим преимуществом.

Протянув руку к механическому гиду, он перевел эмалированый валик и, когда против слов «Бронзовые кони» встала надпись: «Все номера заняты», Павел вышел из аэровокзала, направляясь на юго-запад.

У южного турникета аэровокзала дороги расходились на запад, юго-запад и юго-восток. Длинная, светящаяся стрела показывала путь к юго-западным отелям и санаториям, и в этом направлении Павел зашагал, вдыхая полной грудью терпкий запах магнолий и теплый воздух лаванды.

По-ночному освещенная аллея стройных кипарисов тянулась в гору, над которой стояли отсветы близких огней. Ночная тишина нарушалась далеким шумом моря и шарканием ног по асфальту.

Был полночный час, когда Стельмах дошел до сияющего огнями отеля. Стараясь не шуметь, Павел открыл двери, отыскал по указателю шестой номер и опустив в автомат свою трудовую карточку, которая тотчас же встала под номер шесть, прошел безмолвным коридором в номер.

* * *

Утреннее солнце застало Стельмаха одетым. Приняв ванну, он вышел на балкон, с которого открывался вид на синюю ширь моря, дымящуюся туманами. Вдали, вырастая мачтами и трубами, плыли караваны кораблей. Гидропланы сновали в лазурном воздухе, наполняя утро уверенным гулом машин.

В памяти Павла всплыли старинные стихи поэта сурового века:


Выйдя в ночь задолго до рассвета,

Как мешок, утрясся в океан

С палевыми мачтами корвета,

С желтыми прожилками туман.


У мола поднимались в лазурь ажурные руки кранов. В рассветном серебре дымили сотни пароходных труб; с утренним уловом спешили неуклюжие тралеры, пробираясь сквозь строй теплоходов, рефрижераторов и, трансатлантических кораблей, стоящих на рейде; далекие песчаные отмели были усеяны ранними купальщиками.

За цепью мохнатых зеленых гор, с белыми санаториями и отелями, стояли, сливаясь с призрачно-голубым горизонтом, ослепительно яркие, точно отлитые из хрусталя, снеговые горы.

Снизу доносился молодой говор.

По шоссе, широко бегущему сквозь густые темно-зеленые сады и виноградники, уже сновали авто; уже гремели фуникулеры, и опаловые вагончики со свистом скользили по подвесным дорогам.

Густое смолистое дыханье теплой хвои, опутанное терпким запахом южных цветов, невидимо сочилось вокруг, проникая в легкие, заставляя сердце гнать горячую кровь сильными, ритмичными толчками.

Павел еще раз взглянул на снеговые горы, и оставив балкон вошел в светлую, залитую солнцем комнату.

По стенам висели прекрасные художественные репродукции эпического Губерт-ван-Эйка, веселого Давида Тенирса, могучего Курбэ, романтичного Руо, мужественного Леже, чувственного Тициана и буйного Рубенса. Книги чернея спали за поблескивавшими, как перламутр, стеклами книжных шкапов. В углах дремали в янтарно-желтых кадках гибриды айлантов — этих живых озонаторов комнатного воздуха.[13] Небольшой письменный стол и удобное кресло стояли перед окном. Из окна можно было видеть необъятно голубой простор раскинувшегося моря.

Различные приборы для письма и фонограф в порядке были расположены на столе.

Около дверей поблескивал телетофор. В глубине под небольшой мраморной аркой белел экран для телекинорадиоприема.

Проще была обставлена спальня, куда прошел Павел.

Небольшая комната соединялась с кабинетом аркой мавританского стиля. В спальне стояли кровать и ночной столик. Зеркальные шкалы с бельем и платьем дремали в нишах, рядом с пневматическими автоматами. Полупрозрачные шелковые занавески, закрывающие широкие окна, делали утренний свет мягким и приятным. Узкая стеклянная дверь соединяла спальню с ванной комнатой, где, кроме эмалевой ванны и душа, можно было увидеть всевозможные приспособления и принадлежности для легкой атлетики.

Павел принялся за уборку помещения.

Открыв окна и двери балкона и пустив в ход могучие вентиляторы, он пошел вдоль стен, наклоняясь к плинтусам и освобождав пылесосы от никелевых колпачков. Затем, вытащив из ниши телевокс, он вручил ему ручной портативный пылесос и, нажав кнопку на голове телевокса, отошел в сторону.

Он достал из дезинфекционной камеры свой костюм, тщательно вычищенный за ночь катпилерами, надел отполированные телевоксом ботинки и, насвистывая марш «Звездного клуба», начал одеваться.

Шипенье пылесосов, гул вентиляторов и звон телевокса аккомпанировали маршу если и не дружно, то довольно энергично и старательно. И когда марш оборвался коротким свистом, Павел и комнаты сияли девственной чистотой и были готовы — Павел для визитов, комнаты для встречи новых жильцов.

Выключив пылесосы и поставив на место телевокс, Павел отправился отыскивать того, кто вызвал его сюда из далекого Магнитогорска.

* * *

После долгих поисков Стельмах остановился перед подъездом санатории, прошел в вестибюль, перекинулся несколькими словами с дежурным врачом, после чего поднялся на громадный аэрарий, где в шезлонгах лежали люди.

Он прошел по рядам, заглядывая в лица лежащих, и наконец остановился перед шезлонгом, в котором вытянувшись лежал старик, кутаясь в клетчатый плед.

Глаза старики были полузакрыты. Густая серебряная борода шевелилась под ветром. На выпуклом челе сплетались пульсирующие синие вены. Он тяжело дышал, с трудом открывая рот и беспокойно перебирая пальцами плед.

— Отец, — тихо сказал Павел, тронув его плечо.

Волнение, охватившее Павла при виде беспомощного тела, которое как будто еще вчера было таким несокрушимо бодрым, прорастало в бесконечную жалость. На глазах Павла навернулись слезы, и на мгновение лучезарный, сияющий мир потускнел и стал безразличным.

Старик открыл глаза.

Было видно, что он узнал сына, но ни одно движение чувств не отразилось на его спокойном лице.

— Ты пришел все-таки? — с трудом произнес отец. — Спасибо тебе.

Он перевел дыхание.

— Я просил отыскать тебя. Я не знал, где ты работаешь. Мне хотелось видеть тебя перед смертью… Умираю, сынок!

Слезы закапали из глаз Павла. Он не мог произнести ни слова.

— Плакать не надо. Такова уж человеческая жизнь. Каждый из нас платит за земные удовольствия самым прекрасным и неповторимым — своей жизнью. И вот она уже стоит за моей спиной, безжалостная ростовщица.

— Ты шутишь! — печально улыбнулся Павел.

— Древние говорили: «большое несчастье — желать смерти, несравненно большее — бояться ее». Бояться смерти тяжелее, чем претерпеть ее. Лучше уж шутить.

Этими словами он как бы прибодрил себя. Нечеловеческая усталость, сквозившая в чертах его лица, сменилась легким оживлением.

— Что дальше? Вот вопрос, который некогда мучил человечество!.. Но что может быть, кроме живой и радостной жизни?

— Ты примирился?

— Хочешь знать, страшно ли умирать? Нет, сынок! Когда человек устал, он стремится к всеобъемлющему вечному отдыху. Это и есть смерть. Без страданий, без внутрителесных диспропорций. Человек смертей, как все живое. Вечно — лишь единое дыхание неугомонной материи, но человек — составная и сложная часть материи, и смерть возвращает его вечности.

— Ты мог бы жить, отец! Может быть повторное омоложение…

— Ты напоминаешь человека, который предлагает усталому путнику поплясать немного… Когда придет к тебе старость, ты поймешь меня. И ты, так же, как я сейчас, потребуешь покоя… Что может дать мне омоложение? Еще год, два, ну, три года жизни. Так? Нет, сынок, не хочу!.. Жизнь прекрасна, когда человек может работать. Но для старца она тягостна. Покой — вот единственное, к чему я стремлюсь. Ты не понимаешь меня. Ты, может быть, думаешь: не помешался ли он, видя смерть перед собой? Ведь смерть ужасна, смерть — отвратительна и гнусна! Не правда ли? Ты думал об этом? Да, сынок… смерть, конечно, ужасна, но ужасна для тех, кто перед лицом смерти вдруг вспомнил, что, в сущности говоря, он еще не жил, а собирался жить. А я жил! Я в каждом мгновении видел жизнь…

Была живая жизнь… Да-а… Я пожил, сынок… И если бы наука могла дать мне прежнее юное сердце, я попробовал бы начать все снова.

Он прищурился, невидимыми глазами всматриваясь в горизонт, и тихо покачивал головой, как бы одобряя свое внутреннее решение.

— Когда-то отцы оставляли своим сыновьям наследство. Я оставляю тебе целый мир… Он не плохо устроен, как видишь… Мы устраивали мир для потомков. И вот ты, мой конкретный потомок, бродишь в прекрасном мире, и я спокоен за тебя. Это все, чего я добивался… Да-а… Хорошая была жизнь…

— Теперь она еще прекраснее! — горячо воскликнул Павел.

— Что? Да-да… Но глаза мои тусклы. Кровь моя холодна. Кто виноват? «Солнце» — отвечает старость. Это оно стало хуже… Видишь ли, это очень трудно… Да-а… Я погулял на земле…

Что я тебе хотел сказать? Да-а… Так вот… Не трать своей жизни на приготовление. Никогда не надейся зажить какой-то особенной жизнью с завтрашнего дня. Жизнь это всегда «сегодня»… «Сегодня» человека — сумма часов борьбы, работы, любви и познания. В тяжелой жизни всегда есть будущее. Мы плыли к нему, как к маяку. Ваша жизнь — настоящее… Впрочем, я ничего теперь не понимаю… И тебе об этом лучше знать.

Ты культурнее меня, сынок. Может быть то, что я говорю тебе, ты уже встречал в старых книгах, но я-то узнал об этом слишком поздно. Я начал жить только с 28 лет… У-ху…

Похоже было, что он сделал попытку смеяться, и это больно отразилось в душе Павла.

Павел отвернулся.

— У-ху-ху! Когда мне было 28 лет, я давал себе обещания — с пятницы начать новую жизнь и каждое первое число бросал курить и начинал изучать иностранные языки. У-ху-ху! Жизнь хороша, сынок. Но, чтобы чувствовать это, надо иметь молодое сердце, неутомимые ноги… Теперь обними меня на прощанье. Я чувствую… она уже трогает меня.

…Над морем летели ветры.

Синее небо сочилось солнцем.

Снеговые хребты в раздумье стояли над тихими садами Крыма.

И среди этой торжественной и величавой природы спокойно и философски умирал человек. Патриархальная седая борода его развевалась по ветру. Глаза были устремлены в высь. Лицо выражало покой и было оно величавым, как природа.

* * *

И вот от человека, который был его отцом, осталась урна.

Склонив голову, Павел смотрел, как четкий шрифт, точно необычайно длинные, сухие пальцы, сжимал урну с надписью: «От тех, кто жил и боролся вместе с умершим»… «Мы, оставшиеся в живых, горды тем, что он жил с нами. Мы были его товарищами. Он был нашим лучшим другом».

Темно-синие огни города мертвых печальным светом озаряют бледный мрамор и голубое от света лицо Павла. Он медленно, с опущенной головой, отходит от урны. Под цементными сводами шаги Павла звучат гулко и четко, и оттого улицы мертвых кажутся еще более тихими. Сам покой господствует в этом сухом и холодном городе мертвых.

Вот и выход.

У выхода мраморная урна, на лицевой части которой изваяно лицо юноши с огромными глазами. Внизу надпись:

«Он был поэт. В тяжелые дни он ободрял нас песнями. Он пел о солнце, когда шел дождь, напоминая о том, что дожди не заливают солнца».

Вот урна с надписью:

«Он сдал Республике за 18 лет своей работы 109 изобретений, которые применяются в десятках производств».

Еще урна:

«Жизнь его была борьбой за социализм. В боях за социалистическую Республику он был 11 раз ранен. Его подвиги отмечены тремя орденами „Красного знамени“.»

Над аркой сверкнуло небо. Теплый воздух коснулся лица Павла.

Сзади лежали эпохи. Впереди сияло вечное небо, и море радостно шумело внизу, разбиваясь о скалы.

Глава V

Павел вернулся в Магнитогорск.

Потрясенный смертью отца, но более всего ошеломленный сознанием собственного ничтожества, Павел по целым дням не выходил из комнаты санатория, размышляя о жизни и смерти. Ему казалось: вся борьба, все его стремления, надежды и цели — все это мираж, прекрасный и обольстительный, но призрачный и нереальный.

Перед его глазами вставала кипучая жизнь, тенями скользили бурные эпохи; с хохотом и плачем бежали древние. На жирной земле появлялись голубые города. Сквозь ночь и ураган уходили с притушенными огнями корабли, и над хаосом, над созидательной горячкой, над толпами бегущих куда-то людей, над горячечным миром качался оскал смерти.

Игра!

Нелепая и жуткая потеха!

В мире несется микроскопической каплей наша планета, и страшный пассажир развлекает себя игрой.

Сон стал тревожным. Дни проходили в мучительных размышлениях о старой человеческой проблеме.

Однажды ночью он кинулся отыскивать Бойко.

Торопливо поднимаясь и опускаясь в лифтах по этажам, Павел переходил из одного помещения в другое. Он бегал по гулким ночным коридорам, заглядывая в каждую дверь. Он обшарил все лаборатории. Он несколько раз пытался связаться с Бойко при помощи телефона. Но тщетно. Профессор как будто провалился сквозь землю. Тогда в сознании Павла мелькнула мысль:

«Я должен спросить у Молибдена! Да, да! Я пойду сейчас к нему. Я отыщу его и спрошу: что есть жизнь? Он должен это знать».

Он уже хотел было выполнить свое намерение, но тотчас же полная апатия охватила его.

Что может сказать Молибден — этот пришелец старого мира?

— «Ближе к земле. Работы здесь непочатый край. А сгореть в работе — счастье каждого!..»

Да, да!

Именно так ответил бы Молибден на его вопрос.

Но разве здесь истина?

Нет, он никогда не поймет этого. Эпохи имеют различные цели, и то, что когда-то называлось смыслом, ныне имеет название общественной обязанности.

Не с одной работе смысл…

Павлу показалась скучной и бесцветной эпоха Молибдена.

Зависть к людям, построившим социализм, сменялась чувством жалости. Да, он жалел сейчас людей, у которых почти вся жизнь уходила на заботы о еде, одежде и жилище. В памяти его, по странной ассоциации, встали страницы старинного романа, в котором герой считал, что жизнь в социалистическом обществе будет безрадостной и серой.

Слепое бешенство охватило Павла. Ему захотелось вытащить этого дикаря из гроба эпохи, потрясти за воротник и, осыпая пинками, спросить:

— Вонючее животное! Мразь и слякоть! Что ты там бормотал о безрадостной жизни нашего времени?! Вонючий осел, протащивший свою жизнь по грязным лужам, о чем пророчествовал ты?! Ты был похож на корыстную свинью, которая считала, что человек, отвергающий гнусное пойло из барды, должен быть глубоко несчастным созданьем.

Он вошел в пустынный зал и, размахивая руками, вскричал:

— Ты думаешь, я боюсь ее?!

Но ледяной холод пронизывал его тело и клубком подкатывался к горлу. Хриплое дыханье вырвалось из груди. Павел обмяк и словно кому-то жаловался:

— Я боюсь ее несравненно больше, чем боялся ты… В сущности, тебе все равно. Она прекращала лишь твое существование. У меня же она прекращает жизнь. Ты не знал, что такое жизнь; ты даже в самых смелых своих фантазиях не мог представить творческого роскошества жизни.

— Я не хочу умирать! — закричал Павел, и голос его прокатился воплем.

Он прижался к дверям и, бледный как стена, смотрел безумными блуждающими глазами по сторонам. Он не заметил, как к нему подошел Бойко, и не почувствовал, как рука профессора опустилась ему на плечо.

— Он умер? — спросил Бойко.

Дрожа и лязгая зубами, Павел непонимающе смотрел на профессора. Тогда Бойко взял руку Павла и сказал:

— Иди за мной!

Павел покорно побрел за профессором.

* * *

Они сидели в мягких креслах, и солнечные туманы обтекали их призрачной золотистой пылью.

Лязгая зубами о края стакана, Павел выпил сиреневую жидкость и, закрыв глаза, опустил голову на грудь.

Бойко барабанил пальцами по столу, исподлобья наблюдая за Павлом. Потом, взглянув на широкое окно, в которое вливалось солнце, Бойко нерешительно кашлянул:

— Н-да… Так-то вот…

— Я искал тебя! — пробормотал Павел.

— Да? Ну, вот, видишь… Я чувствовал, что я кому-то нужен… Ну, вот…

Бойко поднялся и сделал несколько шагов по кабинету.

— Собственно говоря, безграничный страх смерти — удел всех смертных. Под впечатлением смерти твоего отца ты почувствовал его острее. Немалое значение оказала на твою острую восприимчивость твоя болезнь. Словом, я не должен был отпускать тебя.

— Оставим это… Я видел смерть, которая должна была бы примирить меня с ней. Я слышал слова, которые, точно кислоты, разъедали страх перед смертью. Но разве я примирился со смертью?… Я сейчас спокоен, но, кажется, я вскоре утеряю вкус к жизни… Да, да, не смейся, пожалуйста.

— Смерть, дорогой мой, соль нашей жизни. Без нее жизнь была бы пресной и безвкусной.

— О, — возмущенно вскричал Павел, — какая чепуха!

Бойко покачал головой.

— Ты оттого и любишь жизнь, что она не вечна. Оттого жизнь и прекрасна, что рано или поздно — она оставит тебя. Самое благоразумное — это не думать о смерти.

— Тебе не кажется, что ты говоришь пошлости?

Бойко взглянул иронически на Павла:

— Ну, и что же?…

— Ничего…

— Ты прав, конечно, пустые человеческие слова никогда не объяснят нам ничего. Смерть есть смерть. Необходимое, для всех видов биологическое явление. Вот смысл всяческой философии по этому вопросу. Отвращения и страха перед смертью мы никогда не поборем в себе, но сейчас я хочу сказать о другом. Если когда-нибудь страх перед смертью бросит тебя снова в дрожь, ты направишься к медику и попросишь его осмотреть тебя. Ты болен сейчас, — это для меня ясно. Твой панический ужас перед смертью объясняется нервным состоянием. Запомни, Павел, что дети и здоровые люди никогда не считают серьезной эту мысль. Они весьма скептически относятся к смерти. Ты это знаешь, конечно?

Павел кивнул головой.

— К чему трагедии? — пожал Бойко плечами, — вспомни, как раньше просто смотрели на смерть!

— Раньше люди кончали самоубийством, — возразил Павел, — и я думаю, что в старину люди не ценили жизни. Ведь она же была так бесцветна и неприглядна!

— Напрасно ты думаешь, — сказал Бойко, — что в старину жизнь была бесцветной. Она не была так благоустроена, эти несомненно. Однако, люди не находили поводов жаловаться на нее. Суровая и бедная жизнь старого времени была наполнена большим смыслом борьбы, и это ты знаешь сам прекрасно. Разве ты не завидовал им?

— Я переносил себя в тот мир…

— Ты преклонялся перед ними!

— Нет, это было лишь простое уважение к тем людям.

— И это не помешало тебе кричать в операционной о свинстве старых людей.

— Разве я кричал?

— Кричал твой страх. Но это неважно. Иди к себе. Говорить нам больше не о чем. Ты пробудешь здесь еще две декады на положении больного и две декады как прикрепленный к санатории. Я выпущу тебя, когда ты перестанешь думать о смерти.

Павел замолчал.

— Ступай к себе! — сказал Бойко, повертываясь спиной к Павлу.

Затем вдруг Бойко остановил его.

— Я вспомнил сейчас, — сказал профессор, — величественные стихи поэта старого века:


Даже когда на кладбище положат

И мраком

И снегом

Закроют мою грудь,

Я буду из могилы, как из темной ложи,

Слушать

Оркестрируемый трубами

Труд.


— Нам никогда не понять величия этих суровых строк, — сказал Бойко.

* * *

Страх смерти, охвативший Павла, пропал так же внезапно, как и появился.

Санаторный режим, холодные души, покой, диэтическое питание с богатым количеством фосфатов, вернули Павлу ясность мышления и радостное ощущение жизни. Веселый, жизнерадостный, он стыдился минутной своей слабости и при первой встрече с Бойко признался в этом.

— Ты был прав, — сказал Павел, крепко сжимая руку Бойко, — мысли о смерти, как я уже убедился, недоброкачественный продукт слабых организмов. Мне сейчас смешно и стыдно. Мне неудобно смотреть на тебя после того…

— Ладно, ладно! — проворчал Бойко, — побольше фосфатов, почаще под холодный душ, и слабости исчезнут сами собой.

— Однако, — засмеялся Павел, — мне грозит другая опасность: заболеть от безделья.

— Это менее опасно! — сказал Бойко. — Впрочем, я разрешаю тебе читать газеты, а через несколько дней ты можешь делать небольшие прогулки по городу… Газеты можешь взять у меня.

* * *

С ворохом газет Павел поднялся на крышу санатории и с жадностью принялся за чтение.

Развернув «Правду»,[14] он пробежал глазами московскую жизнь, пометил карандашом несколько статей, которые считал необходимым прочитать сегодня, и, отложив газету в сторону, взял ленинградскую газету «Вперед».[15]

На столбцах запестрели знакомые имена. Старый Ленинград хлынул с газетных полос крепким, знакомым дыханьем. Живая, энергичная жизнь била ключом сквозь газетные листы, заставляя Павла радостно улыбаться.

Юрко.

Крамоль.

Перикл.

Атом Круглов.

Аркадий Лесной.

Голованов.

Юлий Басков.

Ромб.

Гиацинт.

Подписи под статьями, очерками, фельетонами, рассказами и заметки не были для Павла простым сочетанием звуков. Это были его друзья и приятели, с которыми он провел последние годы своей работы над звездопланом.

Но даже без подписей он мог бы узнать эпическое течение мыслей Крамоля, нежную лирику Ромба, благородный пафос Юрко, нервический стиль Атома Круглова, энергичный телеграфный язык Гиацинта, буйный слог Перикла, иронический стиль Аркадия Лесного, захлебывающиеся от радости строки Баскова.

Охватив голову руками, Павел внимательно рассматривал ленинградскую жизнь, не пропуская даже небольших заметок. Он хотел знать все, чем живет Ленинград, чем он дышит и какие задачи выдвигает сейчас ленинградская общественность.

«Желудок нуждается в путешествии» — так называлась первая заметка, остановившая внимание Павла.

Улыбаясь, он прочитал:

«Странные наклонности старых строителей — это солидный счет, по которому мы расплачиваемся нашими удобствами.

Постройки тридцатых годов — с общественными столовыми, прачечными, с яслями и другими атрибутами домашнего социализма — доставили нам изрядные хлопоты. Но, к сожалению, работа в этой области так и осталась незаконченной.

Мы вынесли за черту города прачечные, построили в Шапках и в Токсове детские городки, превратили старые столовые в жилые помещения, но до сего времени не удосужились организовать питание по примеру других городов.

Если повсеместно существуют за чертой города кольца коммунального питания с их неоспоримыми удобствами и преимуществами, то у нас, как старый пережиток, столовые и буфеты, закусочные и рестораны разбросаны по всему городу, вызывая справедливые нарекания населения.

Я не знаю, есть ли у нас любители кухонных запахов, проникающих во все поры жилых помещений, но если даже и найдется несколько чудаков с такими странными наклонностями, так это еще не довод против коренной реорганизации народного питания.

Я хочу обедать, ужинать и завтракать в спокойной обстановке. вдали от шума городского и непременно на свежем воздухе. К тому же мой желудок нуждается в предобеденном вояже, который, как известно, весьма способствует улучшению аппетита.

Не находите ли вы, товарищи, возможным превратить Озерки в кольцо коммунального питания?»

Детектор Петров.

В фельетоне Аркадия Лесного «разрабатывалась» проблема одежды. Очевидно, главный портной Магнитогорска не терял зря времени. Мысли Якоря, одетые в блестящую фельетонную форму, казались теперь более привлекательными, а толпа недалекого будущего, шествующая сквозь фельетон, пленяла богатством красок и радовала глаз гармоническими красками и линиями одежды.

Здесь Якорь нашел блестящего пропагандиста своей идеи.

Также внимательно Павел прочитал очерки о последних литературных новинках, рецензии о музыкальной олимпиаде, отчеты клуба философов, референцию о съезде поэтов, просмотрел полосу спорта, полосу новинок науки и техники, пробежал глазами проблемный рассказ, мельком взглянул на полосу сельского хозяйства и, пропустив официальный отдел, углубился в чтение отдела «Будем строить».

В этом отделе клуб архитекторов знакомил население с утвержденными проектами объектов строительства в предстоящем строительном сезоне. Тут же сообщалось о свертывании на год производства моторов для самолетов, в виду перепроизводства в этой отрасли. Клуб электриков сообщал о постройке новой аккумуляторной станции для нужд электромобилей, судостроители делились своими соображениями о новых типах уже заложенных трансантлантических пароходов, останавливаясь, главным образом, на усовершенствованиях, внесенных в систему управления по радио. Тут же приводился расчет требуемого количества рабочих рук по районам.

В конце отдела, обведенном рамкой, расположился отдел статистического адмцентра.

Вчера население Ленинграда составляло 11 миллионов 783 тысячи 656 человек.

Зарегистрировались на годичное пребывание:

мужчин — 6.311.155 чел.

женщин — 4.916.820 чел.

Потребность в рабочей силе в текущем году выражается в 8.600.000 чел.

Лица, достигшие 40-летнего возраста, по желанию могут быть зачислены в запасный фонд рабсилы.

На текущий месяц работ регистрация начата.

Отложив в сторону «Вперед», Павел взял магнитогорскую газету «Проблемы».

Так же, как и все газеты, она была отпечатана на 24 полосах. Первые шесть полос были заняты сообщениями, радиограммами, постановлениями Совета ста и другим газетным материалом всесоюзного значения.

Эти шесть полос не набирались в Магнитогорске. Они передавались из Москвы по всем крупным городам Республики,[16] а здесь вверстывались в отдел «Новости советских республик».

Четыре полосы, а иногда и больше — занимала местная жизнь. Две полосы были отведены спорту и физкультуре. Четыре полосы забирало себе искусство. По две полосы были отведены сельскому хозяйству, науке и технике, экономике и строительству в Республике и по одной полосе для отделов «Будем строить» и «В последний час».

Стандартность в расположении материала имела то неоспоримое преимущество, что каждый человек в Республике, где бы он ни жил, куда бы он ни приезжал, мог в любой газете быстро отыскать то, что для него представляло наибольший интерес.

Перелистывая полосы газеты, Павел с удовлетворением остановился на радиограмме, которая сообщала о том, что Совет ста на сессию выносит («по упорно циркулирующим слухам») вопросы энергетики и звездоплавания. Но, вспомнив заседание в редакции, Павел понял, что это лишь один из маневров Нефелина.

Догадка Павла подтверждалась на каждом шагу.

Просматривая газетные полосы, ласкающие взор гармоничным сочетанием шрифтов, обилием иллюстраций и приятным цветом глянцевитой бумаги, Павел то и дело встречал статьи и заметки, подогревающие интерес к межпланетным сообщениям.

Искусная рука Нефелина чувствовалась в каждой полосе.

Хитрый дипломат подстерегал читателя на каждом газетном развороте.

На полосах искусства какой-то чудак — не то серьезно, не то в ироническом плане — строил гипотезы об… искусстве на ближайших к Земле планетах. В новостях науки и техники была втиснута заметка, в которой туманно говорилось о каких-то усовершенствованиях в области звездоплавания, причем редакция обещала вскоре «осветить этот вопрос более детально». На полосе «сельское хозяйство», под псевдонимом «Агроном» кто-то делился предположениями о возможности культивирования на Земле интереснейших злаков и плодов, которые, несомненно, будут в недалеком будущем доставлены отважными звездоплавателями с иных планет на нашу Землю. В отделе промышленности и экономики несколько видных ученых геологов обнародовали увлекательные статьи о рудных богатствах Луны и Марса, набросав пленительные перспективы обогащения металлического фонда Республики ценными для промышленности, но редкими на Земле металлами. И даже на полосе «Спорт и физкультура» Нефелин умудрился дать фельетон, который, если не прямо, так косвенно возбуждал интерес к звездоплаванию.

На последней полосе, под рубрикой «В последний час», сообщалось о возвращении Павла из Крыма, куда «Стельмах летал по весьма важным делам, о которых газета до поры до времени сообщить не может».

Последняя заметка подействовала на Павла неприятно. Ему казалось бесцеремонным и нетактичным использовать смерть близкого человека в политических целях.

Но эти мысли Павел старался от себя отогнать.

«Нефелин очевидно не знает настоящей причины моей поездки! — решил он, — иначе вряд ли ему захотелось бы оскорблять меня».

Неприятный осадок, оставленный газетной заметкой, мешал Павлу сосредоточиться, но вскоре, увлеченный поэмой классического писателя эпохи Тиберия Богданова, он позабыл обо всем на свете и сидел в плену смелых и пышных образов, волнуемый горячей ритмикой, вдыхая свежесть строф и хлещущую через ритмы могучую радость.

С газетой в руках Павел шагал от балюстрады к лифту, громко декламируя поэму. Некоторые строфы он повторял по нескольку раз, стараясь запомнить те места, которые ему особенно нравились.

За этим занятием его застал Нефелин.

Упав на крышу, Нефелин освободился от аэроптера и, потирая руки, встал в тень гибридов.

— Прекрасно, — сказал после непродолжительного молчания Нефелин, — у тебя способности декламатора.

— Какие потрясающие строфы! — повернулся Павел к Нефелину, — вот поэт!.. У него голос моря и сердце — кусок солнца!

— Это уже хуже стихов Тиберия! — с комической важностью произнес Нефелин.

— Ну, я не поэт!

— Напрасно.

— Ты думаешь?

— Видишь ли, дорогой мои, — важно сказал Нефелин, — нашей эпохе особенно нужны бездарные поэты. Они придают мужество застенчивым гениям и вселяют надежды в неокрепшие таланты.

— Ну, ну, ну! — засмеялся Павел, — ты пользуешься тем, что у нас упразднены нарсуды, и не боишься быть привлеченным за оскорбление. Но я привык прощать обидчикам.

— О, горе мне! — воздел кверху руки Нефелин, — я, кажется, буду оштрафован в сумме последнего пучка волос на моем черепе.

— Садись, — пожал руку Нефелина Павел, — рассказывай, что нового!

— Видел? — кивнул головой Нефелин в сторону газеты.

— И уже смеялся! Между прочим, если иссякнут темы, я предложу статью «Марс разрешает вопрос энергетики».

— Смейся, смейся! — добродушно сказал Нефелин, — а мы неплохо ведем свое дело.

— Ты полагаешь, Молибден и другие не догадываются?

— Вот поэтому-то я и зашел к тебе… Мы получили информацию о том, что сегодня с тобой намериваются говорить Коган и Молибден. Содержание разговора известно. Они постараются отвлечь тебя от твоей работы и… остальное понятно.

— Вот как? Дипломатия, выходит, провалилась с треском?

— Пока еще не известно. Если тебе предложат отказаться от твоей работы, — значит они в курсе дела. Если же тебя хотят видеть с другим намерением…

— То мы ошиблись!

— Нам останется одно: перейти в открытое наступление! Открытый бой, по совести говоря, мне больше по душе.

— Тогда Молибден пустит в ход все, что, к нашему счастью, он держит сейчас в резерве. Лучше было бы разгромить его резервы задолго до боя.

— Я не боюсь! На Молибдена уже поднялись все редакции. Разве это не половина успеха?[17]

— Завтра узнаем все!

Нефелин встал и подошел к аэроптеру.

— Я должен лететь. Меня ждут в клубе к 14 часам. Если я не застану тебя завтра после переговоров с ними… надо полагать, что они посетят тебя утром, то ты застанешь меня вечером в редакции.

— Прекрасно!

Глава VI

Утром следующего дня к Павлу пришли лидеры оппозиции Молибден и Коган.

Высокий, крепко сложенный Молибден был похож на подвижника-аскета. Суровые черты его лица обрамляла огромная седеющая борода, густая шапка седых и вьющихся волос падала на шишковатый лоб. Черные молодые глаза горели фанатическим огнем. Движения были медленны и уверенны.

Полную противоположность Молибдену представлял его единомышленник Коган: вертлявый, нервический человек с козлиной бородкой, стремительными глазами, с пергаментным, сморщенным лицом.

Движения Когана были порывисты, голос криклив: во время разговора ноги Когана дергались. Он более всего напоминал больную птицу, которая судорожно цепляется за ветку, не будучи в силах сохранить равновесие.

И Когана и Молибдена Павел знал задолго до того, как они попали в Совет ста. Он в детстве еще слышал о гениальных открытиях этих неразлучных друзей, поставивших телемеханику и телевидение на крепкие ноги. Но, преклоняясь перед их блестящими умами, Павел не мог при встрече с ними побороть чувства неприязни, которое охватило его.

— Кто неприятен тебе? — в упор спросил Коган, жестикулируя руками.

— Ты ошибся! — смутился Павел, чувствуя досаду и проклиная в душе чересчур тонкую, нервную организацию Когана, — я не выспался и раздражен.

Коган засмеялся.

— Бросим это! — загудел Молибден, — сядь, Арон! Садись и ты. В ногах правды нет.

Он помолчал немного, испытующе всматриваясь в лицо Павла, и, опустившись в кресло, вздохнул, точно паровоз, влетевший под своды вокзала.

— Вот ты какой!.. Хорош! Хорош! Только вид у тебя утомленный очень. А так парень ничего!

Павла немного покоробила его бесцеремонность, но он промолчал.

— Ты не ершись только! — загудел Молибден, — я, знаешь, человек простой. Я вот попросту и сразу скажу тебе…

— Молиб! — подскочил Коган.

— Да помолчи ты! Дай сказать хоть слово человеку! — И придвинувшись к Павлу, неожиданно хлопнул его по плечу:

— Все знаешь?

— Почти! Только стоит ли говорить об этом? Будет сессия, будут и разговоры!

Коган подпрыгнул в кресле:

— Что? Что?…

— Да подожди ты! Не скачи козлом!.. Ты, парень, это брось! — нахмурился Молибден, — Павлом, кажется, тебя звать?

Стельмах кивнул головой.

— Так ты брось! Мы ведь, кажется, в одном оркестре играем! Не враги, кажись? Вот давай и поговорим по душам. Ну-ка, что ты думаешь о нас?

— Думаю, что ты и Коган — злейшие враги прогресса]

— Как? Как? — закричал Коган.

Молибден усмехнулся в бороду:

— Враги прогресса… А ты кто?

— Ну, что ж, скажи!

— А ты стопроцентный дурак, — определил Молибден, не дожидаясь ответа Павла.

Павел насмешливо поклонился.

— Форменный, — загудел опять Молибден, — хоть обижайся, хоть не обижайся, а дурак ты порядочный. Про таких в старину говорили: умен человек, да только ум дураку достался… Ну, ты прости меня, что я с тобой интимничаю.

— Я не из обидчивых! — усмехнулся Павел, начиная чувствовать невольную симпатию к этому чудаку.

— То-то! — загудел Молибден. — Я, брат, не от злости ругаюсь. Досадно мне. Вот что. Вижу я, ум у тебя будто бы и гибкий, ассоциативное мышление развито прекрасно. Такому человеку по плечу всю технику нашу на голову поставить, а он пустяками занимается.

— C1 — пустяк?

— Не то что пустяк, а форменная чепуха!

— Дай мне сказать! — не вытерпел Коган.

— Подожди! Так как же, Павел?

— С1 — пустяк?

— А? Ты про это? Ну, что ж, давай поболтаем!

— Я не могу, Молиб, — взмолился Коган, — меня трясет всего, а ты точно ложку по смоле тянешь!

— Ну, вали! Барабань! — махнул рукой Молибден.

— Вопрос ясен, — заторопился Коган, — пустяками заниматься не время! Энергетика — вот! Да-с… Именно сюда нужно бросить Колумбов. Луна? Марс? Глупости! Ажиотаж!

Чувства и мысли Когана бежали впереди слов, поэтому ему казалось, что он уже все сказал. Стрельнув глазами в Павла, он плюхнулся в кресло и закричал:

— Ну? Павел? Ну, ну! Что, же ты молчишь? Впрочем, о чем говорить! Вопрос ясен.

— Уточним! — загудел Молибден.

Он прищурил глаза, запустил огромные лапы в густую бороду и, качнувшись в кресле, поднял руки вверх.


Я земной шар чуть не весь обошел,

— И жизнь хороша, И жить хорошо.


— Крепко сказано, Павел?! Заметь «и жизнь хороша, и жить хорошо». Где хорошо-то? Да, понятно, на земле… Хорошие были в старину поэты. Ты вот сказал сейчас: вы, дескать, враги прогресса! А давай-ка разберемся, кто из нас есть доподлинный враг прогресса?… Вот мы считаем таким врагом тебя. Не сегодня — завтра Республика встанет лицом к катастрофе. Предпосылки к этому уже налицо. Топливные резервы на исходе. Кладовые земли опустошены. Нефть и уголь, очевидно, придется вычеркнуть из быта. Валить лес для топок — паллиатив. Да и не так уж мы богаты лесом, чтобы превращать его в топливо. Гидростанции — капля в море. Так что ж прикажешь делать? Стоять и спокойно смотреть в лицо катастрофе или же мыльные пузыри пускать на Луну? Мы остановились на третьем. Мы решили все силы и возможности направить на изыскание новых источников энергии.

— Я не понимаю, — перебил Павел, — почему мешает этому моя работа?

— То-то и есть, что ты ничего не понимаешь!.. Я тебе так скажу: когда-то мы не задумываясь жертвовали ради Республики своей жизнью, а ты вот артачишься, когда у тебя меньшего просят.

— То есть половину жизни?

— Помолчи! Я тебя еще послушаю! Будь покоен! Так вот, если ты друг Республики, ты должен придти на сессию и заявить: дескать так и так, никаких сейчас других вопросов, кроме вопроса энергетического хозяйства, быть не может. Я, мол, решил временно отложить межпланетные опыты и отдать силы проблеме энергетики. Потому, де, интересы земли для меня дороже и тому подобное… Ты не думай, Павел, что я противник твоих работ. Не то, брат. Но вот беда: выбивают твои опыты всех из колеи. Бредиатаж получается. Человеки перестают смотреть под ноги, а ходят, задрав морды, на Луну. Какая уж тут работа. Откажись ты от своей Луны — и люди на время успокоятся и трезво начнут работать над энергетической проблемой.

— В доме пожар, а ты на бал собрался! — крикнул Коган, — тушить, тушить надо.

— Я не против, — загудел снова Молибден, — и никто не будет против, только…

— Позволь, — перебил его Павел, — я все-таки не понимаю тебя. Мою работу ты только что назвал чепухой и сейчас уже благословляешь ее. Как понять тебя?

— Откровенность нужна? Изволь! Ну, да, и я, и Коган, и многие другие уверены в том, что это чепуха!

— И?…

— И все-таки мы встанем горой за продолжение опытов. Молибден сжал бороду в кулак.

— Видишь ли, в свое время в колбах алхимика возникла научная химия, идеалист Гегель родил диалектику материалиста Маркса, фантастическая литература помогла наметить пути развития современной техники. В этом мире нет ничего неоправданного и ненужного. Все, что ни делается, — все это идет на пользу. Я, Павел, человек старый… Я помню времена, когда по земле дураки бродили.

— Полезные?

— А что ты думаешь? Понятно, полезные. Бывало на дурака до дрожи смотришь, экое, думаешь, ничтожество, и сам ужаснешься: а не похож ли я на него?… Ты не скажи! Дурак — прекрасное пособие для человеческого совершенства… Конечной цели ты здесь не достигнешь. Мы это знаем. А в результате твоей работы человечество, пожалуй, должно будет обогатиться чем-нибудь полезным. Это уж факт. Обожди годик-другой, я и сам приду работать над твоей химерой.

— Это не химера! — покачал головой Павел, — и позволь мне сказать все, что я думаю о своей работе.

— Послушаем… Почему же не послушать?

— Пусть в твоих глазах я встану, как показательный болван, но я скажу все, что я передумал за эти годы.

Помолчав немного, как бы собирая растерянные мысли, Павел задумчиво поглядел на своих собеседников и спокойно сказал:

— Ты знаешь о рождении идеи все… В те дни, когда я приступил к работе, я исходил из тех соображений, что рано или поздно Земля будет перенаселена и человечество встанет перед задачей колонизации космоса. Но с течением времени я решил, что перенаселение — событие мало вероятное. Скорее всего следует ожидать всеобщей катастрофы, которая сделает жизнь на Земле невозможной. А такие катастрофы, если мы примем во внимание свойства вечной материи, явятся, несомненно, если не сегодня, так завтра. Больше того, такие катастрофы уже видело человечество. Уверены ли вы оба в непреложности истины рождения человека на Земле? Я лично более всего верю в то, что человек родился в космосе и колыбелью человечества была иная планета, о которой мы ничего не знаем.

Я представляю себе дело так.

Миллионы лет назад люди жили на какой-то неведомой человечеству планете. Жизнь на этой планете имела культурный уровень значительно выше нашего. Люди не только имели такую технику, как у нас, но даже могли переноситься с одной планеты на другую. Теперь представьте себе, что на той неведомой планете человек с длинной седой бородой (запомните бороду, пожалуйста!) работает в качестве директора межпланетных сообщений. Он заведует отправкой межпланетных экспрессов, и от него же зависит возвращение этих экспрессов обратно. Теперь допустите, что с этой планеты на Землю отправляется целая экспедиция. Люди высаживаются на планете. Прекрасно. Они занимаются минералогией, ботаникой, собирают богатые коллекции, но в это самое время в космосе происходит страшная катастрофа. В старую систему планет врывается из мирового пространства Солнце, подхватывает нашу Землю и тащит ее в мировом пространстве триллионы астрономических единиц. Наконец, Солнце принимает сегодняшнее положение, захваченные в пути планеты начинают двигаться вокруг Солнца по обычной для всех планет орбите. Те же планеты, которые находились в этом поле мирового пространства, продолжают свой прежний путь, набегая с огромной скоростью на всю солнечную систему со стороны, обращаясь вокруг Солнца по сильно вытянутому эллипсу.

Последнее обстоятельство, между прочим, чрезвычайно важно, так как оно подтверждает эту теорию. Влетев из мирового пространства, в поле блуждающих космических тел, Солнце захватывает силой тяготения эти тела и образует вместе с украденной из другой системы Землей и некоторыми другими планетами нашу солнечную систему.

Канто-Лаплассовская гипотеза — детский лепет. Глупая сказка.

— Дальше, дальше! — попросил нетерпеливо Коган.

— Теперь представьте себе ужас людей, которые видят, как Земля с потрясающей быстротой уносится от их родной планеты. Они находятся от родины уже на таком расстоянии, которое свет может пройти в течение миллиарда лет. Несмотря на это, люди не теряют надежды. Они верят, что директор станции — седобородый мужчина — вернет их на родную планету. Проходят десятки лет. У вынужденных межпланетных колонистов появляются дети. На земле зарождается человек. Умирая колонисты рассказывают одичавшим детям о прекрасной жизни на родной планете, которая, может быть, называлась Рай. Возможно, что бородатый директор станции был зарегистрирован под именем бога с фамилией Саваоф…

Проходят миллионы лет. Планета Рай превращается в утерянный рай. Директор Саваоф — в сверхъестественное существо. Коммерческие агенты с аэроптерами — в ангелов. Люди рассказывают о коврах-самолетах (образ аэроплана), о летающем Икаре, о живой и мертвой воде (не боржом ли это?), о скатертях-самобранках (это несомненно наши коммунальные столовые).

— Ну, ну!

— Проходят столетия. Все забыто и утеряно.

Но человек тоскует об утерянном мире. У людей по временам поднимает голову «космический атавизм».

Ты сказал: нет случайного и неоправданного. Правильно! Я с тобою согласен. Но сам ты, очевидно, многое считаешь случайным. Ну чем ты объяснишь появление китайских легенд, в которых говорится о том, что первые китайцы упали на Землю с Луны? А перувианские легенды, утверждающие, что Манго-Гуэлла, основатель перувианской династии, спустился со своей женой с неба? А сказание об Атлантиде? А индийские книги «Веды» и «Бхагават-Гиты», трактующие о возвращении людей на другие планеты? И это не случайно!.. У всех народов, особенно у древних, ты можешь без труда найти отзвуки этого события. Монгольские сказки о полетах на небо, сказание о Икаре и Дедале, вавилонские легенды о летающем царе Этане, арабские сказки о Синдбаде-мореплавателе, поэма персидского поэта Фирдуси о полете Шаха Кей-Кауса, утверждения Гераклита о том, что он был знаком с жителем Луны Арабисом, который обладал волшебной стрелой, переносившей его во всякое место вселенной.

Все это — деформированные воспоминания о событиях, которые случились миллионы лет тому назад.

Ты сказал: нет случайного и неоправданного. Правильно, Молибден. Не случайно появление литературных произведений, в которых разрабатывается эта проблема. Не случайны также героические попытки человечества осуществить эту связь с другими планетами. Не случаен и я, Молибден. Ты говоришь: откажись. Нет и нет! Тысячи раз нет. Ничто не в состоянии убедить меня в бесполезности этих опытов.

— Фантасмагория! — вскочил Коган, — бред, чепуха!! Одна из глупейших гипотез! Не будет этого! Слышишь? Большинство встанет против.

— Неправда! Моя работа — мечта человечества. Большинство будет на моей стороне.

— А если?…

— Что если? Ты сам знаешь: если мы соберем большинство, так тебе и Молибдену придется помогать мне. Если же большинство будет на вашей стороне, я вынужден буду, конечно, отложить работу.

— Экая горячка! — загудел Молибден, — Дай твою руку!.. Вот так! Будем говорить спокойно. Я скажу тебе вот что. Гипотеза твоя несерьезна. Да ты и сам, наверное, не шибко веришь в нее. Я хочу говорить о другом. О гипотезах и действительности. Ты, вот, невесть чего тут нагородил. А толку из твоих слов не вижу. И потому не вижу, что в мире есть явления, которые можно назвать путями человечества. Как бы высока не была наша техника, а нам никогда не удастся положить звезды в карман. Как бы ты не обсасывал свою теорию, а дальше Земли тебе не удастся прыгнуть.

Ты не понимаешь одного, что сам человек ограничен во многом. Воля человека не абсолютна. Человек может изобрести летающую корову, но никогда не изменить ему законов движения.

Есть, дорогой мой, в морских глубинах, рыбы целоринхи, татигады, эстомии, макруги, малокостнусы, неостомы и тысячи других живых существ, которые прекрасно живут на глубине тысячи метров, но умирают, будучи вытащенными на поверхность.

И это закон…

В том, что ты полетишь, — сомнений быть не может. Ну, а дальше что?

Человек никогда не разрешит этой проблемы тик же, как не разрешить ему и проблемы бессмертия. Все, дорогой мой, имеет законы. Их же не преступить… Фанаберии космизма только отвлекают людей от прямых обязанностей на Земле…

— В наше время, — кашлянул Молибден, — жили поэты, которые путешествовали в межпланетном пространстве, сшибая оглоблей звезды. Такие поэты умерли вместе с эпохой, гнавшей их в космос… Но куда и от чего бежишь ты, человек социалистического общества?… Я этого не понимаю. Тебе нужно лечиться от твоей космической болезни. Тебя следует изолировать, чтобы ты не распространял высокой заразы. Можешь обижаться на меня, но после того, что я слышал, я буду бороться против тебя до последнего вздоха.

— Опыт был? — подпрыгнул Коган, — был, я спрашиваю? И что же? Катастрофа? Да? Стоила ли игра свеч? Конечно нет! Все чепуха! Для того, чтобы перелететь из Ленинграда в Магнитогорск, не нужен был C1.

— Катастроф больше не будет! — заметил Павел.

— Так говорят безумцы! — поднялся Молибден. — Не будет больше и межпланетных снарядов, которые вырывают из наших рядов лучших людей…

— Посмотрим!

— Значит враги?

— Да! — крикнул Павел, — ты и Коган — враги мои и человечества!

— Будем драться, черт возьми! — спокойно сказал Молибден.

— Будем драться! — принял вызов Павел.

Коган побежал к дверям, извергая ругательства. Следом за ним, тяжело ступая, уходил Молибден, даже не взглянув на человека, который грозил своим упрямством порядку Республики.

Глава VII

Павел не знал, что могут предпринять Молибден и Коган, но теперь для него было ясно, что предстоит борьба.

— Да, да, — говорил он себе, собираясь к Нефелину, — мы должны форсировать события!.. Надо действовать!..

Погруженный в размышления о судьбе своей работы, Павел не заметил, как дошел до редакции и как очутился в редакторском кабинете.

— Надо действовать, — были первые слова Павла, — они знают все! Мы не должны терять ни одной минуты.

Нефелин испытующе посмотрел на Павла:

— Открыты?

— Стратегия наша оказалась чепухой.

— Что они предлагают?

Павел передал свой разговор с Молибденом и Коганом.

— Мы расстались врагами! Они ушли от меня, не протянув мне на прощанье руки.

— У тебя есть уже планы?

— Только одно!

— ?

— Перейти в решительное наступление!

— И…

— Я не прочь выступать с завтрашнего дня с лекциями. Кроме того я мог бы организовать выставку по вопросам межпланетных сообщений.

— Все это конечно хорошо, но тебя отправляют сегодня в Город Отдыха.

— Как? — возмутился Павел. — Бойко говорил…

— Брось! Не поможет! Они действуют быстрее нашего. К твоему сведению могу сообщить, что Молибден и Коган были командированы сюда Советом ста для выяснения твоего здоровья. Они нашли тебя в неудовлетворительном состоянии. И ты, конечно, понимаешь, — засмеялся Нефелин, — что они выразили свое неудовольствие и предложили Бойко отнестись к твоему здоровью более внимательно. Молибден, между прочим, сказал Бойко (я привожу подлинные слова): «Стельмах дорог Республике. Но ты этого, очевидно, не уясняешь. Вместо того, чтобы ремонтировать его, — ты держишь Павла в духоте Магнитогорска». Бойко в припадке раскаянья вырвал еще два волоска на черепе и, отдав распоряжение о твоей отправке, вылетел с правительственным самолетом в Москву.

— Как видишь, они отводят тебя с поля сраженья, шутя и играя. И тут уж никто и ни к чему не придерется… Забота о твоем здоровье! Ничего не поделаешь! Назвался гением — лезь в опекунские пеленки.

— Но это же свинство!

— Что? Забота о твоем здоровье — свинство? Неблагодарный, как ты смеешь так думать об этом!

— Не шути, Нефелин! Мне тяжело сейчас! Подумай, выбыть из строя на месяц, когда именно этот месяц должен решить судьбу работы. Нет. Это не легко. Сидеть в дурацком городе, не принимать участия в борьбе за самого же себя… Я не понимаю, как ты можешь шутить?!

— Ну, хорошо! Я заплачу!.. Ты похож на ребенка, Павел. Право, слово! А что ты думал? Я уже говорил тебе, что им надо отдать справедливость, действуют они умно.

— Но не честно!

— Ступай, скажи им! Они тебе ответят, что честность понятие относительное. Они тебе скажут: все разрешено для блага Республики.

— Благо?

— Ступай убеди их!

— Мне хочется плакать, Нефелин!

— А мне хочется драться! Уезжай! Я буду биться за троих! Да и все мы — ты только посмотрел бы — готовы к самому страшному. Я не ручаюсь, но может быть рядом с нами сидят члены нашего клуба и точат ножницы. Они клянутся остричь бороды консерваторов и уже расписываются по этому поводу на пергаменте кровью.

— Ты все шутишь!

— Я весел, Павел! Весел от того, что приводит тебя в печаль. Чудак ты, право!.. Подумай хорошенько: что заставило этих бородачей порхать из Москвы в Магнитогорск? Что побудило их сплавить тебя с поля битвы?

— Ну?… — с надеждой протянул Павел.

— Сознание бессилия. Ручаюсь головой, что ситуация в Совете ста более благоприятна для нас, чем для консерваторов. Если бы они чувствовали за собой силу, их действия были бы иными. Уезжай, Павел! До сессии еще полтора месяца! А что большой срок для нас. Большинство будет с нами. Вот увидишь!

— Если они не придумают…

— Пускай, пускай! Пусть придумывают все, что им покажется удобным. Мы все равно победим.

— Я начинаю бояться их!

— А, ерунда… Верь мне, что не позже нового года ты будешь трудиться на Луне, открывая банки с консервами. А я… Ну, я буду посылать тебе с Земли воздушные поцелуи… Ну, давай обнимемся на прощанье! В случае чего, я буду писать тебе… Прощай, дружище! Будь весел! Поправляйся. А главное — не унывай! Можешь быть уверен, что в любое время дня и ночи твои друзья действуют и за себя, и за тебя, и за ослепительную идею, за старую мечту человека!

* * *

Ободренный и успокоенный немного, Павел вернулся в лечебницу.

В белом вестибюле, залитом светом, он застал Майю, которая стояла в дорожном пальто около распределителя.

Она тянулась к автомату с надписью «Больных один», стараясь повернуть выключатель, но рычажок выключателя был поставлен так высоко, что до него касались только кончики пальцев Майи. Услышав шаги Павла, она повернулась к нему и сердито сказала:

— Безобразие! Установщик, очевидно, сам решил вести регистрацию! Помоги, пожалуйста!

Павел подошел и, протянув руку через голову Майи, поставил в автомате слово: «свободно».

— Так?

— Спасибо! — сказала раскрасневшаяся Майя и протянула Павлу руку:

— Ну…

— Ты уезжаешь?

— Я ждала тебя! Ты знаешь о последнем решении Бойко?

— Отправиться сегодня? Знаю!

— Ну, вот и прекрасно! Я возвращаюсь в Ленинград!.. Желаю тебе поправиться и… Словом, выздоравливай поскорей!

— Спасибо!

Они замолчали. И так стояли, почему-то избегая смотреть в глаза друг другу. Павел чувствовал, что ему нужно что-то сказать, но какое-то странное замешательство вымело из головы все мысли.

Наконец, подавив смущенье, он пробормотал:

— Я… я, знаешь ли… привык к тебе за это время… То есть… ты была очень добра… Да… Очень добра…

Майя вздохнула.

— Мы еще… думаю… встретимся…

— Возможно, — отвернулась Майя.

Павел пожал ее крепкую, узкую руку.

— Ну, конечно встретимся. Ведь мы же ленинградцы.

— Да!..

Майя неестественно закашлялась:

— Ну, что ж… Пойдем!.. Нам пока по пути!

Они вышли на улицу, но тут, вспомнив что-то, Майя вернулась обратно:

— Чуть было не забыла!.. Одну минутку!

Она вернулась с письмом в руках.

— После твоего ухода приходил Молибден. Он просил передать тебе это письмо и вот эту записку.

Павел с недоумением и тайной робостью взял записку и, развернув ее, прочитал:

Дорогой Павло! Заходил извиниться за резкость. Не застал. Думаю, впрочем, — простил. Никак не привыкну. Отрыжки старого. Нервы. Не обижайся на старика. Исправляю: жму руку, хотя заочно. В. Солнцеграде найди мою дочь. Передай письмо. Другой способ не подходящ для содержания. Это касается только ее. Секрет. Сам не могу. Занят. О твоей химере буду думать. Может быть… В общем — после поговорим. Навести старика перед сессией. Потолкуем. Поправляйся. Молибден.

Письмо не было запечатано.

— Он так торопился, что позабыл даже запечатать! — сказала Майя.

— Ну, что ж, исправим его рассеянность!

Павел попытался заклеить конверт, но это оказалось невозможным делом. Края конверта были не пригодны для склеивания. И тут Павел понял, что письмо оставлено Молибденом умышленно открытым. Очевидно, старик питал надежду, что Павел может заинтересоваться содержанием письма и прочитать то, что, по мнению Молибдена, Павлу следовало знать.

Павел покраснел.

«Какая гадость, — пронеслось в голове Павла, — он мог подумать, что я окажусь нескромным и…»

Горячая краска еще гуще залила его щеки.

Сунув конверт в карман и выдернув быстро руку, Павел пошел рядом с Майей, по направлению проспекта Энтузиастов.

* * *

Он не захотел войти в салон.

В небольшой кабине скорого самолета он просидел несколько часов, безучастно рассматривая плывущие за иллюминатором облака.

«Что замышляет он? — думал Павел о Молибдене, — почему я должен прочитать письмо, адресованное его дочери?»

Размышляя о поступке Молибдена, Павел решил, что Молибден имеет какое-то, правда очень странное, намерение включить в борьбу против звездоплана свою дочь.

«Для чего ему это? И почему он так сильно надеется разрешить в благоприятном для себя смысле вопрос о моей работе с помощью дочери?»

Неожиданно в сознании Павла пронеслась робкая мысль, заставившая его покраснеть:

— Нет, нет! — вскочил Павел, — он не думал этого… Я слишком плохого мнения о Молибдене.

Тогда тайный голос вкрадчиво прошептал:

— Прочти, и ты будешь знать все. Ведь он же именно с этой целью вручил тебе письмо.

Павел сунул руку в карман, но тотчас же выдернул ее обратно, как будто пальцы его коснулись оголенного электрического провода.

— Нет! — громко сказал Павел, — ты напрасно думаешь, что я суну голову в расставленные тобою сети. Того, что хочешь ты, я не должен хотеть!

Но тайный голос снова зашептал вкрадчиво:

— Ты просто боишься его. Ай-яй-яй! Взрослый мужчина. Открой и прочти. Ведь он же хотел этого! Докажи, что ты его не боишься!

— Нет, — закрыл глаза Павел.

— Не понижаю, — заметил тот же голос, — ничего не понимаю в твоем поведении. Ведь, это же не подглядыванье в замочную скважину. Он хотел, чтобы ты прочитал. Неужели тебе не ясно? А ты прочти и посмотри, чего хочет Молибден, но сделай так, чтобы этого не было.

Рука Павла опустилась в карман, пальцы схватили конверт. Резким движением Павел достал письмо и быстро выдернул листок бумаги из конверта, но тотчас же почувствовал, как горячая кровь брызнула к его щекам.

Ему стало душно.

Кинув письмо на диван, Павел выбежал из кабины.

Он прошел по коридору и остановился в застекленном проходе. Прижав пылающие щеки к стеклу, он глядел вниз на летящие под ногами поля и фруктовые сады, среди которых белели агропункты. От яркого солнца поля горели разноцветным пламенем, и люди, точно микроскопические частицы пепла, носились внизу, устанавливая машины, сверкающие никелем.

Павел вспомнил, что вот уже три года прошло с тех пор, как ему последний раз пришлось целый месяц жить и работать в агрогороде.

Рядом с Павлом стояла пожилая женщина, разговаривая с мальчиком, которого она, очевидно, сопровождала в детский санаторий. Мальчик был бледен и часто кашлял.

— Простудили где-то! — нахмурился Павел и мысленно поставил диагноз:

— Бронхит… Сильная форма… Три месяца лечения солнцем!

Разглядывая ребенка и женщину, Павел почему-то решил, что виновата в болезни мальчика именно эта женщина, которая, несомненно, не считается ни с какими правилами медицины. Он придвинулся ближе и подумал с неприязнью:

«Простудила мальчишку, а теперь болтает что-то. Подумаешь, как ему важно слушать ее болтовню».

Наклоняясь к мальчику, женщина старалась говорить ему прямо в ухо. Было невозможно разобрать все, что говорила она, но по отдельным словам, долетающим до Павла, он мог догадываться, о чем шла речь.

— Видишь? Видишь? — показывала женщина через стекло узловатым пальцем.

Внизу проплыло бетонное здание Волжской гидростанции. Гигантская плотина лежала поперек Волги, кутаясь в кружева яростной пены. Мальчик прильнул к стеклу, с любопытством вытягивая шею.

— А-а-а… О-о!.. рая… Третью пятилетку… Ангарская… это… ция… вторая по мощности…

Павел придвинулся ближе.

Женщина показывала на огромные площади, занятые заводами, которые тянулись к зеленеющей вдали городской черте.

— …мукомольные… салотопенные… мыловаренные… кожевенные… фабрики… обувные… овощные… фруктовые… крахмальные заводы… строительных материалов…

Она говорила об индустрии Средне-волжской области.

Павел зевнул.

В сущности говоря, такие женщины — плохие гиды. Ну что может понять мальчонка из этих объяснений? Да и знает ли она сама, почему Средие-волжская область превратились за. последние десятилетия в огромную фабрику по переработке сельскохозяйственного сырья?

Интересно, что сказала бы она, если бы ее спросить:

— А почему все это? Почему здесь такая индустрия, а в Нижне-волжской области — металлургическая и металлообрабатывающая промышленность?

Подобные люди способны целыми днями плавать в воспоминаниях. Пролетая над Карелией, —