Book: Музыка ветра



Музыка ветра

Карен Уайт

Музыка ветра

© Красневская З., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Часть первая

Пролог

Бофорт, Южная Каролина

Июль 1955 года


Вдруг что-то вспыхнуло, раздался взрыв, а следом содрогнулся липкий ночной воздух… на улице творилось что-то непонятное и жуткое одновременно. Эдит Хейвард моментально поняла: случилось страшное. Такое ощущение, будто чей-то зловещий призрак легкой тенью скользнул через порог пустого дома… или сам собой повернулся ключ в запертой на замок двери. Окна мансарды были распахнуты настежь, но понять происходящее было трудно. Эдит почувствовала, как у нее пробежал холодок по спине и перехватило дыхание. Она застыла, объятая ужасом. Случилось что-то страшное, снова мелькнуло у нее в голове, и кожа моментально покрылась пупырышками.

Она оторвала взгляд от разглядывания кисточки. Крохотная капля алой краски упала на накрахмаленный ночной пеньюар из белого хлопка, в который она только что нарядила куклу. Потом она взглянула на китайские колокольчики, которые сама смастерила из крохотных кусочков стекла, подобранных на берегу моря. Смастерила и повесила на улице прямо за окном, чтобы слушать музыку ветра. Но какая там музыка? Летом в Южной Каролине такая духота, что каждый звук, не успев набрать мощь, тут же замирает и гаснет в этом спертом воздухе. Колокольчики висели без движения вот уже несколько месяцев. Но сейчас вдруг тихо звякнули, будто какой-то невидимый порыв ветра потревожил голубоватые и зеленые стекляшки и они неожиданно задергались сами по себе, словно висельник на перекладине.

Эдит бросила испуганный взгляд на запертую дверь. А вдруг это муж вернулся? Он не любит, когда она запирает дверь на ключ. Снова начнет беситься. Синяки, умело поставленные на ее руках, весомое тому доказательство. Но синяки легко скрыть под длинными рукавами блузки. Хотя эти увечья уже успели впечататься не столько в кожу, сколько в ее память. Эдит машинально уронила кисть, даже не обратив внимания на то, что брызги алой краски обрушились на кукольный домик, обустройством которого она как раз занималась. Надо быстрее отпереть дверь, отнести кукольный домик и корзинку с рукодельными принадлежностями вниз, на кухню, и успеть управиться до того, как у Кэлхуна появится очередной повод закатить скандал из-за ее нерасторопности.

Но не успела Эдит соскользнуть с табуретки, как небо за окном вспыхнуло огненным заревом. Раздался мощный взрыв, и снопы искр посыпались в реку, мгновенно осветив и ее, и болота на другом берегу. Свет был таким ярким, что на какое-то время померкли даже звезды на небе. Вот необыкновенно яркий, ослепительный луч высветил на долю секунды китайские колокольчики. Казалось, он пронзил насквозь матовые стеклышки, которые продолжали болтаться в воздухе, мелодично позвякивая вопреки всему тому хаосу, который творился вокруг, и на земле, и на небе. Впрочем, небо, расцвеченное сотнями огней, казалось почти праздничным, каким оно бывает, когда запускают фейерверки. Мириады огненных шаров плавно скатывались сверху к воде и тут же превращались в клубы пара, стоило им только коснуться речной глади.

То там, то здесь на реке раздавались взрывы, но уже меньшей мощности и громкости. Их раскаты долетали до берега и неслись туда, где, словно скворечники, сгрудились крохотные лачуги, в которых жили рабочиемигранты. Ветхие крыши, лужайки размером с ладонь перед каждым домом, покрытые пожухшей от жары травой. Легкая добыча для ненасытной огнедышащей стихии. Эдит высунулась из окна почти по пояс и прислушалась. Вой пожарных сирен где-то вдалеке, истошные вопли людей, крики, стоны… И какой-то непонятный запах. В воздухе одновременно пахло паленым деревом и чем-то резким, острым, похожим на керосин или какое-то другое горючее топливо. Она вдруг вспомнила, что слышала гул самолета, когда работала над нарядом куклы. И почти сразу же земля как будто содрогнулась. Получается, что ей уже известно, что именно сыплется сейчас с небес.

Но тут она услышала, как громыхнуло уже рядом, прямо над ее головой. Что-то тяжелое покатилось по крыше, рухнуло вниз и упало прямиком в сточную канаву. Грохот прекратился, но можно лишь догадываться о том, что только что скатилось с крыши их дома и осталось лежать на заднем дворике.

Эдит опрометью ринулась из мансарды вниз. Здоровенные синяки на бедрах доставляли боль при каждом движении, но кое-как она все же преодолела один лестничный пролет, ведущий на второй этаж, туда, где находилась детская. А там безмятежно спал ее трехлетний сынишка СиДжей, мирно посапывал во сне, даже не подозревая о том, что сыплется на их головы с неба. Она схватила мальчика на руки вместе с одеяльцем, в которое он крепко вцепился обеими ручонками, прижала к груди, вдохнув в себя теплую испарину, исходящую от его тельца. Мальчик захныкал, но Эдит устремилась к выходу, не обращая внимания на его сонные всхлипы.

Она распахнула настежь парадную дверь и выбежала на крыльцо – широченное крыльцо под портиком, подпираемое с обеих сторон массивными колоннами. Остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание, и взглянула на другую сторону улицы, туда, где в ночной мгле змеилась река, вздыбленная клубами пара. Она увидела, как ее соседи толпами устремились к реке. Значит, то, что произошло, случилось не здесь, прямо у них на участках, а где-то дальше, в другом месте. Она тоже выбежала на улицу, но вместо того, чтобы присоединиться к толпе, развернулась лицом к дому и стала внимательно изучать крышу. Вдруг огонь уже начал пожирать и ее?

К счастью, никаких внешних признаков возгорания Эдит не заметила. Крыша как крыша, ничего необычного… Точно такая же, какой она увидела ее впервые, когда восемь лет тому назад переехала в дом мужа. Вспомнила, как она, стоя на берегу отвесного утеса, разглядывала эту темную крышу, которая, как ей показалось тогда, загородила собой все небо.

Прижимая к себе сынишку, который удобно устроился на ее плече, Эдит торопливо распахнула калитку, ведущую в сад, раскинувшийся вдоль проезжей части дороги, и двинулась вокруг дома, внимательно приглядываясь по сторонам. Интересно, что же это такое могло рухнуть с небес на крышу ее дома? А вдруг это «что-то» уже вовсю полыхает огнем? И что тогда ей делать? Пожалуй, единственное подсобное средство для тушения огня – это одеяльце сына, но его явно будет недостаточно. А может, и не надо приниматься за тушение? Лучше подождать, пока огонь перекинется и на сам дом, а потом стоять и наблюдать за тем, как он горит и превращается в пепел, сгорая дотла.

Она внимательно оглядела свои цветники: единственное хобби, которое поощрял ее муж. В саду приятно пахло лимонами и чайными оливами. Их аромат был настолько силен, что почти перебивал едкий запах гари, который волнами долетал сюда с реки. Круглый диск луны неотступно следовал за ней по дорожке, вымощенной белым известняком. Она миновала свой розарий, заросли кустарника буддлейи, которые окружили дом со всех сторон. Быть может, искомое ею «что-то» упало именно сюда, в эти заросли.

Внезапно нога ее уперлась во что-то твердое и тяжелое, а ведь у нее на ногах всего лишь легкие домашние шлепанцы. Она вздрогнула от неожиданности и тут же замерла в ужасе при виде оторванной руки, зажавшей в крепко стиснутом кулаке розу. Эдит инстинктивно прижала свободную руку к сердцу, пытаясь остановить бешеное сердцебиение. И тут до нее дошло, что это всего лишь часть мраморной статуи. Статуя святого Михаила, она всегда стояла у них в саду, с тех самых пор, как она ее тут сама поставила, когда поняла, что в этом доме ей постоянно нужен защитник и заступник. И святой Михаил всегда был рядом с ней, неотступно наблюдая за тем, как она возится в саду со своими цветами. Словом, незримо присутствовал в ее жизни.

И вот, судя по всему, статуя разлетелась вдребезги. Приглядевшись повнимательнее, она обнаружила, что чуть поодаль на дорожке среди груды поломанных веток дуба валяется голова скульптуры. Святой Михаил слепо таращился пустыми глазницами в небо, залитое лунным светом. Эдит сделала еще один шаг вперед по направлению к обломкам и снова споткнулась о что-то твердое и непонятное, сокрытое в тени благоухающих самшитовых деревьев.

Вопли новых сирен влились в какофонию звуков, царящих вокруг. Кажется, весь их городок уже стоит на ушах. Но Эдит была всецело занята своими поисками. Опустившись на колени прямо на дорожке и не обращая внимания на шум, она принялась шарить по земле руками, и тут взгляд ее выхватил из темноты коричневый кожаный чемодан, который стоял торчком прямо перед нею. Чемодан в ее саду! Такое впечатление, будто какой-то нежданный гость вот-вот позвонит в дверь ее дома.

СиДжей нервно заерзал на ее плече, а она между тем лихорадочно соображала, что делать с этой находкой. Не оставлять же чемодан здесь, на улице. Она еще крепче обхватила сына левой рукой и прижала к себе, превозмогая резкую боль, которая прокатилась по всей грудной клетке. Синяки снова напомнили о себе. Правой же рукой она взялась за ручку чемодана и слегка приподняла над землей, прикидывая, сколько он может весить. К счастью, чемодан оказался гораздо легче, чем она предполагала. Эдит подхватила чемодан и медленно побрела к черному входу, кое-как вскарабкалась по ступенькам крыльца, открыла дверь и вошла на пустую кухню.

Пристроив сынишку в детский манеж, Эдит погрузилась в изучение коричневого чемодана. Итак, большая дыра в нижнем левом углу. Навесные петли тоже сильно покорежены, но не сломаны. Словом, общее состояние вещи вполне сносное. Получается, что те сломанные ветки дуба, которые образовали целую кучу на земле, порушились еще до того, как чемодан упал на крышу. На ручке чемодана болталась бирка с фамилией пассажира, приковывая к себе внимание и буквально умоляя взглянуть на нее повнимательнее.


Надо звонить в полицию. Сообщить им, что у нее имеется вещественное доказательство чего-то очень страшного, что случилось сегодняшней ночью в небе над Южной Каролиной. Вдруг кто-то из пассажиров выжил и сейчас занят поисками именно этого чемодана? А чемодан в это время преспокойно лежит себе на полу ее кухни. Однако… Эдит вдруг почувствовала некое внутреннее сопротивление. Она и сама не смогла бы объяснить себе, почему ей не хочется звонить в полицию и почему пока лучше все оставить как есть. Пожалуй, завеса таинственности вокруг всего случившегося даже слегка щекотала ей нервы. Она почувствовала, как в ней снова просыпается прежний бунтарский дух, который за годы замужества она научилась хорошо прятать от окружающих.

Эдит поджала губы и с самым решительным видом нажала на кнопку замка. А вдруг чемодан откроется? Вдруг защелка сработает сама собой? Но что, если замок повредился при падении чемодана и сейчас вообще не откроется? Вот тогда уж точно придется звонить в полицию.

Эдит услышала легкий шум из манежа и повернулась. СиДжей безмолвно наблюдал за матерью своими широко распахнутыми голубыми глазами.

– Мама?

Эдит ласково улыбнулась сынишке.

– Все хорошо, моя радость! Ложись опять на спинку и спи, ладно?

– Чемодан, – констатировал мальчонка после секундной паузы, засовывая себе в рот большой палец. Уж сколько раз ей доставалось за эту вредную, по мнению отца, привычку сынишки от Кэлхуна, который требовал, чтобы она отучила ребенка сосать собственный палец.

– Да, мой дорогой. Это чемодан. А сейчас ложись и спи.

Но мальчик остался стоять, продолжая внимательно наблюдать за тем, что она делает. Что ж, своим упрямством СиДжей пошел в нее, и Эдит совсем не хотелось душить в своем ребенке этот бунтарский дух.

– Хорошо! Можешь посмотреть за тем, чем я тут занимаюсь, какое-то время. Если хочешь… Я отлучусь на минутку, ладно?

Эдит поцеловала сынишку в покрытый испариной лоб и, выбежав из кухни, заторопилась к парадной двери. Осторожно приоткрыла ее и выглянула на улицу. Больше всего на свете она боялась неожиданного возвращения мужа. Даже толпа разгневанных людей, устремившихся на поиски блуждающего невесть где чемодана и марширующих к ее дому, напугала бы гораздо меньше. Запах гари и дыма ударил в нос. Шум тоже стал еще сильнее. Небо озарялось зловещим оранжевым светом, выхватывающим из темноты поля за рекой, засеянные окрой, и арбузные бахчи. Сирены продолжали выть на все голоса, буквально раздирая на части ночную темень.

Эдит снова нырнула в дом, закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ. И поспешила на кухню, где ее поджидал найденный чемодан. Бросив мимолетный взгляд на СиДжея, который продолжал сосредоточенно обсасывать свой палец, внимательно разглядывая все вокруг отцовскими глазами, Эдит взялась за чемодан и потрогала рукой бирку, пытаясь прочитать фамилию пассажира и его адрес. Но влага уже успела проникнуть внутрь пластиковой обертки, предохраняющей целостность бумажной бирки. В результате чернила расплылись и буквы стали почти нечитаемыми. Во всяком случае, адрес ей так и не удалось разобрать. С большим трудом она прочитала только имя: Генри П. Холден. Внимательно оглядев ручку чемодана, она увидела на ней монограмму, выбитую крупными золотыми буквами: ГПХ. Эдит попыталась представить себе облик потенциального владельца чемодана: мужчина средних лет, в темном костюме и шляпе, летел куда-то по делам. Женат. Дома его наверняка дожидаются жена и ребенок. Она вдруг подумала о том, каково это узнать, что твой муж погиб в авиакатастрофе. Интересно, кто сообщит близким о его гибели? Но вдруг он остался в живых? А можно ли вообще уцелеть, свалившись с неба на землю?

Она машинально нажала на кнопку замка, и он тут же сработал и открылся. Хороший знак, подумала Эдит и принялась открывать боковые замки. Один тоже открылся с первого раза, с другим, тем, что находился рядом с искореженным углом чемодана, пришлось повозиться, покрутить его в разные стороны. Но наконец и с этим замком было покончено.

Эдит водрузила чемодан на кухонный стол и распахнула крышку, потом отстегнула разделительные прокладки и сдвинула их в сторону. Чемодан был набит до отказа. Аккуратные стопки белых накрахмаленных и наутюженных мужских сорочек к вечерним костюмам, несколько пар брюк, стопка таких же белоснежных маек, еще одна стопка батистовых носовых платков, несколько шляп-котелков. Вещи были упакованы так плотно, что даже при падении чемодана с высоты ничто не смялось и не выпало со своего места.

Эдит уловила легкий запах знакомого моющего средства. Она и сама пользуется этим же средством при стирке. Такое чувство, словно вещи, лежавшие в чемодане, она совсем недавно пропустила через собственную стиральную машину. Само собой, чемодан паковала женщина, видно с первого же взгляда. Эдит невольно улыбнулась своей догадливости, но тут же спохватилась и моментально посерьезнела, представив себе на мгновение безжизненное лицо женщины, медленно бредущей по темному коридору туда, где стоит телефон, уже буквально раскалившийся от количества звонков.

Эдит снова окинула пристальным взглядом ворох одежды. От ее зоркого глаза не ускользнула ни одна мелочь: плотность рубашечной ткани, качество тончайшего батиста носовых платков. А из какого шикарного габардина пошиты брюки этого незнакомого ей Генри Холдена. И какое безукоризненно чистое и аккуратное у него все исподнее. Каждый носовой платок украшен искусно вышитой ярко-красными нитками монограммой: все те же буквы – ГПХ. Да, все свидетельствует в пользу того, что чемодан принадлежит человеку, который отправился в деловую поездку. Но когда она внимательнее пригляделась к содержимому чемодана, то одна вещь сразу же напрягла ее. Во всяком случае, ее отсутствие сразу же бросалось в глаза.

Когда-то Кэлхун признался жене, что в ней его в первую очередь привлек ее аналитический склад ума. Впрочем, чему удивляться? Единственный ребенок полицейского детектива-вдовца. И вот красавец адвокат Кэлхун Хейвард появляется в их небольшом городке Уолтерборо для участия в каком-то судебном процессе. Лучше бы ей на момент их первой встречи притвориться такой несмышленой дурочкой. Потому что, как выяснилось уже потом, именно такая женщина ему и была нужна. Дурочка без каких-либо там умственных задатков и дополнительных опций.

Между тем СиДжей заснул в своем манеже, прямо стоя. Его головка свесилась вниз, почти касаясь перила. Но палец он продолжал упорно держать во рту. Эдит бросила лихорадочный взгляд на циферблат круглых металлических часов, висевших над раковиной. Кэлхун мог появиться в любую минуту и обнаружить, что, во-первых, входная дверь заперта, а во-вторых, на кухонном столе валяется чужой чемодан, явно принадлежащий какому-то мужчине. Интересно, где сейчас находится ее муж? И с кем? Наблюдал ли он крушение самолета собственными глазами? Соизволил ли побеспокоиться о том, где сейчас его жена и сын и что с ними?



Эдит поспешно вернула разделительные прокладки на прежнее место и снова пристегнула их. Получилось не с первой попытки, ибо она действительно очень спешила, даже руки стали немного трястись. Так все же что показалось ей странным при созерцании содержимого чемодана? Что не так? Несессер! Ну конечно же! Она не обнаружила в чемодане несессера с мужскими косметическими принадлежностями. А какой же мужчина отправится в командировку без этого обязательного атрибута? Крем для бритья, бритвенный прибор и прочее… Она снова сдвинула прокладки в сторону и взглянула на аккуратно уложенные стопки носильных вещей, потом принялась изучать крайнюю стопку, в которой вещи немного сбились в сторону. Она отодвинула стопку к самому бортику чемодана и увидела небольшой карман сбоку. Как раз туда легко бы мог поместиться мешок с косметическими принадлежностями. Но его там не было. Эдит в задумчивости прикусила губу. Может, мистер Холден извлек его из чемодана перед тем, как сдать чемодан в багаж? Решил, что кое-что может понадобиться ему во время полета.

Эдит мысленно улыбнулась. Вопросы, вопросы… В свое время именно отец научил ее задавать несметное количество вопросов по любому поводу. С тех давних пор пытливость и любознательность стали частью ее натуры. И это сильно помогало ей в жизни и даже спасало до некоторой степени. Особенно когда после нескольких неудачных попыток забеременеть, окончившихся выкидышами, муж стал стремительно терять всякий интерес к ней. По-видимому, он уже успел полностью разочароваться в их браке. И тогда, вопреки осуждению друзей, категорическому неприятию мужа, она рискнула и обратилась в местное отделение полиции. Предложила им свои услуги в качестве художника, обладающего не вполне обычными талантами. Этот шаг позволил ей сохранить себя как личность.

Не обращая внимания на рев сирен, не замечая того, как бежит время, Эдит решительно принялась снова перетряхивать все содержимое чемодана, перекладывала стопки белья с места на место, потом начала обследовать крышку чемодана и его верхнюю часть, после чего перешла к днищу. Ничего! Пакет с косметическими принадлежностями отсутствует. Она уже была готова бросить затеянные поиски, но тут ее пальцы, перебирающие очередную стопку белья, уперлись в что-то более плотное, чем просто ткань. Стараясь не сильно нарушить порядок, царящий в чемодане, она просунула руку в самую средину стопки и извлекла оттуда три пары темных носков, аккуратно скрученных в три небольших клубка, а между ними – небрежно свернутый конверт. Письмо!

Какую-то долю секунды Эдит колебалась, но потом, отбросив все сомнения в сторону, взяла конверт в руки и достала письмо. Она поднесла листок ближе к свету. Дорогая, плотная на ощупь бумага, судя по всему, самого высокого качества. Похоже на фирменный бланк известной фирмы Крейн. Вон и водяные знаки в форме журавлей проступили на свету. Конверт не был заклеен, но кто-то несколько раз сложил его и сильно примял изгибы своими пальцами. Кто? Он или она? Она распрямила конверт и перевернула его к себе лицевой стороной. Там красовалось лишь одно-единственное слово, написанное черными чернилами тонким изящным почерком.

Любимому.

Эдит замерла, соображая, сколь далеко она имеет право заходить в своих необычных поисках. Впрочем, она уже и так переступила грань дозволенного, открыв чужой чемодан. Так стоит ли волноваться обо всем остальном? Недрогнувшей рукой она развернула само письмо и принялась за его чтение. Короткие строчки были написаны тем же элегантным почерком, что и надпись на конверте.

Прочитала и какое-то время еще пялилась на буквы и слова оцепенелым взглядом до тех пор, пока строчки не стали расплываться перед глазами, а буковки прыгать в разные стороны. Наконец письмо само собой выскользнуло из ее пальцев, будто рукам уже стало трудно сдерживать вес написанных слов. Она не сделала ни малейшей попытки подхватить его и с безучастным видом проследила за тем, как оно спикировало за новенький белоснежный холодильник, который привезли к ним в дом на прошлой неделе, – такая неуклюжая попытка Кэлхуна загладить свою очередную вину. Дескать, он просит у нее прощения. Эдит не попыталась извлечь письмо из-за холодильника, желая в эту минуту лишь одного: чтобы то, что она только что прочитала, исчезло из ее памяти с такой же легкостью, как исчезло из поля ее зрения само письмо.

Она не помнила, как долго простояла в таком столбняке, бесцельно разглядывая небольшую трещину на черно-белой виниловой плитке, которой был вымощен пол на кухне. Трещина как раз пролегла у края сверкающего своей белизной холодильника. Но тут зазвонил телефон в холле. Ее словно подбросило на месте. Мельком взглянув на спящего сынишку, она заторопилась на звонок.

– Эдит! Это Бетси! Рада услышать твой голос. Мы все побежали к реке, но там мы не увидели ни тебя, ни Кэлхуна. И тогда мы с Сидни испугались за вас. С вами все в порядке?

– Все в полном порядке! – ответила Эдит в трубку, сама поражаясь тому, с каким спокойствием она разговаривает. – Кэлхун сегодня допоздна задерживается на работе. А я дома одна.

Оказывается, как же просто лгать, мелькнуло у нее. Слова сами собой срываются с ее губ, никаких усилий. Она продолжила в том же безмятежном тоне:

– Я не хотела тревожить СиДжея. Ему нездоровится последние дни, а тут он как раз уснул и спал крепким сном. Даже не проснулся, когда раздался взрыв.

– Это самолет взорвался прямо в воздухе! – визгливым тоном выкрикнула Бетси. Обычно такую громкость голоса она приберегает для пересказов всех соседских сплетен. – Говорят, просто взял и взорвался. Сидни полагает, что, скорее всего, возникла какая-то неисправность в двигателях. Но ты же и сама понимаешь, какая опасная штуковина все эти самолеты. Лично я всегда предпочитаю ездить поездом. Вот и на прошлое Рождество я отправилась навестить родителей в Джексоне именно поездом. Помню, Сидни тогда еще уговаривал меня лететь туда самолетом. Пожалуй, после сегодняшней трагедии он язычок-то прикусит и не станет больше говорить, что я была не права. Такая трагедия… Столько людей…

Голос ее сорвался, и на другом конце провода установилась тишина.

– Да, ужасно! – согласилась с соседкой Эдит, все еще ощущая на коже своих рук прикосновение чужих вещей. И этот пронзительный звонок телефона в темной прихожей. Элегантный почерк, которым написано письмо. Все смешалось. Она почувствовала, как у нее сдавило горло, будто его с силой сжали пальцы того, кто написал это странное письмо. – Неужели никто не выжил?

– По мнению Сидни, это просто нереально. Он как раз прогуливался с нашим псом, когда все это случилось, и видел крушение своими глазами. Говорит, взрыв случился прямо в воздухе, высоко-высоко в небе. Но власти, тем не менее, уже наладили поисковые работы. Множество мужчин, вооружившись фонариками, обходят сейчас окрестные поля, пойму реки, болота, в надежде отыскать тех, кто выжил. Вдруг есть хоть малейшие признаки жизни… Тогда поисковики мгновенно просигнализируют о своей находке с помощью фонариков…

Бетси снова умолкла. Она была соседкой Эдит. А еще ее неизменной партнершей по игре в бридж. Ее муж, Сидни Уильямс, был их семейным адвокатом. Собственно, этим и ограничивались точки соприкосновения между соседями. Бетси нравилось жить легко, скользить, так сказать, по поверхности, избегая острых углов и не создавая себе лишних проблем. Ей категорически претило все, что побуждало взглянуть на окружающую жизнь незашоренным взглядом и увидеть ее такой, какая она есть на самом деле. Бетси твердит всем подряд, что Эдит – ее лучшая подруга. И тем не менее расспроси ее поподробнее, и выяснится, что она ничегошеньки не знает о своей «лучшей подруге». Разве что с трудом вспомнит, какие цветы Эдит любит больше всего, да еще скажет, что подруга категорически не приемлет шоколад.

– Нашли тело, – снова заговорила она в трубку глуховатым голосом. – Какое-то время тому назад обнаружили. Сидни немедленно отправил меня домой. Но я дома места себе не нахожу… Что, если я сейчас к тебе прибегу?

– Не стоит! – слишком поспешно отреагировала Эдит на предложение соседки. Каково это будет, если та сейчас заявится сюда и увидит чужой чемодан на кухне? – Я тут совсем замоталась с СиДжеем. Просто валюсь с ног от усталости. Вот он заснул, и я пойду прилягу. Наверняка Кэлхун тоже прочесывает местность вместе с остальными мужчинами. Когда вернется домой, тогда и сообщит мне все подробности.

На другом конце провода повисла короткая пауза. Эдит представила себе, как недовольно поджала губы соседка, обескураженная отказом.

– Хорошо! Иди, отдыхай. Но если тебе понадобится моя помощь, немедленно звони. Я приду тотчас же.

Эдит попрощалась и осторожно положила трубку на рычаг. И тут же услышала громкие голоса на лужайке перед домом. В дверь позвонили. В первую секунду она опрометью ринулась на кухню и тут же остановилась, растерянно соображая, что ей делать. Ясное дело, это не муж. Кэлхун, обнаружив, что дверь на замке, принялся бы барабанить в нее что есть сил. Она мельком взглянула на закрытую дверь, ведущую на кухню, потом разгладила юбку, слегка поправила волосы, заложив непослушные пряди за уши, и пошла открывать парадную дверь.

На крыльце терпеливо дожидались двое полицейских, теребя свои шляпы в руках. У нее мгновенно все поплыло перед глазами, стоило ей только взглянуть на их начищенные до блеска башмаки, в которых отражался свет от фонаря, висящего под портиком. Главное сейчас – не свалиться в обморок. Хоть бы кое-как уцепиться за перила портика. Но как? Как они узнали про чемодан?

– Миссис Хейвард? – поинтересовался у нее младший по званию офицер, тот, что стоял слева. Его лицо показалось ей смутно знакомым, но она никак не могла сфокусировать на нем свой взгляд.

Она попыталась изобразить на лице некое подобие улыбки и нервно сглотнула комок, подступивший к горлу.

– Слушаю вас! – сказала она и втянула в легкие как можно больше воздуха. Воздух был влажным, с явным привкусом дождя. Но она еще на кухне успела заметить, что луна и звезды куда-то исчезли, спрятались за тучи, словно им было неловко освещать сверху всю ту картину бедствия, которое воцарилось сейчас на земле. Она услышала мерный перестук капель дождя, падающих на вымощенную камнем дорожку, ведущую к парадному крыльцу. Крона дуба, затенявшая своей листвой большую часть дворика перед домом, тоже мрачно шумела на ветру, заглушая громкое сердцебиение, от которого, казалось, у нее вот-вот лопнут барабанные перепонки. – Что вам угодно?

Эдит понимала, что долг вежливости требует, чтобы она пригласила полицейских в дом. И одновременно она знала, что этого точно нельзя делать, ни под каким предлогом.

Но вот какая-то фигура выступила из глубины портика. Мужчина подошел к ним поближе, туда, где уже было светло, и Эдит узнала в нем полицейского капеллана. А этот что здесь делает, удивилась она мысленно и инстинктивно прищурилась.

– Эдит? – Капеллан сделал еще один шаг к ней навстречу. Его лицо оказалось совсем близко, настолько, что она смогла даже разглядеть глубокие складки, которые залегли в уголках его губ. Такие две бороздочки, похожие на шрамы от ранения, полученного на войне. Мужчина смотрел на нее участливым взглядом. – Боюсь, у нас для вас плохие новости.

– Мама! – услышала она хныкающий голосок сына из кухни.

Эдит бросила испуганный взгляд на капеллана.

– Одну минуточку! Я только взгляну на своего сынишку…

Капеллан взял ее за обе руки. Эдит почувствовала, что его руки холодны как лед. Впрочем, и ее тоже.

– Произошла авария. Машину Кэлхуна обнаружили на Райбот-роуд. Она перевернулась и ударилась в дерево. Очевидец происшествия рассказал, что у него сложилось впечатление, будто водитель на какой-то момент утратил контроль над управлением. Видимо, его отвлек взрыв. – Капеллан немного помолчал. – Водитель… он погиб.

Эдит вдруг почувствовала необыкновенную легкость во всем теле, как это бывает при свободном падении откуда-то из-за облаков. Но недостаток кислорода сделал свое дело: мысли работали четко и – поразительно, но факт! – она была совершенно спокойна. И ничего не почувствовала, выслушав страшное известие. Абсолютно ничего!

– Он был в машине один?

Какое-то время мужчины смущенно переминались с ноги на ногу, растерянно глядя на вдову. Наконец второй офицер ответил на ее вопрос.

– Да, мэм.

Эдит молча кивнула в знак того, что ответ принят. Она вдруг почувствовала страшное облегчение от того, что все эти люди явились к ней домой вовсе не из-за чемодана. СиДжей снова позвал ее из кухни, отвлек на долю секунды от созерцания мигающих огоньков вокруг. Она понимала, что ей следует что-то сказать этим людям, сделать вид, что гибель Кэлхуна потрясла ее, но как, если на самом деле она испытывает лишь облегчение? Вместо это она вдруг вспомнила, как сжимала холодную руку умершей матери своими руками, а отец в это время говорил ей, что наконец-то страдалица избавилась от боли. Эдит невольно всхлипнула и тут же торопливо прикрыла рот рукой.

– Чем я могу помочь вам? – снова обратился к ней капеллан. – Может, пригласить кого-нибудь, чтобы побыли с вами?

Она энергично затрясла головой, стряхивая слезинки, выкатившиеся с глаз.

– Нет. Спасибо. Со мной все в порядке. Сейчас мне нужно побыть одной… вместе со своим сыном. Я свяжусь с вами утром для решения всех остальных дел. Спасибо, господа.

С этими словами она захлопнула дверь прямо перед носом у ошарашенных полицейских. Последнее, что она успела заметить, так это глаза капеллана, и в них она прочитала, что тот знает все. И все понимает.

Дождь между тем усилился. Прижавшись лицом к запертой двери, Эдит мучилась чувством вины и раскаяния. Ну почему вместо того, чтобы горевать о погибшем муже – один, на пустынной дороге, в полной темноте, – мысли ее всецело заняты тем письмом, которое упало за холодильник? И той женщиной, которая написала это письмо. Эдит даже почувствовала некое странное родство с этой не знакомой ей женщиной. Как-никак, а она невольно стала обладателем тайны, которой та женщина ни с кем не собиралась делиться. Что ж, эту тайну Эдит унесет вместе с собой в могилу.

Она наконец оторвалась от двери, и в эту минуту мощный порыв ветра сотряс весь дом. Ветер был такой силы, что сами собой распахнулись ставни на окнах второго этажа, а ветви старого дерева с глухим стуком ударились о крышу портика. Она заторопилась на кухню под завывание ветра и бренчание китайских колокольчиков, которые своим жалобным перезвоном дополняли общую какофонию звуков, которыми полнилась эта страшная ночь. Будто молятся, мелькнуло у нее, за души тех усопших, которые сейчас отправились в свое последнее странствие – на Небеса. Эдит невольно поежилась от этих мыслей, несмотря на влажную духоту, царящую в воздухе. А потом закрыла глаза и снова вслушалась в траурную «мелодию ветра», которую исполняли стеклянные колокольчики.

Глава 1. Мерит

Бофорт, Южная Каролина

Май 2014 года


Пожар можно остановить тремя способами: израсходовать все топливо, подпитывающее огонь, или изолировать его, подавить источник возгорания, перекрыть доступ кислорода к огню. Всякий раз, когда Кэл уставал от работы или был чем-то расстроен, он начинал твердить про себя, словно молитву, всякие факты и сведения, которые узнал еще во время учебы в академии. И иногда это срабатывало и помогало. Наверное, поэтому я тоже переняла у него эту привычку уже после того, как его не стало.

Мой рациональный склад ума, логика мышления, присущая людям, которые занимаются организационной работой и кураторством, помог мне избавиться от мысли о том, что моя позаимствованная у покойного мужа привычка есть не что иное, как такая своеобразная просьба о прощении. Просьба, так и оставшаяся без ответа… Ибо что бы там ни твердили мне коллеги Кэла, в глубине души я была уверена, что его гибель не была несчастным случаем. Ведь он же профессиональный пожарный. Входить в горящее здание было его привычной работой. Конечно, иногда случалось непредвиденное. Например, обрушивалась крыша здания и пожарные оказывались в западне. Но и тогда они все равно спасались, а вот Кэл, оказавшись в аналогичных обстоятельствах, погиб. Никаких объяснений относительно того, почему это случилось, так и не последовало. Я взглянула на номер дома, красующийся на массивном дверном проеме. Старинный кирпичный дом, входная дверь выкрашена в белый цвет. Вроде адрес тот же, что и на конверте с логотипом юридической фирмы Уильямс, Уиллинг энд Уайт, 702 Бей-стрит. Какое-то время я молча созерцала латунные цифры номера дома, словно все еще не в силах уразуметь очевидное. Как это я могла оставить свой дом и ринуться бог знает куда, за тысячу миль от родных мест?

Потом медленно поднялась по трем ступенькам крыльца, все время одергивая юбку вниз, чтобы она полностью закрыла глубокий шрам на передней части правой ноги. Подойдя вплотную к двери, с силой потянула на себя массивное латунное кольцо. Открыть тяжеленную дверь мне удалось только двумя руками. Переступила порог и очутилась в хорошо обставленной приемной. Судя по всему, когда-то здесь располагалось фойе шикарного дома. Старинный наборный паркет из сосны натерт до блеска. Впрочем, все равно проступают следы от сотен каблуков и подошв, ступавших по этому паркету на протяжении столетий, что тоже придает своеобразный шарм всему помещению. Половицы слегка поскрипывают под моими ногами, пока я иду к огромному письменному столу из красного дерева, за которым восседает женщина средних лет.



Латунная табличка на столе извещает посетителей, что женщину зовут Донна Дайфлой. Она взглянула на меня и приветливо улыбнулась. Слегка тряхнула копной белокурых волос, уже тронутых сединой, и тотчас же заискрились крохотные камешки, украшающие оправу ее очков «кошачий глаз», поймав в себя луч света от настольной лампы. Она снова растянула рот в улыбке: губы накрашены ярко-розовой помадой. Я впервые пожалела о том, что не накрасила губы сама. Хотя бы губы, тем более оказавшись на самом Юге.

– Чем могу быть полезна? – поинтересовалась у меня женщина.

– Я приехала на встречу с мистером Уильямсом. У меня назначено на одиннадцать часов утра.

Она скользнула взглядом по моей темно-синей юбке и белоснежной блузке. Взглянула на лицо без всяких признаков косметики, и все это время улыбка продолжала блуждать по ее лицу.

– Вы ведь Мерит Хейвард? – спросила она с таким видом, будто мое имя ей уже давно знакомо.

Я кивнула.

– Да, это я. Я приехала рановато, но могу подождать.

Женщина поднялась из-за стола.

– Мистер Уильямс ждет вас. Проходите. Сюда, пожалуйста.

Она повела меня по коридору, устланному тяжелой ковровой дорожкой, которая полностью скрадывала звуки шагов. На мгновение замерла перед массивной дубовой дверью и неожиданно обронила:

– Всей душой сочувствую вашему горю. Я помню Кэла с тех самых пор, когда он был еще совсем ребенком. Такой славный был мальчуган.

Минуло уже почти два года после гибели Кэла, и ее запоздалые соболезнования немного удивили меня. Как и то, что она назвала его «славным мальчуганом». «Славный мальчуган» вырос, и едва ли кто-нибудь рискнул бы назвать его «славным». Привлекательный внешне мужчина с тяжелым, непробиваемым характером. Да, он был сильным и ловким, мог вскарабкаться по пожарной лестнице на любую высоту для того, чтобы спасти людей, вынести их живыми из горящего здания. Зато в груди вечно кипящая лава злости, ожидающая того момента, когда ей будет позволено выплеснуться наружу. Такой бикфордов шнур, готовый вспыхнуть в любую минуту.

– Спасибо, – сдержанно отвечаю я, сожалея о том, что не могу ответить этой приветливой женщине любезностью на любезность: сказать, к примеру, что Кэл тоже помнил мисс Дайфлой и всегда вспоминал о ней с теплотой. Чего не было, того не было. Он никогда не рассказывал мне о мисс Дайфлой. Собственно, он ничего не рассказывал мне и о своей семье или о Бофорте. А сама я и не спрашивала. Мы с ним как бы заключили такую честную сделку: я тебя не расспрашиваю о твоей родне, а ты не задаешь мне лишних вопросов уже о моих родственниках. Да, неловко все получилось. Я смущенно отвожу глаза в сторону. Мисс Дайфлой открывает дверь в кабинет и отступает, пропуская меня вперед. Огромный кабинет, все стены от пола до самого потолка заставлены книжными стеллажами. На них – обилие необходимой литературы по юриспруденции, своды законов и кодексов, тяжеленые тома в нарядных кожаных переплетах. На стене сбоку – множество дипломов и сертификатов в красивых рамочках. Такое своеобразное украшение для делового помещения. Огромный письменный стол, пожалуй, даже побольше того, что стоит в приемной, и такой же винтажный, как и все остальное в этом доме, включая и сам дом. Стол стоит подле высокого эркерного окна, обращенного на проезжую часть улицы и слегка нависающего над тротуаром.

Из-за стола навстречу мне поднимается седовласый мужчина за шестьдесят. Типичный адвокат, если судить по внешнему облику. Очки в тонкой металлической оправе, белоснежная шевелюра, вязаный кардиган, трубка, сильный запах табачного дыма. Он обходит стол, идет ко мне и берет обе мои руки в свои большие лапищи.

– Миссис Хейвард! Рад познакомиться с вами лично! Позвольте мне еще раз выразить вам свои самые искренние соболезнования.

Как и его секретарша, он произносит мое имя так, как это делает человек, кому это имя хорошо знакомо. Вполне возможно, он тоже помнит Кэла ребенком. Он подводит меня к креслу напротив письменного стола, ждет, когда я устроюсь в кресле, и лишь затем возвращается на свое рабочее место. В кабинете повисает короткая пауза. Мистер Уильямс явно ожидает, что я заговорю первой.

Я немного нервничаю и с глуповатой улыбкой выпаливаю первое, что мне приходит на ум.

– А я и понятия не имела, что Кэл родом из Бофорта. За все те семь лет, что мы прожили с ним вместе, он ни разу не заговорил со мной о своей семье… Или о том, что он рос здесь. Я даже решила, что у него вообще нет семьи. И никогда не было…

Многолетняя профессиональная выучка научила мистера Уильямса хорошо владеть собственными чувствами. Во всяком случае, после моих слов выражение его лица осталось невозмутимо спокойным: никаких эмоций. Разве что разгладил сразу обеими руками аккуратную стопку бумаг, лежавшую перед ним, позволив себе таким образом выказать, что мои слова его, мягко говоря, удивили. Но вот он слегка откашлялся и открыл рот.

– Хейварды – старинный род. Эта семья известна в наших краях со времен Революции.

– Да, вы уже говорили мне об этом, когда мы разговаривали по телефону. Сказали, что их дом был построен еще в семнадцатом столетии.

– Если быть абсолютно точным, то в 1791 году. Впрочем, с тех пор дом много раз перестраивался, многократно менял свой облик, расширялся за счет новых помещений. И сейчас он больше похож на такой классический особняк в стиле греческого Возрождения, чем на дом, построенный в традициях федеральной архитектуры с ее тяготением к георгианским традициям. Но в любом случае это самый настоящий памятник архитектуры. Потому-то бабушка Кэла и завещала этот дом внуку – она хотела, чтобы он по-прежнему оставался семейным достоянием. Разве могла она подумать, что Кэл уйдет из жизни раньше, чем она сама?

В его голосе я расслышала упрек и нервно сглотнула слюну, словно в том, что все так получилось, есть и моя вина.

– Да! Немного нелепо получается… Вы ведете разговор о фамильном доме Хейвардов со мной, в сущности, совершенно посторонним человеком.

Мистер Уильямс добродушно улыбнулся.

– Ну какая же вы посторонняя? Вы были женой Кэла. Уверен, он был бы только рад узнать, что родительский дом попал в хорошие руки. Ведь вы, если мне не изменяет память, к тому же еще и специалист в области старинной архитектуры.

Я почувствовала, что краснею.

– Вообще-то я всего лишь работала хранителем в небольшом музее в Мэне. Правда, я имею научную степень по истории архитектуры. Впрочем, из этого вовсе не следует, что я уж такой эксперт в чем бы то ни было.

Мистер Уильямс снова погладил рукой бумаги, лежавшие перед ним.

– И все же мы все здесь очень рады тому, что вы наконец приехали, и мы сможем прямо на месте уладить все формальности, связанные с оформлением наследства. Как я уже говорил вам по телефону, местное Историческое общество, которое занимается в том числе и изучением родословных жителей Бофорта, проявляет повышенный интерес к вашему дому. Они хотели бы приобрести его у вас, чтобы организовать на его базе музей архитектуры и домашнего быта. Но, разумеется, распоряжаться и самим домом, и его содержимым – это исключительно ваше право. Хотя я не сомневаюсь, что вы или кто-то в вашем ближайшем окружении вполне отдаете себе отчет в том, что этот дом не является простым объектом купли-продажи и его ценность не может быть измерена одними только деньгами.

– Я собираюсь жить в этом доме, – снова выпалила я невпопад довольно громким голосом, словно эта несуразная мысль только что пришла мне в голову. Но у меня между тем имелись вполне веские причины для такого скоропалительного решения. Я ушла с работы, продала свой дом и уехала из Мэна. Столько несчастий навалилось на меня за последнее время. Порой я сама удивляясь тому, как можно еще жить, постоянно барахтаясь в пучине отчаяния.

Мистер Уильямс снова откашлялся.

– Наверное, в нашем телефонном разговоре я не совсем полно обрисовал вам всю ситуацию. – Он замолчал, словно опасаясь, что может ненароком выболтать лишнее. Затем продолжил после минутной паузы: – Мисс Эдит жила затворницей. Не припомню, чтобы за два последних десятилетия кто-то из посторонних переступал порог ее дома. Я имею в виду, после того как отсюда уехал Кэл. Последний раз я видел мисс Эдит где-то за месяц до ее смерти. Она приходила ко мне, чтобы еще раз обговорить все подробности, связанные с завещанием. На тот момент она уже знала, что серьезно больна, а потому хотела оставить после себя полный порядок во всех бумагах.

Мистер Уильямс замолчал, видно, ожидая от меня какой-то реакции. Я слегка заерзала в кресле. Но я ведь уроженка Новой Англии, а у нас принято больше молчать, чем говорить.

Адвокат снова откашлялся.

– Есть еще кое-что, что я хотел бы обсудить с вами лично. Несмотря на то что мисс Эдит оставила Гиббсу крупную сумму денег, что касается дома и всего того, что в нем, то эта часть наследства должна была отойти к Кэлу, как к старшему. Но Гиббс тоже вырос в этом доме, вот потому я и беру на себя смелость обратиться к вам вот с такой просьбой. Быть может, вы позволите ему взять из дома пару вещей, что-то из мебели, на память? Разумеется, он готов возместить вам стоимость этих вещей деньгами. А они дороги ему как память о детстве.

– Гиббс?

– Ну да! Это брат Кэла. Он на десять лет младше его.

По всей вероятности, удивление, которое разлилось по моему лицу, озадачило моего собеседника. Во всяком случае, он посмотрел на меня растерянным взглядом.

– Так вы говорите, у Кэла был брат?

Лицо мистера Уильямса снова приобрело свое прежнее непроницаемое выражение. Все, что он позволил себе на сей раз, – это лишь слегка вскинул брови.

– Ну да! Он живет здесь, в Бофорте, практикующий детский врач. А разве Кэл… – Мистер Уильямс оборвал себя на полуслове. Слова, которые так и остались невысказанными, витали теперь в воздухе, издевательски наблюдая за мной со стороны. Каким же посмешищем выгляжу я в глазах этого незнакомца! И в какое посмешище превратился весь мой брак с Кэлом…

– Нет. Кэл ничего не рассказывал мне о своем брате, – ответила я, пытаясь скрыть охватившее меня чувство неловкости.

Мистер Уильямс снова улыбнулся и в эту минуту стал очень похож на такого доброго, ласкового дедушку, ублажающего своих внуков. Вполне возможно, он такой и есть. Хороший любящий дедушка.

– Прошу простить меня, миссис Хейвард, за некоторую навязчивость. Наша семейная фирма оказывает юридические услуги семейству Хейвардов вот уже на протяжении более четырех десятилетий. И тем не менее даже я не в курсе всех семейных тайн своих клиентов. Знаю лишь, что Кэл уехал из Бофорта неожиданно и, можно сказать, разбил сердце мисс Эдит этим своим поступком. Что послужило причиной столь скоропалительного отъезда, тоже не знаю. Мисс Эдит никогда не обсуждала со мной тему разрыва своих отношений с внуком. Простите меня еще раз. Я вовсе не намереваюсь вторгаться в вашу личную жизнь или в личную жизнь вашего покойного мужа. Но повторяю, я искренне рад, что вы приехали, чтобы урегулировать все вопросы, связанные с наследством Хейвардов. После чего вы сможете принять такое решение, которое покажется вам максимально приемлемым. Словом, как говорится в таких случаях, самое время закрыть тему раз и навсегда. Пусть все усопшие покоятся с миром. Не будем ворошить прошлое.

Мистер Уильямс продолжал смотреть на меня с доброжелательной улыбкой, но неприятный холодок пробежал по моей спине. Что значит «не будем ворошить прошлое»?

– Миссис Хейвард… Можно я буду называть вас просто Мерит?

Я молча кивнула в знак согласия. Приятно услышать свое имя произнесенным вслух. Словно я тоже уже стала частью этого незнакомого мне мира, заселенного чужими для меня людьми. Которые только что обрушили на меня море информации, кажущейся мне совершенно неправдоподобной.

– Так вот, Мерит! Мисс Эдит и моя покойная мать (ее звали Бетси), они были подругами. А я был для Кэла и для Гиббса чем-то вроде отца. Ведь они рано потеряли своих родителей, и один, и второй. Признаюсь вам как на духу, я любил их обоих, как своих родных детей. – Глаза мистера Уильямса затуманились. – Наверное, еще и поэтому мне очень хотелось лично встретиться с женщиной, которой наконец удалось обуздать нашего Кэла.

Я молча взглянула на свои руки. Слезы подступили к горлу.

– Боюсь, мистер Уильямс, я не смогла обуздать его. – А про себя подумала: разве можно обуздать вот этими руками ураган или какое другое стихийное бедствие? Я сделала глубокий вздох и помолчала, борясь со слезами. Мой собеседник терпеливо ждал. – Пожалуй, вернее будет сказать, что это я убила его.

ЛОРЕЛЕЯ

Макдоно, штат Джорджия

Май 2014

К своим тридцати шести годам Лорелея Первис Коннорс хорошо усвоила три основных жизненных принципа. Время – субстанция ускользающая, боль – вещь преходящая, а смерть не так уж и страшна, чтобы ее бояться. Последняя истина открылась ей давно, еще в молельных шатрах, куда постоянно таскала ее мама, когда она была совсем маленькой девочкой. Жизнь тоже научила ее относиться к смерти философски. Ведь когда умирает человек, которого ты любишь, то больше уже не надо переживать, что с ним случится завтра или послезавтра. В конце концов, все мы умрем в один прекрасный день. А уж если точно знаешь дату своего ухода в мир иной, так и гадать нечего. Ведь в вопросах жизни и смерти самое страшное – это неизвестность.

А еще Лорелея рано усвоила, что родиться в бедной семье вовсе не означает, что ты обречена прозябать в нищете всю свою оставшуюся жизнь. А уж если есть лицо и фигура, то не грех ими и воспользоваться. Ведь Господь на то и дал их тебе, чтобы ты уверенно шагала по жизни вперед. Да, все это важно, все это стоит помнить всегда, но не только эти прописные истины она записывала каждый день в свою «Тетрадь умных мыслей». Ведь в один прекрасный день она передаст тетрадь Оуэну. Но пока ему совсем ни к чему знать всю правду жизни во всей ее полноте. К примеру, догадываться о том, что с помощью таких физических данных, как у него, можно далеко продвинуться. Внешность у него действительно что надо. Пошел в нее! Да и с мозгами тоже все в полном порядке. Это у него от отца. Так что ее мальчуган обязательно должен преуспеть в этой жизни.

Она зашвырнула последнюю сумку с вещами на заднее сиденье их «линкольна-навигатора», попутно успев сломать длинный ноготь, покрытый пунцовым лаком. Оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что ее десятилетний сын находится вне зоны слышимости, после чего смачно ругнулась, разглядывая сломанный ноготь. Это же надо! Угораздило на ровном месте. Лорелея готова была расплакаться от досады. Конечно, это не самое страшное из того, что случилось с ней за последний год, но все же… Последняя, так сказать, неприятность в длинной череде других.

Когда она работала стюардессой в авиакомпании Дэлта, то страшно гордилась своими ручками и всячески ухаживала за ними. Впрочем, тогда она вполне справедливо полагала, что красивые руки – это часть ее профессии. Пассажиры всегда осыпали ее комплиментами. Вот и Роберт сказал когда-то, что первое, на что он обратил в ней внимание, – это ее руки. Он был таким красавчиком в своей летной форме, но она, тем не менее, лишь отмахнулась от его комплиментов, хотя и знала, что он обязательно пожалуется на нее остальным девчонкам. Кажется, его тогда действительно задело за живое, что она не поверила в искренность его слов. А спустя всего лишь каких-то полгода они поженились, зарегистрировали свой брак в присутствии мирового судьи в ее родном городке Галф-Шорс, штат Алабама. Дочь Роберта от первого брака не присутствовала на их свадьбе. Да и в последующие одиннадцать лет она не баловала их своим вниманием. Даже на похороны отца не приехала.

Лорелея взглянула на дом, который они когда-то купили вместе с мужем. Проезжая часть, ведущая к дому, выглядит такой голой. Ни машины Роберта, ни велосипеда Оуэна с привязанными к багажнику террариумами для насекомых-вредителей. И лужайка перед домом тоже голая, особенно сейчас, когда с нее убрали скульптурную композицию, отлитую из цемента: семейство белочек. Композицию Лорелея приобрела по случаю на одной из распродаж домашнего имущества, потому что сразу поняла, каким украшением она станет для их лужайки. Она даже наряжала белочек по праздникам в различные костюмы, но потом ассоциация домовладельцев потребовала от нее прекратить столь неподобающие манипуляции со скульптурой.

Парадная дверь в дом была распахнута настежь. Жаркое южное солнце беспрепятственно проникало внутрь дома, высвечивая пустую прихожую, голые ступеньки лестницы, ведущие на второй этаж. Когда-то в этом доме жила счастливая семья. И они с улыбками встречали своих гостей, стоя вот на этом крыльце.

– Оуэн? Ты где? Поторопись! Пора ехать.

Вообще-то она всегда говорила Оуэну, что кричать во весь голос – это плохо. Но просто ей категорически не хотелось снова возвращаться в дом. Она уже попрощалась с ним раз и навсегда. А если вернется снова, то, может статься, и не захочет никуда уезжать. Громко стуча высокими каблучками по мостовой, она направилась к дому, поднялась по трем ступенькам крыльца к парадной двери и замерла на входе.

– Оуэн! Ты где? Нам действительно пора. Впереди долгая дорога, а ты же знаешь, я не люблю водить машину ночью.

Пустые стены, словно тяжело вздохнув, эхом отозвались на ее слова. И в ту же минуту она явственно расслышала, как кто-то плачет в глубине дома. Положив свою записную книжку прямо на порог, Лорелея опрометью бросилась наверх, туда, где располагалась детская. Мальчик стоял на коленях перед распахнутым пустым шкафом, примостившимся под косым потолком мансарды, в котором раньше хранились его игрушки. Он сжимал в руках самолет-лего, и плечи его сотрясались от рыданий. Не говоря ни слова, Лорелея опустилась на ковер рядом с сыном. Скорее по привычке, она сняла с него очки, протерла стекла подолом своей юбки и снова водрузила их ему на нос.

– Что-то забыл, да? – поинтересовалась она у сына ласковым тоном.

Оуэн молча кивнул.

– Мы с папой вместе мастерили эту модель. Я ее всегда хранил отдельно, в этом шкафу, чтобы она не сломалась.

– Помню-помню! По-моему, модификация семьсот сорок семь, да?

Оуэн возмущенно зыркнул на мать.

– Это же реактивный «Макдонелл Дуглас»: MD-80.

Лорелея улыбнулась.

– Какой ты у меня умница! Весь в папу!

Но Оуэн никак не отреагировал на слова матери.

– А что, если самолет поломается в машине? Я тогда не сумею склеить его заново.

– Но, может быть, вдвоем мы кое-как управимся, а?

Оуэн глянул на мать с таким выражением лица, будто она только что пообещала ему впредь всегда носить обувь без каблуков.

– Попытаться же можно, – обронила она, словно оправдываясь. Хотя на самом деле ей хотелось лишь одного: отвлечь сына от его мрачных мыслей, сделать так, чтобы он перестал все время думать об умершем отце и тосковать о нем.

– Мама! Мне совсем не хочется ехать в эту Южную Каролину.

Лорелея поднялась с колен и уселась прямо на ковер. Кажется, предстоит еще один долгий разговор.

– Но мы же, дорогой мой, все с тобой обсудили. И пришли к выводу, что тебе пора познакомиться со своей старшей сестрой.

Оуэн посмотрел на мать непонимающим взглядом, будто та разговаривала с ним на иностранном языке. А может, он тоже чувствовал и понимал ту пучину отчаяния, которая толкает человека порой на самые безумные поступки. Например, сорваться места и ехать бог знает куда только за тем, чтобы познакомиться с какой-то там незнакомой сестрой, которая и знать не желает о твоем существовании.

– И потом, не забывай, мой дорогой… Все могло бы быть гораздо хуже. Представь себе, каково бы это было ехать на машине до самого Мэна. Нам с тобой страшно подвезло, что Мерит решила перебраться в Южную Каролину. Вполне возможно, у нее уже появились знакомые и даже друзья в этом городке. И нашему приезду она точно обрадуется. А мы поможем ей обустроиться на новом месте.

Лорелея улыбнулась сыну, изо всех сил стараясь, чтобы улыбка получилась как можно более естественной. Она уже почти готова была поверить собственным словам, старательно загоняя в глубь себя все свои тревоги и сомнения. Ведь вполне возможно, что Мерит еще даже не успела переселиться в свой новый дом. Впрочем, какая им разница? Они с сыном отправляются в путь сегодня, и точка. И им нет дела до того, хватило ли у Мерит времени для того, чтобы обжить свои новые апартаменты, или нет.

– Думаешь, Мерит хочет познакомиться со мной? – Мальчик уставился на мать пристальным взглядом. Толстые стекла очков не в силах были скрыть яркую голубизну его глаз.

– Но, мой дорогой! А кто бы отказался познакомиться с таким славным красивым мальчиком, как ты? И ты такой разумный, всегда найдешь сказать что-то интересное. Уверена, она полюбит тебя с первого же взгляда.

– А вот ребята в классе меня не любят…

Лорелея бережно пригладила вихрастый чуб сына, который категорически не хотел приглаживаться.

– Да они же все – деревенщина! Разве такие, как они, способны оценить чужой интеллект?

Оуэн бросил на нее еще один выразительный взгляд. Когда же наконец он начнет не просто слушать, но и прислушиваться к ее словам?

– А можно в Южной Каролине я тоже буду учиться дома?

Лорелея слегка взъерошила густые волосы на голове у сына, стараясь не встретиться с ним взглядом.

– Думаю, что нет. Хотя в домашнем обучении нет ничего плохого, не правда ли? Помнишь, как мы с тобой вдвоем коротали время за уроками, сидя за столом на кухне? Неплохо, да?

Лорелея ласково поцеловала сына в макушку, сделав вид, что не заметила, как он недовольно стал вращать глазами.

– Пора трогаться в путь, сынок.

Мальчик вывернулся из-под ее руки и с надеждой посмотрел на мать.

– А можно я поменяю свое имя? Все равно же мы едем на новое место.

Помнится, когда у нее родился сын, Лорелея мечтала назвать его каким-то особенным именем. Ничего общего с теми именами-кличками, которые были в ходу у них на стоянке для передвижных домиков, в одном из которых она сама появилась на свет. Ведь отец ее сына – летчик гражданской авиации. А потому не пристало ему зваться каким-то там Бубой и до конца своей жизни откликаться на имя, больше похожее на кличку. Имя Оуэн Лорелея обнаружила, пролистывая иллюстрированный журнал «Нэйшн». Кто-то из пассажиров оставил его на сиденье в салоне самолета. И она тут же вырвала страничку из журнала и вклеила ее в свою Тетрадь умных мыслей – так, на всякий случай… Чтобы не забыть на будущее. Ей хотелось, чтобы у ее ребенка было необычное имя, не просто красивое, но такое, от которого нельзя образовывать уменьшительных типа всех этих Гарри, Бонни и прочее. На тот момент она и не подозревала о том, что имя, которое начинается на букву «о», может стать объектом насмешек и даже издевательств. Вот как в том четвертом классе, где учился ее Оуэн. В силу своей близорукости мальчик был вынужден постоянно носить очки, а мальчишки, его одноклассники, стали над ним подшучивать, говорили, что в очках он очень похож на ослика. Вот так кличка и приклеилась. Ничего не помогло. Ни то, что сын был гораздо смышленее остальных ребят. Потом он стал сознательно саботировать уроки, даже намеренно заваливал тесты, не делал домашних заданий… Ничего не помогало. А когда в один прекрасный день Оуэн вернулся из школы с ранцем, на котором красовалась надпись «Оуэн – осел», они с Робертом решили перевести сына на домашнее обучение.

– Хорошо, мы подумаем над этим, – уступила она, в глубине души категорически не соглашаясь с тем, что придется отказаться от мечты всей ее жизни. – Но вполне возможно, в Южной Каролине живут более умные дети и они не станут зацикливаться на том, что твое имя начинается с такой же буквы, что и слова «осел».

Мальчик тяжело вздохнул, сотрясая воздух своими узенькими плечиками. Он снова взглянул на модель самолета-лего.

– Наверное, я все же оставлю самолет здесь.

Он согнулся и бережно поставил модель на дно шкафа, слева от дверцы, аккуратно прислонив самолетик к задней стенке.

– Не надо, Оуэн! Заверяю тебя, я буду вести машину очень осторожно. Твой самолетик не сломается.

Мальчонка снова бросил на нее задумчивый взгляд.

– Нет, ему место здесь. Ведь он принадлежал прежнему Оуэну. А в Южной Каролине я стану совсем-совсем другим.

Лорелея почувствовала, как на ее глаза наворачиваются слезы. Она всегда знала, что у нее очень-очень умный сын. Но никогда не догадывалась, что он так сильно переживает из-за своего имени. Но сейчас она ничего не сказала. Только молча кивнула головой и, перегнувшись через голову сына, закрыла дверцу шкафа.

А потом обняла мальчика и крепко прижала к себе, чувствуя каждую его косточку под своей рукой. А джинсы-то ему уже маловаты, спохватилась она с некоторым смущением. Сын растет не по дням, а по часам. Она даже отследить не успевает толком. Впрочем, она сознательно не стала покупать Оуэну новые джинсы. Просто ей не хотелось признавать очевидное: ее сын взрослеет. Лорелея снова поцеловала мальчика в макушку, мысленно пообещав себе, что по дороге они обязательно заедут в какой-нибудь торговый центр. Нельзя, чтобы ее сын появился в Южной Каролине в таком виде. Еще, чего доброго, сестра Оуэна вообразит, что его мама совсем не следит за ним.

– Вот увидишь! Все у нас будет хорошо, – проговорила она вслух, а про себя подумала, что в Тетрадь умных мыслей стоит внести вот эту. Иногда необходимо прибегать ко лжи, потому что правда может разорвать сердце.

Из дома они вышли вместе, и никто из них не оглянулся назад. Будто оба они догадывались, что только что попрощались со своим домом навсегда. Убедившись в том, что Оуэн устроился на заднем сиденье, как положено, Лорелея включила зажигание в своем спортивно-утилитарном автомобиле и выехала на шоссе, мысленно пообещав себе внести еще одну сентенцию в свою Тетрадь умных мыслей.

Иногда за бравадой скрывается самое обычное отчаяние. Нужно действительно довести человека до отчаяния, чтобы он стал храбрым.

Глава 2. Мерит

Температура самовозгорания любого материала, включая бумагу, зависит от состава материала, его объема, плотности, формы, а также от времени, в течение которого он подвергался воздействию высоких температур. Я вспомнила, как однажды это сказал мне Кэл и при этом добавил, что он терпеть не может заглавие романа Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту», потому что оно в корне ошибочно.

Не помню, как я очутилась на кожаном диване, стоявшем в кабинете мистера Уильямса. Помню лишь, что мисс Дайфлой вошла в комнату, держа в руках высокий стакан с водой. Вода была холодной, даже края стакана запотели. И тут я вспомнила свое спонтанное признание и как стала после этих слов задыхаться, хватая ртом воздух.

Я закрыла глаза, представив себе, как мистер Уильямс бережно подхватил меня под руку и повел к дивану. Какой стыд! Я невольно втянула в себя плечи от смущения. Мои глаза распухли и покраснели, словно я проплакала всю ту тысячу с лишним миль, что добиралась сюда. Но я твердо знала, что не плакала. Я ведь спец по контролю за собственными чувствами. Многолетняя практика, так сказать. Но что-то было такое в мистере Уильямсе… И смотрел он на меня так, что я почему-то сразу же вспомнила своего отца и себя совсем еще маленькой девочкой… еще до того, как все в моей жизни переменилось и стало другим.

Мисс Дайфлой вложила мне в руки холодный стакан, и я поднесла его к губам. Руки дрожали, и несколько капель воды расплескались и упали мне на подбородок. Мистер Уильямс тотчас же извлек из кармана брюк отутюженный носовой платок и протянул его мне. Я заметила в уголке его монограмму, вышитую темно-синим мулине. И вид этого безукоризненно чистого батистового платка, и вышитая монограмма, все эти мелочи мгновенно сообщили мне бездну информации о его второй половине, миссис Уильямс, и странным образом мне вдруг полегчало, и я даже почувствовала себя почти как дома.

– Спасибо! – сдержанно поблагодарила я и вытерла платком подбородок, но не рискнула поднести его к глазам. Как будто слезы можно спрятать, если просто промокнуть их.

Мисс Дайфлой исчезла из комнаты так же незаметно, как и появилась. А мистер Уильямс между тем удобно устроился на стуле, предварительно придвинув его к дивану, терпеливо дожидаясь, когда я справлюсь со своими нервами. Обивка стула гармонировала с кожаным диваном и металлическими заклепками на нем. Но вот он бросил на меня выжидательный взгляд, и я вдруг подумала: а еще говорят, что все южане такие медлительные… Вот и я рассчитывала, что мистер Уильямс готов ждать до бесконечности, пока я приду в себя и смогу начать говорить.

Я сделала еще один глоток и поставила стакан на приставной столик рядом с диваном, заботливо прикрытый кружевной салфеткой. И сразу же представила себе, как миссис Уильямс благоразумно упрятала всю антикварную мебель в кабинете своего мужа вот под такие же салфетки, чтобы защитить ее на всякий случай от возможных повреждений.

Я сжала носовой платок с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и приготовилась что-то сказать. Но, к моему удивлению, мистер Уильямс опередил меня и заговорил первым.

– Когда мы беседовали по телефону, вы сказали мне, что Кэл погиб на пожаре. Что он был пожарным и в тот день, когда случилась эта чрезвычайная ситуация, дежурило именно его подразделение. Так?

– Да, – едва слышно прошептала я и кивнула в знак согласия.

– Вы тоже присутствовали на пожаре? – осторожно поинтересовался он.

– Нет.

Мистер Уильямс легонько погладил мою руку.

– Ну, вот видите? Произошел несчастный случай. Впрочем, все мы склонны обвинять самих себя, когда случается неожиданная трагедия с кем-то из наших близких, не так ли?

Я высвободила свою руку из его и поднялась с дивана.

– Благодарю вас. – Я выдавила из себя жалкое подобие улыбки. – Если можно, я бы хотела взглянуть на сам дом прямо сейчас. Пока еще не стемнело… Все мои вещи в машине. Хотелось бы успеть распаковать их, пока светло.

Мистер Уильямс глянул в окно.

– Вы заказали для перевозки вещей трейлер? Или оставили часть мебели на хранение?

– Нет. Я привезла с собой только самое необходимое. А все остальные вещи распродала или раздала знакомым.

Он бросил на меня сочувственный взгляд, словно понимая, что стоит за моим ответом.

– Если хотите, Мерит, я приглашаю вас хотя бы на эту ночь остановиться у нас дома. Мы с Кэти будем только рады. Можете пожить у нас столько, сколько сочтете нужным, пока не уладите все свои дела. Ведь ваш дом, если честно, пока еще не в том состоянии, чтобы въезжать в него вот так, безо всякой подготовки.

Я внимательно посмотрела на адвоката. Кажется, до меня дошло, почему он предлагает мне пожить у него.

– Эдит умерла дома?

Мой прямой вопрос в лоб застал мистера Уильямса врасплох, но он тут же собрался и снова напустил на себя невозмутимо-непроницаемый вид.

– Да. Прямо в гостиной, что на первом этаже. Но я после всего пригласил специалистов из фирмы по уборке помещений. Они все там продезинфицировали, вымыли, вычистили, вывезли вон диван, на котором она лежала. Дом как следует проветрили, систему вентиляции тоже подвергли санитарной обработке.

Так! Понятно, чего он там недоговаривает. Я посмотрела ему прямо в глаза, хотя наверняка он бы предпочел, чтобы я отвела свои глаза в сторону.

– И сколько пролежало тело, пока его обнаружили?

Мистер Уильямс сунул руку в карман брюк, явно хотел достать свой носовой платок, забыв, что он уже отдал его мне. Но вот рука его замерла без движения, когда он увидел, что я молча протягиваю ему платок. Он взял платок из моей руки, потом аккуратно сложил и только после этого сунул его обратно в карман.

– По словам окружного прокурора, тело находилось в доме от семи до десяти дней. С ней случился сердечный приступ. Соседка заметила, что она несколько дней не забирает почту. Газеты почтальон складывал в стопку прямо на ступеньках крыльца под портиком. Соседка же и позвонила в полицию.

– Какой ужас! – тихо обронила я и наконец отвела глаза в сторону. Потом машинально вытерла руки о юбку, будто они успели стать грязными от того, что я только что услышала. – Но вам совсем не обязательно сопровождать меня. Просто дайте мне адрес, и я забью его в свой навигатор.

Черты его лица разгладились, и он снова бросил на меня сочувственный взгляд. Наверняка припомнил наш разговор по телефону, подумала я. Я ведь сказала ему тогда, что кроме Кэла близких людей у меня больше нет.

– О, для меня не составит никакого труда отвезти вас туда лично. Напротив! Для меня большая честь показать этот дом вам. Он действительно по праву считается одной из наиболее красивых архитектурных достопримечательностей нашего города. Сейчас я только возьму ключи от своей машины и ключи от дома, и можем трогаться в путь. А я попрошу сына, чтобы он при-гнал вашу машину прямо туда. Зато вы сможете по дороге познакомиться немного с Бофортом и полюбоваться окрестными пейзажами.

В глубине души я была признательна мистеру Уильямсу, что он тактично не позволил мне сесть за руль самой. Ибо руки у меня все еще слегка дрожали. Он снова улыбнулся мне, но в его глазах я прочитала тревогу. Но я была слишком измотана, чтобы начать объяснять ему, что я уже давно привыкла к скорбям, всяким и разным. Состояние печали стало для меня настолько привычным, что каждое утро я просыпаюсь уже с инстинктивным предчувствием чего-то дурного. Однако благоразумно решила, что не стоит удивлять этого человека еще более того, чем я это уже сделала. Да и только что выслушанная история о несчастной старушке, которую я даже не знала, умершей в полном одиночестве, – это всего лишь еще один удар камешком по той стене из стекла, которую я возвела вокруг себя. Но на сей раз обошлось хотя бы без осколков.

Мы вышли через заднюю дверь прямо к небольшой парковке, за которой простирался огромный зеленый массив, а далее виднелась широкая водная гладь. Несмотря на жару, меня сотрясал озноб. Какое-то время я бесцельно следила за тем, как машины устремляются сплошным потоком по длинному мосту на другой берег реки. А под мостом сновало множество лодок и прогулочных катеров, бороздящих водную гладь в обе стороны реки. Все так похоже на курортный вид, запечатленный на какой-нибудь красочной открытке. Духота немыслимая. Даже асфальт раскалился до такой степени, что подошвы моих башмаков буквально увязли в нем. Я стала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

– Это – наша река Бофорт, – сказал мистер Уильямс, отвечая на мой мысленный вопрос. – Из вашего дома она тоже хорошо видна.

Он распахнул дверцу автомобиля, приглашая меня садиться.

– В салоне сейчас тоже духота… постарайтесь не прикасаться ни к чему металлическому. Все успело нагреться за день. Сейчас включу кондиционер.

Он нажал на какую-то кнопку, и боковые стекла поползли вниз. Я тут же сделала глубокий вдох, пытаясь уловить порыв свежего воздуха, как это обычно бывает при сквозняках.

– Да, климат в низменных районах Южной Каролины не из простых. Надо время, чтобы к нему приспособиться, – проговорил мистер Уильямс извиняющимся тоном, включая двигатель.

Он вел машину медленно, на такой черепашьей скорости, что мне все время хотелось нажать на акселератор, будь он у меня под ногой. Впрочем, кажется, никого вокруг это не смущало. Остальные машины тоже плелись вслед за нами таким же медленным ходом. Мы выехали из деловой части города и взяли курс к реке. Чем ближе к воде, тем дома становились все более помпезными и старинными. Все они утопали среди роскошных садов, благоухающих сотнями ароматов неизвестных мне цветов. Но наверняка в суровом зимнем климате Новой Англии эти цветы едва ли прижились бы. И такие насыщенные, яркие краски, просто до рези в глазах. Красный, розовый, изумрудно-зеленый – все привычные цвета здесь казались непривычными, будто я попала в какой-то экзотический уголок, затерянный на другом конце земли. Да, все здесь пока мне непривычное и чужое. Особенно в сопоставлении с моим прежним крохотным ранчо: небольшой домик на три спальни, построенный в средине прошлого века.

Взгляд мой выхватил огромное дерево с массивным стволом, напоминающим памятник Линкольну. Густая зеленая крона венчала его верхушку. Все это почему-то напомнило мне декорации из какого-нибудь костюмированного кинофильма. Вот сейчас из-за дерева выскочит барышня, затянутая в корсет, в юбке на обручах, и побежит вниз, к реке. Я настолько увлеклась созерцанием пейзажа, что даже не заметила, что мистер Уильямс уже съехал с проезжей части и покатил по подъездной дорожке, ведущей прямо к дому. Невдалеке виднелась постройка, похожая на гараж, с ввалившейся крышей. Судя по высоким дугообразным воротам, когда это была каретная. Но сегодня нужно обладать немалой смелостью или очень уж хорошей страховкой, чтобы рискнуть оставить под этой крышей свою машину.

Однако я тотчас же забыла о гараже, стоило мне взглянуть на огромный дом. В сравнении с ним каретная выглядела просто карликом. Шесть массивных дорических колонн поддерживали портик и двойную террасу, опоясывающую дом со всех сторон. Высокая ребристая крыша, три дымохода, и это только те, что видны со стороны фасада. Белая краска, которой когда-то были выкрашены перила и колонны, поддерживающие портик, уже давно облупилась. Нескольких опор и вовсе недоставало, отчего сам портик немного перекосился, напоминая один из основных атрибутов Хэллоуина – светильник Джека в форме головы, которую обычно вырезают из тыквы. Выщербленные ступеньки крыльца, когда-то бетонированные, вели к площадке, увенчанной массивной парадной дверью, которая тоже уже не видела краски по меньшей мере несколько десятилетий. Веерообразное окно венчало парадную дверь: треснувшие рамы, заплывшие грязью витражные стекла прямоугольной формы. На всем лежит печать запустения, оставленная временем.

Я безвольно прислонилась к стволу огромного дуба, наслаждаясь возможностью хотя бы ненадолго скрыться от палящего солнца и побыть в тени. Сделала пару шагов назад и увидела два мансардных окна на крыше. Можно только представить себе, какая жарища царит там сейчас, под самой-то крышей, да еще в разгар лета. В верхнем окне тихо позвякивало какое-то устройство, похожее на самодельный кондиционер, нарушая своим перезвоном мертвую тишину вокруг.

Я взглянула на дом еще раз, и вдруг мне показалось, что он тоже разглядывает меня. Поросшая травой дорожка бежала куда-то в сторону, туда, где виднелась высокая стена изгороди с крошащейся штукатуркой. Я увидела в стене деревянную дверь. Белая краска, в которую она когда-то была выкрашена, почти полностью облупилась. Высота стены не позволяла разглядеть то, что находится за нею. Со стороны двора по стене густо плелись цветущие лозы винограда. Они уже дотянулись до самого верха и начали перекидываться на другую сторону изгороди. Такое впечатление, подумала я, будто это заключенный устроил себе побег и вот-вот вырвется на волю. Атмосфера ожидания, вот что я почувствовала, внимательно оглядевшись по сторонам. Будто все вокруг затаило дыхание, замерло в предвкушении чего-то. Будто и я и дом застыли в ожидании чего-то необычного, что должно обязательно случиться.

– Несмотря на всю свою внешнюю неприглядность, запущенный вид и прочее, дом еще очень крепкий. Муж Эдит скончался в 1955 году – погиб в автомобильной катастрофе. Полагаю, что с тех пор дом ни разу не ремонтировался. К сожалению, в доме отсутствует центральное отопление, но есть водопровод и канализация. И конечно, кухня вполне в рабочем состоянии.

Мистер Уильямс сложил обе руки с таким видом, с каким любящий отец уговаривает свое чадо съесть вместо шоколадного батончика какой-нибудь полезный для организма фрукт. Потом он сделал широкий жест рукой и добавил:

– А уж если вы оглянетесь по сторонам, то сами увидите, какой здесь красивый сад. И вид на реку открывается отсюда просто потрясающий.

Но мне почему-то не хотелось оглядываться по сторонам. Дом притягивал к себе. Однако я послушно повернулась туда, куда указывал мистер Уильямс, и мне сразу же стало понятным, что именно он имел в виду. Дом был построен на возвышении, на крутом берегу реки, откуда действительно открывался просто шикарный вид и на реку, и на прилегающие к ней окрестности. Многовековые развесистые дубы образовали из своих могучих стволов и густой кроны своеобразную раму, в которую был заключен этот действительно восхитительный по своей красоте пейзаж.

Я невольно улыбнулась и тут же заметила, как по лицу мистера Уильямса разлилось довольное выражение. Ведь это же он заставил меня улыбнуться.

– Эту часть города у нас называют Утесом, понятно почему. Дома здесь все старинные, возраст почти каждого дома колеблется в пределах от ста пятидесяти до двухсот лет. А несколько особняков еще и постарше.

Я слушала мистера Уильямса вполуха, завороженно следя взглядом за солнечными лучиками, играющими на воде. Как красиво и плавно спускается участок к берегу, до самой воды, а наверху возвышается величественный дом, горделиво поглядывая на окрестные красоты. Да, ему ведь сверху все видно. Родной дом Кэла. Здесь мой покойный муж родился, провел свои детские годы, карабкался по эти полуразрушенным стенам, огораживающим сад, чтобы убежать вниз, к реке. Наверняка бегал на реку каждый день. И вот в один прекрасный день, более двадцати лет тому назад, взял и бросил все, уехал, ни разу не оглянувшись назад. И даже не подумал о том, чтобы рассказать мне о своем детстве или тем более привезти меня сюда, чтобы и я тоже смогла полюбоваться всей этой красотой. Меня снова передернуло от озноба при мысли о том, почему все так случилось. Но вслух я ничего не сказала, а лишь подумала. Так что же такое произошло здесь с Кэлом, что побудило его уехать отсюда и забыть все навсегда?

Очередная волна тепла обдала меня с ног до головы. Я уловила какой-то незнакомый мне запах, который явственно витал в воздухе.

– Чем это так пахнет? – поинтересовалась я у мистера Уильямса.

Не то чтобы запах этот был неприятным. Напротив! Я даже уловила что-то, отдаленно похожее на запах земли. Но странным образом он притягивал к себе, напоминая что-то знакомое и родное.

– Это с болот потянуло, – пояснил мне мистер Уильямс. – Местные называют их «пыхтящей грязью». Трава гниет, растения всякие и все то, что выносит приливом на берег реки. Ведь болота начинаются почти от самого берега. Но у нас говорят, что это – запах отчего дома.

Я молча кивнула в знак того, что объяснение принято к сведению, и мы повернули обратно к дому. Я плелась вслед за мистером Уильямсом и размышляла о том, скучал ли Кэл по этому запаху отчего дома, которым пропахли окружающие болота. Вспоминал ли он все те экзотические ароматы, которыми полнится их сад? Наш с ним дом в Фармингтоне был совсем маленьким с таким же крохотным двориком. Но это было основное условие мужа, которое он выдвинул риелтору, когда мы занимались поиском подходящего жилья. Тогда он еще сказал, что у него нет ни времени, ни терпения, чтобы возиться в саду.

Мы направились к крыльцу, и мистер Уильямс тотчас же предусмотрительно предложил мне руку, которой я и воспользовалась после секундной паузы. Внимательно глядя себе под ноги, чтобы не оступиться ненароком или не зацепиться за большую трещину на самой нижней ступеньке, я вдруг поняла, что крыльцо вовсе не из бетона. Отчетливо просматриваются маленькие ракушки, вкрапленные в какой-то материал, более грубый по своему составу, чем обычный цемент. И цвет у него, как у речного песка.

– Это земляной бетон. У нас его называют таб-би, – снова пояснил мне юрист. – Его в здешних краях издавна использовали в строительстве. Состав простой: вода, известняк, песок, ракушки и зола. В старые времена он считался самым дешевым строительным материалом. Все компоненты доступны, как говорится, под рукой. Плюс очень долговечный и прочный. Между прочим, обратите внимание, что все дымоходы на крыше вашего дома тоже из табби.

Я невольно улыбнулась его словам: вашего дома. Будто я уже полноправная хозяйка этого особняка, а не никому не известная жена любимого внука, который двадцать один год тому назад посчитал нужным исчезнуть из родительского дома навсегда. Но может, у южан так принято. И для них вдова блудного сына, отказавшегося в свое время от всяких претензий на этот исторический памятник, тоже полноценный член семьи, уже хотя бы согласно оставленному завещанию. Ведь, в конце концов, она же носит ту же фамилию.

С реки подул свежий ветерок, потянуло прохладой. Я почувствовала, как струйка пота стекает по моему затылку прямо на шею и дальше катится вниз по спине. В мутных стеклах окон я увидела отражение листвы дубовых крон. Снова раздалось мелодичное позвякивание где-то сверху, прямо у меня над головой. Я с удивлением глянула вверх. Под крышей портика болталось с дюжину китайских колокольчиков. Их еще называют «музыка ветра». Колокольчики, насколько я могла разглядеть, были сделаны из голубых и зеленоватых камешков.

– Это все Эдит мастерила. На балконе второго этажа тоже висят такие. Ей нравилось собирать на берегу разноцветные морские стеклышки, а потом самые красивые из них она пускала в дело, вывешивая колокольчики для всеобщего обозрения.

Я прищурила глаза и пригляделась повнимательнее.

– Но они совсем не похожи на стеклышки. Скорее, на камешки.

– Так оно и есть. Ведь прежде чем эти стекла вынесло на берег, они долгое время находились в воде. Океан сделал свою работу: отшлифовал их со всех сторон, придал им такой несколько дымчато-матовый вид. Но именно это и нравилось в них Эдит больше всего. Она не раз повторяла, что если стекло оказалось способным вынести такие испытания и сохраниться, то уже за одно это им нельзя не восхищаться. – Задумчивая улыбка скользнула по лицу мистера Уильямса, будто он только что вспомнил тот давний разговор с хозяйкой этого дома. – А еще она говорила, что только дураки полагают, что стекло – это хрупкий материал.

Еще один порыв ветра подтолкнул нас двигаться выше. Так приятно ощутить дуновение прохлады и хоть на мгновение забыть про изнуряющий зной. А стеклышки над моей головой запели и заплясали с новой силой. Но я постаралась тут же отогнать от себя всяческие мысли о той старой женщине, которая любила мастерить своими руками такие чудные поделки.

– Эти китайские колокольчики – просто прелесть. Только боюсь, они не дадут мне заснуть по ночам.

Мистер Уильямс извлек из кармана большой латунный ключ.

– Ну, если только в первое время. А потом вы так привыкнете к их перезвону, что уже не сможете засыпать без него.

Я бросила последний взгляд на длинную цепочку стекляшек. А не купить ли мне стремянку, мелькнуло у меня, чтобы убрать эту музыку прочь? Мистер Уильямс широко распахнул входную дверь, пропуская меня вперед. Я переступила порог и очутилась в холле своего нового дома.

Первое впечатление: необъятность. Высоченные потолки, толстенные плинтусы вдоль стен, огромных размеров холл, из которого ведут аж целых четыре таких же огромных массивных двери, распахивающихся на обе стороны. Узкий коридор убегает куда-то в глубь дома, туда, где, видимо, находится кухня и другие подсобные помещения. Винтовая лестница с изящными резными перилами из темного дерева, изгибаясь, ведет на второй этаж. У ее основания установлен хрустальный канделябр таких же необъятных размеров, как и все остальное в этом доме. Правда, он настолько зарос паутиной, что света от него, пожалуй, было бы сейчас совсем немного. Да и все вокруг пропахло пылью, печать запустения и тлена лежала на этих старинных стенах и тех вещах, которые они вмещали. Наконец-то я поняла, почему мистер Уильямс был категорически настроен против того, чтобы я заселялась в дом прямо сейчас.

Но несмотря на всю грязь, запустение, на все тени прошлого, витающие в каждом углу, я все же сумела разглядеть и красоту этого дома тоже. Резные потолки, украшенные искусно выгравированными медальонами, дверные карнизы, наборный паркет в столовой, все еще сохраняющий былое великолепие своих узоров, несмотря на разбитые или выщербленные половицы, мраморные пилястры, разделяющие парадные залы. Красота проступала везде: в том, как плавно змеились вверх резные перила лестницы, выточенные из цельного куска дерева, в том, как величественно смотрелись кровати под высокими балдахинами в спальных комнатах на втором этаже.

Конечно, на всем толстенный слой пыли, полно грязи, и однако все время, что я осматривала дом, меня не покидало то же странное чувство, которое возникло еще раньше. Дом разглядывает меня с тем же пристальным вниманием, с каким я разглядываю его. И оба мы чего-то ждем. В какое-то мгновение я даже затаила дыхание, и мне тут же показалось, что дом проделал то же самое.

Мистер Уильямс распахнул дверь в главную ванную комнату, расположенную на втором этаже, и я невольно отпрянула назад. Несмотря на былую роскошь – пол, покрытый мраморной плиткой, изрядно выщербленной, огромная антикварного вида ванная на четырех ножках в форме звериных лап, – ванная комната произвела на меня удручающее впечатление. Хотя водопровод и электричество в доме были проведены сравнительно недавно, работы тут непочатый край, ибо, судя по всему остальному, рука хозяина не касалась этой комнаты долгие десятилетия.

– А где комната Кэла? – поинтересовалась я. Мой голос прозвучал неожиданно громко в затхлой тишине дома.

– Вот она! – ответил мистер Уильямс и повел меня в самый конец коридора, открыл дверь. И на нас сразу же пахнуло жарой. Я остановилась на пороге, не рискуя двинуться дальше. Двуспальная кровать, большой шифоньер у противоположной стены. Книжные полки заставлены многочисленными моделями лего. У окна – небольшой письменный стол. Стопка школьных учебников сверху. На прикроватной тумбочке изрядно потрепанный экземпляр книги «Гекльберри Финн» Марка Твена. Я с некоторым удивлением взглянула на книгу. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь я видела Кэла с книжкой в руках.

– Такое впечатление, что Кэл отсюда никуда и не уезжал, – обронила я, даже не заметив, что заговорила вслух.

– Когда он так внезапно уехал, Эдит была просто в отчаянии. Он действительно разбил ей сердце. После случившегося она так и не смогла снова почувствовать себя счастливой. Ведь только внуки и скрашивали ей жизнь.

– А что младший брат Кэла, Гиббс? У него были хорошие отношения с бабушкой?

Мы вышли из комнаты Кэла, и мистер Уильямс плотно закрыл дверь за собой. Рука его замерла на дверной ручке. Видно, обдумывал, что сказать в ответ на мой вопрос.

– Да, отношения были хорошими. Но потом они испортились… после отъезда Кэла. На тот момент Гиббсу было всего лишь десять лет, но полагаю, он винил в случившемся исключительно бабушку. А потом он вырос, окончил колледж, поступил на медицинский факультет в университете и стал редко появляться дома. Во время летних каникул он предпочитал жить не у себя дома, а у нас. Мои сыновья и он были друзьями неразлейвода. Опять же, думаю, что такое решение он принял не один. Дело в том, что после отъезда Кэла Эдит очень переменилась… стала замкнутой, нелюдимой… Однажды она даже обронила в разговоре со мной…

Мистер Уильямс умолк, видно, вовремя вспомнив, с кем он разговаривает.

– Так что же она вам сказала? – полезла я напролом. – Вы уж простите мне некоторую бесцеремонность, но, в конце концов, Кэл был моим мужем. И мне… мне хочется разобраться во всем самой.

Мистер Уильямс понимающе кивнул головой.

– Она сказала, что Гиббсу будет у нас лучше, чем дома. Сказала, что она оказалась никудышней матерью, не сумела вырастить хорошего сына, а потом и внуков, а потому хочет, чтобы Гиббс воспользовался шансом стать другим человеком, живя в нашем доме. Словом, Эдит, вольно или невольно, поспособствовала тому, чтобы Гиббс проводил большую часть своего свободного времени не в родительском доме, а у нас. Она считала, что только мы можем обеспечить ему нормальную, счастливую жизнь. Разумеется, я возражал, пытался доказать ей обратное, но не смог переубедить. А Гиббс был только рад. Ведь для него мои сыновья стали как братья, особенно после того, как уехал Кэл.

Мистер Уильямс немного помолчал, словно погрузившись в прошлое, и вдруг неожиданно закончил:

– Одно могу сказать с уверенностью. Эдит любила Гиббса, очень любила. Ее любовь к нему была столь велика, что она смогла даже пересилить себя и отпустить его на свободу.

Едва ли мистер Уильямс понимал до конца все мотивы, двигавшие этой женщиной. Да и мне они тоже были пока непонятны. Но я не стала развивать эту тему.

– И все же почему Гиббс винил во всем свою бабушку? Что такого сделала Эдит, что заставило Кэла бросить все и уехать?

Мистер Уильямс лишь пожал плечами в ответ.

– Эдит никогда не делилась со мной такими подробностями. – Он ласково погладил меня по руке. – А сейчас, боюсь, нам уже не суждено узнать, что у них там произошло.

Мы снова направились к лестнице, чтобы спуститься вниз. На пути нам попалась еще одна закрытая дверь. Я замедлила шаг и поинтересовалась:

– А здесь что?

Мистер Уильямс взялся за ручку.

– Честно говоря, и сам не знаю. Возможно, здесь лестница, ведущая в мансарду. Мы до нее еще и не добрались. Но дверь, между прочим, заперта, и ключа нет. Во всех остальных дверях ключи торчат в скважинах замков, а здесь – ничего. Наверное, ключ где-то затерялся. А я и не обратил внимания на это. Но у меня есть хороший мастер по замкам. Обязательно пришлю его вам. Уверен, там, наверху, ничего интересного. Скорее всего, всякий хлам… старая мебель, одежда старая… Впрочем, никогда не знаешь, где что найдешь…

Он слегка усмехнулся, словно сама мысль о том, что в мансарде нас может подстерегать какой-то неожиданный сюрприз, показалась ему нелепой и даже смешной.

Я положила свою ладонь на его руку.

– А знаете, мне здесь нравится, – сказала я ему доверительным тоном. – Я имею в виду дом. Мне кажется…

И тут же прикусила язык. Не стала говорить этому, в сущности, незнакомому человеку, что у меня возникло такое чувство, будто дом ждал меня. Вполне возможно, и я и дом ждали этой встречи друг с другом. У каждого из нас накопилось много грязи и паутины, которую еще надо вымести и как следует вычистить. Но вслух я озвучила другое:

– Мне кажется, я с удовольствием примусь наводить здесь порядок.

Мистер Уильямс улыбнулся и просветлел лицом. Он был явно доволен тем, что первый визит сюда не разочаровал меня. Мы оба еще раз взглянули на запертую дверь и стали спускаться вниз. Всю дорогу мистер Уильямс осторожно поддерживал меня под локоток, хотя я уже успела окончательно прийти в себя.

– Вы занимаетесь цветами, Мерит?

Я отрицательно покачала головой.

– Нет. Не то чтобы я никогда не хотела заниматься садоводством. Но просто у меня не было такой возможности. У нас с Кэлом был совсем небольшой дворик. А он говорил, что терпеть не может возиться в саду. И потому участок оставался преимущественно голым и пустым.

Старый адвокат бросил на меня озадаченный взгляд.

– Пройдемте через кухню, и я сейчас покажу вам сад Эдит. Она очень любила свой сад. Правда, в конце жизни ей эти садовые работы стали уже просто не под силу.

Мы направились в кухню. Я мельком бросила взгляд на все кухонные агрегаты, наверное, тоже вековой давности. Но мистер Уильямс, перехватив мой взгляд, пояснил, что вся техника исправна и находится в отличном рабочем состоянии, включая и холодильник, и плиту. Хотя внешне они производили впечатление декорации из какого-нибудь кинофильма середины пятидесятых. Типа «Проделок Бивера».

Он распахнул дверь черного входа и остановился на пороге. Еще ничего не видя, я уже почувствовала сад, уловила всю палитру его запахов. Сладковато-пряные ароматы незнакомых мне цветов плыли в воздухе, смешиваясь с насыщенным запахом травы и зелени, которая пахла совсем не так, как болотная грязь. Узкое крылечко, ряд ступенек – целый пролет неожиданно широких ступенек, все из того же табби. И вот я стою на самом верху и любуюсь той красотой, которая открылась моему глазу. По четырем углам портика висят китайские колокольчики, но на сей раз их присутствие совсем меня не нервирует. Напротив! Их негромкий мелодичный перезвон так похож на чей-то ласковый шепот. Вот только слов не разобрать.

– А что это? – любопытствую я, указывая на узкую дверь в дальнем углу портика.

– Вход в подвал и в цокольный этаж. Вот там точно нет ничего интересного. Поди, за столько лет все заросло паутиной. Грязные полы, старые деревянные стропила и прочий хлам. Вероятно, когда-то в цокольном этаже жили рабы. Сейчас подвалами мало кто пользуется… Разве что если устроить там винный погреб.

Мистер Уильямс хитровато улыбнулся. А я снова перевела свой взгляд на сад. Вымощенная булыжником дорожка, петляя, уходила вдаль, теряясь среди разноцветных кустарников и яркого многоцветия цветочных клумб. Судя по всему, дорожка тянется вплоть до той высокой каменной изгороди, которую я уже успела заметить, когда разглядывала фасад дома. Прошла в глубь сада по дорожке и увидела, что стена вся заплетена цветущей лозой винограда, источающего необыкновенно тонкий аромат. Запах буквально притягивал к себе, я улыбнулась и подошла ближе.

– А, это! Трахелоспермум, или звездообразный жасмин, – пояснил мне мистер Уильямс. – В наших местах его еще называют «жасмином конфедератов». Цветет совсем недолго, но все наши садоводы в обязательном порядке разводят этот сорт жасмина в своих палисадниках.

– Запах просто потрясающий! – Я вдохнула в себя полной грудью чудный аромат соцветий.

– А вот эту скамью Кэл специально смастерил для бабушки. Чтобы мисс Эдит могла посидеть тут, полюбоваться своим садом.

Я оглянулась. Прямо за моей спиной впритык к изгороди примостилась красивая резная скамья из дерева, с высокой спинкой, широкими подлокотниками, на которые в случае чего можно было поставить стакан с лимонадом или холодным чаем. Вокруг скамьи теснилось множество горшков с цветами. Цветы уже успели давным-давно одичать и сейчас росли себе свободно, как им заблагорассудится.

Я потрогала скамью рукой. Каким же человеком был тот Кэл, который мастерил для своей бабушки эту скамью? Мой муж Кэл с первых же дней нашей совместной жизни заявил мне, что не умеет даже гвоздь забить и понятия не имеет, как держать в руках молоток.

Я еще раз окинула взглядом пышное изобилие этого заброшенного уголка природы. На мгновение попыталась представить себе Кэла на фоне окружающих красот.

– Так вы говорите, Кэл помогал бабушке по саду?

– Конечно, – кивнул головой мистер Уильямс. – Он делал тут всю самую тяжелую работу, не позволял мисс Эдит поднимать тяжести и все такое. Но и с растениями любил возиться: пересаживал, полол, рыхлил землю. – Мистер Уильямс немного помолчал. – Говорил, что сад – это единственное место, где его душа по-настоящему отдыхает.

Наши глаза встретились на какое-то мгновение. Интересно, подумала я, что мистер Уильямс знает об измученной душе Кэла? И на что мог решиться Кэл? Как далеко мог он зайти в этих вечных поисках покоя для своей души?

Но я тут же отвела глаза в сторону, не желая прочитать ответ на свои немые вопросы во взгляде старого адвоката. И сразу взгляд мой уперся в изваяние какого-то святого. Статуя, несколько скособочившись, стояла между двумя пышными кустами роз. У святого не хватало одной руки.

– Святой Михаил, – с готовностью подсказал мне мистер Уильямс.

– Защитник и покровитель, – добавила я едва слышно. – Кэл установил небольшую статую святого Михаила прямо у порога нашего дома.

Я взглянула на лицо скульптурного изваяния, на обращенные к небу глаза святого и подумала, что кому-кому, а уж мне доподлинно известно, почему Кэл считал, что нам нужны защита и покровительство святого Михаила. А вот зачем этот покровитель был нужен его бабушке – это уже другой вопрос.

Я склонилась над розовым кустом и вдохнула в себя сладковатый запах цветов, особенно сильный и вязкий под лучами полуденного солнца.

– Кэл был привязан к своему брату?

Я почти физически почувствовала, как мистер Уильямс недоуменно пожал плечами у меня за спиной. Я повернулась к нему лицом.

– Между ними было десять лет разницы. Долгое время Кэл рос и воспитывался как единственный ребенок. Наверняка появление Гиббса стало для него своеобразным шоком. Но даже если бы разница в возрасте между ними была меньше, не знаю, насколько бы это помогло им стать близкими друг другу. Кэл… он пошел в отца. Тоже был физически выносливым и сильным. Впрочем, оба – и он и Гиббс, отличились, выступая за свои университетские футбольные команды. Оба считались звездами. Об этой стороне своей жизни вам Кэл когда-нибудь рассказывал?

Я лишь молча покачала головой, притворившись, что внимательно разглядываю розы.

– А вот Гиббс… он больше в мать, – продолжил свой рассказ мистер Уильямс. – Склонен к самоанализу, пытливый ум. Но еще до того, как работа захватила его и он ушел в нее с головой, Гиббс был отличным яхтсменом. Любил ходить под парусом, даже выступал за свою университетскую команду. Ему нравились все эти маневры на воде, когда пытаешься обмануть ветер, перехитрить его, что ли. Но сегодня у него уже нет времени для того, чтобы заниматься своим хобби. Впрочем, когда у него и у моих ребят выпадает свободная минута, они любят прокатиться под парусом на ветерке. – Мистер Уильямс издал короткий смешок. – Когда-то я обучал Кэла и Гиббса игре в шахматы. Думал, что шахматы помогут им сблизиться. Глупо, конечно! У Кэла не хватало терпения. Он всегда начинал партию ходом ладьи, которая перепрыгивала через все пешки противника, но и быстро терял ее в ходе позиционных перемещений. Иногда Гиббсу хватало всего шести ходов, чтобы поставить ему мат. А потому большая часть их совместных партий кончалась тем, что Кэл с яростью швырял шахматную доску в противоположный угол комнаты.

Что-то больно укололо меня в палец. Я пригляделась. Так и есть! Розовый шип. Я пососала подушечку пальца, почувствовав на губах горьковатый вкус крови, пахнущей медью. Сосала и вспоминала Кэла. Потом сильно прижала большой палец к ранке, чтобы остановить кровотечение.

– Надеюсь, вас не сильно обескураживают мои вопросы, – обратилась я к мистеру Уильямсу. – Уверена, вам представляется довольно странным то обстоятельство, что Кэл никогда и ничего не рассказывал мне о себе. Но я его в этом не винила. Правда! Более того, это меня вполне устраивало. Потому что давало мне возможность тоже молчать и никогда не распространяться уже о собственном прошлом.

– У вас ведь нет никого из близких, так? – обронил мистер Уильямс таким задушевным тоном, что слезы снова навернулись мне на глаза и я вынуждена было отвести взгляд в сторону, чтобы скрыть их.

– Так! – коротко ответила я и уставилась на статую святого. – А при каких обстоятельствах ушли из жизни родители Кэла и Гиббса?

Мистер Уильямс тяжело вздохнул.

– Их мать Сесилия упала с лестницы и сломала себе шею. Несчастный случай… Все случилось под самый Новый год… Она была в длинном бальном платье. По словам СиДжея, их отца, женщина, скорее всего, зацепилась подолом за каблук и запуталась в платье. Когда муж ринулся к ней на помощь, было уже поздно. Младшему сыну было на тот момент пять лет, старшему – пятнадцать. Переходный возраст… С ним всегда проблемы. А тут еще смерть матери. СиДжей умер тринадцать лет спустя. Он пил беспробудно, много курил. А потому никто особо не удивился, что в сорок шесть лет с ним случился инфаркт. Но моя жена до сих пор считает, что умер он не столько от сердечного приступа, сколько от безутешного горя. Он очень тяжело переживал гибель Сесилии.

Я молча кивнула, а про себя подумала: неужели в наши дни все еще возможно умереть от безутешного горя? К сожалению, тех куцых сведений, которые сообщил мне мистер Уильямс, было явно недостаточно для того, чтобы понять, что же побудило моего мужа уехать из родного города и никогда ничего не рассказывать мне о своем прошлом.

Мы оба вздрогнули, услышав, как неожиданно совсем рядом за изгородью хлопнула дверца машины. Мистер Уильямс поспешно устремился к проржавелой калитке, которой совсем не было видно из-за густых зарослей жасмина.

– Это, наверное, кто-то из членов общества по изучению исторического наследия города, – пояснил он мне на ходу. – Приехали сюда со своими прибамбасами в надежде, что им удастся проникнуть внутрь дома и сфотографировать хоть что-то на память.

Он попытался отодвинуть тяжелый засов, потом стал вертеть ручку на калитке. Но густые заросли лозы мешали ему, да и калиткой, видно, уже не пользовались бог знает сколько лет. Все покрылось ржавчиной и пришло в полнейшую негодность.

– Надо повырезать все эти заросли! – бросил он в сердцах. – Если хотите, я приду в субботу со своими садовыми ножницами и наведу здесь порядок. А пока давайте вернемся в дом и выйдем на улицу через парадный вход.

Еще в холле я услышала женский голос прямо перед домом. Потом послышались шаги уже по деревянным половицам террасы. Но я распахнула парадную дверь раньше, чем в нее позвонили.

На меня уставились просто огромные голубые глаза, обрамленные такими длинными и пушистыми ресницами, что не возникало ни тени сомнения: они накладные. Свежий слой розовой помады на губах, длинные белокурые волосы, вьющиеся кольцами, заколоты на голове в высокую женскую прическу. Шелковая блузка, явно не из дешевых, но расстегнута чересчур низко, короткая юбка открывает постороннему взору невероятной длинны ноги, увенчанные туфельками на таких же высоченных каблуках.

Внешний облик молодой женщины настолько ошарашил меня, что я уставилась на красавицу завороженным взглядом, даже не обратив никакого внимания на мальчика, стоявшего рядом с ней. Пока он сам не обратился ко мне:

– Вы – Мерит?

Легкий ветерок пробежался по ниткам со стекляшками, и они все зазвенели и запели в один голос. Но сейчас их перезвон почему-то напомнил мне удары набатного колокола. Я взглянула на мальчика более пристальным взглядом. Хрупкая, еще по-детски не сформировавшаяся фигура, хотя уже видно, что не ребенок. Впрочем, пухлые щечки снова наводят на мысль о том, что все же еще ребенок. Густые темные волосы, вихрастый чубчик, разделяющий волосы на две неравные половины. Несмотря на толстые тонированные стекла в очках, видно, что глаза у него огромные и иссиня-голубые. Мальчонка смотрел на меня немигающим взглядом и в этот момент напомнил мне почему-то маленького ослика. Я смотрела и смотрела на него завороженно, не в силах отвести глаз. Я же хорошо помню эту бездонную голубизну. И эти темные волосы. Все как у моего отца. Все как у меня самой.

Женщина обняла мальчика за плечи и улыбнулась мне. А она ведь чертовски красива, мелькнуло у меня, и всего лишь на несколько лет моложе меня.

– Мы хотели сделать вам сюрприз, Мерит. Вначале собирались ехать в Мэн, но я позвонила в музей, где вы работали, и они мне сказали, что вы переехали в Южную Каролину. А когда я объяснила им, кто я и откуда, они продиктовали мне адрес вашего адвоката. Мы туда заехали, а секретарша сказала, что его сейчас нет на месте, и дала мне уже ваш адрес.

Женщина улыбнулась ослепительной улыбкой, с какой обычно вручают имениннику дорогой подарок, о котором тот давно мечтал. Потом придвинула мальчонку к себе и поставила прямо перед собой.

– А это – ваш брат Оуэн.

Я была настолько ошарашена появлением нежданных гостей, что у меня язык прирос к небу. Мальчик сделал шаг по направлению ко мне и протянул руку для приветствия.

– На самом деле у меня уже другое имя. Сейчас я Роки. Роки Коннорс.

Я безмолвно уставилась на его еще по-детски нежную ручонку, но уже с проступающими костяшками, точно как у отца. Его рукопожатие оказалось на удивление крепким. Наверняка это уже отец успел научить его, как здороваются настоящие мужчины. Он и меня обучал когда-то тому, как следует правильно здороваться. А вот глаза за толстыми линзами очков смотрели на меня неуверенно и даже робко.

Мистер Уильямс слегка откашлялся у меня за спиной, явно заждавшись, когда его наконец представят. Я повернулась к нему, пытаясь найти подходящие слова, с помощью которых можно было бы объяснить этому человеку, что я по-прежнему считаю, что у меня нет близких людей, несмотря на этих двоих, возникших прямо на пороге моего нового дома.

Мальчик высвободил руку из моей ладони и повернулся к адвокату.

– Меня зовут Роки Коннорс, сэр. Рад познакомиться с вами.

– А меня – мистер Уильямс. И я тоже очень рад познакомиться с тобою, Роки.

Он повернулся к Лорелее и бросил на нее выжидательный взгляд в надежде получить уже от нее объяснения, кто они, откуда и зачем приехали.

Но она вдруг сорвалась и, скользнув мимо нас, уставилась на китайские колокольчики с тем детским выражением радости на лице, с каким дети обычно разглядывают подарки, полученные на Рождество.

– Это же «слезы русалки»! – всплеснула она руками прямо перед своей пышной, как у куклы Барби, грудью. – Никогда в жизни не видела подобной красоты.

Мистер Уильямс с улыбкой взглянул на молодую женщину, словно хотел сообщить ей, что сам он тоже еще никогда в жизни не видел такой красавицы, как она.

Мне тут же захотелось накричать на старика, остудить его пыл, предупредить, что подобные красотки, как она, в два счета расправляются с такими пожилыми джентльменами, как он.

– Моя мама точно так же называла эти китайские колокольчики – «слезы русалки». – Он снова улыбнулся красавице, и это была отнюдь не стариковская добродушная улыбка. – Вы, наверное, выросли на берегу океана?

– Да, сэр. Именно так. В штате Алабама, городок Галф-Шорс. Прямо на берегу залива.

Она протянула старику ухоженную руку со свежим маникюром. Правда, я успела заметить, что ноготь на большом пальце сломан.

– Меня зовут Лорелея Коннорс. Я – мачеха Мерит.

Мистер Уильямс с готовностью пожал протянутую руку и удивленно вскинул брови, глядя на меня. Видно, ожидал внятных объяснений на тему, что и почему.

С реки вдруг подул уже не бриз, а сильный ветер. Его порывом обдало всех нас, и дом, и колокольчики наверху. И они тотчас же забренчали на разные голоса. Как же нестерпимо долго тянется этот день, подумала я. Весь груз переживаний за последние несколько месяцев вдруг навалился на меня с новой силой, и я почувствовала, что ноги больше не держат меня.

Лорелея оказалась ко мне ближе всех. Она же и подхватила меня под руку, а потом они вместе с мистером Уильямсом осторожно подвели меня к плетеному креслу с вдавленным сиденьем. Я поблагодарила их кивком головы, не смея от смущения даже взглянуть на обоих. Вместо этого я принялась бесцельно разглядывать выщербленные половицы пола на террасе, прислушиваясь к глухим порывам ветра за домом. А колокольчики все звенели и звенели, и их стекольный звон, подобно волнам, омывал нас со всех сторон.

Глава 3. Лорелея

Вот тебе и кровные узы! Получается, что для некоторых кровь – это обычная водица. От зоркого глаза Лорелеи не укрылось, как замялась Мерит, прежде чем пожать протянутую руку Оуэна. Пожалуй, это первое, что бросилось ей в глаза. Она даже сняла с руки браслет и нацепила его на другую руку, как напоминание самой себе не забыть внести это наблюдение в свою Тетрадь умных мыслей. А еще она заметила, что глаза у Мерит такого же цвета, как у Роберта и у их сына, бездонно-голубые. Разве что синева более темная и насыщенная. Такое ощущение, что в глубинах этой синевы Мерит прячет все свои горести и печали, которыми полнилась вся ее прежняя жизнь. Неудивительно, что она научилась смотреть на все и на всех с некоторой долей подозрения. А вдруг грядет очередное несчастье? Впервые за долгие годы Лорелея почувствовала, как сердце ее смягчилось по отношению к уже совсем взрослой падчерице. Правда, она никогда не признается Мерит в том, что сумела понять, в чем состоит ее слабость. Просто Мерит воспринимает все обиды и горести гораздо острее, чем большинство людей, вот она и научилась прятать свои переживания в самой себе, не выказывать посторонним ни эмоций, ни истинных чувств.

Лорелея присела на корточки перед Мерит, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Если вы объясните мне, где у вас тут кухня, я сбегаю и принесу вам воды.

Мерит посмотрела на Лорелею такими глазами, что та невольно вспомнила несчастное выражение, застывшее на морде лисицы, которую мамин любимец, пятнистый кунхаунд по кличке Роско, загнал в угол курятника, куда лиса вздумала забраться за добычей. Голод, беспомощность и крохотный огонек надежды на то, что, быть может, все же удастся как-то вырваться из лап гончей.

– Зачем вы приехали? – спросила у нее Мерит. Ее северный акцент неприятно резанул слух, хотя и был понятен и даже в какой-то степени привычен для Лорелеи.

– Посчитала, что пришло время познакомиться вам со своим младшим братом. Тем более что ваш покойный отец очень хотел такой встречи.

Лорелея надеялась, что ей удалось более искусно замаскировать свою неприязнь к падчерице, как это делала сейчас Мерит.

Мерит попыталась подняться с кресла, и Лорелея инстинктивно почувствовала, что помощь ей лучше не предлагать. Это все равно что браться помочь гремучей змее, которой прищемило хвост камнем. Наверняка ведь укусит в итоге, потому что больно. А вот почему ей больно, она того не понимает и не хочет понимать.

Мерит снова плюхнулась на сиденье и уставилась испепеляющим взглядом на Лорелею.

– А с чего вы вдруг решили, что я… – Она метнула взгляд на Оуэна, прежде чем продолжить: – Что мне есть дело до того, чего там хотел отец? Он-то ведь не сильно интересовался тем, чего бы хотелось мне. Так что мы с ним квиты. По нулям.

Лорелее захотелось возразить падчерице. Она даже готова была процитировать ей что-то подходящее из своей Тетради умных мыслей. Например, что жизнь – это не спорт, где все измеряется очками и голами. Но едва ли Мерит сейчас в том состоянии, чтобы понять и оценить всю правоту таких сентенций. А вот ей самой уже было абсолютно ясно, что делать дальше. Взять Оуэна за руку и отправиться на поиски подходящего отеля. Надо дать Мерит какое-то время, чтобы та привыкла к факту их появления в этом городе. Но время подпирает, точнее, оно уже просто давит на нее. А потому надо идти напролом, решила она. Что ж, раз так, значит так. Сейчас даже самый мощный ураган, если он вдруг обрушится на них, не сдвинет ее с этого крыльца.

Лорелея перехватила испуганный взгляд мальчика. Вперед!

– Ваш отец всегда повторял, что вы с Оуэном похожи как две капли воды. И не только внешне. Он тоже неразлучен с книжками. И плавать очень любит. Регулярно ходит в бассейн и даже участвовал в спортивных соревнованиях во время летних каникул. Правда, призовых мест мы пока не занимали, но все призы у нас еще впереди. Ваш отец рассказывал, что вы тоже в детстве увлекались плаванием.

Мерит посмотрела на Оуэна, а тот, в свою очередь, глянул на нее. Так они и разглядывали друг друга некоторое время своими похожими как две капли воды глазами. А у Лорелеи, как у той загнанной в угол лисицы, тоже затеплилась надежда. Неужели ей все же удалось достучаться до запертого наглухо сердца Мерит? Расчистить узенькую тропку приязни среди той пыли и грязи, которыми заросла душа этой еще совсем молодой женщины?

– А еще Оуэн обожает рисовать. Он даже красками пишет. Ваш брат вообще очень творческая личность. Вы бы только посмотрели, какие чудесные модели он мастерит из наборов лего.

Брат и сестра продолжали молча изучать друг друга. Мерит никак не отреагировала на последние слова мачехи, и Лорелея принялась лихорадочно соображать, какие еще аргументы она может привести падчерице, достаточно убедительные для того, чтобы та позволила им остаться здесь, в этом доме. Она уже приготовилась напомнить ей, как они с сыном обожают лакомиться шоколадными батончиками «Орео» (которые, по словам Роберта, так любила его дочь), но в этот момент Оуэн засунул руку в карман своих джинсов и извлек оттуда листок бумаги. Он протянул его Мерит и сказал:

– Это я для тебя нарисовал. Не совсем удачно получилось. Но мне в то время было только шесть лет. Я тогда впервые узнал, что у меня есть сестра.

Лорелея увидела, как разгладились черты лица Мерит, и поняла, что та сейчас возьмет в руки рисунок мальчугана. Потому что если она этого не сделает, то Лорелея за себя не отвечает. Она попросту сметет эту нахалку с лица земли.

Оуэн сделал небольшой шажок и вложил рисунок в руку Мерит. Она медленно, словно нехотя, раскрыла листок и какое-то время молча изучала его. Лорелея с Оуэном затаили дыхание в ожидании ее вердикта, а мистер Уильямс лишь нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Очень хорошо! – проронила она наконец таким глухим голосом, словно разговаривала с присутствующими через марлевую повязку. – Тем более для шестилетнего ребенка, – добавила она после короткой паузы. Уголки ее губ дрогнули и медленно поползли вверх. Наверное, там, где она жила раньше, это вполне сходило за полноценную улыбку.

Все трое с облегчением выдохнули, а Мерит снова уставилась на брата. Черты ее лица разгладились, словно она только что нацепила на себя маску доброй феи. Интересно, она это делает специально, подумала Лорелея, или ее падчерица уже настолько привыкла скрывать свои истинные чувства от посторонних, что маска появляется на ее лице сама собой, о чем она даже не подозревает?

– Рада познакомиться с тобой, Оуэн. И рада, что ты приехал для того, чтобы встретиться со мной. Наверняка в городе полно отелей…

– У нас с тобой одинаковые глаза, – выпалил мальчуган, разглядывая сестру с таким выражением лица, будто он рассматривает какое-то диковинное насекомое у себя на лужайке. И сейчас примется изучать, как же у нее работают все остальные части тела. Но может быть, он и прав, решила про себя Лорелея.

Глаза Мерит потемнели, и в них снова появилось прежнее выражение загнанной в угол лисицы. И она быстро-быстро заморгала ресницами, словно собиралась заплакать. Но Лорелея знала, что она не заплачет. Эта женщина уже успела напрактиковаться в том, как надо контролировать себя и сдерживать слезы перед посторонними людьми. Роберт рассказывал ей, что на похоронах матери девочка не проронила ни слезинки, а все поминки разносила собравшимся пунш и беспрестанно поправляла подушки на кушетке. Лорелея подумала, что стоит занести в свою Тетрадь умных мыслей вот такую мысль: Иногда люди прячут свое горе за маской полнейшего безразличия.

Она тоже переступила с ноги на ногу, словно ей жали туфли и не хватало воздуха. Мистер Уильямс деликатно взял ее за локоть.

– С вами все в порядке, миссис Коннорс?

Она одарила его ослепительной улыбкой стюардессы, которая когда-то была ее главным оружием при обслуживании пассажиров на борту самолета.

– Все прекрасно! Спасибо. Жарковато тут у вас, однако…

Она сопроводила последние слова жестом, начав обмахивать лицо рукой, словно веером. Надо все же спросить у Мерит, не принести ли ей воды, подумала она, но Оуэн ее опередил и заговорил первым.

Он задрал голову вверх, любуясь разноцветными стекляшками китайских колокольчиков, развешенных по карнизу вдоль всего портика, словно их только что вынесло океанской волной на берег, прямо перед порогом этого дома.

– А мне нравятся китайские колокольчики. Папа тоже однажды смастерил такую «музыку ветра», и мы повесили ее у себя над черным входом в нашем старом доме. По-моему, мама, мы забыли забрать эти колокольчики с собой. А можно я буду жить в комнате, где можно будет слышать их перезвон, лежа в кровати? Мне понравится просыпаться утром и слушать, как они поют на ветру. И у меня будет такое чувство, будто я по-прежнему лежу в своей детской и папа где-то рядом, занимается своими делами внизу…

Наверняка Мерит расслышала, как у мальчика сорвался голос. Она слегка подалась к нему вперед, словно собиралась погладить его. Но не погладила. Зато уголки ее губ снова поднялись в некоем подобии улыбки. Еще чего доброго перестарается по части улыбок, язвительно подумала про себя Лорелея, и так утомит свои лицевые мускулы, что завтра не сможет растянуть губы, чтобы произнести хотя бы слово.

– Мне папа тоже мастерил китайские колокольчики, когда я была маленькой девочкой. Но они мешали мне спать, и тогда папа перевесил их над парадным крыльцом, где я могла слышать их перезвон каждое утро, когда торопилась к школьному автобусу. Папа тогда много летал. И колокольчики словно говорили мне «до свидания» вместо него, когда он был в очередном рейсе.

Лорелея положила руку на плечо сына, словно желая напомнить Мерит, что речь у них идет вообще-то о пакетной сделке. Сын плюс его мать.

– Заверяю вас, мы не доставим вам никаких хлопот. Я могу перестелить белье на кроватях. Мы захватили с собой комплекты чистого постельного белья. А нет, так лично я могу устроиться и на какой-нибудь кушетке. Как вам будет проще.

Наверняка мама сейчас в гробу переворачивается, подумала Лорелея. Это же надо! Полное отсутствие манер у ее дочери. Буквально напрашивается на постой. И к кому?! В сущности, к совершенно чужому человеку, даже несмотря на то, что они с Оуэном одной крови.

Мистер Уильямс снова негромко кашлянул.

– Мне кажется, дом все же не вполне пригоден для того, чтобы заселяться в него прямо сейчас. У нас с женой дома достаточно места…

– Можете остаться! – резко перебила его Мерит и, положив рисунок Оуэна на соседний стул, встала с кресла. Взглянула на Лорелею и добавила, адресуя свои слова уже непосредственно ей: – Пару дней можете побыть. Мне еще нужно подыскать человека, кто бы занялся наведением порядка в доме, в том числе и в спальнях. Да и какие-то приспособления для домашней уборки потребуются.

Лорелея почувствовала на себе выжидательный взгляд мистера Уильямса. Она понимала, что предложи она падчерице свои услуги, и тотчас же получит жесткий отказ. Кажется, Мерит уже пришла в себя, и к ней вернулось прежнее самообладание. Неужели все девочки, которые теряют своих матерей, ведут себя в жизни вот так же непримиримо, мелькнуло у Лорелеи. Годами месят и месят одну и ту же грязь и все никак не могут выплыть на чистую воду. У Мерит это пока точно не получается.

Она уже раскрыла рот, чтобы сказать, что они с сыном планируют задержаться в этом городке гораздо дольше, чем на «пару дней». Сообщить падчерице кое-какие подробности. Например, что она только что продала свой дом в Джорджии вместе с мебелью и всем остальным и что сейчас им с Оуэном попросту негде жить. Но в эту самую минуту мистер Уильям извлек из кармана свой мобильник и сказал:

– Сейчас позвоню жене, узнаю. У нас дома наверняка есть что-то лишнее из бытовой техники. А может, она даже позвонит той женщине, которая регулярно убирается у нас. И если она свободна, то можно будет договориться и…

Он замолчал, держа телефон в воздухе. Взгляд его был прикован к новенькому черному автомобилю «форд эксплорер», который затормозил на стоянке перед домом.

Адвокат быстро сунул телефон обратно в карман и торопливо зашагал навстречу еще одному визитеру. На лице у него появилось озабоченное выражение, даже лоб собрался в гармошку.

Из машины вылез мужчина, глянул на дом и стал терпеливо дожидаться, пока мистер Уильямс приблизится к нему вплотную.

– Привет, Сидней! – поприветствовал он Уильямса, и Лорелея наконец поняла, что имела в виду ее мама, когда говорила, что есть на свете мужчины, которые похожи на большой глоток чистой прохладной воды.

Молод, чуть-чуть за тридцать, пушистые каштановые волосы, красивый загар. Такое впечатление, что этот человек большую часть своего времени проводит вне помещений. Стройный, худощавый, но не худой. Широкоплечий, длинные ноги туго обтянуты брюками цвета хаки.

– Не уверен, что ты появился здесь вовремя, – отреагировал на приветствие мистер Уильямс. – Давай договоримся о встрече у меня в офисе. Я дам тебе знать, когда у меня появится окно…

Но молодой человек уже сместил фокус своего внимания с собеседника на дом, точнее, на террасу, на которой стояли Лорелея, Мерит и Оуэн. Увидел их и направился к ним навстречу. Вот он приблизился к ним почти вплотную, и Лорелея успела заметить, что глаза у него золотисто-коричневые, цвета любимого бренди ее покойного мужа. На нагрудном кармашке приколот значок со смайликом. Право же, немного неуместная деталь, особенно в сочетании с серьезным выражением его лица.

Он уже повернулся к Лорелее, чтобы поздороваться с нею, но в эту минуту Мерит негромко вскрикнула. Лицо ее стало белым как мел, она в испуге закрыла его руками, будто только что увидела перед собою привидение.

– Кэл? – спросила она, и то одно-единственное слово, вырвавшееся из ее горла, казалось, лишило ее лицо красок. Мужчина замер и бросил тревожный взгляд на Мерит, а она как подкошенная снова рухнула на кресло.

Лорелея подтолкнула сына в спину.

– Беги на кухню, дорогой! И принеси Мерит стакан холодной воды. Поторопись!

Мистер Уильямс бросился к Мерит и по-отцовски обнял ее за плечи.

– Это Гиббс, Мерит! Брат Кэла.

Ее грудь бурно вздымалась и опускалась. Было видно, что она близка к обморочному состоянию. Интересно, простит ли она мне когда-нибудь, что я стала невольной свидетельницей ее минутной слабости, подумала про себя Лорелея. Ведь падчерица только что чуть не свалилась в обморок в присутствии трех незнакомых людей. Такое можно сравнить разве с тем, когда тебя застают врасплох голой. А кто и когда видел Мерит голой в последний раз? Разве в тот день, когда она появилась на свет…

Не говоря ни слова, Гиббс взял руку Мерит за запястье и, взглянув на часы, стал считать пульс. И тут Лорелея заметила, что на циферблате его часов красуется рожица Микки-Мауса, а из кармашка торчат три леденца на палочках. Почти как у нее самой, когда она работала стюардессой. Не укрылось от ее глаз и то, что на пальце у Гиббса нет обручального кольца. Жаль, что он появился так внезапно. Знай они об этом визите заранее, возможно, ей бы удалось уговорить Мерит слегка припудрить носик и освежить губы помадой. Как известно, первое впечатление зачастую решает все. Эту умную мысль она в свое время занесла в свою Тетрадь сразу же после того, как впервые увидела Роберта.

Мерит раздраженно вырвала свою руку из его рук, и Лорелея облегченно вздохнула, заметив два красные пятна на ее щеках.

– Со мной все в порядке, – сказала она, но не сделала попытки встать с кресла. Наверное, не была еще уверена, что сможет устоять на ногах, и не хотела, чтобы Гиббс увидел это. Ага! – мелькнуло у Лорелеи. Значит, у этой девчонки есть хоть какое-то тщеславие. И мирская суета ей вовсе не чужда. Что ж, надо будет поработать в этом направлении.

В дверном проеме возник Оуэн, держа в руках высокий стакан для воды, нарядно украшенный фольгированным рисунком. Точно такой комплект был когда-то у бабушки Лорелеи. Та в свое время купила этот набор в магазине сети «Зеленая марка», где всем покупателям выдавали специальные зеленые марки для приобретения подарков. Само собой, стаканами в их семье пользовались исключительно по парадным случаям: праздники, гости и прочее. Оуэн протянул стакан сестре, края его уже успели запотеть.

Мерит сделала несколько медленных глотков, продолжая бросать беспомощные взгляды на все вокруг. У нее сейчас такой взгляд, подумала Лорелея, как у того жирафа, который забрел в воду, а там оказалось полно крокодилов. Лорелея наблюдала эту сценку когда-то по телевизору. А все благодаря сыну, ибо Оуэн обожает смотреть программы, которые демонстрируются на канале «Нэшнл джиогрэфик». Вот так и Лорелея открыла для себя много нового, того, чему ее не обучали, когда она росла в своем родном городке Галф-Шорс, штат Алабама.

У мистера Уильямса зазвонил телефон, и он вышел за пределы портика, оставив Лорелею за главную по поддержанию разговора. Что ж, заполнить паузу милой болтовней – это она умела хорошо. А еще умела профессионально разливать напитки и раздавать пассажирам пакетики с арахисом.

– Меня зовут Лорелея Коннорс, – представилась она первой. – А это – мой сын Оуэн.

Оуэн выступил вперед и протянул свою руку для рукопожатия точно так, как его учил отец.

– Вообще-то сейчас меня зовут Роки. Рад познакомиться с вами, сэр. Мы с мамой только что приехали в Бофорт. Будем жить вместе с моей сестрой Мерит.

При последних словах мальчика Мерит поперхнулась и громко закашлялась, аккуратно прикрыв рот рукой.

Гиббс бросил на нее озабоченный взгляд и лишь затем взял руку мальчика.

– Я тоже рад познакомиться с тобой, Роки. Меня зовут доктор Хейвард. А у тебя крепкое рукопожатие, с учетом твоих десяти лет. Играешь в бейсбол?

Гиббс говорил медленно, слегка растягивая слова, с заметным южным акцентом. И Лорелея как-то сразу почувствовала себя на знакомой территории.

– Нет, сэр. Я еще состою в младшей лиге. Но честно, мне уже надоело перебрасывать на тренировках из рук в руки бутылки с водой. Сейчас подумываю над тем, какой бы мне выбрать себе вид спорта, чтобы добиться в нем хороших результатов.

– И как? Есть какие-нибудь дельные мысли на сей счет?

– Пока нет, сэр. Пока еще раздумываю…

Оуэн слегка опустил голову вниз, как обычно делал, когда испытывал смущение или когда кто-то его обижал.

– А откуда вы знаете, что мне десять лет?

Гиббс широко улыбнулся, обнажив два ряда белоснежных ровных зубов.

– Я врач-педиатр. Умение определить возраст своего пациента на глаз – это тоже часть моей профессии.

Мерит сверкнула глазами на Лорелею, потом взглянула на крохотное пятнышко воды, пролившейся из стакана на блузку, после чего отставила стакан на скособочившийся столик, на котором стоял горшок с каким-то засохшим стеблем, торчавшим из сухой, как порох, земли. Потом она сделала глубокий вдох и решительно поднялась с кресла.

– Меня зовут Мерит, – сказала она, протягивая Гиббсу руку. – Я – жена Кэла. Но он мне никогда не рассказывал о том, что у него есть брат.

Какое-то время он молча разглядывал протянутую руку, а потом взял ручку Мерит, и она тотчас же исчезла в его большой лапище. Краска снова выступила на щеках Мерит, и она поспешно отдернула свою руку прочь.

– Пожалуй, мы с вами на равных, – коротко бросил он в ответ. – Кэл тоже никогда не говорил мне о том, что у него есть жена.

Мерит опустила голову, точь-в-точь как это только что проделал Оуэн.

– Он вам звонил когда-нибудь? Писал письма?

Гиббс посмотрел на нее с каким-то странным выражением лица.

– Присылал коротенькую открытку где-то раз в год. Давал мне знать, что еще жив, и больше никаких подробностей. А лет девять тому назад и вовсе перестал писать. Как я понимаю сейчас, это, наверное, совпало с вашей женитьбой. Потому что до этого ваше имя нигде не всплывало. – Он махнул рукой в сторону мистера Уильямса, который все еще разговаривал по телефону. – Мистер Уильямс сообщил мне, что вы сейчас являетесь законной владелицей бабушкиного дома?

Мерит посмотрела ему прямо в глаза.

– Получается, что так.

Гиббс задрал голову вверх, прислушиваясь к перезвону китайских колокольчиков, которые не умолкали на ветру ни на минуту.

– Что ж, для вас это приятное событие.

Их глаза встретились. И Лорелея даже стала гадать, кто же из них первым отведет свой взгляд в сторону.

Отвели одновременно оба, поскольку мистер Уильямс уже стал подниматься по ступенькам крыльца.

– Я разговаривал с Кэти. Она сказала, что пришлет прислугу прямо сейчас. А еще мне поручено пригласить вас всех к нам на ужин. Ты тоже в числе приглашенных, Гиббс.

Гиббс бросил мимолетный взгляд на Мерит и отрицательно покачал головой.

– Спасибо! Передай мою благодарность миссис Уильямс, но на сегодняшний вечер у меня другие планы.

Что же у него там такого срочного, подумала Лорелея, глядя на выражение его лица. Наводить порядок в ящике для носков? Или перебирать коробку с рыболовными снастями?

– Я позвоню тебе завтра, – обратился он снова к мистеру Уильямсу. – И мы договоримся о времени, когда сможем осмотреть дом. Если, конечно, новая владелица не будет возражать.

Мерит воинственно скрестила руки на груди.

– Новая владелица изволит ответить вам прямо сейчас, если вы обратитесь к ней без посредников.

Лорелея увидела, как у Гиббса слегка дрогнула нижняя челюсть, но не поняла, то ли он хотел спрятать улыбку, то ли готов заскрежетать зубами от раздражения.

Но словесно свою реакцию он никак не обозначил, лишь молча кивнул всем присутствующим.

– Рад был с вами познакомиться, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Все уставились ему в спину, наблюдая за тем, как он направляется к своей машине. Лорелея осторожно придвинула к себе стул и опустилась на него так тихо, что никто даже не услышал. Солнце уже клонилось к закату. Густые длинные тени легли на портик. Она передвинула стул в тень. Какое счастье посидеть хоть немного в тенечке. И какое счастье, что в эту минуту на нее никто не обращает внимания. А она ведь так устала, чертовски устала. Буквально валится с ног от усталости.

Она почувствовала, что на сиденье что-то есть. Приподнялась и увидела рисунок Оуэна, который Мерит положила туда. Это был рисунок, выполненный цветными мелками. Стол, за ним сидят мальчик и девочка, делят на двоих один стакан молока и пакетик с какими-то сладостями. Похоже на пирожные или батончики «Орео». Кажется, между ними идет борьба за то, кто первым откусит от батончика. Лорелея невольно улыбнулась. Хорошо, что Оуэн взял рисунок с собой. И впервые за весь этот такой долгий и утомительный день у нее затеплилась надежда. Она постаралась задержать улыбку на своих губах, понимая, что если не сумеет сделать этого, то, вполне возможно, не скоро улыбнется снова.

Глава 4. Мерит

Стекляшки все бренчали и бренчали у меня над головой, не давая уснуть. Я спрятала голову под подушку, даже не боясь задохнуться от духоты. Широко раскрыв глаза и бесцельно пялясь в потолок, я думала. А что? Удушение – это совсем даже не плохая альтернатива тому, что у меня есть сейчас. Но потом я вспомнила про мужа. Вспомнила, как его коллеги рассказывали мне о том, как он погиб, и мне стало стыдно за свои мысли.

А пока… а пока в длинный список того, что следует купить в первую очередь, была внесена еще одна позиция, прямо под берушами: лестница-стремянка. Эти проклятые колокольчики будут сняты мною все до единого. Иначе владелицей дома Хейвардов станет еще одна полубезумная леди.

После ужина в доме Уильямсов мы с Лорелеей отправились в ближайший универсам с довольно глуповатым названием «Фигли-Мигли» прикупить кое-что из съестного. Лорелея положила в продуктовую тележку бутылку молока для Оуэна, или для Роки, как он себя сейчас называет. Сама я молоко не употребляю, но говорят, теплое молоко на ночь укрепляет сон. Однако прежде чем кипятить молоко, надо еще отыскать кастрюльку, в которой можно будет проделать эту процедуру на допотопной плите. Ибо микроволновки я так нигде и не обнаружила.

Посещение универсама прошло почти в полнейшем молчании. Оуэн проспал всю дорогу и туда, и обратно. А в магазине бродил по залитым неоновым светом проходам, словно какой-то зомби. Лорелея тоже была не похожа на себя. Всю дорогу молчала. Может, тоже устала. А может, до нее наконец дошло, что ярко выраженный южный говор в сочетании с ее безостановочной болтовней действует мне на нервы, вызывая сильнейшую головную боль. Впрочем, могли быть и другие причины, но с меня и так хватило всего того, что случилось за минувший день. А потому расспрашивать ее я ни о чем не стала.

Я сбросила с себя простыни – все чистое, свежее, служанка Кэти Уильямс постаралась на славу – и поднялась с громадной кровати под балдахином. Это была комната Эдит и ее кровать. А я согласилась лечь в ее постель лишь потому, что мистер Уильямс сказал, что старуха умерла не в этой комнате, а внизу, в парадной зале.

Однако дух ее по-прежнему незримо присутствовал в этой комнате. Ее одежда все еще висела в большом гардеробе антикварного вида возле стены, была аккуратно разложена на полках комода. На туалетном столике лежало несколько щеток для волос в серебряной оправе. Несколько длинных седых волосков зацепилось за их ворс. Я не стала распаковывать свои вещи, не была до конца уверена в том, что останусь в этой комнате и впредь. Хотя из ее окон открывается прекрасный вид и на реку, и на сад. Впрочем, что за радость просыпаться каждое утро и видеть из окна воду? И хотя река находится на некотором расстоянии от дома, все равно… Мне от такой близости воды становится как-то не по себе. С другой стороны, наверное, приятно разглядывать сад в прохладное время года, например весной, когда все цветет и благоухает и ароматы цветов волнами наплывают на спальню и заполняют все пространство комнаты, вплоть до самых дальних углов. Но о чем говорить? Пока это – комната Эдит, и это ее дом. Какие права я могу предъявить на него? Требуется время, чтобы я привыкла к дому и почувствовала себя его полноправной хозяйкой. Да я, если честно, себя таковой и не считала до тех пор… до тех пор, пока не познакомилась с доктором Хейвардом.

Послышались какие-то странные звуки из глубины дома. Я прислушалась. Звуки повторились. Будто кто-то бил металлом по стеклу. Я застыла на месте от страха. И уже в который раз подумала о том, как это Эдит не боялась столько лет жить одна в таком огромном доме. А она ведь не только жила, но и умереть предпочла тоже среди этих старинных стен, богато украшенных лепниной. Я расслабилась лишь в тот момент, когда вспомнила, что сейчас в доме помимо меня обитают еще два живых человека. Вполне возможно, кто-то из них и сотворил этот шум.

Кровать была высокой, – чтобы достать ногами до пола, пришлось сесть на самый край и соскользнуть вниз. Джинсы, которые мне явно велики, сползли почти до колен. В свое время эту модель марки «Нью-Йорк Джайентс» я купила в качестве подарка для Кэла на наше первое с ним Рождество. Но он сразу же велел мне убрать их прочь, так сказать, с глаз долой. Сказал, что предпочитает джинсы марки «Атланта Фэлконс». Конечно, его отказ принять подарок обидел меня, но потом я успокоилась, особенно когда поняла, что из джинсов могут получиться отличные пижамные штанишки уже для меня. И я так привязалась к ним, что за все эти годы у меня и мысли не возникало, чтобы выбросить их. Воистину, я цеплялась за эти штаны с таким же рвением, с каким испуганный ребенок кутается в свое одеяльце, пытаясь обрести под ним чувство безопасности. Вот только чувства безопасности у меня как раз-то и не возникало.

Я пошлепала прямо босиком по деревянным половицам к дверям, открыла дверь и выглянула в коридор. В самом конце коридора горел ночник в дешевом пластмассовом абажуре. Совершенно неуместная вещь, которая никак не вписывалась в элегантный интерьер этого пусть и запущенного, но все равно по-своему красивого дома. Но Лорелея настояла на покупке. Сказала, что ночник может понадобиться всем нам троим, если кто-то вдруг проснется среди ночи и не сообразит сразу, куда идти. При слове «нам» Лорелея бросила взгляд на Оуэна. Получается, что у меня со сводным братом не только общая страсть к шоколадным батончикам «Орео». Мы еще оба боимся темноты.

Кое-как мне удалось частично побороть свой страх, когда я вышла замуж за Кэла. Он вообще терпеть не мог проявления каких бы то ни было человеческих слабостей. А потому все ночники в нашем доме были убраны не только из спальни, но и из ванной комнаты и из всех других помещений. Конечно, он был прав. Не пристало взрослому человеку предаваться всяческим детским фобиям и страхам, и неважно, как и почему эти фобии когда-то зародились в тебе.

Шум повторился с новой силой. Теперь я уже не сомневалась, шумели на кухне. Я на цыпочках прошествовала по коридору, дверь в комнату Оуэна, бывшую детскую Кэла, была плотно закрыта. А вот дверь в соседнюю комнату распахнута настежь.

Я спустилась на первый этаж и потащилась на кухню. Двустворчатая вращающаяся дверь была открыта и подперта с двух сторон какими-то палками. Яркий свет, льющийся из кухни, ослепил меня на мгновение, и я остановилась на пороге, созерцая все то, что там происходило.

Лорелея в каком-то нелепом, длинном, до самого пола, шелковом пеньюаре с леопардовой расцветкой и в похожих по цвету шлепанцах на невысоком тоненьком каблучке стояла возле кухонного стола с отслоившимся пластиком на столешнице и помешивала деревянной ложкой какую-то светло-коричневую жидкость в объемном широком кувшине. Перед ней стоял пакет сахара, который мы тоже не забыли купить в универсаме. Вот она взяла пакет в руки и высыпала весь сахар прямо в кувшин, еще раз хорошенько перемешала и поставила кувшин на плиту, предварительно поместив в широкую кастрюлю, наполненную водой. Получается, что плита на кухне находится в рабочем состоянии. И слава богу!

– Что это вы тут делаете? – спросила я, забыв о своем намерении вернуться к себе в спальню незамеченной.

В первую минуту Лорелея вздрогнула от неожиданности, но тут же ее совершенной формы ротик расплылся в приветливой улыбке.

– Не могу уснуть, вот и решила приготовить нам на завтра сладкий чай. Надеюсь, я вас не разбудила. Я старалась все делать очень тихо.

Я не улыбнулась в ответ, а лишь стала пристально разглядывать, что именно она делает.

– Вам, наверное, нужен мерный стакан. На глаз ведь можно и ошибиться… недосыпать сахару или, наоборот, всыпать слишком много.

Она лишь легонько взмахнула рукой, словно отметая мои слова, как неуместную шутку. И тут же принялась снова мешать варево ложкой. Потом улыбнулась еще шире и сказала:

– Разве сахара может быть много? Тем более в сладком чае. Помню, когда я была маленькой, мама всегда брала меня за руку и опускала мой мизинец к себе в чашку. Говорила, что тогда чай станет еще слаще. – На лицо Лорелеи легла легкая тень. – Я рассказала эту историю вашему отцу, и он стал проделывать такой же фокус уже с Оуэном. Я даже однажды засняла их на камеру. Если захотите взглянуть, то у меня эта запись хранится на DVD.

Я отвернулась от нее. И не только потому, что мне стало неловко, когда она вдруг ни с того ни с сего упомянула о мужчине, который вроде бы был связующим звеном между нами. Просто все в этой женщине, стоящей посреди моей кухни, казалось мне абсурдным и нелепым. Даже ее внешний вид! Нарядилась так, словно приготовилась сниматься в рекламе. Шикарные блестящие кудри рассыпались по плечам. Если присмотреться, то можно убедиться, что и макияж выполнен по полной программе. Даже сама поза, в которой она сейчас стояла передо мной с кокетливо торчащей коленкой из-под полы леопардового пеньюара, даже она была совершенно неуместной и отталкивающей.

Я вспомнила маму, как та хлопотала по утрам на кухне во фланелевой пижаме и теплом стеганом халате, с волосами, рассыпавшимися в беспорядке по лицу, потому что за ночь на голове от ее укладки не оставалось ни единого завитка. Когда мамы не стало, мне было только двенадцать лет. Но когда я думаю о ней уже сегодня, с высоты прожитых лет, то отлично понимаю, что слово сексуальная никак не подходит для описания ее внешности. Она была из тех образцово-примерных мам, которые пекут своим чадам всяческие сладости, активно участвуют во всех благотворительных акциях, собирают тебя в школу, готовят бутерброды на дорогу, проверяют, не забыла ли ты надеть свитер, так как на улице, по ее разумению, сильно похолодало. Уж она никогда не переборщила бы по части сахара, занимаясь приготовлением напитков, она никогда не носила ничего из одежды с открытым верхом или глубоким декольте. Как можно? Разве можно выделяться на фоне других, таких же образцово-показательных мамаш? Она никогда не красилась. Всегда носила только короткую стрижку, потому что так проще ухаживать за волосами. Она была матерью, которой я всегда гордилась. Такая всегда пойдет и в огонь и в воду, чтобы спасти своего ребенка, даже не задумываясь о том, что при этом может погибнуть сама.

Я стала открывать дверцы шкафчиков в поисках кастрюльки, в которой можно было бы вскипятить молоко, старательно изображая, что я всецело занята своими поисками. Я даже не смотрела в сторону Лорелеи, боялась, что по моему лицу она догадается, насколько сильно меня злит ее присутствие. И все же не смогла удержаться, чтобы не дать выход своему раздражению.

– Вы что, даже спите с макияжем?

Лорелея весело рассмеялась в ответ.

– Нет, конечно. Но похоже, да? Просто я сделала татуировку вокруг глаз, брови подправила тоже. Зато когда я просыпалась утром, то Роберт всегда видел меня красивой… при полном параде, так сказать.

Я лишь заскрежетала зубами, услышав имя отца, но она даже не обратила на это внимания. Или сделала вид, что не обратила. И продолжила прежним беззаботным тоном:

– Он всегда говорил, что мне не надо краситься. С другой стороны, он никогда не видел меня без макияжа. А вот мама моя считала, что небольшие ухищрения по части красоты еще никому не навредили.

Я продолжала рыться в шкафчиках, даже не поднимая головы, но и спиной чувствовала, что Лорелея смотрит на меня, и от этого мое раздражение только усиливалось. Наконец на самом дне одного из шкафчиков отыскалась деформированная кастрюлька с закопченным днищем. Я извлекла ее наружу и громко хлопнула дверцей, закрывая шкафчик. Пожалуй, чересчур громко. После чего развернулась к ней лицом, уже готовая выпалить, что я отнюдь не нуждаюсь в ее дурацких поучениях насчет макияжа… Да и насчет всего остального тоже. Но слова замерли у меня на устах.

Лорелея стояла, скрючившись, судорожно цепляясь за край стола, будто только что проглотила какую-то гадость. Ее фарфоровая кожа стала совсем белой.

– С вами все в порядке? – спросила я у нее, растерявшись, но не делая попытки приблизиться. А что мне с ней делать? – мелькнуло в моей голове.

Какое-то время она стояла, держась за стол с закрытыми глазами. Но вот она открыла глаза и встретилась со мной взглядом. Слабая улыбка тронула ее губы.

– Это сахар дает о себе знать. Слишком много пробовала, пока готовила сладкий чай. Вот и результат.

С этими словами Лорелея повернулась ко мне спиной, выключила плиту, закрыла крышкой кастрюлю, чтобы чай остывал, и стала протирать влажной тряпкой стол. Движения ее были замедленны, как будто все делалось через силу. И только рукава пеньюара при каждом движении взлетали вверх, словно два парашютных купола, пристегнутых к рукам, напоминая экзальтированные взмахи дирижерской палочкой во время исполнения какой-нибудь пафосной симфонии.

Стараясь никак не задеть ее в столь крохотной кухоньке, я поставила кастрюльку на плиту, потом полезла в холодильник за молоком. Но как-то неловко взялась за бутылку, она выскользнула из моих рук и со страшным грохотом упала на пол. Молоко мгновенно растеклось во все стороны, образовав огромную лужу на линолеуме в черно-белую клетку, попутно забрызгав все шкафчики, плиту, меня и шелковый пеньюар Лорелеи леопардовой расцветки.

Какое-то время мы обе в оцепенении пялились на то, как растекается молочная река по полу, захватывая все новые и новые пространства возле холодильника и плиты. Почему-то мне вдруг захотелось расхохотаться. Я с трудом подавила в себе это желание, молча созерцая учиненный мною погром и не в силах проронить ни слова. Лорелея принялась лихорадочно рыться в ящиках кухонного буфета. Наконец она извлекла из одного из них стопку ветхих, выцветших от времени кухонных полотенец. Она швырнула несколько штук мне, остальные взяла сама. Не говоря ни слова, подвернула вверх полы халата, явив моему взору коротенькую ночнушку, слишком короткую, чтобы ее можно было забрызгать молоком, и начала собирать полотенцами молоко с пола.

Я присела на корточки и принялась делать то же самое. Не глядя на меня, она вдруг сказала:

– Хотели подогреть молоко, чтобы выпить и заснуть? А вот моя мама говорила, что травяной чай и теплая ванна – это лучшее средство…

Я оборвала ее на полуслове.

– Знаете что, Лорелея? Мне совсем не интересно, что там говорила ваша мама. Мне ее советы совсем ни чему, и я не собираюсь строить свою жизнь по ее рекомендациям. Я живу так, как хочу сама. Вот сейчас я переехала в Южную Каролину, займусь обустройством на новом месте. Хотя я уже хорошо представляю себе, что именно мне следует сделать в первую очередь. Простите мне мою прямоту, но я уже сыта по горло вашим внезапным визитом. Потому что, что бы вы там ни наобещали Оуэну, это всего лишь визит, и только. Причем короткий визит. Понятия не имею, что вы себе напридумывали, возникнув столь неожиданно на пороге моего дома. Неужели решили, что я приглашу вас пожить у меня?

Лорелея бросила на меня короткий взгляд и стала быстро-быстро моргать глазами. Ее длинные черные ресницы взлетали то вверх, то вниз, бросая тени на щеки, словно два веера. Наверняка и ресницы у нее тоже искусственные, подумала я. Потом она снова опустилась на корточки и сказала, не глядя на меня:

– Когда я позвонила к вам на работу, чтобы отыскать вас, ваши бывшие коллеги сообщили мне, что вам достался по наследству дом мужа в Бофорте и вы переехали туда. Сложив в уме два и два, я поняла, что муж ваш, должно быть, недавно умер. Вот я и подумала… Мы обе теперь вдовы. Вдруг у нас с вами отыщется еще что-то общее, кроме вашего отца? Да, трудно смириться с такой утратой, которую пережила каждая из нас. А вдруг мы сможем оказаться друг другу чем-то полезными? Вполне возможно, мы даже смогли бы стать друзьями… со временем.

– Какими друзьями, Лорелея? О чем вы говорите? Вы вышли замуж за моего отца одиннадцать лет тому назад. За все эти годы я видела вас максимум три раза – еще до того, как вы объявили о своей помолвке, и один раз уже после свадьбы. И на то были веские причины. Да! Именно так. А потому не думаю, что мы сможем когда-нибудь подружиться. Мы – чужие друг другу люди. Рада буду сохранить этот статус и на будущее.

Грустная улыбка скользнула по ее губам.

– А вот моя мама говорила, что чужие люди – это те же друзья, с которыми мы еще просто не успели познакомиться как следует.

И, спохватившись, что снова сказала не то, тут же прикрыла рот рукой.

– Простите! Вылетело как-то само собой.

Я подавила тяжелый вздох.

– Знаете, я вообще с трудом иду на контакт с посторонними, и неважно, родственник мне этот человек или чужой. Но я рада, что вы привезли показать мне Оуэна. Честно! По-моему, он очень славный мальчик. Обещаю, впредь буду обязательно присылать ему подарки на день рождения и на Рождество. Но притворяться тоже не стану. Я вовсе не горю желанием, чтобы вы возникли в моей жизни надолго или тем более навсегда. Ни вы, ни ваш сын. Для вас у меня места нет.

– О чем вы говорите, Мерит? У вас такой огромный дом. У вас места более чем достаточно. И наверняка вам потребуется помощница, чтобы поддерживать здесь порядок. Столько комнат!

Лорелея нетерпеливо всплеснула руками, нежные такие, ухоженные ручки. На пальце блеснуло кольцо с огромным бриллиантом, то, которое подарил ей отец по случаю помолвки. Снизу его подпирало обручальное кольцо, простой ободок из золота.

– Нет, что ни говорите, а вам нужна дополнительная пара рук прямо сейчас!

Она снова улыбнулась, но улыбка получилась еще более грустной. Мы обе отлично понимали, что размеры дома здесь вовсе ни при чем. Просто места у меня нет для них с Оуэном, и в этом вся проблема.

Сильный бриз, который дул с реки всю вторую половину дня и весь вечер, ближе к ночи превратился уже в шквальный ветер. Порывы сотрясали крышу и кроны деревьев, потом по черепице застучали крупные капли дождя. И все время жалобно голосили китайские колокольчики, не утихая ни на секунду.

– Слышите, как они звенят? – спросила Лорелея у Мерит, и в ее голосе все еще теплилась надежда.

– Еще бы! Мне эта музыка изрядно надоела за ночь. Нужно быть покойником или десятилетним мальчиком, чтобы не реагировать на подобную какофонию. Но ничего! Как только я отыщу стремянку, с колокольчиками будет покончено раз и навсегда.

Лорелея даже в лице переменилась.

– О нет! Не делайте этого! Они ведь такие красивые… Когда я была маленькой девочкой, то всерьез верила тому, что эти разноцветные стеклышки, которые выносит океан на берег, – не что иное, как слезы русалки. Впрочем, я и до сих пор верю в это. Вот почему я так люблю китайские колокольчики. Они напоминают мне о собственном детстве, о том, как это хорошо – быть ребенком и верить в чудо.

А я вдруг вспомнила, как мама сажала горошинки семян лайма, которые я принесла из школы. Я ей еще тогда сказала, что это не простые семена, а волшебные, и из них вырастет высоченное дерево, по которому я смогу добраться до самых облаков. Но мама тогда не отреагировала на мои детские фантазии. Мы посадили семечки, и я стала каждый день поливать их, оградив со всех сторон палочками. Но, несмотря на все мои усилия и старания, вырос самый обычный лайм с плодами самого обычного размера. Помнится, я впала в такое отчаяние, что даже вырвала растение с корнями и побежала показать маме. Та обняла меня за плечи, притянула к себе, стала ласково гладить по спине, утешать… С возрастом я поняла, что мама лишь хотела как можно быстрее и проще адаптировать меня ко всем реалиям взрослой жизни. А заодно и приучить меня к мысли, что чудесам не место в нашей повседневности. И как бы страстно все мы ни желали чуда, оно никогда не свершится.

– Это всего лишь стекляшки, Лорелея.

– Знаю! – Она слегка склонила голову набок. – Но иногда мне кажется, что даже взрослым, особенно взрослым, нужно верить в чудо. А вы, Мерит, знаете эту легенду о слезах русалки?

– Нет, я…

Поскольку я замолчала, Лорелея продолжила свой рассказ:

– Эта сказочная история случилась много-много лет тому назад. Одна красивая русалка влюбилась до беспамятства в моряка. Чтобы спасти его, она даже усмирила шторм, что русалкам категорически запрещалось делать. И ее наказали, отправив на самое дно океана. Там она томится и по сей день. Горько оплакивает свою утраченную любовь. А мы всякий раз, когда находим разноцветные стеклышки, выброшенные волной на берег, вспоминаем ту несчастную русалку.

Мне хотелось крикнуть Лорелее, что она несет откровенную чушь. Ведь никаких русалок в природе не существует. Что за глупости! Но я взглянула на мечтательно-задумчивое выражение ее лица, вспомнила ее слова о том, что даже нам, взрослым, все же следует верить в чудеса, и промолчала.

Сделала глубокий вдох и сказала:

– Можете остаться здесь на неделю. Надеюсь, этого времени мне вполне хватит, чтобы познакомиться с Оуэном как следует. А потом возвращайтесь к себе назад, в Джорджию.

– Нет, в Джорджию мы больше не вернемся. Мы с Оуэном решили, что раз вы теперь будете жить здесь, то и мы тоже можем обосноваться в этом городке.

Лорелея улыбнулась мне, но как-то рассеянно, словно в эту самую минуту разговаривала не только со мной, но и с кем-то еще, кого я не вижу и не слышу.

– А почему бы вам не вернуться в свой родной Галф-Шорс? Уверена, ваша мать будет только рада вашему возвращению.

– Моя мама умерла, когда мне было двадцать. С тех пор я живу сама по себе. До недавних пор моей семьей были Роберт и Оуэн. Теперь остался только Оуэн. А сейчас вот еще и вы.

В ее голосе не было слезливости, она не пыталась пробудить во мне жалость к собственным бедам, и это, как ни странно, вызывало уважение. Но знакомиться с Лорелеей ближе или тем более сходиться с нею по-родственному – такого желания у меня не возникло ни на секунду. В моих глазах эта чересчур размалеванная и явно недоодетая особа с шикарными кудрями была прежде всего той женщиной, которой удалось заарканить себе мужчину почти вдвое старше ее самой. И это при том, что у мужчины была дочь всего лишь на пять лет младше потенциальной невесты, которая категорически не одобряла матримониальные планы отца. Поэтому мне все равно, что с ней будет дальше. Какая мне разница, куда она направит свои стопы после меня?

Я раздраженно швырнула полотенца в раковину.

– Все! С меня хватит! Остальное приберу утром. А сейчас просто валюсь с ног от усталости. Немедленно иду в кровать. Увидимся утром.

Я повернулась, чтобы уйти.

– Спокойной ночи, Мерит. Крепкого тебе сна. И чтоб клопы не сильно кусали!

Я остановилась, потом снова повернулась к Лорелее, глубоко вздохнула. На меня вдруг навалилась такая тяжесть, такая тяжесть… Кажется, вниз я спускалась более бодрой.

– Как я понимаю, это еще одна из присказок вашей мамы?

Она широко усмехнулась.

– Ну, в общем-то, да. Но я так каждую ночь прощаюсь с Оуэном. И теперь это уже вошло у нас в привычку.

Я молча кивнула и поплелась вверх по лестнице к себе в спальню. А вот моя мама всегда, прежде чем закрыть дверь моей комнаты, желала мне на ночь сладких снов. Ну, где те сладкие сны, хотела бы я знать. Когда я их видела в последний раз?

Глава 5. Лорелея

Запах жареного бекона соблазнительно плыл по маленькой кухне. Лорелея почему-то вдруг неожиданно для себя вспомнила их маленький трейлер, в котором они когда-то жили вместе с мамой. Мама никогда не отпускала ее на улицу или в школу, прежде чем она не позавтракает плотно дома. Кстати, сейчас она точно так же ведет себя по отношению к Оуэну. От мамы всегда пахло жареным беконом. Это из-за столовки, в которой мама каждый день пахала по две смены. Но когда Лорелея возвращалась из школы, мама всегда поджидала ее в их вагончике. И каждое утро провожала, уже обряженная в свою униформу и белоснежный фартук. Примостившись в уголке, который они именовали «кухней», она колдовала над двухконфорочной плитой, жарила бекон, подрумянивала гренки из батона, обильно смазывая их сливочным маслом, которым повариха из столовки снабжала Дезире после каждой смены. Такая небольшая пластмассовая плошка масла в качестве дополнительных бонусов за труды.

Лорелея уперлась обеими руками в стол и закрыла глаза. Что-то сегодня утром ей не по себе. Мутит… Даже любимый с детства запах не доставляет удовольствия. И от еды воротит. Никакого аппетита. Но вот она услышала, как по лестнице уверенно спускается Оуэн, и тут же мгновенно распрямилась и нацепила радостную улыбку на лицо. Потом переложила со сковороды на тарелку два жареных яйца, а с помощью нескольких тоненьких полосок бекона превратила их в двух симпатичных смайликов.

Оуэн, появившись на кухне, сонно поморгал глазами, глядя на маму, и лишь потом уселся за старенький кухонный стол. Лорелея, вопреки своему обыкновению, вдруг сняла с его лица очки и протерла их подолом своей юбки. На нем были новенькие джинсы, купленные накануне. Жесткие складки на боках еще не успели разойтись, отчего джинсы слегка топорщились. Вязаная фуфайка для игры в гольф, украшенная в верхнем левом углу маленьким человечком, играющим в поло, была застегнута на все пуговицы до самого горла.

Лорелея вернула очки на прежнее место и расстегнула верхнюю пуговичку, слегка ослабив хватку ворота вокруг шеи, а потом слегка взъерошила волосы сына, которые Оуэн уже успел тщательно расчесать на пробор, предварительно смочив вихор водой. Как он однажды заявил матери, ему нравится именно такая прическа, потому что папа тоже всегда так причесывался.

– Доброе утро, Оуэн! – Лорелея поцеловала сына в макушку. И почувствовала облегчение от того, что сегодня утром он не стал сопротивляться или вырываться прочь от ее поцелуев. Что ж, ничего не поделаешь… Мальчик растет, взрослеет… Ему уже претят всякие телячьи нежности, и с этим надо смириться. Правда, в глубине души Лорелея все еще не была готова признать, что ее сын – уже взрослый мальчик.

– Доброе утро, мама!

Оуэн уперся обеими локтями в пластиковую поверхность столешницы и уставился на тарелку, издав при этом тяжелый вздох.

– Что случилось? – немедленно заволновалась Лорелея, перестав суетиться вокруг стола.

Мальчик слегка повел своим худеньким плечиком.

– Мне нравятся эти смайлики. Честное слово! Но если мне все же придется пойти в здешнюю школу, то ты, пожалуйста, не заворачивай мне на завтрак бутерброды со смайликами. Ладно?

– Хорошо! Не буду, – улыбнулась она в ответ, хотя слова сына задели ее за живое. – Я ведь все понимаю.

И она действительно все поняла. Ее сын уже почти вырос.

– Так вы все же планируете пойти в школу здесь?

Они оба повернулись на голос Мерит. Она стояла в дверном проеме в какой-то бесформенного вида юбке, которая к тому же была ей чересчур длинна, и в блузке блеклого бежевого цвета, который совсем не добавлял красок ее лицу. Красивые темные волосы зачесаны назад и небрежно собраны в длинный конский хвост. Само собой, никакой косметики на лице. Кожа у Мерит безупречная, отметила про себя Лорелея, разве что чересчур бледненькая она вся… У Лорелеи просто руки чесались немедленно усадить падчерицу за стол, слегка подкрасить ей губы и нанести немного румян на щечки. В ушах тоже никаких сережек. Неужели ей не прокалывали в детстве уши, удивилась про себя Лорелея. А может, в той комнате, где она провела сегодняшнюю ночь, нет зеркала? И Мерит, не посмотревшись в зеркало, просто забыла вдеть себе в уши сережки?

Лорелея выдвинула стул из-за стола, прямо напротив Оуэна.

– Завтрак уже готов, – доложила она. – Яйца, бекон, тосты, голубика… Голубику я припасла на тот случай, если вы любите блины с голубикой.

По выражению лица падчерицы было ясно, что она категорически не желает садиться на предложенный ей стул. Но тут Мерит перехватила взгляд Оуэна. Мальчик смотрел на нее с такой надеждой, что она все же присела. Правда, на самый краешек, давая тем самым понять, что она не намеревается задерживаться на кухне надолго.

– Тогда, если можно, только кофе, пожалуйста. Я по утрам не завтракаю.

Лорелея подошла к плите и, взяв в руки старый кофейник с ситечком, плеснула горячий ароматный кофе в фарфоровую чашку со сколотым краем. После чего подошла к столу и поставила чашку перед Мерит.

– Плотный завтрак – это главная трапеза дня. Вот моя мама говорила… – начала она и тут же осеклась, увидев выражение лица Мерит. – Сливки? Или сахар? – спросила она невпопад.

– Нет! Просто черный. Спасибо! – поблагодарила Мерит уже в самом конце своей реплики, вдруг вспомнив о хороших манерах.

Она слегка подула на чашку и сделал первый глоток.

– Так что вы там говорили насчет местной школы? Вы же еще и двух дней не прожили в этом городке. Есть ведь и другие подходящие места, я уверена в этом. Зачем же торопиться с принятием решения?

Лорелея повернулась спиной к столу и разбила два яйца в сковороду с длинной ручкой.

– Да, школа – это очень важно, – обронила она, не поворачиваясь к ним лицом. – Именно школа и определит наш конечный выбор. Думаю, что за то время, что мы пробудем здесь, мы сумеем познакомиться со всеми школами в городе, и с муниципальными, и с частными. Последний год Оуэн учился дома, но сейчас вот снова захотел вернуться в нормальную, обычную школу.

– Мамочка! Напоминаю тебе, что меня зовут Роки.

Лорелея еще ниже склонила голову над сковородой.

– Сынок, если ты хочешь, чтобы твои новые школьные друзья называли тебя Роки, я не возражаю. Но для меня ты навсегда останешься Оуэном. Это понятно? Это все равно что потребовать от тебя, чтобы впредь ты называл меня не «мама», а, скажем, Дейзи.

Оуэн весело рассмеялся, вызвав улыбку и на лице Лорелеи.

– Я специально завела будильник пораньше, чтобы спуститься в кухню первой и навести порядок после того, что я тут вчера натворила, – подала голос Мерит. – Но он почему-то так и не зазвонил.

Лорелея швырнула на разогретую сковороду изрядный шмат масла, и оно тут же стало недовольно потрескивать и урчать на все голоса.

– Это я отключила будильник. Вы крепко спали и даже не услышали бы, как он зазвонил. Вот я и решила, что надо дать вам выспаться как следует. Тем более после такой долгой дороги, да еще за рулем. А тут позвонил этот красавец доктор и сказал, что в десять часов они с мистером Уильямсом подъедут к нам.

– Вы что… сделали? – воскликнула Мерит, отказываясь поверить своим ушам.

Но Лорелея скорее повернулась на резкий скрип стула, который тут же рухнул на пол после того, как с него стремительно подхватилась Мерит.

– Который сейчас час? – вопросила она в волнении.

– Без пятнадцати десять. Но не переживайте. Я уже тут прибралась, вымыла пол, напекла сладостей, на тот случай, если доктор…

Но Мерит перебила ее на полуслове:

– Никаких угощений! Понятно? По всему видно, что я ему не слишком понравилась. А если честно, то и я не пришла в особый восторг от мистера Хейварда. К тому же он приедет исключительно за тем, чтобы прямо на месте решить, какие из вещей, хранящихся в доме и напоминающих ему о детстве, он хотел бы забрать себе. И как только он определится со своим выбором, то тут же и уедет.

Лорелея бережно переложила на тарелку очередную порцию омлета с беконом, примостив сбоку свежий тост, и поставила тарелку на стол.

– Тем более вам надо подкрепиться перед тем, как вы с ним станете обшаривать весь дом в поисках того, что ему надо. На это ведь потребуются силы, и немалые… Поэтому присаживайтесь и завтракайте как положено. Когда они позвонят в дверь, я им сама открою. Не волнуйтесь…

Какое-то время Мерит молча разглядывала мачеху, а потом медленно опустилась на стул, с подозрением уставившись на яичный смайлик.

– Он что, надо мной насмехается?

– Не обращай внимания, – посоветовал ей Оуэн, отправляя в рот очередной кусок яичницы.

Лорелея швырнула в раковину пустую сковородку и включила горячую воду.

– А ты, мама, почему не завтракаешь? – поинтересовался у нее Оуэн.

– Я уже позавтракала, – ответила она, а про себя подумала: вот и еще одна ложь, пусть мелкая, но все же в длинном списке моих прегрешений. Она открутила кран до отказа в надежде получить полноценную струю горячей воды, но кран выдавил из себя лишь несколько капель слегка теплой мутной воды.

– Кажется, вам нужен водопроводчик, Мерит. И причем срочно. Если вы, конечно, не станете довольствоваться холодным душем по вечерам и посудой с налетом жира. Можно переговорить с соседями, послушать, кого они порекомендуют… Я имею в виду, когда мы пойдем знакомиться с ними.

Мерит отчаянно закашлялась, видимо, поперхнувшись. Лорелея взглянула на нее через плечо. Мерит небрежно поставила чашку с кофе на стол, расплескав содержимое.

– Простите, что вы сказали? Так вот, довожу до вашего сведения. Даже если бы я сочла приличным бегать по чужим людям и представляться им без приглашения и спросу, что явно не вписывается в здешние обычаи и традиции, то с какой стати вы должны сопровождать меня?

– Зато у этих людей будет отличная возможность познакомиться с Оуэном, – ответила Лорелея безмятежным тоном и выдавила несколько капель моющего средства на новую губку для посуды, которую они тоже приобрели вчера. – Как-никак, а мы – одна семья.

– Она напекла блинов с голубикой, потому что, наверное, поняла, что ты этого делать не умеешь. А ей захотелось произвести хорошее впечатление на гостей, – вмешался в разговор Оуэн с набитым ртом.

Лорелея смутилась, растерявшись немного от слов сына. И не только потому, что она уже много раз говорила Оуэну, что воспитанные мальчики не разговаривают за столом с набитым ртом.

Впрочем, для особого смущения времени у нее нет, и она принялась усердно скоблить пустую сковороду.

– Роберт рассказывал, что вас никогда особо не тянуло к кухне. Вот я и подумала, что, скорее всего, вы не захотите возиться с тестом, а свежая домашняя выпечка лишней никогда не бывает. Тем более булочки с шоколадно-ореховой начинкой. Оуэн их просто обожает. А вдруг вы тоже их любите? Только, пожалуйста, не надо говорить мне, что вы ведете строжайший учет всех съеденных калорий! Вы ведь такая худенькая… Просто вся светитесь… В профиль так вылитая застежка-молния, особенно если еще и язык высунуть.

Лорелея услышала, как у нее за спиной снова громко заскрипел стул. Не надо быть особенно догадливой, чтобы понять: это Оуэн заерзал на сиденье.

Мерит заговорила, медленно роняя каждое слово, будто взвешивая его на каких-то невидимых весах.

– Спасибо, что вы навели порядок на кухне. И за завтрак тоже спасибо. Я вам признательна за ваши труды. Но впредь, пожалуйста, ничего для меня тут не делайте, ладно? Коль скоро вы собираетесь пробыть здесь неделю, то давайте договоримся соблюдать некоторые правила. Более того, сделаем их незыблемыми. Первое. Отныне в мою спальню – ни ногой! Будильник впредь не трогать и к нему не прикасаться. Мои соседи, водопроводчики, электрики и кто там еще может мне потребоваться в будущем, все это вас не касается. Ясно? Вы с Оуэном у меня в гостях, а следовательно, ведите себя, как положено гостям. Все, что от вас требуется, – это аккуратно сложить полотенца и банные простыни на полу прачечной после того, как вы вышли из ванной.

Лорелея, видимо уже полностью совладав с собственными чувствами, отвернулась от раковины.

– Кстати, о полотенцах, Мерит. Стиральная машина тоже вышла из строя. Я хотела перестирать те полотенца, которые мы испачкали, собирая с пола молоко вчера вечером, но безуспешно. Она тарахтела и пыхтела, как старенький грузовичок, который никак не хочет заводиться ранним холодным утром. Видно, та нагрузка, которую задала машине домработница миссис Уильямс, заставив перестирать горы белья, стала ее лебединой песней. В гараже я обнаружила стопку всяких разных справочников, нашла на одной из «Желтых страниц» номер телефона мастера по ремонту стиральных машин. Он пообещал прийти после часа дня, от часа до пяти максимум. Я бы порылась в своем телефоне в поисках чего-то подходящего, но в доме нет Wi-Fi. Если хотите, то я позабочусь о том, чтобы пригласить сюда еще и связиста.

Лорелея улыбнулась своей ослепительной улыбкой бывшей стюардессы, перед которой не могли устоять даже самые трудные и капризные пассажиры. Все они моментально таяли в ее лучах и тут же забывали о своих претензиях. Но Мерит оказалась крепким орешком. И вместо того чтобы тоже улыбнуться в ответ, она разозлилась еще сильнее. Даже два красных пятна проступили на щеках, верный признак гнева. Будь у Лорелеи сейчас под рукой айфон, она бы не преминула сфотографировать падчерицу, чтобы потом показать ей, как та преображается в лучшую сторону, когда на ее личике проступают хоть какие-то краски. Впрочем, вероятно, сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы заводить разговор о пользе макияжа.

Едва пошевелив губами, Мерит процедила:

– Сейчас у меня нет времени разговаривать с вами. Я иду наверх, к себе, и…

Звонок в дверь прервал ее речь, не дав докончить фразу.

Улыбка Лорелеи стала еще более ослепительной.

– Это, должно быть, мистер Уильямс и доктор. Побегу, открою им. А вы можете подняться наверх по черной лестнице и переодеться, если хотите. У вас чудная фигурка. Грех прятать ее под такой объемной юбкой.

Но Мерит лишь раздраженно отмахнулась от нее, и Лорелея успела заметить, как дрожат ее пальцы.

– Ни слова больше! Прошу вас! Я сама открою дверь.

Как только Мерит вышла из кухни, Лорелея достала фарфоровое блюдо из красивого резного буфета у стены и стала перекладывать на него с противня свежую выпечку.

– Оуэн! Приготовь, пожалуйста, чистые тарелки и салфетки, ладно? А я отнесу блюдо в зал. Вдруг кто-нибудь захочет перекусить.

Лорелея весело застучала каблучками по кафельным плиткам пола, заторопившись на выход. И успела как раз вовремя. В фойе она застала только Мерит и доктора. Они стояли друг против друга и были в этот момент похожи на двух псов, готовых вот-вот вцепиться в одну кость.

– Доброе утро, доктор Хейвард, – поприветствовала его Лорелея.

Красавец доктор ответил на ее приветствие широкой дружелюбной улыбкой, которая стала еще шире, едва он заметил Оуэна, который примчался вслед за матерью со стопкой тарелок и салфеток.

– Привет, Роки! Какая у тебя классная рубашка!

И, кажется, все в этот момент заметили, что рубашка Оуэна очень уж похожа на рубашку самого доктора. Но если бы Лорелея смогла оставаться объективной до конца, то ей бы все же пришлось признать, что на докторе рубашка смотрится гораздо красивее. Потому, наверное, что она ему в самый раз. А вот сыну рубашка еще пока явно великовата.

Но Оуэн лишь скромно потупил очи.

– Спасибо, сэр!

– А где же мистер Уильямс? – поинтересовалась у Хейварда Лорелея, ставя блюдо со сладостями на столик в холле и решив про себя не дожидаться, когда Мерит возьмет на себя функции хозяйки и пригласит гостя в зал.

– У него сейчас какое-то срочное дело в офисе. Не смог вырваться. Хотел перезвонить вам, чтобы переназначить встречу на другое время. На что я ответил, что, в принципе, мы с миссис Хейвард можем обойтись и без него. Не станем же мы впиваться друг другу в глотку из-за пары старых вещей. Думаю, обойдемся без кровавых разборок.

Мерит стояла, крепко стиснув руки, и была очень похожа в этот момент на старую строгую учительницу. И только красные пятна на щеках выдавали, насколько она взвинчена.

– Смелый шаг с вашей стороны, доктор Хейвард. Особенно с учетом того, что вы меня совсем не знаете.

Доктор Хейвард глянул на Оуэна.

– Она что, кусается?

Мальчишке очень хотелось расхохотаться, но, посмотрев на мать, он понял, что этого ни в коем случае делать нельзя. Во всяком случае, сейчас.

Лорелея положила булочку на тарелку и протянула ее вместе с салфеткой Хейварду.

– Угощайтесь, доктор. Это с шоколадно-ореховой начинкой.

– О, мои самые любимые! Не считая, конечно, шоколадных батончиков «Орео». Благодарю вас! – Он откусил кусочек и блаженно закрыл глаза. – Мм… вкуснотища! Восхитительная сдоба, миссис Коннорс. У вас самый настоящий кулинарный талант.

– Вы очень любезны. Но зовите меня просто Лорелея.

– Тогда и вы меня – просто Гиббс.

Лорелея мгновенно просияла лицом, поняв, что только что у нее появился новый друг.

– Я заварила свежий кофе. Хотите чашечку?

Но Гиббс не успел ответить.

– Прошу простить меня за то, что я мешаю вашей светской беседе, доктор, – подала голос Мерит, – но у меня полно дел. А потому, может, вы отложите свой кофе на потом, когда мы все с вами решим?

– Абсолютно с вами согласен, миссис Хейвард. Кстати, вы тоже можете называть меня просто Гиббс. В конце концов, мы же одна семья. А то как-то странно получается. Я называю вас так, как все тут называли мою бабушку. – Гиббс немного помолчал, словно ожидая, что Мерит тотчас же обратится к нему по имени. Но она промолчала. Тогда он взял с блюда еще одну булочку и с улыбкой глянул на Лорелею. – Пожалуй, кофе придется отложить до другого раза. А вот за булочки огромное вам спасибо. – Он ласково взъерошил волосы на голове у Оуэна. – Оставь мне еще хоть одну, ладно?

– О, у мамы всегда припрятано про запас, на всякий случай. В холодильнике. Предполагается, что я об этом не догадываюсь.

Лорелея лишь улыбнулась, глянув в потолок.

– Пожалуй, надо тебя побыстрее отправить в какую-нибудь спортивную секцию, где бы ты смог сжигать все свои лишние калории. Или мне придется завязать с выпечкой, чтобы ты не набирал лишний вес.

Оуэн повернулся к матери, не понимая по ее лицу, шутит она или говорит серьезно.

– Мама! Ну что ты такое говоришь!

– А ты любишь рыбалку? – поинтересовался у него Гиббс.

– Не знаю, сэр! – неуверенно покачал головой Оуэн. – Я никогда не пробовал. Но должно быть, рыбалка – это весело.

Доктор кивнул головой в знак согласия.

– Точно! Надеюсь, в следующий раз я возьму свою лодку, и тогда вы с мамой, – Гиббс немного помолчал, потом глянул на Мерит, – и твоя сестра, вы все сможете покататься по реке, порыбачить, если захотите. Я ведь почти все свое свободное время провожу на воде. Или я могу взять тебя одного, опять же если мама позволит. И если погода, конечно, не помешает… К сожалению, сейчас у меня слишком много работы, не хватает людей… поэтому я редко вырываюсь в последнее время на рыбалку.

– Ой, мамочка! Можно? – Оуэн даже подпрыгнул от переизбытка чувств.

Лорелея почувствовала, как слезы застилают ей глаза, и она с трудом выдавила улыбку. Давно она уже не видела сына таким счастливым. Ведь она уже почти смирилась с тем, что грустное выражение лица, появившееся у Оуэна после смерти отца, останется навсегда, как сохранится цвет его глаз или привычка слегка выпячивать нижнюю губу, когда он погружается в свои глубокомысленные размышления.

– О, мы с радостью принимаем ваше приглашение, Гиббс. Спасибо.

Лорелея почувствовала на себе тяжелый взгляд падчерицы. Та буравила ее глазами, поджав губы в ниточку.

– Повторяю! У меня полно работы по дому. Да и Лорелее есть чем заняться. Надо осмотреть город, а уже потом решать, надо ли здесь оставаться на постоянное местожительство. Вполне возможно, стоит заглянуть в библиотеку, изучить атласы и карты других штатов. Вдруг отыщется что-то более интересное…

Лорелея увидела, как опустились плечи у сына. Ей захотелось подбежать к Мерит, схватить ее в охапку и трясти до тех пор, пока не треснет та скорлупа, в которую она сама себя заточила. Маленькая девочка, обиженная на весь белый свет. Неужели обижена до сих пор? Роберт в свое время рассказывал ей, как трагично погибла его жена. Конечно, вполне возможно, рана от потери матери не зарубцевалась в душе Мерит до сих пор. А она еще намеренно расковыривает эту рану, мешая ее заживлению. Но Лорелея ничего не сказала. Она лишь обняла сына за плечи и притянула к себе.

– Думаю, у нас хватит времени на все. В том числе и на рыбалку. Правда, сынок?

Гиббс энергичным кивком головы подтвердил, что Лорелея права.

– Именно так! Обещаю, что помогу вам составить план ознакомления с нашим городом. Я продиктую вам свой телефон перед уходом, – радостным тоном сказал он, после чего повернулся к Мерит и добавил: – Жаль, что вы не сможете составить нам компанию.

С некоторым опозданием Мерит поняла, как она только что ошарашила и даже обидела Оуэна, вылив на него буквально ушат холодной воды, но не стала реагировать на последнюю реплику доктора, а лишь слабо улыбнулась брату и сказала:

– Главное, чтобы Оуэн получил удовольствие.

После чего снова повернулась к Гиббсу и добавила стальным тоном:

– Ну что, приступим? Чем раньше начнем, тем быстрее управимся.

– Полагаю, что вам потребуется оценщик. Эксперт, так сказать. Прежде чем вы согласитесь мне что-то отдать из бабушкиного дома. Не хочу, чтобы вы потом думали, что я вас обворовал, лишив какой-то части наследства.

Мерит вскинула подбородок.

– Не знаю, что вы думаете обо мне, но я выходила замуж за Кэла по любви. Я любила его. И на тот момент понятия не имела ни об этом доме, ни о том, что у него где-то есть бабушка. Или о том, что он погибнет в тридцать девять лет. Поэтому можете забирать себе все, что вам захочется. Ведь изначально эти вещи не должны были принадлежать мне. Никогда! А сюда я приехала лишь потому, что хочу начать свою жизнь с чистого листа, оставить в прошлом те тяжелые воспоминания, которые шлейфом тянутся за мной. А тут как раз и представился такой случай. Все, чего я хочу, так это побыстрее закончить все дела, связанные с домом, и чтобы потом меня оставили в покое… одну.

Лорелея торопливо взглянула на сына. Как он отреагировал на слова сестры, что она хочет жить одна? Но Оуэн был всецело поглощен другим. Деловито распихивал булочки по карманам джинсов. У нее же самой от последнего заявления Мерит тут же заныло сердце. Но чтобы не расплакаться (только этой глупости ей еще не хватало!), Лорелея положила булочку на тарелку и почти что силой всунула ее в руку Мерит.

– Уверена, что на самом деле вы так не думаете, Мерит. Мы так счастливы, что наконец смогли познакомиться с вами. Ведь Оуэн об этом давно мечтал. Он ни о чем другом больше и не говорил с тех самых пор, как я сказала ему, что мы уедем из Джорджии. Ведь правда, сынок?

Оуэн глянул на мать испуганными глазами, словно чего-то недослышал, а потом молча кивнул головой с набитым ртом, так, что даже крошки посыпались на рубашку. Между тем как Мерит продолжала оцепенело пялиться на угощение мачехи с таким выражением лица, словно та подсунула ей на тарелке дохлую рыбу.

Гиббс засунул руки глубоко в карманы и бросил ей, недобро прищурившись:

– Да! Никогда бы не подумал, что Кэл выберет себе в жены такую женщину.

В первую минуту Мерит даже задохнулась от неожиданности, словно Гиббс только что ударил ее. Но она пришла в себя и принял вызов.

– Когда мистер Уильямс сообщил мне, что у моего мужа есть младший брат, я тоже пыталась представить себе, какой он, этот брат. Ведь Кэл в свое время не просто уехал из этого города, бросил этот дом, оставил свою бабушку… Он ведь и вас тоже оставил. Или я не права? И на это, как мне кажется, у него были свои причины. Или я не права?

У Гиббса задрожала челюсть, но он не проронил ни слова в ответ. Наверное, подумала Лорелея, он сдержался потому, что рядом был Оуэн. А тот даже перестал жевать и вытянул голову, прислушиваясь к начавшейся перепалке.

Сжимая в руках картонную тарелку, Мерит направилась к лестнице.

– Давайте начнем осмотр сверху и будем постепенно спускаться вниз.

Лорелея подхватила блюдо с оставшейся выпечкой и повернулась, чтобы уйти на кухню.

– Пойду наведу порядок во всех шкафчиках, застелю полки свежей декоративной бумагой, которую мы вчера купили. А потом попытаюсь перемыть всю посуду, если это у меня получится в холодной воде.

Мерит ухватилась за перила и круто развернулась, прежде чем поставить ногу на первую ступеньку, ведущую вверх. Именно там, возле самого края перил, Лорелея вчера вечером повесила свою сумочку. Повесила и забыла потом забрать ее с собой наверх.

– Вы не обязаны этого делать! Ни в коем случае!

– Знаю! Но это ведь такой пустяк… Обычный жест благодарности за то, что вы позволили нам остаться здесь на какое-то время, – поспешно отреагировала на слова падчерицы Лорелея.

– Спасибо! – сдержанно ответила Мерит и стала подниматься по лестнице, держась за перила. И тут под руку ей как раз попался ремешок от ридикюля. Не успела Лорелея предупредить ее, чтобы она была повнимательнее, как сумка соскользнула с перил и шлепнулась вниз, а все ее содержимое высыпалось на пол.

Множество тюбиков с губной помадой, компакт-пудра, румяна, тени, расчески, кисточки, крохотная зубная щетка, щипчики для бровей разлетелись по выцветшему голубоватому ковру, а несколько бутылочек с таблетками и тюбик с противокислотной жидкостью откатились еще дальше, почти к самым ногам доктора Хейварда.

– Я подниму! – бросилась к нему навстречу Лорелея, но Гиббс опередил ее. Он быстро собрал с пола все четыре бутылочки, мельком глянул на них, а потом уже внимательно посмотрел на женщину.

– У меня язва и еще кое-какие неприятные проблемы с желудком, – сбивчивым тоном принялась пояснять ему Лорелея и попыталась сделать при этом беззаботный жест рукой. – Вот я и подлечиваюсь постоянно, как говорится, на ходу.

Не обращая внимания на извинения Мерит, она стала одной рукой торопливо собирать с ковра всю свою косметику и запихивать ее обратно в сумочку. А потом передала сумочку Гиббсу, чтобы тот положил на место и пузырьки с лекарствами.

– Если вы задержитесь у нас подольше и вам потребуются консультации врача, я с удовольствием помогу вам. Дайте мне только знать, – не преминул тот предложить свои услуги.

Лорелея улыбнулась с явным облегчением.

– О, спасибо, показаться врачу – совсем не лишнее. Благодарю вас. Я обязательно свяжусь с вами.

Мерит стала подниматься по лестнице, Гиббс пошел следом, вперив напряженный взгляд ей в спину с таким видом, словно у нее на блузке было написано что-то крайне интересное и важное.

Лорелея передала блюдо с булочками Оуэну.

– Пожалуйста, отнеси это на кухню. А я пока соберу с пола все остальное.

Глаза мальчика вспыхнули от удовольствия, и Лорелея поняла, что пока сын дойдет до кухни, число булочек изрядно сократится. Но она ничего не сказала, а лишь подумала про себя: ну и ладно! Зато когда ее сын вырастет и станет изредка оглядываться в собственное детство, то сможет вспомнить именно такие вот забавные мелочи, которые, в сущности, и делают человека по-настоящему счастливым.

Она опустилась на колени и стала собирать тюбики с помадой. Представила себе прямую негнущуюся спину Мерит и тут же начала ломать себе голову над тем, какие же такие веские причины заставили в свое время Кэла бросить родного брата и оставить всю свою прежнюю жизнь. Взять и уехать из родного города и больше никогда сюда не возвращаться. Она подняла тюбик ярко-розовой помады и на какое-то время зажала его в своей руке, потому что только что ей в голову пришла очередная мысль, которая вполне годилась для того, чтобы ее занести в Тетрадь умных мыслей. У каждого бывают в жизни свои огорчения и обиды. У всех без исключения. Но каждый человек переживает собственные горести по-своему. А некоторые вообще пытаются скрыть свое горе от посторонних глаз и не выставляют его напоказ.

Уцепившись за стойку перил, Лорелея с трудом поднялась на ноги и медленно побрела на кухню, громко стуча каблуками по половицам. Но прежде чем ее увидел Оуэн, на ее лице снова заиграла лучезарная улыбка.

Глава 6. Мерит

Я буквально спинным мозгом чувствовала, как Гиббс буравит меня взглядом. Такое чувство, будто он вонзается двумя пальцами уже непосредственно в мою плоть. Но вот я кое-как вскарабкалась на последнюю ступеньку элегантной когда-то лестницы и замерла.

– С чего начнем?

– Полагаю, с моей детской. Не думаю, что бабушка стала выбрасывать оттуда что-то. Наверняка в шкафу все еще хранятся мои вещи, оставшиеся в доме с тех далеких пор.

Я направилась к комнате, которую мистер Уильямс описал мне как бывшую детскую Гиббса. Там сейчас обитала Лорелея. Интересно, что он хочет отыскать в шкафу, задалась я невольным вопросом. Быть может, старые шахматы или перчатки для игры в бейсбол. Всякие пустяки, могущие напомнить ему годы детства и отрочества.

– Судя по тому, что я уже успела увидеть в доме, согласна с вами. Едва ли здесь вообще что-нибудь и когда-нибудь выбрасывалось. Пожалуй, даже обстановка в доме сохранилась в своем неизменном виде, в точности такой же, как и в те годы, когда вы здесь жили.

Я сделала ошибку, оглянувшись и взглянув на Гиббса. По его лицу вдруг разлилась задумчивость, пожалуй, даже нежность… Вот уж никогда бы не подумала, что мой деверь так склонен к сентиментальности. Я быстро отвела глаза и толкнула дверь в спальню.

Кровать аккуратно застелена. Покрывало ручной работы в сине-зеленых тонах, напоминающих океанский прибой, тщательно заправлено по краям неширокой кровати с узкими рейками по бокам, похожими на карандаши. Из-под подушки виднеется крохотный край ночного пеньюара Лорелеи, того, что с леопардовой расцветкой. На прикроватной тумбочке, рядом с упаковкой какого-то противокислотного лекарства, лежит объемная тетрадь, по внешнему виду смахивающая на дневник, в ярко-розовой виниловой обложке. Наверняка большинство страниц в этом дневнике чистые. Что она станет записывать в свой дневник, эта Лорелея? Разве что помечать, в чем была одета вчера, чтобы не повториться и не надеть ненароком этот же самый наряд и на следующий день.

На туалетном столике перед зеркалом расставлена целая батарея разнообразных косметических средств, кремов, гелей, масок, привлекающих взгляд своими золочеными пробками. Я не успела просмотреть и половины, чтобы найти хотя бы одно знакомое название, как услышала, что Гиббс тронул дверцу шкафа.

Громоздкий шифоньер несколько непривычной формы примостился в самом углу комнаты, выпирая из этого угла своими габаритами. У меня даже сложилось впечатление, что кто-то уже пытался уменьшить его необъятные размеры, затеяв нечто, отдаленно напоминающее модернизацию спальни. Собственно, такая же картина была замечена мною и в других спальнях тоже. Старинную мебель явно хотели приспособить к веяниям нового времени. Впрочем, насколько можно судить, попытка обновить антикварные гардеробы прошлого или даже позапрошлого века – это, пожалуй, единственное усилие прежних хозяев привнести в свой дом хоть что-то из современной жизни.

Чемоданы Лорелеи были составлены друг на друга на дне шкафа. Их содержимое уже красовалось на многочисленных плечиках. Просто образцовый порядок в вещах! Перед чемоданами были выставлены туфли. Множеств пар обуви, и все до единой на умопомрачительно высоченных каблуках.

Прямо над рейкой с вешалками – глубокая полка на всю ширину шкафа. На ней множество коробок. Целых три ряда коробок разной ширины и объема, уложенных аккуратными стопками до самого верха.

– Похоже, именно в этих коробках бабушка и хранила все мое имущество, – негромко проронил Гиббс, скорее разговаривая с собою, чем обращаясь ко мне. Но вот он оглянулся на кровать и добавил: – У меня такое чувство, что здесь вообще ничего не изменилось с тех давних пор, когда я обитал в этой комнате.

– Что совсем даже неплохо, – отозвалась я и осторожно спрятала леопардовый пеньюар с глаз долой, затолкнув его поглубже под подушку.

Гиббс бросил на меня короткий взгляд.

– Потому что – что?

Я слегка покраснела. Кто за язык тянул, право дело? С какой такой стати я должна делиться с кем-то своими семейными секретами? Перемывать свое грязное белье… Тем более с этим человеком. То, что у нас с ним общая фамилия, ничего не значит… И ничего не меняет. Мы с ним – чужие люди.

Я сделала вид, что поправляю подушки на кровати.

– Когда я поступила в колледж и уехала из дома, отец продал дом, в котором я выросла, и переехал в небольшую квартирку. И ничего не взял с собой из старого дома. Выбросил все. Мебель, новогодние игрушки, одежду. Даже постельное белье – одеяла, простыни…

– И ваша мать позволила ему сделать это?

Я почувствовала легкое головокружение. Столько лет прошло после гибели мамы, а рана все никак не заживает. И горечь утраты такая, будто она умерла только вчера.

– Мама умерла, когда мне было двенадцать лет.

Какое-то время Гиббс молча смотрел на меня.

– А я потерял свою маму, когда мне исполнилось только пять лет. Кэлу на тот момент было пятнадцать. Это было очень тяжело. И возраст здесь совсем ни при чем. Какая разница, сколько тебе лет, когда умирает твой отец или мать? Все равно, такое чувство, будто уходит какая-то часть тебя самого.

Я уставилась на него в некотором смятении. Ведь точно такие же слова я сказала своему отцу сразу же после похорон мамы. Мамы нет, и вот уже сколько лет я ковыляю по жизни, будто у меня отняли одну ногу. Я быстро отвернулась к шкафу.

– Забирайте любые коробки из тех, что лежат на этой полке. Просмотрите, то, что вам не нужно, оставляйте. Я потом сама разберусь с их содержимым. Что выброшу, что раздам. Едва ли в них есть вещи, которые могут мне понадобиться.

– А что это? – спросил он.

Я подошла к нему ближе, и он взмахом руки указал мне на коробку из гофрированного картона, на которой не было никаких пометок. И тут меня снова повело в сторону, и я опять попыталась совладать с собой. Но прежде чем промямлить хоть что-то в ответ, я в изнеможении закрыла лицо руками, чувствуя, как у меня внутри все дрожит.

Гиббс бросил на меня встревоженный взгляд.

– Прошу прощения, – выдавила я с трудом, опуская глаза вниз, чтобы не встречаться с ним взглядом. Внезапно до меня дошло, что его глаза точно такие же, как у Кэла.

Гиббс ничего не ответил, но я чувствовала, что он продолжает наблюдать за мной. Я подошла к двери и нажала на кнопки электрических включателей. Загорелся свет в комнате, заработал вентилятор под потолком.

– Здесь такая духота, – сказала я извиняющимся тоном и стала обмахивать лицо рукой.

– А вы еще блузку с длинными рукавами надели, – посочувствовал мне Гиббс. – С короткими было бы попрохладнее.

Я глянула на свою блузку. Все тот же неизменный беж. Интересно, как долго я буду одеваться исключительно в бежевое? И почему я продолжаю это делать и сейчас?

Внезапно меня снова охватила злость. Надо побыстрее уйти из этой комнаты, как можно быстрее. Стараясь не смотреть на Гиббса, я сказала:

– Все коробки, которые вы отберете для себя, выставляйте прямо в холл. Туда мы станем относить все, что вы еще отыщете в других помещениях. А я пойду загляну в комнату к Оуэну. Посмотрю, все ли там в порядке.

– О, там наверняка полный порядок, – небрежно отреагировал Гиббс и, повернувшись ко мне спиной, занялся разбором коробок.

Почему-то его небрежный тон меня задел.

– Почему вы так уверены? – не удержалась я от вопроса.

– Знаю по собственному опыту. Когда ребенок теряет отца или мать, то он старается изо всех сил, ведет себя самым образцовым образом. И все ради того, чтобы угодить тому из родителей, кто остался в живых, чтобы – не дай бог! – не расстраивать его. А то и он вдруг возьмет и умрет.

А ведь и правда, подумала я, вспомнив, как я из кожи вон лезла после смерти мамы, чтобы угодить отцу. Лучшая студентка, примерная дочь, отличная домохозяйка. Словом, я старалась изо всех сил, чтобы уход матери из жизни как можно меньше сказывался на отце, чтобы он вообще не замечал ее отсутствия. И как ни странно, это срабатывало и работало до тех пор, пока отец не встретил Лорелею.

– Впрочем, вы это и без меня хорошо знаете, – добавил он и с головой залез в шкаф, чтобы извлечь оттуда наружу то, что он там уже успел отыскать. Что позволило мне беспрепятственно разглядывать его спину. Он совсем не похож на Кэла. Так почему же вчера днем, в самый первый момент нашей встречи, когда Гиббс вдруг неожиданно возник на крыльце дома Хейвардов, мне показалось, что я увидела перед собой покойного мужа? Правда, волосы у них одинакового цвета спелой ржи, глаза глубоко посажены и одинаковый тон радужной оболочки – золотисто-коричневый. Та же уверенность в движениях. Но Кэл был спортивного телосложения, широкоплечий, мускулистый, словно профессиональный футболист. Гиббс выше и более сухощавый. Да, несомненно, сходство между двумя братьями просматривается. Но все равно, они такие разные… Я вспомнила, как мистер Уильямс рассказывал мне, что Гиббс был очень привязан к матери, а Кэл больше тянулся к отцу. Интересно, какие качества от своих родителей унаследовал каждый из них, подумала я. Помимо внешнего сходства, конечно.

Я замешкалась на пороге. С одной стороны, не терпелось поскорее уйти отсюда. С другой – не хотела, чтобы последнее слово в нашем разговоре осталось за Гиббсом.

– Почему вы так считаете? Вы же меня совсем не знаете.

Гиббс даже не повернулся в мою сторону, чтобы посмотреть.

– Я знаю вас более чем достаточно, – сказал он, как отрезал, безапелляционным тоном.

Я больно прикусила губу и глубоко вздохнула, а потом мысленно повторила правило, которое, по словам Кэла, их заставили выучить в академии в самую первую очередь. Для возникновения огня необходимо наличие трех составляющих: тепла, кислорода, топлива. При отсутствии любого из этих трех компонентов, возникновение пожара невозможно или маловероятно.

– С вами все в порядке?

Я спохватилась, вспомнив, что стою с закрытыми глазами. Такая дурацкая привычка, которую я приобрела за годы своего замужества: закрыть глаза и уйти в себя, сделать вид, что тебя в этот момент никто не видит и не слышит.

– Все хорошо.

– Почему бы вам не присесть?

– Говорю же вам, со мной все хорошо. Просто хочу побыстрее разделаться со всем этим.

– Это в вас говорит кровь уроженцев Новой Англии? Или вы вообще такая упрямая?

Чувствуя, что снова закипаю от злости, я заторопилась в комнату Оуэна. Я уже взялась за ручку двери, чтобы войти в бывшую детскую Кэла, как в этот момент услышала страшный шум у себя за спиной. Я снова ринулась в комнату Гиббса и увидела, что гофрированная коробка, привлекшая мое внимание чуть ранее, свалилась с полки прямо на пол и сейчас лежала на боку, являя миру свое содержимое. Коробка была до отказа забита старыми, пожелтевшими от времени газетами.

Гиббс склонился над коробкой и перевернул ее в исходное положение.

– А она оказалась тяжелее, чем я думал. Надеюсь, там ничего не разбилось, – заметил он виноватым тоном.

Внезапно во мне проснулось любопытство. Я тоже подошла к коробке и пригляделась.

– Скорее всего, нет. Да и чему тут биться? Здесь же одни газеты.

Гиббс согласно кивнул головой.

– И они не имеют никакого отношения ко мне. Кстати, это единственная коробка, которую я с самого начала не признал своей. Потому-то я и взялся за нее в первую очередь.

Он поднял несколько газет, вывалившихся из коробки на пол, и аккуратно сложил их в стопку. Одна газета отлетела почти что к самым дверям. Я наклонилась и подняла ее, мельком бросив взгляд на число, проставленное на первой полосе: 26 июля 1955 года.

– Седая старина! – проговорила я, протягивая ему поднятую с пола газету, которую он присовокупил к остальным и стал запихивать их обратно в коробку.

– Да они здесь все старые… И одного года, между прочим, – заметил Гиббс, пробежав глазами несколько газет. – Он глянул на самую нижнюю газету в стопке. – Временной разброс – от июля до августа 1955 года. С чего бы бабуля хранила весь этот хлам столько лет? – Он недоуменно пожал плечами. – Может, какое событие семейного масштаба… Какой-то юбилей или свадьба… Или что-то еще, что бабуля захотела оставить себе на память, сделать вырезки, вклеить их в памятный альбом… Да только руки так и не дошли до газет.

Наклонившись над коробкой, Гиббс впихнул туда последнюю пачку газет, прижал их сверху коленом и закрыл ее, вернув на прежнее место отвороты. А затем взял коробку в руки.

– Если вы не будете возражать, и Лорелея тоже, то я пока поставлю коробку вон в тот угол. Там, кстати, можно будет складировать все, что предназначено на выброс. А те коробки, которые я решу забрать с собой, я буду выставлять в холл. Так мы ничего не перепутаем.

– Лично я не возражаю. Думаю, Лорелея тоже будет не против. К тому же она пробудет здесь не более недели.

Гиббс метнул в меня взгляд, от которого мне снова захотелось закрыть глаза.

– Вы так уверены?

– Конечно. Она сама сказала мне, что приехала просто навестить. Думаю, ей хочется как можно скорее приобрести собственное жилье для себя и Оуэна.

Какое-то время он молча разглядывал меня, а затем направился в дальний угол комнаты и сгрузил коробку на пол.

– А вы совсем не похожи на своего старшего брата. Разве что глаза… Да еще цвет волос…

Прикусить бы язык, но было уже поздно. Слова уже вырвались наружу. Как говорится, не поймаешь. Вот так и в детстве я всегда выпаливала все, что взбредет мне на ум, даже не задумываясь о последствиях. Мама пыталась отучить меня от этой нехорошей привычки, но тщетно. Отца же моя непосредственность даже забавляла. И только мужу удалось заставить меня наконец замолчать, и, как оказалось, надолго. Он очень скоро отучил меня болтать лишнее. И до сегодняшнего дня мне почти всегда удавалось сдерживать себя.

– Да, все так говорят. Но видите ли, последний раз я видел Кэла, когда мне было десять лет. Но люди, которые его знали, твердят в один голос, что Кэл – вылитый отец. А вот глаза у нас обоих от мамы. И это мне всегда было приятно слышать, потому что сам я не помню, какие глаза были у мамы.

Голос его дрогнул, и, чтобы скрыть свое смятение, он смущенно отвел глаза в сторону.

– А что у вас с ногой?

Я мгновенно потянула за подол юбки, пытаясь прикрыть ногу. Бесполезно. Он уже успел заметить шрам.

– Так, несчастный случай. Еще когда я была маленькой девочкой.

Если я рассчитывала удовлетворить его любопытство таким лаконичным ответом, то глубоко ошибалась.

– Говорите, несчастный случай?

– Ну да! Автомобильная авария.

Я снова вышла в коридор и поспешила в комнату Кэла. Слава богу, удалось закрыть неприятную тему разговора раньше, чем она получила свое дальнейшее развитие.

Я еще даже не успела зайти в комнату, а уже почувствовала каким-то шестым чувством, что Кэл не хочет, чтобы я тут появлялась. Словно он опасается, что если я увижу его детские сокровища, то это как-то поколеблет образ того сурового мужчины, который он лепил из себя в глазах окружающего мира. Но Кэл мертв. Я сама видела, как его тело опускали в землю, до сих пор чувствую на своих ладонях те комочки грязи, которые остались после того, как я, разжав кулак, бросила на гроб первую горсть земли. Пожалуй, я до сих пор не могу избавиться от этого ощущения песка на своих руках. Да и от воспоминаний о муже тоже пока не могу отделаться. Он по-прежнему мерещится мне за каждым углом, словно подстерегает, чтобы поймать меня прямо на месте, если я скажу или сделаю что-то не так.

Какое-то время я бестолково маячила в дверном проеме, а потом усилием воли заставила себя переступить порог. Дошла до самой средины комнаты, стараясь дышать ровно, ничем не выдавая свое волнение.

Гиббс оказался прав. В комнате царил идеальный порядок. Кровать была заправлена безукоризненно. Даже Кэл не нашел бы, к чему придраться. Покрывало аккуратно разглажено и натянуто так туго, что швырни в него монетку достоинством в двадцать пять центов, и она тотчас же отскочит в сторону. Наверняка и простыни под покрывалом были заправлены с той же тщательностью. Прямо армейская дисциплина какая-то и казарменная чистота вокруг.

Гиббс вошел в комнату следом и остановился возле пустого и чистого пластмассового контейнера, приставленного к стене.

– Это – террариум, – услышали мы голос с порога.

Повернулись и увидели Оуэна. Топорщащиеся в разные стороны джинсы, словно их накрахмалили, а потом забыли разутюжить, рубашка, застегнутая на все пуговицы. Смотрит на нас открытым взглядом. Конечно, мальчишке ведь всего еще десять лет, но что-то в его внешнем облике заставляет думать о нем, как о маленьком мужчине. Чересчур взрослая одежда, быть может. И слова такие взрослые… террариум… Опыта общения с детьми у меня нет, но мне почему-то вдруг захотелось подойти к Оуэну, ласково взъерошить волосы на его голове, а потом пойти в какой-нибудь магазин и купить ему линялые джинсы с заплатками на коленках.

– А что это такое? Террариум? – притворилась я несведущей, в надежде разговорить брата. Подозреваю, что едва ли кто-нибудь, кроме его матери, разумеется, проявлял хотя бы малейший интерес к его хобби. И вдруг прямо на глазах Оуэн снова превратился в ребенка, хрупкого и беззащитного мальчика. Такой одинокий крохотный листок, трепещущий на ветру и могущий в любой момент оторваться от своей ветки и улететь куда-то прочь.

Он внимательно глянул на меня, потом перевел взгляд на Гиббса, словно ожидая, что кто-то из нас сейчас признается, что мы над ним просто подшучиваем. В частности, я. Но вот он переступил порог и заговорил серьезным тоном:

– С точки зрения технической террариум – это такая экологическая система для растений. Он совсем не предназначен для того, чтобы помещать туда всяких жучков или мелких животных. Но я люблю собирать разных интересных насекомых, пауков например, а потом наблюдать за ними через увеличительное стекло. А после нескольких часов наблюдений я обязательно выпускаю их всех на волю.

– А светлячков ты любишь коллекционировать?

Оуэн бросил на меня удивленный взгляд.

Я слегка откашлялась в ожидании ответа, погрузившись мыслями в прошлое. Вспомнила, сколько раз по утрам мы с отцом разглядывали мои находки на ярко освещенной кухне. Всяких разных насекомых, которых я собирала в мамином саду, а потом приносила домой и помещала в специальную коробку. А папа рассказывал мне, как называется каждая из этих крылатых и шестиногих тварей.

– Светляки – это представители семейства жесткокрылых насекомых, таких как тараканы, к примеру. Их еще называют светящимися жучками, потому что в их теле присутствует живое светящееся вещество, с помощью которого они ищут себе партнеров для спаривания или привлекают добычу.

Я изобразила на лице кривоватую улыбку. И мальчик тотчас же отреагировал на нее широкой добродушной улыбкой. Я даже успела разглядеть, что передние зубы у него слегка налезают друг на друга. Пожалуй, ему стоит надеть брекеты, которые я тоже носила когда-то в детстве.

– Тебе папа тоже рассказывал про насекомых? – бесхитростно поинтересовался у меня Оуэн.

У меня в груди кольнуло.

– Да. Как я понимаю, тебе он много рассказывал про них.

– А в школе над тобой одноклассники не смеялись, когда узнали, что ты знаешь всякие мудреные названия насекомых? Уже по-научному…

Я наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

– Поначалу, да, потешались немного. А потом я сняла со спины одного своего одноклассника огромного паука и вынесла его на улицу. И тогда все в классе решили, что я очень смелая и ничего не боюсь.

– Правда? – Лицо мальчика мгновенно просветлело, а в глазах затеплилась надежда, что в один прекрасный день такое может случиться и с ним. Я невольно рассмеялась.

– Знаешь, как это ни странно звучит, но большинство людей боятся насекомых, особенно больших пауков. Хотя пауки не относятся к разряду жуков. Они уже из семейства паукообразных. Вот, к примеру, мой покойный муж был сильным и храбрым пожарным, но пауков очень боялся. Даже самых маленьких.

Улыбка сбежала с моего лица, когда я вспомнила, как разозлился Кэл, когда однажды я поймала в комнате крохотного домашнего паучка и спокойно выпустила его на подоконник со стороны улицы. Но Кэл немедленно раздавил беднягу цветочным горшком, а я получила первый и наглядный урок на будущее: всегда делать вид, что я не замечаю его страхов.

Я подняла глаза и перехватила взгляд Гиббса, который внимательно смотрел на меня. В первую минуту мне показалось, что я вижу перед собой глаза Кэла, и холодок пробежал у меня по спине. Холодок страха.

В комнате повисло неловкое молчание. Но Оуэн, не догадываясь о причинах моего замешательства, продолжил как ни в чем не бывало:

– Да, пауки очень занятные насекомые. И храбрые тоже. Но все же жуки-светляки мне нравятся больше. Иногда я ловил их в таком количестве, что мог обходиться ночью без света. Они вполне заменяли мне ночник.

За окном послышалось легкое позвякивание стеклышек. От улицы нас отделяло только старенькое, покрытое ржавчиной, жалюзи, в котором дырок было гораздо больше, чем целых реек. Судя по всему, китайские колокольчики болтались на гвозде, вбитом в оконную раму.

Я тяжело вздохнула.

– А я думала обойтись только стремянкой, чтобы снять все эти побрякушки. Но, видно, придется специально кого-нибудь нанимать, чтобы убрать прочь эту музыку. Ума не приложу, зачем человеку понадобилось развешивать колокольчики по всему дому.

Оуэн немедленно бросился к окну и стал между мною и жалюзи, словно пытаясь спасти китайские колокольчики, звеневшие за его окном. Наверное, испугался, что я сейчас подойду и вырву их живьем вместе с тем гвоздем, на котором они болтались.

– А можно я оставлю хотя бы эти? Мне они очень нравятся.

Я вспомнила всю кошмарную минувшую ночь, когда надоедливый стеклянный перезвон не дал мне заснуть до самого утра.

Гиббс словно прочитал мои мысли.

– Через пару дней вы привыкнете к этой музыке, а потом и вовсе перестанете замечать ее.

– Посмотрим! – ответила я неопределенным тоном, явно не намереваясь обещать что-то конкретно, хотя и видела, с какой надеждой смотрит на меня Оуэн.

Гиббс подошел к шкафу и открыл его. А я продолжала скользить взглядом по комнате. Взгляд мой опять сам собой уперся в модели лего, которые я уже успела заметить, когда впервые побывала здесь. Я подошла ближе: разноцветные модели автомобилей самых разных марок, самолетики, другие транспортные средства, собранные из типовых узлов, входящих в конструкторские комплекты лего. Попыталась представить себе, как возится маленький Кэл, собирая эти модели, тщательно пригоняя одну деталь к другой, что требует не только сноровки, но и большого терпения. Попыталась, и не смогла.

– А можно мне поиграть с этими машинками? – спросил у меня Оуэн. – Обещаю, я буду аккуратно. А если что-то нечаянно сломаю, то сам и починю.

Я уже открыла рот, чтобы сказать «да», но тут же снова закрыла его. Ведь эти игрушки не мои. Когда-то они принадлежали Кэлу. Да, я его вдова, это правда. Но того маленького мальчика, каким был Кэл в детстве, я не знала никогда. Он для меня совершенно незнакомый человек.

– Вау!

Мы вместе с Оуэном одновременно оглянулись на голос Гиббса. Он по-прежнему стоял рядом со шкафом, держась одной рукой за дверную ручку. Огромный, широченный шкаф, пожалуй, вдвое превосходящий по своим размерам тот, что стоит в комнате Гиббса. А возглас удивления вырвался из уст Гиббса потому, что, открыв шкаф, он обнаружил, что тот совершенно пуст. Не считая чемодана Оуэна, аккуратно примостившегося в дальнем углу. А еще темно-синий рюкзак с красной монограммой, который лежал поверх чемодана. Огромный ряд широких полок уходил ввысь до самого потолка, и все они были девственно-чистыми и пустыми. Все, за исключением одной.

Я представила себе, с какой злостью Кэл выгребал все содержимое с этих полок и складывал в огромные черные пластиковые пакеты, чтобы потом разом вынести на помойку все реликвии своего детства. После чего принялся паковать носильные вещи, просто швырял их в дорожные сумки, даже не удосужившись снять с плечиков. Он никогда и ничего не делал наполовину и никогда не подавлял своих эмоций. Наверное, поэтому он и стал замечательным пожарным, спасал человеческие жизни, рискуя своей. А все потому, что он никогда не думал дважды о том, что ему следует делать. Да, я вижу явственно, своими глазами, как именно мой покойный муж сгрузил собственное детство в мешки для мусора. Вот только понять не могу. А зачем он это сделал?

– Вау! – воскликнул Оуэн, наверняка увидев то, что привлекло внимание Гиббса.

На самой верхней полке стояла еще одна модель лего, выдержанная в бело-голубых тонах, особенно ярко выделявшихся на фоне выцветших обоев, которыми был оклеен шкаф изнутри. Это была модель самолета, и она по своим размерам намного превосходила те модели, что теснились на стеллажах. Модель, судя по всему, была не закончена. Некоторая небрежность крепления элементов выдавала, что самолет мастерился на глаз, без каких-либо инструкций и указаний. Внутри модель была полой, и там было достаточно места, чтобы разместить в салоне пассажиров. Маленькие человечки выглядывали незрячими глазами из боковых отверстий, которые выполняли функцию иллюминаторов.

– Похож на «Дуглас», модификация DC-6, – небрежным тоном бросил Оуэн. Гиббс лишь удивленно вскинул брови.

– Наш отец был летчиком, – пояснила я, а про себя подумала: Наш отец. А ведь не предполагала, что хоть и с усилием, но все же произнесу эти слова когда-нибудь. Получается, что только что я во всеуслышание призналась, что более не являюсь единственной дочерью и единственным ребенком в семье Коннорсов. Впрочем, я десять лет уже знала об этом и наконец нашла в себе силы заявить об этом факте открыто.

– Хочу быть инженером-авиаконструктором, когда вырасту, – сказал Оуэн. – Буду заниматься проблемами аэронавигации. Очень важная проблема, кстати. Я уже кое-что знаю об аэронавигации.

Интересно, делился ли он своими долгосрочными планами с другими мальчишками, своими приятелями, невольно задалась я вопросом. И снова почувствовала непреодолимое желание взъерошить брату волосы и расстегнуть хотя бы самую верхнюю пуговичку на его рубашке.

Гиббс осторожно снял самолет с верхней полки и поставил на стол, а потом обратился к Оуэну:

– Все модели лего в твоем полном распоряжении, Роки. Можешь играть с любой из них. Уверен, ты обеспечишь за этими самолетиками надлежащий уход.

Он глянул на мальчика, и по его лицу я поняла, что ему тоже хочется погладить Оуэна по голове и ласково взъерошить его темные волосы.

Но вот он перевел взгляд на высокий комод.

– Интересно, а что там в этих ящиках?

– Они пустые, сэр! – с готовностью подсказал ему Оуэн. – Когда я раскладывал свою одежду по ящикам, то сам убедился в этом. Там ничего нет.

Гиббс снова встретился со мной взглядом. Наверное, представил себе, подумала я, как его старший брат уничтожает всяческие следы своего присутствия в этой комнате, высвобождая полку за полкой, вешалку за вешалкой. Однако же свои модели он не уничтожил, оставил стоять на своих прежних местах. Почему?

– А вы заходили в эту комнату после того, как Кэл уехал из дома?

Гиббс немного помедлил с ответом.

– Нет! Я здесь никогда не бывал. Когда я был маленьким, он не очень любил, когда я трогал его вещи или поделки. Вот я и решил, что даже после своего отъезда он вряд ли обрадуется, узнав, что я тут шарю по полкам без спросу. – Гиббс замолчал на короткое мгновение, и я вдруг почувствовала, будто тень Кэла вдруг возникла в комнате и стала между нами. – Могу предположить, что сейчас комната Кэла выглядит точно такой же, как и в тот день, когда он закрыл за собой дверь.

Какая-то недосказанность прозвучала в последних словах Гиббса, что-то похожее на легкую грусть, словно боль застарелой утраты все еще давала о себе знать. А я в этот момент снова вспомнила того человека, который был моим мужем, и подумала, что при всем своем желании не смогла бы изобразить искреннюю грусть. Потому что никаких сожалений по поводу смерти Кэла я не испытывала. Никогда.

Гиббс снова вышел в коридор. Какое-то время молча разглядывал картину, висевшую на стене, потом потрогал рукой выцветшие обои, оборванные края которых скрутились в спиральки, напоминающие издали ножки издыхающего паука. Потом прошел дальше и остановился возле двери, ведущей в мансарду. Тронул ручку, убедился, что дверь закрыта, и посмотрел на меня с недоумением.

– К сожалению, мистер Уильямс сказал, что не знает, где ключи от этой двери, – пояснила я. – Но он пообещал прислать слесаря, мастера по дверным замкам.

Какое-то время Гиббс сосредоточенно разглядывал запертую дверь, потом обронил, как будто между прочим:

– Помню, что, когда я был маленьким, у бабушки наверху была мастерская.

– Мастерская? – удивилась я. – Что же она там мастерила?

Гиббс равнодушно пожал плечами:

– Понятия не имею. Меня туда никогда не пускали. А когда Кэл уехал, бабушка попросту заперла дверь, ведущую в мансарду, и сама больше никогда туда не поднималась. Мне кажется, что именно там бабуля и мастерила свои китайские колокольчики.

Мне хотелось спросить у Гиббса, зачем Эдит понадобилось такое количество этих самых колокольчиков. Зачем она облепила ими весь дом и почему так внезапно перестала вдруг заниматься их изготовлением и даже закрыла наглухо дверь в свою мастерскую? И почему Кэл так отчаянно пытался уничтожить всякую память о себе в этом доме и о тех годах жизни, что он провел здесь? Но, скорее всего, точно такие же вопросы задает себе и сам Гиббс, задает и не находит на них ответа вот уже скоро двадцать лет.

Завибрировал его мобильник. Гиббс извлек телефон из кармана и пробежал глазами высветившийся на экране текст эсэмэски.

– К сожалению, мне надо срочно ехать на работу. Закончим наш осмотр в другой раз, если вы не возражаете. В городе разгулялась какая-то детская инфекция, косит всех малышей подряд, до двенадцати лет включительно. Вот сообщают, что очередная партия пациентов уже дожидается меня в приемном покое. Я позвоню вам попозже, и мы договоримся о дате и времени нашей следующей встречи.

Я вздохнула.

– Мне бы хотелось не затягивать с разбором всех этих завалов и начать инвентаризацию всех шкафов и кладовок как можно скорее. Дел много, но этим я могла бы заниматься и в промежутках между другими делами. Само собой, все, что представляет интерес для вас, уже изначально ваше. Но, может быть, для того, чтобы ускорить процесс наших поисков, вы дадите мне какие-нибудь наметки. Что искать? Где именно?

Он бросил на меня взгляд, исполненный смешанных чувств. Кажется, моя напористость его раздражала, а мое желание быть полезной – забавляло. Я с трудом подавила в себе очередное желание вспылить.

– Тогда в первую очередь обратите, пожалуйста, внимание на старые фотоальбомы. Моя мама была неплохим фотографом-любителем. Она до последнего дня фотографировала, а потом вклеивала свои фотографии в альбомы. Очень много наших детских фотографий с братом, которые она тоже делала сама. Хотелось бы взглянуть на них еще раз.

А он умеет удивлять. Все же доктор Хейвард – очень чувствительный человек, снова мелькнуло у меня. Или с чего бы его вдруг потянуло заглянуть в собственное прошлое, увидеть еще раз фотографии брата? Который, между прочим, не только бросил его в свое время, но и сам уже тоже успел стать частью этого прошлого.

Мы вдвоем направились к лестнице. Гиббс вежливо пропустил меня вперед. Я широко распахнула парадную дверь и сказала:

– Дайте мне знать, когда сможете появиться у нас в следующий раз, чтобы продолжить свои поиски. А я обещаю, что буду честно откладывать для вас все фотоальбомы, которые сумею отыскать.

– И про ключ от запертой двери не забудьте. Если сумеете попасть в мансарду, расскажете мне потом. Меня самого всегда страшно занимало, чем это бабуля занимается у себя наверху.

Он уже вышел на крыльцо, потом повернулся ко мне снова и добавил:

– Пожалуйста, извинитесь за меня перед Лорелеей. Но мне надо бежать. Так что кофе откладывается до другого раза.

Я молча кивнула и уже приготовилась закрыть дверь, но тут меня осенило:

– Скажите, а Кэлу разрешалось подниматься в мансарду?

Гиббс странно посмотрел на меня и ответил:

– Да. Разрешалось. Он там бывал, и довольно часто.

Какое-то время мы молча разглядывали друг друга, и снова я подумала, что все же призрак Кэла незримо присутствует в этом доме, отбрасывая зловещие тени на все вокруг. Вот и сейчас он опять встал между нами, и показалось, будто солнце вдруг померкло или затянулось клубами дыма.

– До свидания, – коротко попрощалась я и закрыла дверь, чтобы никто из нас – не дай бог! – не успел произнести имя Кэла вслух. Да и зачем тревожить тени прошлого? Ведь никто из нас не желает встречи с призраком.

Глава 7. Лорелея

Лорелея откинулась на спинку красивой садовой скамейки и закрыла глаза. Оуэн – она категорически не хотела даже мысленно называть сына Роки – возился наверху, в своей комнате, с моделями лего. Модели, которые мастерил когда-то покойный муж Мерит, он не трогал. Зато из собственного комплекта собрал целый аэропорт со множеством самолетов и даже со взлетной полосой. Когда она спросила у сына, а почему он не играет с теми самолетиками, которые принадлежали Кэлу, не потому ли, что боится расстроить свою сестру, Оуэн лишь отрицательно покачал головой в ответ и сказал, что не стал разбирать модели Кэла, потому что очень сильно подозревает, что в один прекрасный день это захочет сделать сама Мерит.

Мерит между тем наводила порядок в своей комнате, вывернула содержимое всех шкафов, комодов, антресолей, ящиков трюмо и тумбочек, тщательно помечая каждую просмотренную вещь в специальном блокноте. После чего вещи сортировались и отправлялись в одну из трех коробок, подписанных сверху: НА ВЫБРОС, РАЗДАТЬ ЛЮДЯМ, ГИББС. Лорелея с наслаждением сбросила с ног свои высоченные шпильки. Все равно ведь никто не видит. Мама в свое время учила ее, что губная помада, маникюр, высокие каблуки – все это заставляет женщину чувствовать себя лучше даже тогда, когда на самом деле ей плохо. Однако, несмотря на все свои старания следовать наставлениям мамы, в последнее время Лорелея редко чувствовала себя хорошо. Что отнюдь не означало, что следует прекратить работать над собой и далее.

Она снова открыла глаза и вдруг выхватила взглядом чье-то лицо. Пригляделась… Из зарослей кустарников выглядывала полуразбитая статуя. Она возникла из земли так неожиданно, будто кто-то только что сбросил ее с небес, а потом осторожно примостил в этом заброшенном уголке сада. Лорелея отложила в сторону Тетрадь умных мыслей, в которую только что строчила очередное свое наблюдение, и подалась всем туловищем вперед. Интересно, есть ли у этой скульптуры имя? По внешнему виду очень смахивает на какого-то святого. Помнится, ее лучшая подружка из Галф-Шорс Молли О’Брайан обставила фигурками таких святых весь свой трейлер. Ее мама была католичкой, и у нее были свои святые на все случаи жизни. У одного она просила помочь ей найти ключи. К другому обращалась с просьбой послать ей хорошего человека в мужья. Главное, чтобы жених не был жадным и при деньгах. Когда заболела мама Лорелеи, она тоже стала просить своих святых помочь Дезире. Но Дезире лишь отшучивалась в ответ, говоря, что если пришло ее время, значит, пора уходить. И тут уж никакие святые не помогут. Быть может, именно поэтому она продолжала коптить небо, выкуривая по три пачки сигарет в день, вплоть до самой смерти. Мама была по-настоящему верующим человеком, это правда. Но вот по части религиозности и соблюдения всяких обрядов она была не очень строга. Впрочем, когда Лорелея уже училась в старших классах, мама вместе с ней неоднократно посещала разные собрания евангелистов. Видно, боялась, что школа испортит ее девочку и та без божественных наставлений пойдет вразнос.

– Лорелея! Вы где? – Громко хлопнула дверь черного хода.

Лорелея увидела, как Мерит быстро спускается по ступенькам крыльца. Она тут же сунула ноги в свои туфли-лодочки и поспешно поднялась со скамейки. И сразу почувствовала легкое головокружение. Ухватилась обеими руками за спинку скамейки, не забыв изобразить на лице приветливую улыбку.

– Я здесь, – отозвалась она негромко, не решаясь оторвать руку от скамейки, чтобы помахать ею Мерит. Еще, чего доброго, потеряет равновесие и упадет прямо на землю. К тому же Мерит может разозлиться, расценив такой жест как недопустимую фамильярность с ее стороны.

Мерит подошла к скамейке и остановилась напротив, подбоченившись.

– Возле парадного крыльца появилась какая-то нелепая статуя кролика. Вы, случайно, не знаете, откуда она взялась и кто ее туда поставил?

– Я набрела на этого кролика в супермаркете Волмарт, что на Роберт-Смолз-Паркуэй. Мы сегодня утром ходили туда с Оуэном за овощами. А там устроили распродажу парковых скульптур, имеющихся у них в наличии. Ну разве он не прелесть, а? Я специально оставила его на крыльце. Подумала, вы сами решите, куда его поставить. Но если бы вы спросили меня, то я бы посоветовала поставить его здесь, рядом с этим парнем. Хорошая компания была бы старику.

Мерит заморгала ресницами быстро-быстро, словно хотела поскорее проморгать и то, что она видит, и то, что она слышит. Дескать, сейчас откроет глаза, и ничего этого нет и в помине – ни Лорелеи, ни ее кролика.

А Лорелея между тем продолжала щебетать, словно утренняя птичка:

– Его ведь можно будет наряжать на каждые праздники. На Рождество – в костюм Санта-Клауса, на другие праздники напяливать на него шляпу Дяди Сэма и его сюртук. И дом будет смотреться более празднично.

Лицо Мерит оставалось предельно серьезным.

– Полагаю, что государственный флаг на улице или нарядная елка в доме тоже создадут подобающее настроение.

Лорелея сразу же представила себе заседание домовладельцев, своих бывших соседей. Уж как они все наседали на нее, требуя придать дому презентабельный вид. А Мерит хорошо смотрелась бы во главе этого заседания, причем исключительно на месте председателя. Лорелея осторожно опустилась на скамью, хотя перед глазами у нее все еще плясали искорки.

– Конечно, совсем не обязательно выставлять малыша перед фасадом дома. Согласна! По-моему, ему самое место здесь, в саду.

Мерит уже приготовилась ответить, но тут ее внимание привлекло нечто, лежавшее на скамейке рядом с Лорелеей. Лорелея проследила за ней взглядом. Мерит разглядывала ее розовую тетрадку, которая лежала раскрытой. Лорелея специально закрепила ее в таком положении с помощью эластичной резинки.

– Нравится? Это такой приблизительный набросок, скорее, эскиз. Просто хотела показать вам, что можно сделать из этого сада.

Она взяла тетрадь и протянула ее Мерит.

– Здесь осталось много клумб, которые, по-моему, следует сохранить. Большинство цветов и кустарников мне знакомы. Они растут и в Галф-Шорс. Климат-то у нас одинаковый. Помню, когда мы с мамой задерживались в каком-то месте надолго, она немедленно начинала разводить цветы. И делала грядки. Представляете? Свежие овощи со своего огорода. Прелесть! А в трейлере у нас всегда было полно цветов в горшках. Все ими было заставлено, так что даже ржавчины на стенах не было видно. Думаю, мне вполне по силам навести порядок в саду и придать ему прежний презентабельный вид. Самое главное – правильно провести прореживание: что-то убрать, что-то оставить. Хотя мне такое занятие не по душе. Чувствуешь себя судьей, выносящим вердикт. Этого помиловать и оставить, а вот этого – выбросить вон. Меня же воспитывали в том духе, что нельзя никого судить. Сами знаете, не судите, да не судимы будете.

Лорелея попыталась еще раз улыбнуться. Ей так хотелось, чтобы выражение лица Мерит стало менее суровым. Когда же она смягчится и душой, и телом? Смотрит на всех букой, словно вот-вот должно случиться что-то ужасное и непоправимое.

– Словом, если вы не против, то я займусь вашим садом, помогу вернуть его прежнюю красоту. А у вас появится местечко, где можно будет с удовольствием посидеть, почитать в тенечке или выпить сладкого чая. Кстати, здесь есть неплохая зеленая лужайка, на которой Оуэн мог бы попрактиковаться в игре в бейсбол. Он пока еще не очень силен по части обратных подач и прочее, вот пусть и тренируется на свежем воздухе.

Лицо Мерит оставалось по-прежнему суровым и неулыбчивым, и Лорелея почувствовала, как и ее собственная улыбка тоже сбежала с лица.

– Мама всегда говорила, что если человек выращивает сад, значит, он верит в свой завтрашний день.

– Обратные подачи? Бейсбол для Оуэна? – процедила сквозь зубы Мерит, даже не разжимая губ, которые были в этот момент похожи на две бесцветные стекляшки.

Но слава богу, подумала про себя Лорелея, что падчерица начала с Оуэна и бейсбола, а не с ее мамы. Неожиданно для самой себя она вдруг расслабилась.

– Да. Думаю, когда мы расчистим здесь все заросли, то места вполне хватит и для бейсбола тоже.

Заметив выражение лица Мерит, она оборвала себя и все же, слегка откашлявшись, не удержалась от того, чтобы не добавить:

– Конечно, все это можно будет организовать подальше от окон и от дома, конечно… Чтобы вас не беспокоить.

Мерит тяжело опустилась на скамейку и сделала глубокий вдох. Потом положила руки на колени, обтянутые бесформенной черной юбкой: короткие ногти без всяких следов маникюра.

– Итак, вы планируете задержаться у меня на более долгий срок, чем на неделю?

Лорелея больно укусила себя за нижнюю губу, почувствовав на языке вкус помады. Кажется, она допустила ошибку. Ведь все ее планы и надежды были связаны с будущим. Потому что день сегодняшний… Она даже фактически не знает, где она и что с ней будет дальше. Скорее всего, нигде и ничего хорошего. Да, как-то ей удалось проникнуть в дом Мерит, но на этом все ее успехи и закончились. Во всяком случае, у нее пока еще не хватает смелости признаться Мерит в главном. Ведь она планировала задержаться в ее доме вместе с сыном на какое-то время. Неопределенное время.

Конечно, можно было бы пока и не признаваться, тем более прямо сейчас. Но и тянуть с решающим разговором тоже резона нет. Правда всегда выйдет наружу рано или поздно. Так всегда было, есть и будет, учила ее мама. А потому Лорелея лишь молча кивнула головой, не отводя взгляда от Мерит. Она почему-то боялась, что стоит ей отвести глаза в сторону, и Мерит подхватится со скамейки и умчится прочь, словно испуганная лань.

– Да. Но, как я говорила вам еще раньше, обещаю, мы не станем для вас обузой. Я буду готовить, убираться по дому… Обещаю, вы даже не почувствуете моего присутствия. А больше всего я хочу, чтобы вы получше познакомились с Оуэном. Подружились бы с ним. Ваш отец тоже очень этого хотел. Он наверняка оставил бы и письменное обращение к вам, если бы знал, что все так случится в тот злополучный день. Какой-то груженый грузовик с прицепом на полном ходу врезался в его машину, когда он ехал на работу. Но он столько раз говорил о том, что мечтает познакомить Оуэна с вами. А потому я чувствовала себя просто обязанной привезти сына сюда, к вам. – Лорелея нервно сглотнула слюну, но глаз своих не отвела. – Тем более что мы уже потеряли всякую надежду, что в один прекрасный день вы сами постучите в дверь нашего дома.

Мерит сидела неподвижно и молчала. И так продолжалось достаточно долго. Лорелея даже стала нервничать. Ее опыт общения с людьми подсказывал ей, что если человек слишком долго обдумывает, что ему сказать, значит, он скажет нечто такое, что ей совсем не хотелось бы услышать. А если так, то надо максимально оттянуть этот момент, например, заполнить паузу какой-нибудь необременительной болтовней.

– Мне кажется, что это статуя какого-то святого. И стоит она либо на камне, либо на корнях какого-то дерева. Оттого у нее и вид такой немного скособоченный. Бьюсь об заклад, от такой неудобной позы у святого, наверное, каждый день голова болит. Может, стоит его откопать и поставить в другое место? Например, где-нибудь рядом с кроликом. Вон под тем большим дубом. Пусть бы вели себе разговоры на пару целыми днями…

– Все дело в деньгах, да? Но вы ведь сказали мне, что отец оставил вам достаточно денег, чтобы вы ни о чем не волновались… Но тогда я не понимаю, в чем истинная причина вашего появления здесь… Нет, все же здесь замешаны деньги, не иначе! В противном случае с какой такой стати вам срываться с места и всеми правдами и неправдами цепляться за мой дом?

– Деньги? – Лорелея взглянула на Мерит. Может, та что-то упустила из того, о чем она ей говорила? А может, она сама чего недослышала? Отвлеклась на минуту, прикидывая мысленно, какой блеск для губ подошел бы Мерит или какой оттенок пудры и румян смог бы ее освежить. Да и цвет кофточки… Уже давно пора бы сменить этот унылый беж на что-то более веселое. Это лишь добавило бы падчерице привлекательности. Да и хорошего настроения тоже.

– Да, деньги, – продолжила Мерит прежним неуступчивым тоном. – Получается, что страховых выплат вам оказалось недостаточно. Или вы уже успели потратить всю страховку? Да, знаю, мне по завещанию отошла приличная сумма, но я была уверена, что все остальное свое состояние папа завещал вам и Оуэну. Отец был человеком очень рачительным, не из тех, кто привык пускать деньги на ветер. Так неужели вы уже успели промотать все его денежки?

Лорелея неловко зажмурилась, смахивая слезы с глаз. Потом прижала свою розовую тетрадку к груди, крепко сжимая ее пальцами обеих рук. Ах, какая жалость, что она не может открыть свою Тетрадь умных мыслей прямо сейчас и записать в нее все то, что она собиралась сказать Мерит. Некоторые очень торопятся с выводами, а все потому, что у них просто не хватает терпения докопаться до правды.

Она уже открыла рот, чтобы возразить Мерит, сказать ей, что она не права, но в этот момент с реки вдруг подул ветерок. Струя свежего воздуха отыскала их даже среди зарослей сада, обдала своей живительной прохладой и помчалась дальше. И сразу же на разные голоса запели китайские колокольчики, и листва на ветках могучего дуба тоже встрепенулась и заколыхалась, переливаясь серебром. Листочки словно подмигивали ей или даже откровенно подшучивали.

Лорелея вскинула подбородок.

– Да, вы правы. Мы разорены. И у меня нет средств для того, чтобы содержать сына. Вот почему я так отчаянно пытаюсь найти пристанище, где можно было бы переждать тяжелые времена до тех пор, пока я снова сумею встать на ноги.

Мерит тоже взглянула на пляшущие в воздухе листья дуба. Но никакой насмешки она в их танцах не увидела. Напротив! Она вдруг почувствовала, что на нее наваливается какая-то огромная глыба. Разве может она вот так с бухты-барахты принять на себя такую ответственность? Но какая альтернатива? Ей что, выставлять этих людей за дверь?

– А Оуэн в курсе?

Лорелея задумалась на секунду и тут же выпалила:

– Нет! Я специально отложила деньги на его нужды. Из них я сейчас купила ему кое-что из одежды, еду покупаю, на бензин потратила, чтобы приехать к вам.

– Вы продали свой дом?

Лорелея согласно кивнула.

– А деньги? Те деньги, которые вы выручили от продажи, они куда ушли?

Лорелея старалась говорить спокойно:

– У нас было много долгов. Главным образом невыплаченные кредиты. Теперь они все погашены.

– А лекарства? Лечение? Как все это вы оплачивали?

Лорелея почувствовала, будто только что ей в рот засунули кляп. Откуда Мерит все знает? Но тут же вспомнила бутылочки с лекарствами, которые выпали из ее сумочки и рассыпались по полу в холле.

– На ближайшие несколько месяцев моя медицинская страховка покроет все расходы, а дальше надо будет думать, что делать.

Мерит кивнула в знак того, что да, согласна. Надо думать! Потом она снова взглянула на изваяние святого.

– Почему вы мне с самого начала не сказали правду?

Лорелея ответила без промедления:

– Потому что боялась, что вы попросту выставите нас за дверь. Кому нужны бедные родственники, которые сваливаются тебе на голову, когда ты их совсем не ждешь?

Лорелея заметила, как потемнели глаза Мерит, как легкая тень скользнула по ее лицу. Значит, она была права в своих опасениях. И сама Мерит отлично понимает это. И тут Лорелея вспомнила, как Оуэн, будучи еще совсем маленьким, яростно отрицал, что он съел пирожное без спросу, хотя на его лице, на подбородке, было полно крошек, выдававших его с головой. Даже если ты тысячу раз скажешь, что не делал этого, тогда как на самом деле сделал, твои слова никогда не станут правдой. Вот еще одна прописная истина, которую Лорелея занесла когда-то в свою тетрадь.

– У вас полно своих проблем, – продолжила она более мягким тоном. – И мне совсем не хотелось взваливать на ваши плечи дополнительный груз наших проблем. Я понадеялась, что в данной ситуации мы сможем помочь друг другу хоть чем-то, пока я снова не встану на ноги. А вы за это время сумеете по-настоящему сблизиться с Оуэном. Он ведь ваш брат, Мерит. Родная кровь. В отличие от меня. Но, к сожалению, у нас с вами предполагается пакетная сделка: Оуэн плюс я. Прошу вас, примите это как есть.

Мерит поднялась со скамейки и огладила руками свою юбку, словно пыталась стряхнуть с нее невидимое пыльное пятно. Безобразный пластмассовый обруч туго перехватывал ее красивые волосы. Но он оказался не помехой для ветерка, который мгновенно растрепал волосы в разные стороны, и они волной вздымались то вверх, то опадали вниз. Так маленький ребенок нетерпеливо переминается с ноги на ногу в ожидании, когда начнется что-то интересное. Эта неожиданная ассоциация едва не заставила Лорелею снова улыбнуться. Она вдруг вспомнила фотографию маленькой Мерит, на которой та была запечатлена в ярко-красных туфельках и с розовой тату на руке, которую она сама же себе и нарисовала. Наверняка что-то от той маленькой девочки до сих пор живет в душе Мерит, подумала она. Но вот только сумеет ли та веселая жизнерадостная малышка, которая любила наряжаться, украшать себя и носить туфельки таких необыкновенно ярких расцветок, сумеет ли она выбраться из-под многолетних завалов, состоящих из горя и слез? Или все печали, выпавшие на долю Мерит, похоронили ту девочку заживо? Оставалось лишь надеяться на то, что этого не произошло. Надеяться хотя бы ради блага Оуэна.

Когда Мерит заговорила, голос ее звучал решительно и строго. Такое впечатление, что всю свою речь она уже успела мысленно прокрутить в голове:

– Что бы вы там ни думали обо мне, я любила отца. Долгое время после смерти мамы мы были нужны, жизненно необходимы друг другу. А потом в его жизни появились вы, и надобность во мне отпала сама собой. А ведь мне он был по-прежнему нужен. И этого предательства я ему не простила, хотя и не переставала любить.

Мерит на мгновение умолкла. А Лорелея подумала, что падчерица роняет слова с тем холодным безразличием, с каким обычно диктуют кому-то цифры телефонного номера. Бездушные, голые цифры, и ничего более.

– Хорошо! На это я пойду ради Оуэна. Во-первых, он мой брат, во-вторых, отец тоже наверняка хотел бы, чтобы я поступила именно так. Но, как вы справедливо заметили, у нас с вами – пакетная сделка. Отлично! Оставайтесь и живите у меня столько времени, сколько вам понадобится для того, чтобы окрепнуть. Но не ждите от меня какой-то родственной приязни и прочих проявлений семейной близости. Отца я так и не простила. Причин прощать вас у меня тоже нет.

Мерит повернулась к ней спиной и зашагала прочь. Вот и прекрасно, обрадовалась Лорелея, довольная уже тем, что падчерица не увидела легкой улыбки, проскользнувшей по ее губам. Как-то все получилось само собой, почти случайно. Но в итоге она добилась всего, чего хотела. Всего, что было нужно Оуэну. Впервые за долгие месяцы того ужаса неопределенности и безысходности, который сковывал ее по ногам и рукам, она увидела свет в конце тоннеля. Неужели в ее жизни наступил отлив? И разбушевавшиеся океанские волны, которые так внезапно обрушились на ее жизнь, отступают прочь?

Мерит уже поднималась по ступенькам крыльца, ведущего на кухню, когда услышала у себя за спиной голос мачехи, и остановилась.

– Вы знаете, я любила его. А он любил меня. Да, он был намного старше меня, почти в отцы годился. Но, как говорила моя мама, любовь не выбирает возраст или цвет кожи. Любовь просто приходит, и все! Понимаю, вам неприятно это слышать, но так оно есть на самом деле, и с этим ничего не поделаешь. Нам было хорошо вместе, и мы были по-настоящему счастливы. Единственное, что омрачало наше счастье, так это то, что нам не хватало вас. Ваше присутствие в нашей жизни сделало бы нашу семью не только абсолютно полной, но и абсолютно счастливой. И мы с мужем до последнего верили, что в один прекрасный день так оно все и будет.

Не говоря ни слова, Мерит прошествовала к застекленным дверям, открыла их и вошла на кухню, громко хлопнув на прощание, да так, что даже стекла зазвенели. Словно пощечину мне дала, подумала Лорелея.

Глава 8. Мерит

С крутого берега утеса я лениво разглядывала извивающуюся ленту реки, которая струилась внизу, то переливаясь в свете солнечных лучей, то уходя в тень вместе с солнцем. По речной глади неспешно скользила лодка, направляясь в сторону моста. Я сидела в кресле-качалке под парадным портиком, допивая первую чашку кофе. Такие утренние медитации уже успели войти у меня в привычку за последнюю неделю. Созерцая реку, я пыталась уловить различия, зафиксировать своим глазом, как меняется вся цветовая гамма вокруг в зависимости от освещения. Почему солнечный луч на реке кажется золотисто-желтым, а когда свет падает на дом, то дом уже начинает светиться всеми оттенками серого и белого?

В Мэне я росла вдали от реки. Впрочем, присутствие больших водных пространств где-то поблизости все равно ощущалось во всем. Могущественная сила океанских глубин завораживала и пугала одновременно. Океану ничего не стоило проглотить целиком огромный корабль и отправить его прямиком на дно. А волны между тем будут продолжать свой ритмичный бег туда и обратно, словно ничего и не случилось. Моя мама выросла в рыбацкой семье, жившей на океанском побережье в рыбацком поселке Стонингтон, штат Коннектикут. Один из ее дядей погиб во время шторма, пропал без вести. Возможно, эта жуткая история, рассказанная мне когда-то мамой, и сформировала во мне чувство безотчетного страха, которое всегда вызывает у меня большая вода. К счастью для мамы, после замужества она перебралась уже в глубь материка и больше никогда не соприкасалась с океанской стихией.

Во время учебы в колледже я как-то раз весной отправилась вместе с подружкой на выходные в Хиггинс-Бич. Помнится, был сильный отлив, океан отступил далеко от берега, выбросив на мель обломки какого-то старого затонувшего судна. И этого зрелища для меня оказалось достаточно, чтобы навсегда повернуться к морской стихии спиной. Единственное, что я себе тогда позволила, так это зайти в воду, да и то только по щиколотки, и тут же объявила, что вода слишком холодная, и весь остаток нашего пребывания на берегу океана я провела под пляжным зонтиком, опасаясь только одного: сгореть на солнце. А в ту сторону, где на отмели валялись останки корабля, я даже не взглянула ни разу, хотя прилив уже давно успел накрыть его высокой волной и спрятать от любопытных глаз. Это был мой первый и последний отдых на берегу океана. Позже я не раз спрашивала себя, а почему так получилось? Может быть, моя первая попытка познакомиться с океаном поближе просто оказалась неудачной. А может быть, мой категорический отказ плескаться среди волн вместе с остальными друзьями и подругами был как-то связан с моей матерью. Она всю свою жизнь почему-то очень боялась воды. Видно, наложили свой отпечаток воспоминания детства. К тому же и ее мать, моя бабушка, была очень непростым, если не сказать более, человеком.

Я снова поднесла чашку ко рту и вдохнула в себя аромат свежемолотого кофе. Вообще-то я выросла преимущественно на растворимом кофе. Две чайные ложки на чашку, заливаешь смесь горячей водой и ставишь на пару секунд в микроволновку. Само собой, такому кофе далеко по своим вкусовым качествам до настоящего кофе, но зато так быстрее и проще. Лорелея оказалась верна своему слову и старалась не мельтешить у меня перед глазами. Каждое утро она готовила завтрак, накрывала на стол, ставила чашку дымящегося горячего кофе, предварительно процеженного сквозь ситечко, для меня и тут же исчезала из кухни, не вступая ни в какие разговоры, стоило мне только появиться на пороге. Не скрою, такое ее поведение вызывало у меня некоторую неловкость, даже чувство вины, но как переломить ситуацию и изменить ее в лучшую сторону, я тоже не представляла. Тем более что Лорелея прекрасно знает о том, что я никого не простила и не собираюсь прощать и более всего на свете хочу одного: чтобы меня оставили наконец в покое и я смогла бы жить в этом доме одна.

Над головой негромко позвякивали китайские колокольчики. Я сделала еще один глоток. Знала, что Лорелея снова возникнет рядом с горячим кофейником в руке, чтобы наполнить мою чашку заново, стоит ей только опустеть. Конечно, я могу и сама прекрасно сходить на кухню и принести кофейник сюда, но мне почему-то лень даже пошевелиться. То ли на меня так окружающая обстановка действует… Или этот свет, слегка размытые краски, отчего все вокруг почему-то кажется нереальным, похожим на театральные декорации, будто я смотрю на мир сквозь рождественский шар, разукрашенный переливающимися снежинками. Я даже перестала задергивать на ночь шторы, чтобы иметь возможность, просыпаясь по утрам, сразу же видеть солнечный свет, проникающий в комнату с улицы. Такого своеволия Кэл мне никогда не позволял. Возможно, именно поэтому я сейчас с таким удовольствием отказалась от ночных штор.

Я вдруг представила себе Кэла сидящим на том же самом месте, где сейчас сижу я. Возможно, он сидел и размышлял над тем, что скоро уедет отсюда навсегда и никогда более не вернется под родной кров. И снова я задалась все тем же мучительным вопросом. Но почему? Почему он так поступил? Такая неземная красота вокруг… И этот воздух, и река, и стволы могучих дубов, поросших у основания диким мхом, который стелется сплошной пеленой вплоть до самой воды, и само расположение деревьев, словно кто-то намеренно поставил их здесь в два ряда на некотором расстоянии друг от друга, чтобы они могли, сплетаясь ветвями, отражаться в воде своими кронами, образуя совершенные по форме овалы. А сами эти овалы так похожи на входы в таинственные пещеры некого сказочного подводного царства. Они манят к себе, словно приглашая нырнуть и погрузиться в этот подводный мир. Да, интересно было бы нырнуть и посмотреть, что там на дне, добраться до самых дальних уголков этой подводной пещеры… Если бы я только так панически не боялась воды… Безумная идея сама по себе. И глупая до крайности. Это в молодости у меня была голова забита подобными сумасбродными мыслями. Но замужество быстро выбило из головы всякую дурь.

Снова открылась парадная дверь. Я уже ожидала увидеть на пороге Лорелею, как всегда крадущуюся на цыпочках, чтобы ее не заметили. Я повернулась, чтобы сказать ей, что все нормально, не надо ей прятаться и делать вид, что ее тут нет. Но вместо Лорелеи увидела симпатичную мордашку своего брата, выглядывавшего сквозь щелочку в приоткрытую дверь.

– Можно мне к тебе? Обещаю, я тебя не побеспокою.

Кажется, за последнюю неделю я уже слышала подобное обещание бессчетное количество раз. И уж точно больше, чем за всю предыдущую жизнь.

– Само собой, иди сюда. Ты меня ничуть не побеспокоил.

Мне хотелось сказать брату, что моя отчужденность не имеет к нему никакого отношения. Конечно, когда я его в глаза не видела, сама мысль о том, что у меня есть младший брат, претила мне. Но сегодня можно лишь сожалеть о годах отчуждения и внутренней неприязни к этому славному мальчугану. Но как начать такой разговор? С чего? Нет, не могу я пока. И не потому, что считаю Оуэна слишком маленьким для того, чтобы все понять. Скорее, я боюсь, что как раз он поймет все правильно.

Оуэну уже десять лет, и за все эти десять лет я его ни разу не видела. Но как же объяснить ему, что сейчас не самое подходящее время для нашего с ним сближения? Впрочем, когда оно было подходящим? Разве при жизни Кэла было бы лучше? Но просто сейчас я занимаюсь тем, что заново переформатирую всю свою жизнь. И эту новую жизнь я пока не хочу делить ни с кем. И уж в первую очередь не хочу делить ее со своей мачехой и со своим младшим братом. До недавнего времени их имена лишь изредка всплывали в моей памяти наподобие полузабытых литературных персонажей книг, которые я прочитала много лет тому назад.

Оуэн сел в соседнее кресло-качалку, держа в руках чашку, точную копию моей.

– Кофе? – поинтересовалась я.

– Нет, мэм! – с неожиданной куртуазностью ответил мальчик. – Это горячий шоколад. – Он скривился. – Мама говорит, что кофе мне еще рано. Может пагубно отразиться на моем росте. Просит подождать до восемнадцати лет, а уж потом можно будет пить. В восемнадцать лет я ведь получу право голоса. А если я достаточно взрослый, чтобы принимать участие в выборах, то и кофе смогу пить, как взрослый.

– Это уж само собой! – согласилась я, а про себя подумала, что брат мой рассудителен не по годам. Этакий маленький умненький старичок. Да и весь его внешний облик… Я глянула на его наутюженные джинсы, аккуратные повседневные туфли из мягкой кожи на резиновой подошве, на спортивную рубашку с короткими рукавами, на сей раз в полоску, но тоже с тщательно отутюженным воротничком. Он неспешно потягивал горячий шоколад из кофейной кружки, над которой, несмотря на жару на улице, клубилось облачко пара, и в эту минуту был очень похож на взрослого самостоятельного мужчину. Такой маленький мужчина в миниатюре.

– А шорты у тебя есть, Оуэн?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, мэм. Были, но я уже из них вырос, и мама их кому-то отдала. Обещала купить новые, но пока все забывает.

Я глянула на мальчика с улыбкой. Вспомнила, что Лорелея жаловалась мне на то, что лишних денег у нее сейчас нет.

– Не сомневаюсь, в этом городе есть свои гипермаркеты, да и ближе ко Дню поминовения будут организованы всяческие распродажи. Я сама хочу купить себе кое-что из вещей, обновить гардероб, так сказать. Хочешь, отправимся по магазинам вместе?

Оуэн замер над чашкой, глаза его моментально расширились от радостного возбуждения.

– Да, мэм! Это будет здорово! Мне очень нужны шорты для того, чтобы кататься на скейте.

Я смутно представляла себе, какие именно шорты нужны для того, чтобы кататься на скейте. Но, во всяком случае, хочется надеяться, что это будут свободные штанишки, а не туго затянутые на ремень брюки с безукоризненно заложенными складками.

– А с чего это ты вдруг стал называть меня «мэм»? У меня же имя есть. Мерит.

Какое-то время Оуэн молчал, уставившись в свою кружку.

– Хорошо! – сказал он наконец. – Я буду называть тебя Мерит. А ты меня – Роки, ладно?

Я постаралась спрятать свою улыбку.

– Ладно! Хотя если честно, то ты больше похож на Оуэна, чем на Роки.

Мальчик нахмурился.

– Да я и сам знаю.

– Вот и прекрасно. Оуэн – красивое, мужественное имя. Отличное имя для отличных парней! Честное слово! Так зачем же прятаться за каким-то дурацким Роки? И зачем скрывать свой интеллект, если он у тебя есть? Потому как у парней по имени Роки интеллектом и близко не пахнет.

Но Оуэн сидел с прежним нахмуренным выражением лица, из чего следовало, что я не умею разговаривать с детьми так, как это следует делать. Да, несмотря на свой возраст, делать я этого не умею. Не вписалась, так сказать, в лигу мамаш. Я откинулась на спину, подавив невольный вздох, и вдруг вспомнила, как когда-то вместе с папой смотрела фильм про Роки. Про что сам фильм, забыла начисто. Разве что помню Сильвестра Сталлоне с его весьма невразумительными репликами типа «Е, Адриан». Я тихонько чертыхнулась себе под нос.

Оуэн издал короткий смешок и тут же закашлялся, поперхнувшись горячим шоколадом.

– Забавно слышать, как ты ругаешься.

Я бросила на него удивленный взгляд и почувствовала, что и сама тоже улыбаюсь ему в ответ.

– Вообще-то я не должна была так распускаться. Но спасибо! Впредь я буду следить за собой.

Мы оба подняли головы, услышав, как хлопнула дверца автомобиля. Небольшой светло-голубой пикап с нарисованным на боку логотипом фирмы «Вернер и сыновья. Ремонт замков любой сложности» припарковался прямо за белым «кадиллаком-седаном», выпущенным в прошлом столетии приблизительно в восьмидесятых годах. Высокой мужчина в спецодежде цвета хаки с бейджиком, прикрепленным к нагрудному карману, шел по лужайке в направлении дорожки, ведущей к дому. На ней уже толклись две пожилые леди с перманентом на коротко остриженных седых волосах, в приличных, подобающих возрасту, туфельках и цветастых блузках. Обе уже почти вплотную приблизились к портику, держа в руках кастрюльки явно с чем-то съестным. За спинами женщин жалась девчушка одного возраста с Оуэном. Ее почти не было видно. Присутствие выдавали лишь бриджи да люминесцентно-голубое изображение Мери Джейн на топике.

Оуэн немедленно вскочил с кресла. Я тоже встала, мысленно поразившись хорошим манерам мальчика. Мужчина сдернул шляпу, обнажив голову с коротким ежиком волос, слегка тронутых сединой. Вежливо махнув шляпой женщинам, он сделал знак, уступая им дорогу, и те стали медленно взбираться по ступенькам крыльца.

Оказывается, здесь мне придется привыкать к тому, что люди периодически могут сваливаться на тебя как снег на голову, без всякого предупреждения. Или стоит проводить больше времени в своем саду? Оттуда уж точно не услышишь звонок в парадную дверь. Но торчать в саду целыми днями – это значит добровольно обрекать себя на длительное лицезрение ужасного кролика, который каким-то образом все же пробил себе дорогу в сад и обрел свое постоянное место под раскидистым дубом.

– Доброе утро! – хором пропели обе женщины. – Рады приветствовать вас в Бофорте! – снова сказали они в один голос, держа перед собой кастрюльки с угощением. Девочка наконец протиснулась между двумя дамами и протянула мне контейнер марки «Таппервер».

– Доброе утро! Большое спасибо!

Я посмотрела на свои шлепанцы. Ужас! Предстать перед незнакомыми людьми в таком старье! Носки выпирают наружу, изначальный темно-синий цвет уже успел вылинять до грязно-голубого. Ужас и еще раз ужас! Но тут я вовремя вспомнила, что не пристало мне, уроженке Новой Англии, с пеленок впитавшей в себя дух бережливости и рачительности даже в мелочах, выбрасывать вон тапочки, пусть и не вполне презентабельные. Во всяком случае до тех пор, пока верх не оторвется окончательно от подошвы.

– Простите за домашний вид, но просто мы никого не ждали, – сказала я, беря у одной из дам кастрюльку, в то время как Оуэн забрал у девочки контейнер. Хорошенькая девочка, ничего не скажешь. Красивые каштановые волосы заплетены в две тугие косички, загорелое личико покрыто россыпью веснушек, которые еще более подчеркивают яркую голубизну ее глаз. Худенькая, но стройные длинные ножки кажутся вполне крепенькими. И вся она похожа на молодого игривого жеребенка. Во всяком случае, с перового же взгляда видно, что девочка большую часть времени проводит вне дома. Она улыбнулась Оуэну, обозначив две миленькие ямочки на щеках.

– Я – Мерит Хейвард, – представилась я. – А это… – Я замялась в поисках подходящих слов, с помощью которых можно представить брата незнакомым людям, но Оуэн опередил меня.

– А меня зовут Роки. Я – брат Мерит.

Обе женщины уставились на мальчика с доброжелательными улыбками на лицах. Одна из них, та, что постарше, уже совершенно седая, с остреньким носиком, напоминающим птичий клюв, взглянула на меня и сказала:

– Вы ведь не из наших мест, не так ли?

Не знаю, с чего она так решила, подумала я про себя. Возможно, мои драные шлепанцы навели ее на эту мысль. Или потому, что я сама сказала, что мы никого не ждали с визитами. Но как бы то ни было, а что-то во мне выдает чужака.

– Да, я из Мэна. А мой брат… он приехал вместе со своей матерью из Джорджии.

Обе дамы согласно кивнули своими головками и в этот момент почему-то напомнили мне двух болванчиков, которых обычно водители вешают над приборным щитком в своей машине.

Потом заговорила вторая дама, та, что в очках и в мелких кудряшках перманента.

– Меня зовут Синтия Барнвелл, а это – моя золовка Дебора Фуллер. А это, – женщина положила руку на плечо девочки, – моя внучка Марис Ферро. Мы являемся членами Исторического общества Бофорта и от имени всех остальных членов нашего общества приветствуем вас в Летис-Сити, нашем «Городе салатов».

– Что-что? – не поняла я.

Дебора, производившая впечатление более серьезной особы, чем ее невестка, с задубевшим загаром на лице, испещренном глубокими морщинами, и тоже, судя по всему, львиную долю своего времени проводящая под палящими лучами солнца, вступила в наш разговор:

– О, так Бофорт называли когда-то в старину, где-то в самом начале двадцатого века, когда в наших краях только-только начинало развиваться фермерство. Главной огородной культурой у нас тут стал салат. Вот с тех пор и пошло. «Город салатов». Но сегодня мало кто из местных помнит то старое прозвище. Разве что только мы, историки.

– Вот как! – воскликнула я, немного смущаясь от того, что история города Бофорт мне пока абсолютно не известна. – А я еще слышала, что Бофорт называют «Маленьким Чарльстоном».

Обе женщины глянули на меня укоризненными взглядами. Прямо как две строгие учительницы, невольно развеселилась я про себя. Сейчас еще, чего доброго, пошлют за директором школы.

– Мы, коренные жители Бофорта, считаем, – заметила Синтия небрежным тоном, – что скорее уж Чарльстон – это «Большой Бофорт». Да и звучит гораздо лучше, чем, к примеру, то, как называют горожане свой родной Элгин, тот, что в Южной Каролине: «Родина джаз-фестиваля „Зубатка“». Объясняй потом всем и каждому, что это за фестиваль такой, когда его проводят и прочее.

Выражение ее лица по-прежнему оставалось серьезным, и я лишь молча кивнула головой, давая понять, что информация принята к сведению.

Мужчина выступил вперед.

– А меня зовут Стив Вебер. Мистер Уильямс попросил меня заехать к вам и взглянуть на ту дверь, от которой, по его словам, утерян ключ. Может, я сумею вскрыть ее, а потом сделаю вам новый ключ.

– О, большое спасибо! Это очень хорошо! – воскликнула я и посмотрела по сторонам, словно ища взглядом, куда бы можно было пристроить на время кастрюльку, но Синтия своевременно подхватила ее из моих рук.

– Что, если вы сейчас с этим джентльменом займетесь дверьми, а Оуэн в это время проводит нас на кухню, и мы поставим провизию в холодильник? – предложила она.

– Отличная идея! – обрадовалась я и поспешила к парадной двери, чтобы открыть ее. – На всякий случай… Если вы вдруг уже уйдете, когда я снова спущусь вниз, то хочу поблагодарить вас и за то, что вы пришли, и за ваши угощения.

Обе дамы уставились на меня непонимающими взглядами. Ну, что? Что я опять сейчас сморозила такого, чего говорить не стоило?

Оуэн ухватился за дверь и придержал ее открытой.

– Моя мама печет лучшие в мире булочки со всевозможной начинкой. Почему бы вам сейчас не угоститься ее выпечкой? А заодно и выпить по чашечке кофе… А когда Мерит освободится, она тоже присоединится к нам.

Он широко улыбнулся мне, а я… то ли мне хотелось обнять его, то ли дать подзатыльник… сама не знаю.

Дамы чинно прошествовали мимо меня. Замыкали пеший строй Марис и Стив Вебер. Я посмотрела им вслед и подавила тяжелый вздох. Глаза бы мои всех вас не видели! Неужели мне так и не удастся наладить свою нынешнюю жизнь в тишине, покое и в полном одиночестве?

– Пожалуйста, сюда! – пригласила я мастера по дверным замкам и повела его на второй этаж к двери, за которой якобы скрывался вход в мансарду. – Все остальные двери тоже старинные, как и замки к ним. Но там хоть есть ключи, и они до сих пор торчат в замочных скважинах. А это – единственная дверь в доме, которая заперта, а ключа нет.

Мужчина опустился на одно колено и внимательно осмотрел замочную скважину.

– Да, эту собачку нам наружу никак не вытащить. Слишком глубоко запала, – обронил он задумчиво.

– И что это значит? Хорошо или плохо?

– Посмотрим-посмотрим, – ответил мистер Вебер неопределенным тоном, поднимаясь с колена. – Это действительно очень старый дверной замок, вполне возможно, ровесник самого дома. Да и дверь такая массивная, тяжелая… И толщина соответственная.

Он смахнул рукой пот со лба, словно давая мне понять, что здесь, наверху, царит ужасающая духота.

– Словом, работа штучная. Она потребует определенного времени. Соответственно, и стоимость заказа будет выше. – Вебер окинул взором длинный коридор, пытаясь найти глазами термостат. – Но есть и другой вариант.

– Какой?

– Если вы хотите получить доступ в чердачные помещения как можно скорее, то я могу просто вырезать весь замок из двери целиком, а потом заменить его на что-то более современное и простое. Подберу какой-нибудь замок из латуни, который и по своему внешнему виду, и по фурнитуре не будет выделяться на фоне других замков.

Мы направились в сторону лестницы и, уже стоя на самой верхней ступеньке, вдруг услышали чье-то прерывистое дыхание. Внизу стояла Дебора Фуллер, прижимая руку к сердцу, глаза у нее были расширены и вид такой, словно только что она увидела перед собой привидение.

– С вами все в порядке? – испугалась я.

– Все хорошо, – ответила дама и сделала еще один глубокий вдох, пытаясь восстановить ровное дыхание, после чего стала подниматься к нам. – Я просто искала дамскую комнату. Милая Лорелея сказала мне, что туалет внизу не работает. Протекает бачок. Вот она и посоветовала мне подняться на второй этаж. Тем более что скоро к нам присоединятся все остальные, чтобы совершить экскурсию по дому.

– Что-что? – воскликнула я, почти не сдерживая эмоций.

Но дама пропустила мою реплику мимо ушей и как ни в чем не бывало обратилась к Веберу:

– Я абсолютно уверена в том, что миссис Хейвард желает сохранить исторический облик дома в его первозданном виде. А потому надо сделать все возможное, чтобы найти замену потерянному ключу и оставить старый замок в целости. Я права, миссис Хейвард?

Она снова глянула на меня строгим взглядом учительницы, и я снова растерялась при мысли о том, что следующим ее шагом станет отправка меня к директору школы, который уж точно окончательно расставит все точки над «i». Однажды мне приходилось проходить подобное испытание, и тогда, помнится, веских слов в свое оправдание у меня не нашлось.

– Я… – начала я и запнулась, не зная, что сказать дальше. – Мне нужна дополнительная информация… о стоимости заказа и… о временных рамках. Сколько это займет времени…

Мастер в задумчивости стал чесать затылок. Я увидела, как пятна пота расплылись у него под мышкой.

– Хорошо, мэм. По возвращении в офис я посмотрю, какие детали у меня есть в наличии, а потом сообщу вам всю информацию. Я могу это сделать по электронной почте?

Я вспомнила, что еще даже не распаковала свой старенький ноутбук. Да и электронная почта у нас была одна на двоих с мужем.

– Я еще не успела подключиться к местной Сети. Интернет-провайдеры должны появиться со дня на день. Быть может, даже сегодня. А потому оставьте, пожалуйста, мне свою визитку, и я сама свяжусь с вами завтра, если вы не возражаете.

– Конечно, мэм! Как вам будет удобно.

Вебер засунул руку в карман и извлек оттуда свою визитку, затем торопливо закрыл чемоданчик с рабочими инструментами, всем своим видом показывая, что он более не намерен находиться в этой духоте ни секундой дольше, и заторопился на выход.

– Но дверь-то на чердак вы можете открыть и прямо сейчас!

Мы с мастером одновременно повернулись на голос Деборы, которая с явным порицанием разглядывала нас.

Понятия не имею, почему мне самой не пришла в голову столь очевидная мысль. Наверное, потому, что я, как и мистер Вебер, уже была не в силах переносить эту духоту и тоже рвалась побыстрее оказаться на свежем воздухе. А может, меня каким-то образом сдерживала покойная хозяйка дома. Ведь это же очевидно, что Эдит Хейвард намеренно заперла дверь, ведущую в мансарду, на ключ и, вполне возможно, сознательно спрятала где-то этот ключ. Значит, там, наверху, есть нечто такое, что она не хотела демонстрировать посторонним. Я замялась в нерешительности. А нужен ли мне этот чердак, причем прямо сейчас? Или не нужен? Что, если оттуда действительно выскочит какой-нибудь чертенок, как из той табакерки?

С явной неохотой Стив Вебер снова опустил свой чемоданчик на пол.

– Я и сам хотел предложить такой вариант хозяйке, а потом подумал, что в такую жару там, в мансарде, можно задохнуться в два счета. Так чего ради тащиться туда прямо сейчас? Ведь особой спешки, как я понимаю, нет.

Я уже была готова согласиться с ним, пригласить его к себе попозже, когда спадет жара, и тогда мы с ним обговорим еще раз наши дальнейшие действия. Но что-то в выражении лица Деборы заставило меня передумать.

– В самом деле! Почему бы и нет? Вскройте эту дверь прямо сейчас. А мы пока подождем вас на кухне. На тот случай, если вам что-то понадобится, кухня на первом этаже, прямо через холл по коридору до самого конца.

Я начала спускаться вниз, Дебора плелась следом, явно позабыв о том, что минуту назад ей нужна была дамская комната. Спускаясь по лестнице, она еще дважды оглянулась на эту злополучную дверь. Я остановилась на нижней ступеньке, поджидая ее. Но вот Дебора тоже спустилась и встала рядом со мной. Я снова взглянула на ее лицо и снова подивилась его выражению. В широко распахнутых глазах читалось предчувствие чего-то непонятного мне, но, судя по всему, это было дурное предчувствие, не предвещавшее ничего хорошего.

По лестнице торопливо сбежал Стив Вебер.

– Пойду поищу в пикапе нужные мне инструменты, – пояснил он на ходу. – Замок старинный, не хотелось бы сломать его при вскрытии. Сейчас вернусь.

Я подождала, пока за ним закроется входная дверь, и спросила у Деборы напрямую:

– Вы знаете, что может храниться наверху?

Она отрицательно покачала головой:

– Понятия не имею! – После чего дама окинула меня пристальным взглядом, словно прикидывая мысленно, может ли она что-то добавить к своим словам. Но вот она наконец определилась с тем, что еще можно сказать мне, и продолжила: – Когда я была еще молоденькой девушкой, то всякий раз, когда мне случалось проходить мимо дома в ночное время, я замечала, что в окнах мансарды горит свет. Однажды я даже видела, как мисс Эдит выглянула в окно. Я тогда помахала ей рукой, но она, кажется, не заметила меня.

Из кухни долетали веселые взрывы смеха, словно приглашая нас обеих присоединиться ко всем остальным. Но мне почему-то не хотелось на кухню. Что-то в голосе Деборы настораживало и вызвало естественное любопытство.

– А вы знали, чем она там занималась?

Дебора помолчала.

– Скорее всего, мастерила свои китайские колокольчики. Или еще какие поделки. Когда я стала постарше, мы с ней даже подружились, но она ни разу не пригласила меня подняться вместе с ней в ее мастерскую. Правда, как-то раз вскользь заметила, что сейчас работает над очень большим изделием. Но распространяться не стала, так ее работа и осталась в секрете. Да и дверь в мансарду у нее всегда была заперта на ключ. Впрочем, в городе ходили разные толки насчет того, чем она там занимается у себя наверху, в такой жарище… Лишь в одном никто не сомневался. – Женщина поджала губы в тонкую ниточку. – Она до последних своих дней скорбела о гибели мужа.

Дверь на кухню широко распахнулась, и оттуда выбежал Оуэн. Промчался мимо нас вверх по лестнице, бросив на бегу «Приветик!», после чего глянул исподтишка назад, в сторону кухни. Уже в следующую секунду я услышала, как он с громким стуком закрыл за собой дверь в свою комнату. И в эту же самую минуту дверь на кухню снова отворилась и оттуда высунулась головка Марис. Она покрутила ею в разные стороны, но, видно, не найдя того, что ей было нужно, медленным движением закрыла дверь.

Сосредоточив свое внимание на детях, я даже не заметила, что никак не отреагировала на последние слова Деборы, которые все еще продолжали витать в воздухе.

– Почему вы так думаете? – спросила я наконец.

Распахнулась парадная дверь, и на пороге снова появился мистер Вебер. Он прямиком направился к лестнице. Дебора внимательно проследила за ним взглядом, а потом снова повернулась ко мне.

– Я вообще-то не люблю сплетничать… Моя покойная мама часто играла в бридж с мисс Эдит. Я еще тогда была совсем маленькой девочкой, а потому изредка мама брала меня с собой. Мисс Эдит была очень славная, настоящая леди… прекрасные манеры… обхождение. Изредка мне приходилось видеть СиДжея, наблюдать за тем, как ребенок играет… Получается, что он вам приходится свекром, не так ли? И вот еще что! Она всегда, даже в самую страшную жару, носила платья только с длинными рукавами. – Дебора помолчала. – А потом у нас с мисс Эдит появилась своя маленькая тайна. О ней даже моя мама не знала. Я вообще никогда и никому об этом не рассказывала. – Дебора слегка улыбнулась. – Так вот! Когда она узнала, что у нас есть загородный дом на океанском побережье, на острове Салливан, она попросила меня собирать для нее стеклышки, которые океан выбрасывает на берег, пообещав платить пенни за каждое найденное стеклышко. Я приносила, вернее, привозила ей эти стеклышки на велосипеде и складывала в уголке парадного крыльца. А потом, когда мама в очередной раз приводила меня к ней в дом, она всегда рассчитывалась со мной тайком, чтобы никто не видел. Просто клала украдкой монетки в мой карман. Тогда я и понятия не имела, зачем ей были нужны все эти стекляшки. Вроде тогда у нее в доме еще не было всех этих китайских колокольчиков. Разве что один болтался на самом верху, прямо на окне мансарды. Думаю, в своей мастерской она как раз и занималась изготовлением этих китайских колокольчиков. А еще я знаю, что она не хотела, чтобы о ее занятиях узнал мистер Хейвард.

– Почему? – спросила я, инстинктивно почувствовав какое-то внутреннее напряжение.

Дебора снова бросила на меня пристальный взгляд и уже приготовилась ответить, но в эту самую минуту дверь в кухню снова широко распахнулась и оттуда вывалилась вся компания в полном составе: Лорелея, Синтия и Марис. Все трое направились в нашу сторону. Кажется, Лорелея снова перестаралась с румянами, потому что щеки ее полыхали огнем. Такое впечатление, что она хотела что-то тщательно замаскировать на своем лице. Интересно, что же я там увижу, когда она смоет макияж? Вот у моей мамы была прекрасная кожа на лице, чистая, свежая, молочно-белая в зимнее время года, а летом высыпали веснушки… И косметикой она никогда не пользовалась в обычной жизни. Разве что делала макияж, когда собиралась в гости или по другим особым случаям. Вот такой и должна быть нормальная мать в нормальной жизни. А не какая-то размалеванная кукла Барби, которая щеголяет на высоченных каблуках и в майках, украшенных принтами животных.

Дебора положила свою руку поверх моей. Мозолистые пальцы на ощупь были похожи на грубую мешковину из джута. Я снова глянула на ее блузку с цветочным узором, на ее загорелое лицо с облупившимся на солнце носом и подумала, что она наверняка состоит не только членом Исторического клуба, но и Общества любителей-садоводов тоже. Надо будет попросить ее помочь Лорелее разобраться с садом.

Мысль мелькнула, но я тут же поспешила отмахнуться от нее. Эдак можно зайти слишком далеко в своих отношениях с мачехой. Мама всегда говорила, что если человек сажает сад, значит, он верит в собственное будущее. Не могу утверждать, что я верю в собственное будущее настолько сильно, что моей веры хватит для возрождения сада. Но в любом случае мне трудно представить себе, что Лорелея начнет заниматься моим садом на долгосрочной, так сказать, основе.

Наклонившись ко мне, Дебора вдруг прошептала заговорщическим тоном:

– Давайте встретимся в следующую среду, уже непосредственно в офисе нашего Исторического общества. Это на Картарет-стрит. Я там обычно работаю с одиннадцати до четырех часов дня. Хочу вам кое-что показать. Может, это вас заинтересует.

Она слегка сжала мою руку и улыбнулась. Улыбка ее была теплой и вызвала уже ответную улыбку на моем лице. Что-то привычное и успокаивающее было в манере ее общения, что-то такое домашнее, что вызывало воспоминания уже о собственном доме.

– Ну, так вы готовы к экскурсии? – громким голосом вопросила нас Синтия, ее голубые глаза горели в предвкушении новых открытий. – Наверняка ведь Дебора постеснялась сказать вам, что все женское сообщество, представленное в нашем Историческом клубе, просто умирает от любопытства. Вот уже много лет все мы страстно мечтаем попасть в этот дом, чтобы увидеть его изнутри. И это чистая правда. Кстати, ваш дом построил тот же архитектор, который в свое время построил дом для богатого плантатора Джона Марка Вердье. Тот дом еще называют «Домом Лафайет». Известная достопримечательность в городе. – Женщина экзальтированно всплеснула руками. – Вы только взгляните на эти резные панели из кипариса, на эту повязку вокруг камина, выполненную из гипса! – Она указала указательным пальцем в сторону парадной залы. – А этот старинный мелодеон! – Она снова возбужденно махнула рукой на музыкальный инструмент, похожий по внешнему виду на такое допотопное пианино, которое стояло в простенке между двумя окнами. – Как вы знаете, до наших дней уцелели лишь единичные экземпляры таких инструментов. Кстати, у меня есть координаты одного очень милого человека, который специализируется именно на мелодеонах. Если вам потребуется какая-то реставрация, вы всегда можете обратиться к нему. – На этой фразе дама слегка поджала губы и добавила громким шепотом: – Правда, на данный момент он находится в специальном лечебном заведении… но ничего! Я уверена, что, как только он выйдет оттуда, он обязательно заглянет к вам, чтобы осмотреть ваш инструмент.

Быстрым шагом она проследовала через анфиладу парадных комнат, трогая рукой то один предмет мебели, то другой.

– Я была уверена, что в этом доме полно сокровищ. Надеюсь, вы разрешите нам включить этот дом вместе с прилегающим к нему садом в список туристических объектов нашего города, открытых для экскурсий. Вам не потребуется ничего делать самой. Обещаю! Мы все сделаем сами. Вы и пальцем не пошевелите…

Краем глаза я заметила какое-то непонятное движение, повернулась, и как раз вовремя, чтобы заметить, как Лорелею повело в сторону, но в самый последний момент ей удалось ухватиться за краешек стола, стоявшего в холле. Даже несмотря на свой макияж, она вдруг покрылась смертельной бледностью. Уверена, если бы не стол, она бы точно рухнула на пол. Я вспомнила ее бутылочки с таблетками, выпавшие из сумочки, какие-то ее невнятные объяснения насчет проблем с желудком и других столь же докучливых неприятностях, связанных с ее здоровьем, и почему-то вдруг зло подумала: вместо того чтобы проматывать денежки моего отца, лучше бы о собственном здоровье позаботилась. Однако и видок у нее сейчас… Краше в гроб кладут.

– Со мной все в порядке, – прошептала она одними губами.

Во что было трудно поверить, глядя на нее. На всякий случай я стала между женщинами и Лорелеей, чтобы защитить ее от любопытных глаз. Несмотря на всю мою неприязнь к ней, я отлично понимала, каково это, когда на тебя глазеют. Будучи сама сиротой, я не раз и не два ловила на себе такие откровенные взгляды.

– Мне очень жаль, – проговорила я вслух, – но сегодня у нас вряд ли что получится с экскурсией по дому. Совсем забыла сказать вам, но у нас с Лорелеей назначена встреча в городе. Вы бы не могли навестить нас еще раз? Надеюсь, к тому времени у нас уже будет открыта дверь, ведущая в мансарду.

Когда я провожала гостей до дверей, вид у обеих женщин был страшно разочарованный.

– Только, пожалуйста, позвоните заранее, – предупредила я их, прощаясь. – Так, на всякий случай… Чтобы убедиться, что я дома.

Дамы оглянулись на Лорелею, которая смогла-таки выдавить из себя улыбку и даже помахать им рукой на прощание. Потом я вывела женщин на парадное крыльцо, где к нам присоединился Стив Вебер. Перед тем как закрыть дверь, я еще раз взглянула на Лорелею, которая безвольно опустилась на обтянутый тканью пуфик, стоявший в фойе. Кажется, в ее лице уже проступили кое-какие краски. Вот она вскинула большой палец, давая мне понять, что с ней все в порядке. И как ни странно, но этот ее фамильярный жест подбодрил меня.

Вебер вышел на улицу красным как рак. И его волосы, и одежда были мокрыми, словно он только что искупался в каком-нибудь пруду.

– Дверь наверх открыта, миссис Хейвард. Но я бы не советовал вам пока туда соваться. Там сейчас такое пекло, как в аду. Вам надо пригласить электрика, чтобы он установил в мансарде вентиляторы. А может, там следует прорубить еще пару окон, чтобы помещение могло проветриваться как следует. И лишь после всех подготовительных работ туда можно будет взобраться. Лично я смог вскарабкаться лишь до половины лестницы и почувствовал, что все! Больше нет сил. Сгорю заживо…

Я понимающе кивнула головой. В глубине души я была только рада, что мой поход на чердак откладывается на несколько дней.

– Стоимость сегодняшних работ и использованных деталей я добавлю к общей сумме заказа уже после того, как будут готовы ключи. Если вы, конечно, не против.

По всему было видно, что мужчине не терпится поскорее залезть в кабину своего пикапа и включить кондиционер. Да и грех его мучить в такой жаре, решила я.

– Очень даже не против. Меня это вполне устраивает. Я свяжусь с вами по электронной почте сегодня или завтра…

Вебер слегка приподнял шляпу в знак прощания и заторопился к машине.

– А мне можно будет приходить к Оуэну?

Я взглянула на Марис, на сей раз выхватив взглядом ее ярко-голубые туфельки. В ее возрасте, да и потом… во всяком случае, до тех пор, пока была жива мама, я тоже питала слабость ко всему яркому. Разноцветная обувь, яркие ленты в косах и обручи для волос, пестрые нарядные ткани, из которых с помощью швейной машинки получались такие прелестные платьица. Эти воспоминания заставили меня улыбнуться, и Марис тут же в ответ улыбнулась мне.

– Конечно! Уверена, Оуэн будет только рад. Он ведь пока еще ни с кем здесь не знаком. Вот ты его и познакомишь со всеми своими друзьями-сверстниками.

Девочка облегченно вздохнула. А я вспомнила, как Оуэн вихрем взметнулся к себе в комнату и с громким стуком захлопнул за собой дверь, и мне почему-то стало грустно.

Я еще раз поблагодарила обеих дам за угощения, мы попрощались, и я постояла на крыльце, глядя, как они рассаживаются в своем «кадиллаке». Какое-то время я еще толклась на крыльце, пока не почувствовала, как на меня пахнуло жаром. Открытая дверь на чердак, словно огнедышащая пасть дракона, изрыгала на меня столпы огня, обжигая шею.

Я задрала голову вверх и еще раз взглянула на китайские колокольчики. Вспомнила, как Дебора рассказала мне, что всегда прятала найденные ею стеклышки на ступеньках крыльца, чтобы их не обнаружил муж Эдит. Колокольчики молчали. Да и сам воздух, тяжелый и душный, казался неподвижным. Я шагнула в сторону, туда, где светило солнце, чтобы получше разглядеть сами стеклышки. Мистер Уильямс объяснил мне, что стеклышки не прозрачные, а слегка матовые, потому что многие десятки и сотни лет их шлифовал океан. Эдит сказала, что уже за одно то, что простое стекло может выдержать такие нагрузки, им нельзя не восхищаться.

Я зябко потерла руки, которые вдруг покрылись гусиной кожей, словно на дворе сейчас ноябрь, а не май, а потом пошла в дом, чтобы убедиться в том, что с Лорелеей все в порядке. Уж лучше Лорелея, чем мансарда с ее тайнами, которые меня там поджидают.

Глава 9. Лорелея

Лорелея стояла на самой нижней ступеньке лестницы и размышляла над тем, а не сбросить ли ей туфли с ног, прежде чем начать подниматься вверх. Но решила оставить все как есть. Сжимая в руке две бутылки с колой, она стала карабкаться по ступенькам, остановившись на самой верхней для того, чтобы перевести дыхание. На какую-то долю секунды взгляд ее задержался на двери, ведущей на чердак. Она пока была закрыта, до тех пор пока не придет электрик и все там не проверит. Сама Мерит так и не поднялась пока в мансарду, хотя ночью, когда стало прохладнее, Лорелея видела, как падчерица стояла возле этой двери, держась рукой за ручку, словно собиралась вот-вот туда войти. Лорелея тихонько вернулась к себе и тотчас же записала в свою Тетрадь умных мыслей очередную умную мысль. Страх мгновенно отступает, стоит нам столкнуться с нашими демонами лицом к лицу и понять, что они совсем не так уж страшны, как мы их себе представляли. Вспомнив, что свою тетрадь она ведет главным образом для Оуэна, она подчеркнула эту сентенцию жирной линией в надежде, что сын обратит на нее внимание в первую очередь.

Дверь в комнату Мерит была полуоткрыта, но никаких звуков оттуда не доносилось. Наверное, куда-то вышла, подумала Лорелея и заглянула в комнату. Дверь в гардеробную была распахнута настежь. Груды одежды, обуви, пронумерованные коробки лежали вдоль стен. Мерит сидела на высокой кровати и водила пальцем по страницам чего-то, что напоминало издали старый фотоальбом, такой, в который фотографии просто вклеивались, а потом покрывались сверху чистым пластиком. На низенькой скамеечке рядом с кроватью лежали еще четыре похожих фотоальбома, но разных размеров и в разных обложках. Никакого намека на то, что они составляют единый комплект.

Лорелея уже поднесла руку к дверям, чтобы постучать, и тут же опустила ее, услышав, как Мерит громко всхлипнула, а потом стала вытирать глаза носовым платком. Лорелея сделала шаг назад. Жалобно скрипнула половица под ее ногой, будто она была не в силах удерживать на себе ее вес. И хорошо! Потому что Мерит тут же удивленно вскинула глаза. Их взгляды встретились, и Лорелея постаралась изобразить на лице приветливую улыбку.

Сделав вид, что она только что появилась перед дверью в комнату падчерицы, а потому ничего не видела и не слышала, она провозгласила самым жизнерадостным тоном:

– Вот принесла вам кое-что перекусить. Вы же находитесь здесь наверху уже почти весь день. Так что самое время заморить червячка.

Не дожидаясь приглашения войти, Лорелея переступила порог комнаты, подошла к Мерит и вручила ей одну из двух бутылок колы.

Мерит прищурилась, пытаясь скрыть свои покрасневшие от слез глаза. У Лорелеи хватило такта промолчать и сделать вид, что лично она ничего не видит. Хотя в самое первое мгновение ей страшно хотелось плюхнуться на кровать рядом с падчерицей, обнять ее, крепко прижать к себе и попросить рассказать, что ее так сильно мучает. Конечно, на большинство людей ласка действует безотказно, и они охотно идут на контакт. На большинство, но только не на Мерит. Судя по всему, ее проблемы связаны не только с детством, которое закончилось слишком рано. Видно, и дальнейшая ее жизнь отнюдь не была усыпана розами и на долю молодой женщины выпало гораздо больше испытаний и ударов судьбы, чем это может вынести любой нормальный человек. Но Мерит вынесла! Она справилась. И в глубине души Лорелея восхищалась стойкостью ее духа, хотя никогда бы не посмела выразить свое восхищение вслух. Да Мерит ее и слушать бы не стала. Но все равно, каждый вечер, собираясь спать, Лорелея молилась о том, чтобы и ее сын Оуэн вырос таким же стойким и мужественным человеком, как его старшая сестра.

Мерит взяла бутылку и уставилась на нее с явным подозрением.

– Я вообще-то не пью содовой. – Потом она слегка повертела бутылку в разные стороны, разглядывая наклейку. – А если и пью иногда, то только «Мокси».

Лорелея скорчила легкую гримасу. В свою бытность стюардессой ей пришлось однажды попробовать этот напиток в Мэне, который в тех местах считается фирменным. Если честно, ужасная гадость. Какой-то горький концентрат, напоминающий по вкусу шипучку из корнеплодов, приправленную мускатным маслом и еще чем-то, похожим на аккумуляторную кислоту.

Лорелея наклонилась к Мерит и прошептала ей тоном, каким она шептала когда-то свои секреты подружке по парте в четвертом классе:

– На вашем месте я бы не стала здесь озвучивать свои вкусовые пристрастия слишком громко. Во-первых, для всех южан любые прохладительные напитки – это кола. Неважно, чего тебе хочется: колы, фанты или напитка под названием «Утренняя роса». Вначале ты заказываешь колу, а потом уже уточняешь, что именно тебе надо. Только никогда не просите пепси. В здешних местах пепси не жалуют.

– Странно! – пробормотала Мерит и снова прищурилась, пытаясь, видно, понять, уж не разыгрывает ли ее Лорелея.

– Возможно, и странно. Но у нас, на Юге, много чего странного. Мы так привыкли, и нам это нравится. А братья-северяне пусть себе ломают голову над нашими чудачествами.

Прикрыв один глаз, Мерит глянула в горлышко светло-зеленой бутылки и тут же наморщила лоб.

– Ой, а что это там плавает?

Лорелея снова улыбнулась.

– Арахис. Разве вы никогда не пробовали колу с арахисовыми орешками?

– Никогда! – воскликнула Мерит и глянула на мачеху таким взглядом, будто та намеревалась отравить ее.

– А вы попробуйте, – предложила Лорелея и подняла в воздух вторую бутылку, которая предназначалась Оуэну. – Это очень вкусно. Холодная как лед кола и солоноватые на вкус орешки, которые похрустывают у тебя на зубах. Как правило, первые два глотка – самые лучшие.

Она закрыла глаза и сделала первый глоток из бутылки сына. Шипучая жидкость обожгла язык, и тут же она почувствовала вкус арахиса. И сразу же перенеслась своими мыслями в те далекие времена, когда они с мамой коротали послеобеденные часы, сидя на деревянных ступеньках, ведущих в их трейлер, в котором отродясь не было никаких кондиционеров. Лица у них с матерью потные. Пахнет засохшей грязью и привядшей травой, которая прилипла к металлическим стенкам их трейлера, словно панировочные сухари к цыпленку.

В целом это воспоминание было из числа приятных, но заставило Лорелею лишний раз взгрустнуть о маме. Какая жалость, что мама так никогда и не увидела Оуэна и то, как жила ее дочь в большом двухэтажном доме с садом и с двумя красивыми машинами, припаркованными в гараже, примыкающем к дому.

Лорелея открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мерит сделала первый глоток, неловко поднеся бутылку ко рту. Такое впечатление, что она никогда не пила из горлышка. Только из стакана. Но вот жидкость стекла вниз и покатилась по пищеводу, Мерит отняла бутылку от рта.

– Хм! Совсем даже неплохо! – прокомментировала она свои первые вкусовые ощущения. Пожалуй, она бы даже сейчас облизала себе губы, если бы не сидевшая рядом Лорелея.

– А я что говорила! И отличный послеобеденный перекус к тому же. Кола бодрит за счет содержащегося в ней кофеина, а арахис – это в чистом виде клетчатка и протеин. Когда я работала стюардессой, то, помнится, все наши летчики подкреплялись именно таким образом.

При слова «летчики» Мерит тут же подалась туловищем к прикроватной тумбочке и поставила на нее свою бутылку, после чего сняла с колен фотоальбом.

– Спасибо, – коротко обронила она, сползая с кровати. – Пора снова за работу. Эдит, судя по всему, была запасливой, как крот. Ничего никогда не выбрасывала. Столько еще предстоит перебрать… Завтра должен подойти Гиббс. Мы договорились осмотреть оставшуюся часть дома. А я еще толком не разобралась даже со своей спальней.

– Давайте я помогу, – предложила Лорелея, стараясь говорить максимально нейтральным тоном. Мерит не любит просить о помощи. Да и сейчас она не просила, чтобы ей помогали. Хотя ее собственное предложение падчерица может расценить именно таким образом.

После короткой паузы Мерит сказала:

– Что ж, если вам пока нечем заняться, тогда вот что… В вашей комнате Гиббс оставил много коробок, которые он намерен забрать. Если они слишком тяжелые, чтобы вынести их в коридор одной, без его помощи, тогда пусть лежат там, где лежали. А если коробки не тяжелые, то вынесите их в коридор и положите рядом с теми, которые уже там есть и на которых написано его имя. Ладно? Коробки с газетами сложите в углу своей комнаты. Мы их потом отдадим в макулатуру. Но только после того, как прочешем весь дом и определимся с тем, что можно отправить в утиль. – Мерит глянула на ноги Лорелеи. – Внизу, в буфетной, я обнаружила стремянку. Можете взять ее, если понадобится. Но вначале смените обувь. Никаких каблуков!

Лорелея взглянула на стоптанные домашние шлепанцы на ногах падчерицы, в которых она щеголяла по дому в те часы, когда не носила простые мокасины, тоже без каких-либо прибамбасов, даже без декоративных кисточек.

– Хорошо! Сейчас отнесу колу Оуэну и приступлю. Но коль скоро вы все равно собираетесь выбрасывать все старые газеты вон, можно Оуэн возьмет себе пару штук? Он уже просматривал кое-какие из них и даже нашел там несколько интересных статей, которые хотел бы оставить себе.

– Само собой, можно. Пусть забирает их себе хоть все, если они ему нужны.

Лорелея бросила взгляд на открытую страницу фотоальбома, который Мерит сняла с колен и положила на кровать. Интересно, что заставило ее плакать? Несколько фотографий, запечатлевших двух мальчиков в небольшой металлической лодке. Оба – светловолосые, у обоих – одинаковые золотистого цвета глаза. Мальчишки сидят рядом обнявшись, несмотря на то что один из них намного выше другого. Лорелея присмотрелась к одной из фотографий повнимательнее и сразу же узнала младшенького. Просто поразительно, как некоторые люди похожи на самих себя в детстве, в то время как другие меняются столь кардинально, что в их облике уже не остается ничего от былого ребенка. Вполне возможно, и в душе тоже. Неужели такие перемены происходят осознанно, задалась она резонным вопросом. Неужели похоронить в себе самом ребенка так же просто, как упаковать свои вещи, сорваться и уехать из родного дома куда-то в другое место?

– Это ваш муж? – она ткнула пальцем в мальчика, который повыше.

В первую минуту Лорелее показалось, что Мерит оставит ее вопрос без ответа. Но через какое-то время она согласно кивнула головой.

– Да. В этих альбомах в основном фотографии Кэла и Гиббса. Я нашла их в коробке на самом дне шифоньера. Вот решила просмотреть, прежде чем отдавать альбомы Гиббсу.

Она решительным жестом захлопнула альбом, спрятав от посторонних глаз фотографию детей.

– Думаю, Гиббс не станет возражать, если вы возьмете несколько фотографий для того, чтобы переснять их. Потом можно будет вставить некоторые в рамочки и…

– Нет. У меня достаточно своих фотографий. – Мерит снова тронула рукой обложку альбома, который только что закрыла. – К тому же я никогда не знала этого мальчика. Зачем же мне развешивать его фотографии по стенам дома? – Она встретилась глазами с Лорелеей. – Это все рано что расставлять здесь фотографии Гиббса. Или ваши…

Она отвела глаза в сторону, словно устыдившись собственных слов.

– Простите! Не хотела вас обидеть…

– Я все прекрасно понимаю. Честно! Я ведь тоже вдова. Тяжело терять человека, рядом с которым хотел прожить всю свою жизнь.

Лорелея почувствовала, как у нее запекло в груди при одной только мысли о Роберте. Но она лишь заставила себя изобразить на лице еще более лучезарную улыбку.

– Получается, что твоя жизнь внезапно превратилась в такую странную игру, в которой все правила поменялись прямо на ходу. Но это ведь не конец жизни, правда? Мама всегда говорила, что если теряешь кого-то из близких и дорогих тебе людей, значит, надо быть готовым к тому, чтобы открыть свое сердце навстречу чему-то новому.

Мерит в раздражении закрыла глаза и стала дышать глубоко-глубоко, даже костяшки на ее пальцах побелели от напряжения. Оуэн тоже всегда так поступал, когда был еще совсем маленьким и чувствовал, что еще немного, и он не выдержит и расплачется. Лорелея подумала, что, пожалуй, для Мерит было бы лучше, если бы она наконец дала волю своим эмоциям. Билась бы в истерике, кричала, швырялась вещами, визжала, как кошка, прыгала, царапалась… Нельзя держать все в себе, даже если ты родом из Мэна. А там, как известно, испокон веков принято быть сдержанным всегда и во всем.

Поджав губы в одну сплошную линию, Мерит процедила с трудом:

– Пожалуйста, уйдите! И ни слова больше! Вы не сумеете мне помочь. Этого никто не сможет сделать. Так что нечего и пытаться… Ну почему? Почему меня не оставят в покое? Почему пристают со всех сторон? Я сама со всем разберусь без посторонней помощи.

Она снова повернулась спиной к шкафу, и у Лорелеи даже мелькнуло подозрение, что вот сейчас падчерица нырнет внутрь и захлопнет за собой дверцу. И больше никогда не выйдет наружу.

Она не была уверена, что Мерит нужна реакция на ее последние слова, однако у Лорелеи имелся свой ответ на сей счет.

– Потому и пристают, что вы кажетесь такой потерянной, такой одинокой… А большинство людей не могут оставаться равнодушными, когда видят, как кто-то в отчаянии бьется головой об стену, но ничего не может сделать.

– Мерит!

Обе женщины подняли головы. На пороге стоял Оуэн.

– Там какой-то мужчина стоит у парадной двери. Говорит, он пришел насчет кондиционера. Можно его впустить?

На лице Мерит появилось выражение человека, приговоренного к казни, но в самую последнюю минуту получившего отсрочку в исполнении приговора.

– Да, спасибо. А мы здесь наверху даже не услышали, как он звонил.

Она выскочила в коридор. Лорелея молча посмотрела ей вслед. Прямая, негнущаяся спина, обтянутая строгой белоснежной блузкой. Вот она с некоторой чопорностью стала спускаться по лестнице, а Лорелея подумала, что ее падчерице уже давно пора закатить скандал просто так, на пустом месте. Схватить что-нибудь, первое, что попадет под руку, и со всего размаха швырнуть это «что-то» в стену, а потом наблюдать за тем, как осколки разлетаются по всей комнате, издавая шуршащие звуки, как это бывает, когда первые капли дождя падают на сухую землю. За свои тридцать шесть лет Лорелея уже несколько раз практиковала подобные экзерсисы. И она наверняка знала, что это помогает. Напряжение спадает уже только от того, что наблюдаешь за тем, как разлетаются осколки в разные стороны. А вместе с ними странным образом утихает и твоя боль. Да и все проблемы вдруг предстают совсем в ином свете и кажутся вполне решаемыми и преодолимыми. Да, Мерит просто обязана устроить себе такую разрядку. К счастью, ждать придется недолго. Ведь она готовится положить к ногам падчерицы еще одну неприятность. И какую!


Лорелея тяжело оперлась на тележку, разглядывая витрину с выставленными на ней органическими продуктами и, как всегда, решая не самую простую задачу. Что купить? То, что полезно для здоровья? Или то, что потом можно будет заставить Оуэна съесть? Вот Мерит без разговоров проглотит все, что перед ней поставят. Правда, все в микроскопических порциях. А Роберт рассказывал, что в детстве у нее был отменный аппетит, ела, можно сказать, за троих, восполняя энергию, необходимую для того, чтобы лазить по деревьям и бегать наперегонки с соседскими мальчишками. И щеголяла она исключительно в майках, разукрашенных блестками, и такие же сверкающие обручи для волос на голове. Лорелея ни за что бы не поверила этим словам мужа, если бы не фотографии, на которых девочка запечатлена именно в таком прикиде.

По словам Роберта, и бег на перегонки, и лазание по деревьям прекратились сразу же после смерти матери. А вот по части одежды вкусы остались прежними. Даже женитьба отца на Лорелее не уменьшила тягу дочери к креативности. Трудно сказать, когда было покончено и с креативностью тоже и на свет божий вылупилась совершенно новая Мерит, особа с плотно поджатыми губами, в мешковатой, не по размеру, одежде. Но скорее всего все эти странные метаморфозы случились с Мерит уже после того, как она вышла замуж за Кэла.

Лорелея сняла с полки пакет органического салата из капусты и швырнула его в тележку, даже не взглянув на сопроводительную информацию о товаре. Надо торопиться, пока силы совсем не оставили ее. Уже в который раз Лорелея подумала о матери, вспомнила, как долго и как тяжело та умирала, как порой молила дать ей такую таблетку, чтобы разом покончить со всеми мучениями. Теперь-то Лорелея хорошо понимала маму, хорошо понимала, каково умирать, когда смерть превращается в затяжной процесс. Каково это изо дня в день мучиться и ждать конца, понимая, что развязка неизбежна и она наступит рано или поздно. Иногда по утрам ей было так плохо, что она молила Бога о том, чтобы это все побыстрее закончилось. Но нет! Еще не время… Еще слишком рано… Ведь у нее же есть еще Оуэн, ее ненаглядный сынок, который скоро останется круглым сиротой. И тогда ему потребуется кто-то, близкий человек, который смог бы о нем позаботиться. Мысли о сыне давали Лорелее силы двигаться. Она с трудом ходила по дому, еле-еле переставляя ноги. Но при этом неизменно улыбалась, готовила завтраки и вообще делала всю работу по дому так, словно все в ее жизни распрекрасно и расчудесно. Хотя на самом деле ничего хорошего в ее жизни уже давно не было.

Вот и сейчас она навалилась всем телом на ручку тележки, притворившись, что изучает упаковку с морковкой для грудных детей, давая себе хотя бы кратковременный отдых от лишних усилий. Словно сидишь перед приборной панелью на борту «Боинга» и следишь за тем, как мигают лампочки-индикаторы. Если бы не взгляды посторонних, то она бы с величайшим наслаждением опустилась прямо на пол, прижалась разгоряченной щекой к прохладному ламинату и немедленно погрузилась в сон.

– Лорелея! – окликнул ее кто-то.

Она вскинула голову и тотчас же улыбнулась, узнав окликнувшего уже по голосу.

– Доктор Хейвард! Как приятно встретить вас здесь!

Гиббс держал в одной руке упаковку из шести бутылок пива, а в другой – связку бананов. Даже если бы Лорелея не знала о том, что он холостяк, сам набор продуктов недвусмысленно сообщил ей об этом.

– Вы меня помните? Я – Гиббс!

– Гиббс, – эхом повторила она, разглядывая молодого человека. Какой же он симпатичный. И как идет к его золотистым глазам эта светло-зеленая тенниска. А как сверкают его белоснежные зубы, особенно заметные на фоне загорелого лица. Лорелея буквально услышала своим внутренним слухом голос мамы, каким та озвучивала свои восторги, когда им встречался какой-нибудь привлекательный парень. Вот это красавчик, всем на зависть! Весь белый свет обойди, второго такого не сыщешь!

– И я тоже очень рад видеть вас. А главное – за пределами дома.

Гиббс оглянулся по сторонам, подождал, пока пожилая дама с кудряшками перманента на седых волосах отойдет от прилавка и направит свою тележку в сторону секции молочных продуктов.

Лорелея продолжала стоически улыбаться, хотя все внутри у нее заиндевело.

– Мое предложение помочь вам в организации консультации врачей остается в силе.

– Благодарю вас! Это так любезно с вашей стороны, что вы не забыли.

Хейвард бросил на молодую женщину внимательный взгляд, а потом продолжил:

– Если осенью Роки пойдет здесь в школу, то ему потребуется полный медицинский осмотр, чтобы получить справку о том, что у него все в порядке. В последнюю неделю июля такие осмотры в моей клинике проходят бесплатно. Так что у вас еще достаточно времени для того, чтобы получить все необходимые документы о прививках и прочее с прежнего местожительства. Конечно, в городе полно и других педиатров. Так что вам самим решать, к кому и когда обращаться. Право выбора остается за вами. Я лишь даю вам направление, в каком надо начинать действовать.

– Спасибо, Гиббс. Большое спасибо. Вы очень добры.

Лорелея продолжала упорно улыбаться, ожидая, пока ее отпустит хотя бы немного.

– Вполне возможно, вам потребуются врачи и других специализаций. Стоматологи, к примеру. Или уже вам лично гинеколог. Уверяю вас, у меня полно знакомых в медицинских кругах, и я с радостью порекомендую вам лучших из лучших по любой специализации. Пожалуйста, обращайтесь ко мне без стеснений. Помогу, чем смогу. – Гиббс говорил нарочито беззаботным тоном, но глаза его при этом оставались серьезными. – С вашей язвой вам необходимо постоянное медицинское наблюдение.

– Да, само собой! Дайте мне еще пару дней, пока мы тут окончательно освоимся, и я вам обязательно перезвоню.

Хейвард продолжал буравить Лорелею своим строгим немигающим взглядом. Со стороны складывалось впечатление, что эти двое соревнуются друг с другом, кто первым отведет глаза в сторону.

Продолжая изучать лицо женщины, Гиббс неожиданно обронил:

– В выходные меня не будет дома и мой телефон будет недоступен. Планирую все же спустить наконец на воду свою лодку. Хочу совершить небольшую такую водную прогулку. Так что у вас будет в запасе время, чтобы освоиться в новом доме окончательно. А на рыбалку мы с Роки обязательно выберемся, но в другой раз. Мое приглашение остается в силе, если вам с сыном это по-прежнему интересно.

– О, он будет в полном восторге. Мы оба будем в полном восторге. Спасибо. А что мне приготовить для пикника? В буфетной я отыскала корзинку для пикника, вполне в приличном состоянии.

– Можете ничего не готовить. Впрочем, у меня такое чувство, что вы все равно загрузите корзинку съестным под самую крышку.

Лорелея снова благодарственно улыбнулась ему. Однако улыбка не растопила того холода, который буквально сковал ее изнутри.

– А Мерит вы не хотите пригласить с собой?

Гиббс слегка склонил голову набок, как это делают дети, когда до них не вполне доходит суть вопроса.

– У меня такое впечатление, – начал он после короткой паузы, – что Мерит готова спрятаться куда угодно, хоть с головой залезть под ковер, только бы избежать моего общества.

Лорелея задумалась на минуту. Вспомнила, как мама не раз повторяла ей, что попросить прощения всегда проще, чем попросить разрешения.

– Думаю, ее тогдашний отказ от рыбалки вовсе не связан с вами. Впрочем, не стану лукавить, частично – да. Но только частично. Но главным образом, это ваша лодка, а еще ее страх воды. Особенно последнее.

Гиббс глянул на нее взглядом, в котором появились проблески понимания того, что стоит за словами Лорелеи. Во всяком случае, он понял достаточно, чтобы не озвучивать вслух все остальное. Мерит очень замкнутый и скрытый человек. Можно только представить себе, в какую ярость она впадет, когда узнает, о чем именно намеревается рассказать ее мачеха этому человеку. Но Мерит тоже нужен рядом человек, помимо нее, Лорелеи, который бы знал о ней всю правду до конца. А у самой Лорелеи нет в запасе нескольких десятков лет, в течение которых ее падчерица, может быть, оттает душой и станет совсем другим человеком. Человеком, способным поделиться своим горем с окружающими.

– Мать Мерит утонула. Это был несчастный случай. Они ехали вдвоем на машине ночью, попали в шторм, и, когда переезжали мост, мать не справилась с управлением. Машина перевернулась. Сара сумела как-то отстегнуть Мерит и вытолкать ее из салона, а сама погибла.

На лице Гиббса отразилось смятение. Кажется, рассказ Лорелеи потряс его до глубины души.

– Понятно, – сказал он после некоторого молчания. – Теперь я отлично понимаю, почему она так боится воды. После таких потрясений… Можно понять… В том нет ее вины.

– Знаю. Но мне все равно кажется, что надо дать ей шанс. Чтобы она сама убедилась, что океан в наших краях совсем другой. Да, это все тот же Атлантический океан, но здесь он не такой свирепый. Разве что во время ураганов. А так… у нас он теплый, мягкий, спокойный, и цветовая гамма совсем иная. Преобладают синие и зеленые тона, а не черные и серые, как у них, на Севере. Я сама выросла на берегу океана, в Галф-Шорс. И для меня океан всегда оставался моим главным прибежищем, тем местом, где я обновлялась и душой и телом.

Будто что-то вспомнив, Лорелея мечтательно глянула куда-то вдаль, сквозь стеклянные вращающиеся двери, за которыми виднелось ярко-голубое небо.

– После смерти матери я часами просиживала на берегу, бездумно пялясь на воду. И все же эти созерцания научили меня многому из того, что я должна была узнать о жизни. И я узнала! Эти волны, набегающие на берег и смывающие все наши следы… Сам Господь подсказывает нам, что все в этой жизни имеет свое начало и свой конец. А потому надо уметь начинать все сначала. Ведь такое умение – это тоже часть нашей жизни.

– То есть вы хотите спасти Мерит?

Лорелея опустила голову и принялась разглядывать свои босоножки с золотистыми металлизированными ремешками. Роберт любил их больше всего, и всякий раз, когда она надевала их, она чувствовала себя счастливой. Даже сейчас. С убежденностью в голосе, идущей от самого сердца, она вдруг обронила:

– Нам всем необходимо спасение.

– И дай вам бог! Потому что случай с Мерит – это особый случай. Она ведь не из тех девушек, которые станут откровенничать со своими подружками за чашечкой кофе.

Лорелея с трудом удержалась от смеха, представив себе немыслимое. Они вместе с Мерит, в махровых халатах, пушистых шлепанцах, с полотенцами, повязанными на голове, сидят, уютно устроившись на диване или на тахте, потягивают кофе и изливают друг другу все свои секреты. Да скорее уж ее сын Оуэн станет профессиональным футболистом и будет играть за какой-нибудь знаменитый клуб, чем случится такое.

Они вместе с Гиббсом направились к кассе. Правда, в списке Лорелеи значились еще кое-какие овощи, но сил таскаться по супермаркету и дальше у нее уже не было. Хорошо хоть разговор с Гиббсом дал ей небольшую передышку. Не то чтобы она почувствовала в нем своего союзника и друга, но его общество, безусловно, было ей приятно.

Гиббс положил свои покупки на движущуюся ленту и стал помогать Лорелее выгружать ее покупки из тележки. Ей было неловко, она хотела пропустить его вперед, сказать, что и сама отлично справится, но понимала, что это неправда. Ничего она не справится! А потому она только коротко обронила «спасибо» и протянула свою кредитную карточку кассирше.

Прежде чем расплатиться самому, Гиббс снова уложил все покупки Лорелеи в тележку, а потом, уже выйдя из магазина, проводил ее до самой стоянки и сам толкал тележку, содержимое которой потом перегрузил в багажник ее машины. Причем он даже не спросил у нее разрешения. И такая манера поведения нравилась Лорелее. Этот человек сам, без всяких подсказок, видел, что надо делать, и делал все как положено. И снова она подумала о Мерит. Чудная мысль мелькнула у нее в голове. Но она никогда, ни за что на свете не поделится ею ни с кем из них. Боже упаси! Даже под страхом пыток.

– Спасибо! – снова поблагодарила она Гиббса, когда он предусмотрительно открыл ей дверцу машины и она села за руль. Потом включила зажигание и опустила окно, втянув в себя полной грудью струю свежего воздуха.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – участливо поинтересовался у нее Гиббс.

– Со мной все хорошо. Не волнуйтесь.

Лорелея подняла глаза вверх и посмотрела на Гиббса. Такие же глубокие тени вокруг глаз, как и у Мерит.

– Соболезную вам от всей души. Вначале потерять бабушку, а потом, спустя какое-то время, и брата. Это большое горе. Понимаю! Вы с ним давно не виделись, но все равно его уход не оставил вас безучастным. Вам нужен человек, с которым вы могли бы выговориться, снять этот груз со своей души… Если захотите поговорить о своем брате, дайте мне знать. Я с радостью… Вообще-то я и сама люблю поговорить, но слушать я тоже умею.

– Вы – замечательная женщина, Лорелея. Надеюсь, общение с Мерит вас не испортит.

Лорелея негромко рассмеялась.

– О, особых поводов для беспокойства нет. Я хорошо понимаю Мерит. Понимаю намного больше и лучше, чем она это себе представляет. Она ведь из тех людей, которые считают, что их удел – это всю жизнь терпеть и страдать. Жизнь много раз била ее, это правда, и теперь она уже инстинктивно ожидает все новых и новых ударов. Хорошо, что она переехала сюда, в этот город. Всякий раз, когда я слышу, как звенят на ветру слезы русалки, у меня такое чувство появляется, будто они тоже рады приезду Мерит и приветствуют ее своей музыкой.

– Слезы русалки? – удивленно вскинул брови Гиббс.

– Да. Так моя мама называла те стеклышки, вынесенные на берег волной, из которых ваша бабушка мастерила свои китайские колокольчики.

Но вот улыбка сбежала с ее лица, будто она только что вспомнила менее приятные вещи, и она закончила уже более строгим тоном:

– Надеюсь, вы не сильно переживаете из-за того, что ваша бабушка завещала дом брату, а сейчас в нем поселилась его вдова. Особенно с учетом того, что вы в этом доме выросли… То есть основания обижаться у вас есть.

Гиббс неловко переступил с ноги на ногу, явно смутившись.

– Это наша давняя семейная традиция, передавать недвижимость по старшинству. Кэл – старший из нас двоих, а потому все правильно. Дом должен был принадлежать ему или его наследникам. А потому Мерит является полноправной хозяйкой этого дома.

Гиббс глянул на Лорелею, но такое впечатление, будто в этот момент он видел перед собой кого-то другого. Или что-то другое.

– Если бы бабушка завещала этот дом мне, то я бы сровнял его с землей. – Он отступил на шаг назад, но все еще придерживаясь рукой за оконную фрамугу. – Прошу вас! Не забудьте дать мне знать о том, когда вам понадобится консультация у врачей. Звоните в любое время дня и ночи.

– Обязательно! Спасибо, Гиббс. – В порыве чувств Лорелея коснулась его руки. – А вы не забудьте позвонить мне, когда захотите поговорить. Я действительно очень хороший слушатель.

– Уверен, что так оно и есть. Просто я думаю, не каждый окажется готовым выслушать то, что я могу рассказать. – Он наконец оторвал свою руку от машины и снова улыбнулся. – Я дам вам знать заранее о нашей лодочной прогулке.

Прощальный взмах рукой, Гиббс подхватывает сумку с покупками и направляется к своему внедорожнику. Лорелея поднимает стекло вверх, наблюдая за тем, как он уходит. Интересно, какие демоны, по его мнению, до сих пор гнездятся в дальних уголках этого старинного дома? Не те ли самые, от которых убежала прочь Мерит?

Она достала из сумочки свою заветную тетрадь в розовой обложке, открыла ее на странице, где красовалась запись, подчеркнутая ручкой, и начала писать. Самое страшное – это отнюдь не те привидения, которые якобы прячутся у нас под кроватью. Самое страшное – это знать, что та птичка со связанными крыльями, которая томится в самых дальних уголках твоей души, в один прекрасный день найдет способ вырваться на волю.

Лорелея пристегнула ремень безопасности и поехала домой, в тот старинный дом, нависший над обрывом. По дороге она размышляла над тем, что прячется уже в укромных уголках ее сердца, и прикидывала, сколько времени у нее в запасе до того момента, как она сойдется лицом к лицу с самым страшным в ее жизни.

Глава 10. Мерит

Я медленно брела через столовую, слегка коснулась рукой крышки элегантного подсервантника восемнадцатого века с резными ножками в стиле эпохи королевы Анны и с тончайшей инкрустацией по дереву, которой были украшены все выдвижные ящички. Наверху стоял чайный сервиз из серебра, потускневшего от времени. В ящичках, как я это уже успела выяснить, разложены старинные столовые приборы, тоже серебряные, с ручками в виде переплетенных ветвей роз с буквой «Х» на каждом приборе.

Проводя инвентаризацию имущества во всех комнатах дома, я уже поняла, что здесь хранится целое состояние из антиквариата и предметов искусства, собранных на протяжении нескольких поколений семьи Хейвардов. Но Гиббс не проявил никакого интереса к сокровищам бабушки. Кажется, он вообще не испытывал к ним добрых чувств, будто с каждым из этих предметов связано какое-то свое неприятное воспоминание. Да я и сама постоянно чувствовала сгущающиеся мрачные тени вокруг себя, которые незримо сопровождали каждый мой шаг по дому. Но одновременно я ощущала и тепло домашнего очага, все признаки прочного семейного уклада, проступавшего в каждой вещи, в каждой половице дома, в каждом гвозде, вбитом в стену бог знает сколько десятков лет тому назад. Да и вообще… все это время меня не покидает чувство, что дом будто застыл в ожидании кого-то, кто придет сюда и наполнит его светом вплоть до самых дальних закоулков.

Моя основная специализация – история искусства. В Фармингтоне я даже работала куратором в небольшом местном художественном музее. Но едва ли я могу причислять себя к истинным экспертам в области искусств. В нашем музее тоже хранились образчики старинной мебели. Экспонаты попадали в фонд либо в качестве даров, либо были приобретены в ходе поездок по региону. Однако все они существенно отличались от того, что видела я сейчас. Та мебель была более массивной, более грубой, более повседневной, что ли, в сопоставлении с утонченной изысканностью экземпляров, сохранившихся в доме Хейвардов. Но тут я вспомнила про длинные суровые зимы в Мэне и подумала, что такие хрупкие вещи едва ли сохранились бы в целости и сохранности на протяжении многих десятилетий в таком экстремальном климате.

Все эти вещи являлись фамильным достоянием, богатством, которое досталось мне совершенно случайно, как человеку, не имеющему на него никаких законных прав. Гиббс не проявил интереса ни к чему, за исключением реликвий чисто личного характера. Что ж, тогда уже мне придется проявить определенную настойчивость. Не хочу, чтобы в будущем между нами возникли осложнения любого толка, тем более имущественного. Пусть забирает отсюда все, что захочет. А уж после этого, как говорится, прости-прощай. Никаких личных контактов в будущем. Хочу, чтобы меня наконец оставили в покое. В конце концов, мне нужно побыть одной. Я и так уже истратила долгие годы своей жизни на то, чтобы любить людей, а потом терять их.

Я присела на элегантную софу Чиппендейл, обтянутую выцветшим от времени китайским шелком в голубых и белых тонах, только для того, чтобы перевести дыхание. Блокнот положила на колени. Хочу показать Гиббсу результаты инвентаризации. Пусть изучит весь перечень предметов, а потом выберет из него все то, что пожелает. Я слегка откинула голову назад и подставила лицо под прохладную струю воздуха, бьющую от новенького вентилятора. Даже его шум не слишком действовал мне на нервы. Пусть себе жужжит на здоровье, зато хоть немного осушит пот на лбу… да и вообще освежит лицо. Помнится, электрик при нашей первой встрече с ним посмотрел на меня очень странно, когда я заявила ему, как бы между прочим, что наверняка жарче, чем сейчас, уже не будет. Он лишь флегматично напомнил мне, что на дворе пока еще только май.

В результате я стала счастливой обладательницей целых шести довольно громоздких и неприглядных на вид вентиляторов весьма допотопной конструкции, которые мастер вмонтировал непосредственно в сами окна. Но все равно дышать в доме стало намного легче. А я между тем веду переговоры со всякими фирмами для установки уже полностью нового и современного оборудования как для кондиционирования, так и для отопления. Правда, суммы, проставленные в присланном прейскуранте, гораздо выше тех, на которые я рассчитывала. Но в такую жарищу я готова заплатить и втрое дороже, лишь бы в этом доме заработала наконец нормальная система кондиционирования воздуха. Для человека скуповатого, какая я и есть, такая готовность довольно легко расстаться с собственными денежками – это уже кое-что. Можно сказать, самый настоящий прорыв.

В дверь позвонили, и я замерла на секунду, мысленно готовясь к встрече с посетителем, после чего направилась к дверям, чтобы открыть их. На пороге стоял Гиббс и улыбался мне. Правда, улыбка у него получилась несколько кривоватой. Так обычно улыбаются пациенты, глядя на дантиста перед тем, как тот приступит к удалению зуба.

Он задержался в холле, остановившись под красивой резной аркой с каннелюрами, которая отделяла парадную дверь от остального пространства холла.

– Ого! Кажется, я чувствую прохладный воздух в помещении.

– Да. В доме действительно повеяло прохладой. Я установила кондиционеры в кабинете и парадной зале, они даже обеспечивают некое подобие сквозняка. Еще один – в столовой. Два – на втором этаже, в спальнях Лорелеи и Оуэна. И один – в мансарде. Теперь в доме действительно можно дышать.

– Ну, пока у нас далеко еще не пик жары. На дворе ведь только весна. Я бы на вашем месте держал окна в доме открытыми, чтобы потихоньку акклиматизироваться и подготовиться к наступлению лета и уже настоящей жары.

Непонятно, то ли он запугивает меня, то ли действительно советует по-дружески, как лучше приспособиться к здешнему климату. Как бы то ни было, но я никак не отреагировала на его последнюю реплику, а лишь молча протянула инвентаризационный список.

– Здесь перечислено все, что есть в доме, включая кухню и сад. Пожалуйста, изучите список и отберите себе из него все, что вам захочется. Лорелея с удовольствием поможет вам упаковать эти вещи.

Он бросил на меня колючий взгляд. Неужели его задел мой тон? Вроде я старалась контролировать себя. Или я зря упомянула про Лорелею? Но она действительно оказала мне, можно сказать, неоценимую помощь в ходе этой нашей импровизированной инвентаризации. Хлопотала не покладая рук, этакая трудолюбивая маленькая пчелка. Делала все, что нужно, не дожидаясь моих распоряжений и указаний. И все это время она не только была добросовестной помощницей, умеющей организовать свой труд с наибольшей эффективностью, но, что еще важнее, она всегда пребывала в прекрасном расположении духа. Была веселой, если уж быть совсем точной. Правда, в течение дня она то и дело отправлялась вздремнуть, но привычка подремать днем никак не сказывалась на производительности ее труда. Да и другие привычки, как, например, привычка щеголять по дому на высоких каблуках или краситься с самого утра, даже по будням, как на парад, у нее тоже остались прежними.

Как ни стыдно мне, но вынуждена признаться. Да, я сознательно ищу причины и поводы для того, чтобы не любить эту женщину. Как будто у меня и без того нет оснований для личной неприязни. Но пока отыскать новые зацепки никак не удается. Воистину, придраться не к чему. А в результате, опять же к своему стыду, я стала демонстрировать еще большую неуживчивость и враждебность по отношению к Лорелее, максимально дистанцируясь от мачехи и всячески избегая ее общества. Что оказалось гораздо проще, чем я предполагала. И тут до меня дошло очевидное. Оказывается, Лорелея не меньше моего старается избегать встреч со мной.

– А кстати, где Лорелея? – поинтересовался у меня Гиббс. – Хочу предупредить ее и Оуэна, что в эти выходные мы точно отправимся на рыбалку. – Он замолчал, а потом снова открыл рот, чтобы добавить что-то еще, и выражение его лица при этом стало кислым-кислым, будто он только что проглотил какую-то тухлятину. Слегка поколебавшись, он все же закончил свою мысль: – Разумеется, мое приглашение распространяется и на вас тоже.

– Нет! – отреагировала я с ходу и добавила: – Спасибо, но у меня полно работы в доме. К тому же я не очень большой любитель отдыха на воде.

Какое-то время Гиббс продолжил свои уговоры, хотя выражение его лица уже несколько поменялось. Теперь он производил впечатление человека, сосущего лимон.

– Это потому, что вы никогда не видели южных морей, таких как у нас в Южной Каролине. К тому же на сей раз мы и не собираемся на океанское побережье. Будем рыбачить на реке, в небольших бухтах в устье реки, на болотах. А на вас мы наденем спасательный жилет, на голову водрузим шляпу, снабдим кучей всяких солнцезащитных козырьков. Сидите себе на корме, дышите полной грудью и отдыхайте на всю катушку.

– Я вообще не люблю воду! – повторила я свой отказ, удивляясь про себя уже самой возможности выманить меня на прогулку по воде, когда я даже просто боюсь подходить к ней. Я почувствовала, как меня вдруг начал сотрясать самый настоящий озноб, словно я снова погрузилась в холодные пучины Атлантики. Да, тут уж никакие кондиционеры не помогут.

– О’кей! Нет так нет! Но помните, я вас приглашаю и мое приглашение остается в силе.

В голосе Гиббса послышалось явное облегчение. Тогда интересно, с чего он так старался? Заманивал меня на эту прогулку? Каковы его истинные мотивы?

– А что же касается вашего вопроса о Лорелее, то она сейчас вместе с Оуэном уехала в питомник. Хочет прикупить цветочную рассаду для сада. Она планирует вернуть ему прежний презентабельный вид. Может быть, вы ей подскажете, как тут все было во времена вашего детства? Вы ведь наверняка помните… Ей хочется привести сад в порядок, а уже потом заняться поисками работы.

Гиббс посмотрел на меня серьезными глазами, прежде чем приступить к изучению инвентаризационного списка. Он быстро перелистал страницы, мельком прочитав написанное, а потом вручил блокнот мне.

– Ничего интересного. Ничего такого, что мне захотелось бы взять себе на память. Это все – ваши вещи. Пользуйтесь ими на здоровье.

– Но разве вы не видите, какие суммы проставлены против некоторых из этих предметов? Правда, это приблизительная оценка. Но все равно. Речь ведь идет о живописных полотнах, об антикварной мебели, о фамильном серебре. Можем переговорить с мистером Уильямсом, выработать какие-то общие критерии…

– Повторяю! В этом доме меня интересует лишь небольшое количество предметов исключительно личного характера. Это мои личные вещи, и они, по большому счету, ничего не стоят. Да и вообще мне не нужны деньги. И старая мебель тоже не нужна. Я просто не хочу ничего из этого старья. Отныне это – все ваше. Выиграли, так сказать, в честной борьбе.

Кровь ударила мне в голову.

– Я ни с кем не боролась! Умер мой муж.

– Конечно-конечно! Простите меня! Только что я сморозил откровенную глупость.

На лице Гиббса я не прочитала особого раскаяния, но сделала вид, что извинения приняты. После чего положила блокнот с результатами инвентаризации на круглый столик, стоявший недалеко от двери. Желая сгладить возникшую неловкость, я сменила тему.

– Кажется, мне удалось отыскать те фотоальбомы, которые вас интересуют. Они там, наверху, в коридоре, вместе с другими коробками, помеченные вашим именем. – Я замолчала, все еще внутренне колеблясь, а стоит ли говорить ему то, что я собиралась сказать. Но все-таки я решилась: – Правда, я пока еще не поднималась в мансарду. Но там наконец открыли окно, и воздух стал свежее. Думаю, теперь там можно дышать. Если хотите, можем подняться наверх прямо сейчас, вместе… Если у вас, конечно, есть время.

Внезапно я поняла, что веду себя по-дурацки, словно ребенок, который боится темноты. Но что поделать? Всякий раз, когда я приближалась к двери, ведущей в мансарду, я вспоминала, как Дебора Фуллер рассказывала мне о том, как она маленькой девочкой собирала стеклышки на берегу океана для Эдит Хейвард, а потом прятала их в укромном уголке крыльца, где их не смог бы обнаружить ее муж. Или о том, как она пару раз видела лицо Эдит в окне мансарды. И вот сейчас, взявшись за ручку двери, я почувствовала себя Пандорой, приготовившейся открыть злополучный ящик. Ну да, все мы задним умом богаты. Вот и я… Возможно, я просто страшусь того, что могу там обнаружить. А может быть, мне доставляет маленькое удовольствие осознавать, делая при этом вид, что я полностью игнорирую свой внутренний голос, что это Кэл толкает меня сделать нечто такое, чего я категорически делать не хочу. Вот я и упираюсь из последних сил.

– Вы еще не поднимались в мансарду? – страшно удивился в свою очередь Гиббс.

– Нет, – коротко бросила я и отвернулась от него, чтобы он не заметил, как я покраснела. – Но мы вполне можем сделать это прямо сейчас. Вместе.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Горячий воздух ударил в лицо волной, и от этой невыносимой духоты мне стало еще тоскливее. Гиббс молча глянул на ворох коробок, подписанных его именем, аккуратно сложенных в коридоре. Потом подошел к дверям, ведущим в мансарду, и остановился рядом со мной. Я продолжала нерешительно топтаться возле двери.

– Кстати, я там установила новенький кондиционер. Заплатила целых шестьдесят восемь долларов. Словом, истратила кучу денег, но без него я бы не рискнула туда подняться и под дулом пистолета.

Глаза Гиббса расширились от удивления, что сразу же напомнило мне о том, что вообще-то все кондиционеры в доме были установлены уже три дня тому назад. Так что времени для изучения мансарды у меня было более чем достаточно.

Я сделала глубокий вдох и сосредоточила внимание на собственных мокасинах, кажется, впервые заметив, как облупились и облезли носки башмаков. Большинство людей на пожарах погибают от удушья угарными газами, а не от огня. Огонь сжигает весь кислород в помещении, и оно мгновенно наполняется ядовитым дымом и вредными газами, иногда еще даже до того, как пламя уже непосредственно проникает в данную комнату. Не стану даже гадать, почему именно эта прописная истина, вызубренная моим покойным мужем в годы учебы в академии противопожарной обороны, вдруг пришла мне в голову.

С наигранной решительностью я снова взялась за ручку двери и широко распахнула ее на себя. Узкая крутая лестница из потемневшего от времени дерева, но без каких-либо следов краски, вела наверх. Высокие ступеньки, по которым будет неудобно карабкаться, а потом, уже вскарабкавшись на самый верх, страшно будет посмотреть вниз.

– Пожалуй, я пойду первым, – сказал Гиббс и решительно поставил ногу на первую ступеньку.

Что мне категорически не понравилось. Конечно, все мы наслышаны об особой куртуазности мужчинюжан. И все же не мешает поставить его на место прямо сейчас. Пусть тут не щеголяет передо мною своим мужским превосходством.

– Это потому, что я – женщина, да?

Он глянул на меня, с трудом сдерживая усмешку.

– Да, частично это дань хорошим манерам. Но главным образом потому, что вы в юбке. – Он махнул рукой в сторону крутых ступенек лестницы и добавил: – Думаю, что мы уже достаточно знакомы для того, чтобы я позволил себе сделать такое замечание.

Краска ударила мне в лицо, и я почувствовала, как запылали мои щеки. Даже искры посыпались из глаз от смущения.

– Тогда ступайте, – едва выдавила я и тоже махнула рукой в сторону лестницы.

По-детски самодовольная ухмылка промелькнула по лицу Гиббса, прежде чем он поставил ногу на первую ступеньку. Я ухватилась за перила и стала медленно карабкаться за ним вслед, по очереди переставляя ноги с одной ступеньки на другую.

Первое, что бросилось в глаза, когда мы оказались уже в мансарде, это клубы пыли, особенно заметные в лучах солнца, проникающих через два мансардных окна. Пылинки кружились в потревоженном воздухе, словно духи, которых только что разбудили от долгого сна. Гиббс встал посреди комнаты и огляделся по сторонам. Он стоял, упираясь руками в бока, словно пират, приготовившийся грабить. Сводчатый потолок, особенно высокий по центру комнаты, позволял ходить, не пригнувшись, без опасения стукнуться головой о балку, даже такому рослому человеку, как Гиббс. И потолок, и стены были явно недоделаны. К тому же не существовало никакой внутренней изоляции ни стен, ни потолка. А потому оставалось лишь зажмуриться при мысли о том, сколько моих денежек сожрет совершенно бесполезный в этих условиях кондиционер, когда горячий воздух потоками льется сюда через трещины в стенах и старые окна с одинарными рамами. Кстати, электрик тоже выразил сомнение в целесообразности установки кондиционера непосредственно в оконной фрамуге. Он даже предлагал мне подняться и лично убедиться в том, что такой кондиционер – далеко не самый лучший вариант. Но я отказалась, сославшись на то, что это временная мера. Сейчас в мансарде было жарко, но терпимо, особенно если не задерживаться надолго.

Я представила себе Эдит, изнемогающую от удушающего пекла. Как она могла просиживать здесь часами, удивилась я про себя. Даже если распахнуть настежь все окна, включить один или два вентилятора, все равно летом здесь температура зашкаливает. Самая настоящая печь. Дебора сказала, что видела, как вечерами в мансарде горит свет. Значит, здесь есть электричество. А раз есть электричество, то наверняка Эдит обставляла всю комнату не менее чем дюжиной вентиляторов. Но едва ли они спасали от духоты, поистине невыносимой в такую жару. Что же заставляло ее торчать здесь часами? Что такого важного было в ее занятиях, которыми она предпочитала ни с кем не делиться? А может, дело не в самих занятиях, а в том, что они давали ей шанс уединиться и тем самым избежать чего-то нехорошего там, внизу?

Гиббс посмотрел на допотопную люстру, висевшую под потолком, со свисающим вниз цепным приводом. Он дернул за привод, но свет не загорелся. Что ж, в дневное время мне вполне хватит и естественного освещения. Но все равно нужно поменять все розетки и выключатели, а заодно и вкрутить новые лампочки, если мне, скажем, потребуется подняться в мансарду уже в темное время суток. Не то чтобы я горела желанием лазать сюда по ночам. Что-то здесь было такое… даже в самом воздухе, помимо того, что он был застоявшимся и спертым, чувствовалось что-то угнетающее. Если бы дом был живым существом, умеющим дышать и чувствовать, то я бы сказала, что мне удалось отыскать больное место в его груди. Но дом – не человек, он не умеет дышать и чувствовать. Это всего лишь старый, очень старый дом.

Длинная деревянная рейка, напоминающая стойку бара, протянулась вдоль стены, выходящей на улицу, расположившись прямо под самыми окнами. Рядом стоял ветхий кухонный стул образца пятидесятых годов прошлого века. Виниловое сиденье ярко-бирюзового цвета с кусками торчащего из него желтого пенопласта. На столе громоздились вязаные корзинки самых различных размеров. Они были похожи на скромные дары, приготовленные для какого-то неизвестного субъекта, или на церковные подношения. Корзинки выстроились в один ряд, строго, словно по ранжиру. Обычно на рабочем столе трудно обнаружить такой педантичный порядок. Я непроизвольно сделала шаг вперед, чтобы взять одну из корзинок и посмотреть, что там внутри, хотя уже заранее догадывалась, чем они могут быть заполнены.

Матовые стеклышки самых разных оттенков лежали в своих вязаных гнездышках. Сюда не проникал ни солнечный свет, ни ветер, ничто, что могло бы наполнить их дыханием жизни. Стеклышки были рассортированы по цветам. В одной корзинке лежали белые стекла, в другой – голубые, в третьей – зеленые, далее бирюзовые, коричневые, розоватые… И все такие же безжизненные. Интересно, сколько ей понадобилось времени, подумала я, чтобы собрать такую обширную коллекцию стекол. Наверняка на это хобби ушли годы и годы. И сколько для этого потребовалось упорства, целеустремленности… Ведь морские стеклышки – это большая редкость. Не так-то просто отыскать их, даже имея опыт и сноровку. Помню, на туалетном столике в маминой комнате стояла маленькая вазочка, на дне которой лежала крохотная горсть морских стеклышек. Мама сама собрала их еще в детстве, когда вместе со своими кузинами отдыхала на берегу залива Соко в Олд-Орчард-Бич. Эти стеклышки были единственным напоминанием о том, что когда-то мама любила океан. И ее не страшили огромные волны, выносящие на берег разноцветные стеклышки.

– Интересно, что бы здесь могло быть? – негромко обронил Гиббс, подойдя к противоположной от двери стене, идущей перпендикулярно окну.

Пожелтевшие от времени простыни слегка взметнулись вверх под струей воздуха, изрыгаемого кондиционером, напомнив ритмичное движение волн. Сквозь простыни проступали смутные очертания того, что они скрывали, какие-то выпуклости, линии, неровности, похожие на кулачки томящихся в неволе узников, умоляющих выпустить их на свободу.

– Задержите дыхание на секунду-другую. Сейчас я сдерну простыни.

И я тут же задержала вдох, лишь молча кивнув головой, что команда принята к сведению. Гиббс ухватился за верхний край одной из простынь и что есть силы дернул ее вниз. Простыня упала на пол. То же самое он проделал и со всеми остальными, медленно срывая одну простыню за другой, пока на полу не образовалась целая гора тряпья, покрытого пылью. Поток пыли, обрушившийся сверху, был таким мощным, что мы невольно отступили назад, закрыв нос и рот руками. Я едва не задохнулась от этой пылищи и зашлась кашлем, когда смогла наконец сделать вдох и выдох. Какое-то время мы пережидали, пока пыль осядет, а потом двинулись дальше.

Грубые деревянные стеллажи занимали всю стену от пола и до самого потолка. На прочных штативах покоились тонкие доски шириной не более трех футов. Дерево безо всяких следов обработки или покраски, некоторые доски кривоватые, из других торчат наружу согнувшиеся гвозди, забитые чьей-то неумелой рукой. Я не рискнула подойти к этой конструкции поближе. Еще, чего доброго, возьмет и тоже обрушится на пол. И что из того, что они простояли тут уже не один десяток лет? Невооруженным глазом видно, что эти стеллажи сооружал человек, ничего не смыслящий в столярном деле. И в том, какова должна быть конструкция стеллажей, тоже.

Однако не сами полки, несмотря на все их своеобразие, притянули наше внимание. Коробки! Бесконечные ряды коробок, похоже, из-под обуви, и все без крышек. Они стояли на боку, являя взору свое содержимое. Мы буквально остолбенели от увиденного.

– Это что? Кукольные домики? – сорвалось у меня с языка первое, что пришло на ум. И я тут же пожалела о своих словах. Потому что это точно были не кукольные домики. Во всяком случае, не те кукольные домики, которые я видела в детстве. Каждая отдельная коробка была похожа на живую картинку, воспроизводящую обстановку одной комнаты, причем каждый раз другой. Оформление тоже было разным, а потому можно было смело утверждать, что все эти комнаты перекочевали сюда, на стеллажи, из разных домов.

Мы стали пристально разглядывать коробку за коробкой, поражаясь искусству неизвестного нам оформителя. Все детали интерьера были выполнены безукоризненно. Миниатюрная мебель, микроскопического размера тюбики с помадой, крохотные флаконы духов, туфельки с расстегнутыми ремешками, комоды с выдвинутыми наполовину ящиками. Маленькие фигурки людей с настоящими волосами и ресницами лежали в самых разных, порой весьма странных позах. А в одной из коробок фигурка сидела в согбенной позе на ободранном стуле, обитом какой-то тканью, похожей на старый плед. Судя по всему, за образец был взят стул, который сейчас стоял возле окна. Прямо над стулом висел настенный календарь. Верхние листки были загнуты вверх, и легко читалась текущая дата, проставленная крупными черными буквами и цифрами: Май 1953 года.

– А что же в этой?..

Гиббс уставился в одну из коробок, и выражение его лица стало необычным. Я подошла к нему поближе и тоже заглянула в коробку. В ней воспроизводилась обстановка ванной комнаты эпохи пятидесятых. Два отдельных крана для горячей и холодной воды. На каждой ручке красуется соответствующая буква синего цвета: «Х» для холодной воды, «Г» – для горячей. Рядом расположился старомодный туалет. По центру комнаты стояла ванна, она и привлекала основное внимание. Но не потому, что это была старинная ванна, стоявшая на четырех массивных лапах, и не потому, что кое-где проступали куски отбитой эмали. Взгляд притягивала фигурка женщины, полусидевшей в ванне, заполненной чем-то похожим на воду. Ее бледно-голубые глаза были устремлены куда-то вверх, к потолку, и в них отчетливо читался ужас.

Я инстинктивно попятилась назад, машинально скользнув взглядом по коробкам, сосредоточив свое внимание на миниатюрных фигурках и еще раз отметив про себя, в каких странных позах сидят все эти куклы-манекены. Вот мужчина в деловом костюме с платком в нагрудном кармане пиджака лежит лицом вверх на узорном ковре овальной формы. Вокруг его головы лужица чего-то красного, скорее всего, это кровь, стекающая из глубокой раны на лбу. На деревянном полу отпечатались кровавые следы, ведущие за дверь.

А вот женщина, спящая в своей постели. Цветастая простыня натянута до самого подбородка. На ночном столике рядом с кроватью валяется пустая бутылочка из-под таблеток. На ней наклеена крохотная этикетка с указанием названия лекарства. Обои в букетах роз наполовину свернуты над изголовьем в некое подобие кухонной раковины и тоже забрызганы чем-то красным. В оконном стекле видно круглое ровное отверстие, а рядом валяются осколки стекла.

– Так что же это такое? – снова повторил свой вопрос Гиббс тихим голосом, словно не желая нарушать покой усопших.

Я лишь в недоумении покачала головой. Мне и близко не могло померещиться, что я обнаружу в мансарде такое… Эта находка никак не вписывалась ни в один из моих сценариев. Да такое и в кошмарном сне не привидится.

– Никогда в жизни не видела ничего подобного. Это какие-то пляски смерти…

На самом деле я хотела сказать «Это какое-то безумие», но вовремя спохватилась. Ведь как-никак, а Эдит Хейвард приходится родной бабушкой Гиббсу.

– Однако с меня достаточно, – проговорила я, направляясь к дверям, но не в силах отвести взгляд от сцен этой бойни, выставленной сейчас на всеобщее обозрение.

– Минуточку-минуточку! – остановил меня Гиббс. – Здесь еще кое-что есть.

На полу в самом дальнем углу комнаты между стеллажами и стеной стоял какой-то продолговатый предмет размером с настольную лампу. Мне со своего места было трудно понять, что это за предмет. Но одно было ясно. Это отнюдь не очередной кукольный домик.

Гиббс согнулся и извлек предмет на свет божий, а потом осторожно перенес его на стол, сдвинув в сторону стройные ряды корзинок и освобождая место своей находке.

– Так это же модель самолета, но только она почему-то без крыльев, – воскликнула я удивленным голосом.

– Да, это самолет, – согласился со мной Гиббс и осторожно положил бескрылую модель на бок. Темно-синие полосы по корпусу, никаких эмблем или других опознавательных знаков в хвостовой части, зияющая дыра в правой части фюзеляжа. – Взгляните сюда! – Гиббс показал на мозаичную часть корпуса, составленную из отдельных фрагментов, чередующихся с кусками прозрачного пластика и еще чего-то твердого и похожего по цвету на тесто. – А ведь в салоне сидят люди, а внизу – в багажном отсеке – сложены их вещи.

Какое-то время Гиббс стоял молча, о чем-то раздумывая. Потом извлек из кармана мобильник, включил подсветку и снова направился в тот угол комнаты, где обнаружил модель самолета. Склонился и стал шарить рукой в темноте, подсвечивая себе телефоном. Через какое-то время он вытащил старый бумажный пакет бурого цвета.

Вернулся к столу и молча поставил пакет рядом с самолетом.

– Можно мне! – воскликнула я, берясь руками за пакет. Дай бог, чтобы он не кишел внутри тараканами, которых здесь, в Южной Каролине, называют просто жучками. В детстве я ужас как любила всякие сюрпризы, обожала делать открытия. Быть может, какая-то часть меня все еще сохранила эту тягу к новизне.

Старая бумага оказалась на ощупь мягкой. Я осторожно раздвинула края пакета. Гиббс снова включил подсветку и поднес телефон к самому пакету. Я заглянула внутрь. На нас уставились своими пустыми взглядами миниатюрные куклы. Их было не менее сорока. Фигурки, одетые по моде середины прошлого века. Некоторые были пристегнуты ремнями безопасности к креслам, у других отсутствовали какие-то части туловища и конечности или на их телах и на головах были видны пугающие своей абсурдностью раны. Их волосы, одежда, кожа, все было облеплено грязью и засохшей травой. Рядом с фигурками людей лежали две детали, похожие по своим очертаниям на крылья самолета. Они тоже были выполнены в мозаичном стиле из двух различных материалов, кое-где в них застряли все те же фигурки людей. Страшные останки катастрофы, которую даже трудно было себе вообразить.

Наши с Гиббсом глаза встретились. Неужели и в моем взгляде застыло такое же смятение и страх? – подумала я. – Что все это значит? – спросила я, понимая, что вопрос риторический. Потому что у Гиббса нет на него ответа. Но по опыту знаю, что когда проговариваешь что-то вслух, то сразу становится немного легче. Потому что предмет разговора мгновенно приобретает некие очертания реальности и теряет свою кошмарность. Ну а с реальностью, какой бы тяжелой она ни была, я худо-бедно умею управляться. Другое дело – сны. С ними у меня получается гораздо хуже.

– Понятия не имею, – тихо обронил Гиббс, не отводя от меня взгляда. И я снова вспомнила пожарные сентенции покойного мужа. Ведь при пожаре тебя может убить то, чего ты не видишь, а вовсе не сам огонь. Вот и все то, что мы с Гиббсом обнаружили сегодня в мансарде, тоже похоже на пожар без огня. Что-то ядовитое и страшное, что мы можем лишь ощущать, что-то такое, что было упрятано от посторонних глаз на долгие и долгие годы, вдруг взяло и обрушилось на нас двоих.

Я глянула в мансардное окно. Китайские колокольчики свисали с длинной металлической балки. На улице было жарко и душно, все вокруг застыло в неподвижности. Морские стеклышки тоже безмолвствовали. Но я могу представить себе, как они тут бренчат, как исполняют свою музыку ветра. Вполне возможно, они хотят рассказать мне что-то очень важное и нужное, но вот беда! – их язык мне пока совершенно непонятен.

Глава 11. Эдит

Апрель 1961 года


Эдит по своему обыкновению коротала время в душной мансарде. Сидела, дымя сигаретой. Но вот она сделала глубокую затяжку, последнюю, и положила окурок на небольшое фарфоровое блюдечко, расписанное ветками роз и украшенное монограммой «Х» по центру. Когда-то Кэлхун не разрешал ей курить. А уж пользоваться предметами из его драгоценных фамильных сервизов в качестве пепельницы – такое и вообразить себе невозможно. Но Кэла нет, и он ей больше не помеха. Кстати, он разрешал ей заполнять сигаретами собственный портсигар, раскуривать для него сигарету, делая при этом пару затяжек. Но вот иметь собственные сигареты было для нее непозволительно.

Она начала курить открыто на следующий же день после его гибели. И с этого же дня ее стало трясти всякий раз, стоило ей только было заслышать гул самолета в небе. И всякий раз она вспоминала при этом тот злополучный чемодан, который нашла в саду, и ту записку, которая все еще лежала под ее холодильником.

Уже все ее приятельницы купили себе новые холодильники. Бетси приобрела самую последнюю модель Frigidaire розового цвета и электроплиту в тон холодильнику. А она продолжала упорно цепляться за свой старый холодильник традиционного белого цвета. Его дверца была серьезно повреждена. СиДжей постоянно швырял в нее игрушки, а еще осталась вмятина после того, как он на полной скорости въехал в дверцу на своем трехколесном велосипеде. Он разогнался и таранил холодильник с такой силой, почти с яростью, которой никак не ожидала Эдит от столь маленького ребенка. Конечно, мальчики есть мальчики. Ее саму воспитывал и растил отец, нежный, заботливый, любящий. А потому знаний и опыта, какими бывают маленькие мальчики, да и дети вообще, у нее по сути не было. Но иногда, когда она слышала, как ее сынишка остервенело бьется головой о боковые стенки своей детской кроватки, а такие упражнения могли продолжаться по часу и более, она все же начинала тревожиться, что что-то с ребенком не так. Но Бетси и даже врач, который их наблюдал, уверяли ее, что ничего необычного в таком поведении сына нет. Многие детки так себя ведут. Дескать, для них это своеобразный механизм успокоения. Ребенок успокаивает себя сам, проникаясь ритмикой собственных движений. А иные дети любят, к примеру, пососать свой большой палец или постоянно расколупывают дырку на своем любимом одеяле.

Самое интересное, что механизм действительно действовал на СиДжея безотказно. И после такой артподготовки сын благополучно засыпал крепким сном и спал до самого утра. Разве что иногда, когда он слышал гул самолета, вой сирены где-то вдалеке или когда начиналась гроза с громом и молнией, он тут же немедленно возбуждался и снова начинал биться головой о перила, но проделывал это уже с раздражением и даже злостью.

Врач-педиатр предупредил Эдит, что всякий раз, когда у ее сына случаются такие приступы, она должна отнести его в безопасное место и позволять ему работать головой, сколько ему захочется. Но ни в коем случае нельзя брать его на руки, убаюкивать, ласкать и прочее. Иначе ребенок расценит это как уступку со стороны матери, как своеобразную награду за свое плохое поведение. Согласиться с подобными рекомендациями педиатра было трудно. Ведь Эдит любила сына. К тому же еще были слишком свежи в памяти воспоминания о той страшной ночи, которую они с ним пережили вдвоем. Иногда, когда он бился головой слишком уж яростно, она не выдерживала. Шла в детскую и брала СиДжея на руки. Что, если в его память тоже врезались события той роковой ночи, волновалась она. Она начинала гладить рукой его затылок, мокрые, слипшиеся от пота волосики на его головке, а мальчик начинал между тем биться головой уже в ее грудь. Ну, ничего страшного, уговаривала она себя. Останется небольшой синяк или сине-зеленые разводы, которые вполне можно скрыть от чужих глаз за глухим воротом блузки. На такие мелочи и внимания обращать не стоит. К тому же ей не привыкать к синякам. Уж чего-чего, а этого добра за свою семейную жизнь она поимела с лихвой. А значит, все в порядке. Все в полном порядке.

– Мама! Ты где? – услышала она голос сына. Девятилетний СиДжей кричал откуда-то снизу. Его неуемная энергия не стала с возрастом слабее. Напротив! Такая гиперактивность сына немного утомляла, но причин для беспокойства Эдит по-прежнему не находила. Мальчик растет. Ему надо бегать, прыгать, кричать, выплескивать энергию, носиться по дому как угорелому, бить стены, крушить все подряд, что попадается на пути. Только потом, после всех этих неистовств, мальчики становятся мужчинами.

Она слегка помахала перед собой рукой, разгоняя табачный дым, а заодно отгоняя прочь и свои мысли.

– Я уже спускаюсь, – негромко откликнулась она.

Хотя Кэлхуна не было в живых уже несколько лет, все равно оставались вещи, которые она не позволяла себе делать, как это было и при его жизни. Например, кричать во весь голос. Или носить слишком вызывающие или слишком короткие наряды. Сделать короткую стрижку, хотя волосы уже ниже пояса и с ними такая маята в жарищу. Или самой водить машину. А ей бы нравилось сидеть за рулем. И покупку машины она вполне может себе позволить, хотя она и понятия не имеет, с какого боку к ней потом подступить. Само собой, мужья приятельниц не отказали бы ей, помогли, дали бы несколько уроков по вождению. Но опять же… Оставаться с мужчиной наедине в салоне машины… Все это как-то неловко, даже неприлично. Нет, такого она себе позволить не может.

– Мама!

Эдит искоса глянула на пачку сигарет. Жаль, что нет времени выкурить еще одну сигаретку, подумала она и положила пустую пачку рядом с поделкой, которой сейчас занималась. Из этой пачки получится замечательный висячий балкон, который она установит с тыльной стороны многоквартирного дома. На этом балконе она развесит веревки с бельем, положит охапку дров для камина и, конечно, поместит женщину. Эдит мельком взглянула на личико куклы. Сомнения вызвал оттенок синего, который она выбрала для ее макияжа. Да и рисунок на блузке выполнен не очень аккуратно. Ей не терпелось побыстрее закончить эту работу, чтобы приступить к своему главному проекту. И самому большому к тому же. Именно он занимал в последнее время все ее мысли. Ночами, лежа без сна, она все гадала и прикидывала, с чего и как начать. Пожалуй, ни о чем другом она уже и думать не могла, ей даже стало трудно сосредотачиваться над другими поделками.

Однако нужно дождаться, по крайней мере, завтрашнего дня, когда СиДжей будет в школе. Сын не любит, когда она торчит часами у себя в мастерской наверху. Странно, но Кэлхун тоже не любил ее занятий. СиДжею запрещено подниматься в мансарду, и Эдит строго следила за тем, чтобы не забыть запереть дверь на ключ всякий раз, когда она спускалась вниз. Ключ от двери она прятала в укромном уголке, в самом дальнем углу стенного шкафа в своей комнате. Чтобы сделать запретный плод менее привлекательным, она постоянно твердила сыну, что наверху очень жарко и душно. Что в мансарде полно пауков и что она занимается там лишь тем, что мастерит китайские колокольчики из морских стеклышек. Эдит надеялась, что такое прозаическое занятие, как нанизывание стекол на лески, едва ли заинтересует сына настолько, что он займется поисками ключа.

Она взяла кардиган, висевший на спинке стула, набросила его на плечи и начала осторожно спускаться по крутой лестнице вниз, старательно глядя под ноги, чтобы не оступиться и не зацепиться за что-то высокими каблуками. Спустившись, она тут же заперла дверь на ключ, а ключ положила в карман. Она нашла СиДжея в коридоре на втором этаже. Он с остервенением лупил в стену небольшим резиновым мячиком. Пришлось повторить по крайней мере раз десять свою просьбу немедленно прекратить это занятие.

– Разве ты не видишь, я уже здесь! – воскликнула наконец Эдит, перехватив злополучный мячик прямо на лету.

Мальчишка был явно не в духе. Его рубашка была разорвана, возле ворота красовалось пятно, оставленное каким-то неизвестным продуктом питания, в штанах на коленках тоже зияли дыры, а теннисные туфли с высоким верхом имели весьма непрезентабельный вид. Язычки торчали наружу, шнурки развязались и болтались в разные стороны. Но Эдит не прокомментировала внешний вид сына. Бетси сказала ей однажды, что в современной методике воспитания детей пропагандируются принципы, изложенные доктором Споком в его книгах. В частности, он предлагает состязательные и батальные игры. Что ж, играет СиДжей много. Тут не поспоришь. Словом, Эдит приняла теорию доктора Спока на веру.

– Джимми приглашает меня к себе на ужин.

– Прости, мое солнышко. Но ты же знаешь, по вторникам вечером мы играем в бридж. А с тобой посидит Дебби Фуллер. Я уже заказала для вас ужин из полуфабрикатов и даже поставила его в духовку, чтобы он подогревался.

– Нет! – завопил СиДжей как резаный. – Я не люблю Дебби Фуллер и еду из полуфабрикатов тоже ненавижу!

Такая вспышка гнева была естественной реакцией сына на все, что происходило не так, как он хотел.

– Напрасно ты так, СиДжей. Дебби – серьезная и ответственная девочка. На нее можно положиться во всем, и она мне нравится.

Единственная нянька, которая все еще соглашается посидеть с тобой, подумала она про себя.

– И ужин тебе понравится, вот увидишь. На десерт я заказала пирог с яблоками.

– Ненавижу пироги с яблоками, – снова заорал СиДжей, бросился к лестнице и съехал по перилам вниз.

Уже много раз Эдит предупреждала сына, чтобы он не катался на перилах, говорила, что это опасно, что он может упасть и покалечиться. Но куда там! Простые увещевания не действовали на ее ребенка. Копия отец. Тот тоже уже одним своим присутствием в доме создавал вокруг себя обстановку бури и натиска. Когда-то такая шумная, взрывная манера поведения даже нравилась ей в муже. Это было много лет тому назад, на самом начальном этапе их отношений. Что ж, пусть громогласность Кэлхуна сохранится и в ее сыне. Она не против.

Позвонили в дверь, и Эдит пошла открывать ее. На пороге стояла Дебби Фуллер. Девочка была всего лишь на четыре года старше СиДжея, но на целую голову выше. И уж во всяком случае, как все девочки, вдвое разумнее и рассудительнее. Никаких хиханек и хаханек, что не очень импонировало Эдит в других приглашаемых няньках. Впрочем, с некоторых пор все эти девочки упорно отказывались приходить к ним в дом, чтобы последить за СиДжеем, когда Эдит обращалась к ним с просьбой о такой услуге. Но Дебби совсем другая. Она девочка серьезная, достаточно одного взгляда на нее, чтобы понять это. Волосы стянуты в тугой конский хвост, густая челка почти до самых глаз нависает над очками в массивной темной оправе. В семье Дебби шестеро детей, и она – старшая. К тому же единственная девочка. Надо думать, к мальчишеским шалостям она уже успела привыкнуть, а потому ее не раздражали проделки СиДжея и она стоически сносила все его выходки всякий раз, когда Эдит приглашала ее посидеть с сыном. Что случалось не так уж часто, поскольку Эдит редко выходила из дома.

– Добрый вечер, миссис Хейвард, – вежливо поздоровалась с ней девочка, и на лице ее застыло очень серьезное выражение, почти мрачное. Некоторые девочки, подумала про себя Эдит, глядя на Дебби, уже сразу появляются на свет такими вот умудренными опытом маленькими старушками, будто они уже наперед знают всю свою будущую жизнь, а потому живут в полном соответствии с заданным планом, выполняя каждый пункт с ревностью настоящих монахинь. Что ж, с одной стороны, такой прозорливости можно даже позавидовать. Вот, к примеру, она, Эдит… Знай она заранее, какое будущее уготовила ей судьба, и все могло бы сложиться совсем иначе.

– Спасибо, Дебби, что пришла! Я уже поставила в духовку разогревать ваш ужин. Надеюсь, тебе придется по вкусу мясная отбивная.

Эдит закрыла за девочкой дверь.

– Спасибо, мэм, – поблагодарила ее девочка, но даже не улыбнулась в ответ. – Думаю, ужин будет прекрасным. И все остальное тоже…

Она прижала к себе стопку школьных учебников, а Эдит снова восхитилась ее оптимизмом. Лично она могла заняться какими-то своими делами лишь тогда, когда СиДжей был в школе, смотрел свои любимые страшилки по телевизору или спал.

Она повела Дебби на кухню.

– Положи пока свои учебники на стол, вот здесь. А я пойду позову СиДжея. Миссис Уильямс подъедет за мной с минуты на минуту. Сегодня мы собираемся у Батлеров. На всякий случай я записала их номер телефона и оставила записку рядом с телефоном.

Девочка положила учебники на стол, а Эдит открыла заднюю дверь и громко окликнула сына, который возился где-то в саду. Когда она снова повернулась лицом к Дебби, то перехватила изучающий взгляд девочки, которым та внимательно разглядывала ее. Эдит быстро прошлась языком по зубам. А вдруг на них остались следы помады? Потом машинально поправила шиньон на голове. Не вывалились ли оттуда шпильки? Но вот Дебби открыла рот и сказала:

– Сегодня я пришла к вам в последний раз.

– Ах, что ты, Дебби! Что ты говоришь такое? Почему? Или я недостаточно плачу тебе?

Девочка отрицательно качнула головой, а вместе с ней закачался и ее конский хвост.

– Нет, мэм… Дело не в деньгах… Тут другое…

Она замялась, переминаясь с ноги на ногу.

– Тогда в чем дело? Не бойся! Говори смело!

Девочка посмотрела на Эдит своими бледно-голубыми глазами, и та буквально содрогнулась от внутреннего предчувствия. Она уже догадалась, что та собирается сказать ей.

– Когда я в последний раз дежурила у вас, Си-Джей меня ударил. По руке. Сильно ударил… Остался даже большой синяк. Мама увидела и сказала, что больше не пустит меня к вам. Если вы только не пообещаете, что впредь он больше не будет драться.

В душе Эдит все оборвалось. Она застыла на месте, соображая, что делать. Вот она, последняя капля, переполнившая чью-то чашу терпения. Такое впечатление, будто кто-то легонько постучал ей в душу, а она возьми и тресни… разлетелась на тысячу мелких осколков.

– Прости, Дебби! Мне искренне жаль, что так вышло. Честное слово! Уверена, он не хотел тебя обидеть. Но я поговорю с ним. Прямо сейчас, не откладывая! Еще до своего отъезда… И заставлю его пообещать мне, что впредь такого действительно не повторится.

Скептическая улыбка тронула губы девочки, но она лишь кивнула в знак согласия.

– Спасибо. Я тоже думаю, что он не хотел меня ударить. Просто мы играли в карты, и я выигрывала…

Она умолкла, словно догадавшись, что лишние объяснения совсем даже ни к чему. Они лишь усугубляют всю ситуацию. А может, своим взрослым умом она понимала, что Эдит просто не захочет ее слушать.

Эдит снова открыла дверь в сад и позвала сына. На сей раз она сделала это громче и более резко. Она представила себе СиДжея, сидящего под деревом и ковыряющего землю перочинным ножом, который он нашел в одном из ящиков письменного стола отца. С самого раннего возраста СиДжей привык прятаться в саду, когда его что-то выводило из себя. И тогда он находил себе убежище среди развесистых ветвей старого дуба или в благоухающих цветниках и розариях, за которыми Эдит ухаживала поистине с материнской любовью. Возможно, привязанность к саду и к старому дубу у сына осталась еще с пеленок. Ведь когда он был совсем маленьким, Эдит обычно устанавливала детский манеж в тени дуба, чтобы малыш там забавлялся и не мешал ей возиться с цветами. Теплые воспоминания о тех давних днях, видимо, по сей день живут в душе ее сына. Но изредка, когда СиДжей смотрел на нее глазами своего отца, она видела, как они вспыхивают зловещим огнем, не предвещающим ничего хорошего. Такое впечатление, будто в такие моменты ее сын вспоминал нечто такое, чего он ни в коем случае не должен был помнить.

В конце концов Эдит сама отправилась на поиски мальчика и обнаружила его возле каменной ограды. Он выстругивал ножом какую-то палку. Они поговорили, и ее ребенок преисполнился таким глубоким раскаянием, что Эдит сочла возможным поверить ему. Он даже не сопротивлялся, когда она попросила его отдать ей нож и впредь не пускать в ход кулаки, даже в приступе самого праведного гнева. Сын не сопротивлялся, когда она обняла его. Более того, он тоже обнял ее. А когда он прошептал едва слышно и со слезами в голосе «прости меня», Эдит поняла, что он действительно раскаивается. Более того, она знала это наверняка. Впрочем, как и то, что ее сын – это истинный сын своего отца.

Когда машина Бетси наконец отъехала от дома, Эдит глянула мельком на окна мансарды. Оттуда лился теплый оранжевый свет. Эдит специально оставила люстру включенной. Сегодня, судя по всему, ее ждет еще одна бессонная ночь. Что ж, займется по своему обыкновению работой. Ей уже не терпится приступить к своей главной поделке. Она во что бы то ни стало должна довести ее до конца. Хотя бы для того, чтобы получить ответ на свой главный вопрос. В сущности, именно это и позволяет ей жить дальше. Это, да еще ее сын. Она обязана верить в то, что искомый ею ответ существует, что есть причина, объясняющая все. Да, скорее всего, объяснение будет намного более сложным и запутанным, чем все остальное, с чем ей приходилось сталкиваться ранее. Да и сама работа будет чертовски сложной. Но она станет для нее своеобразным актом любви, проявлением солидарности с той незнакомой женщиной, которую она ни разу не видела. Поделка станет вершиной ее успеха, ее венцом славы, ее ретроспективным взглядом в собственное прошлое. И обещанием сохранить все в тайне.

Эдит достала из сумочки сигарету и зажигалку. Еще раз глянула в боковое зеркальце на освещенные окна мансарды. А потом Бетси свернула за угол и старинный дом растворился в темноте.

Глава 12. Лорелея

Лорелея стояла возле кухонного стола и заворачивала четвертинки арбуза в пластиковую пленку, когда дверь, ведущая на кухню, широко распахнулась. На пороге появился Оуэн. Босые ноги, рубашка с длинными рукавами для занятия серфингом, украшенная знаком качества «50», плавки, расписанные изображением героев из мультфильма «Лего». На лице его застыло умильное выражение полнейшего довольства жизнью, и в эту самую минуту он был очень похож на такого игривого длиннохвостого кота, повисшего на какой-нибудь кулисе и самозабвенно раскачивающегося на ней.

– Звонил доктор Хейвард, – объявил он прямо с порога. – Сказал, что уже едет.

Лорелея глянула на сына искоса, достала из кармана передника двадцатифунтовую банкноту и положила ее на стол. Вообще-то она ненавидела заниматься подкупом, но честные способы были уже ею опробованы и не увенчались успехом. Гиббсу тоже так и не удалось уговорить Мерит отправиться на водную прогулку вместе с ними. Падчерица оказалась твердым орешком, такую едва ли расколешь с первой попытки.

– Вчера мы с тобой подробно побеседовали и все обсудили, не так ли? То есть ты хорошо знаешь, что делать. Главное – не принимай никаких «нет» в качестве ответа.

Оуэн глянул на банкноту серьезным взглядом.

– Да, мэм. А эту денежку я отложу на свою учебу в колледже.

Лорелея подавила вздох. Такое скопидомство ей немного претило. Но с другой стороны, ведь его отец родом из Новой Англии. А у местных жителей бережливость и рачительность на грани скупости уже просто в крови.

– Лично я предлагаю тебе истратить эти деньги на свои любимые игрушки лего или на сладости. Но тебе самому решать.

Оуэн взглянул на мать непонимающе, словно она беседовала с ним на чужом языке. Да и как можно пускать такие деньги на ветер?

Отвернувшись от сына, Лорелея спросила:

– А Марис тоже с нами едет? – И тут же представила себе, как поникли плечи Оуэна.

– Да. Доктор Хейвард сказал, что он будет счастлив взять с нами такую славную девочку. Не понимаю, зачем тебе понадобилось заставлять меня приглашать ее?

Лорелея ответила не сразу.

– Ну, во-первых, Марис – первая, с кем ты познакомился в Бофорте. А уж через нее ты познакомишься и с другими детьми, с кем потом будешь вместе учиться в школе. К тому же она просто очаровательная девочка. Не знаю, почему ты так недоволен.

Мальчик стал теребить край своей рубашки. Она уже ему явно коротка, подумала Лорелея. А ведь они купили ее всего лишь в начале лета. Мальчишка растет прямо не по дням, а по часам. Нет, она готова поклясться на Библии, что совсем не специально покупала сыну такую короткую рубашку. Еще не хватало, чтобы он щеголял здесь в вещах, из которых он уже вырос. И вовсе не ностальгическими воспоминаниями о детских годах Оуэна руководствовалась она в своем выборе. Да, то было счастливое время, когда они еще были все вместе, одной семьей: она, Роберт, их сын. Ей дороги те воспоминания, и она часто возвращается мыслями в то благословенное прошлое. Так неужели она начала, пусть и не преднамеренно, цепляться за того маленького Оуэна всеми способами и всеми доступными средствами? Но хорошо ли это?

– В том-то все и дело, – перебил ход ее мыслей Оуэн. Он проронил это так тихо, что Лорелея с трудом разобрала слова сына. Давно уже Оуэн не разговаривал с ней шепотом.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, снимая крышку с корзинки для пикников, после чего стала осторожно укладывать ломтики арбуза на пакетики со льдом. Когда-то давно в журнале «Родители и дети» она вычитала, что лучше всего поддерживать разговор с собственным ребенком, когда ты в это время чем-то занимаешься, а не буравишь чадо пристальным взглядом. Хотя, с другой стороны, мама обычно брала ее за хвост и притягивала к себе, почти к самому лицу. Так они и беседовали, почти соприкасаясь носами. Но это, между прочим, тоже отлично работало. Впрочем, сейчас на дворе уже совсем другие времена, а журналисты наверняка знают, что и как лучше.

Все еще продолжая теребить рубашку, Оуэн признался:

– То и имею, что Марис такая хорошенькая… и веселая… и вообще она то, что надо! – Оуэн немного помолчал, разглядывая блюдо со сдобными булочками с его любимой шоколадно-ореховой начинкой, которое Лорелея уже тоже успела завернуть в пластик. – А если она узнает меня поближе, то сразу же поймет, какой я неинтересный и скучный. И ей расхочется со мной дружить. Я вообще планирую держаться от нее подальше все лето. К тому времени, когда начнутся занятия в школе, она будет думать, что я – нечто такое, как энигма… Такой загадочный и непонятный человек. Ну и пусть! Уж лучше так, чем быть в ее глазах лузером.

Лорелея посмотрела на сына долгим изучающим взглядом. Подумать только! Ее Оуэн знает такое слово, как энигма. Как будто все десятилетние мальчики используют подобные слова в своей речи. Или вот это слово: лузер. Но ее десятилетний мальчик не похож на других. Он застенчив до крайности, и ему отчаянно не хватает друзей. Она бросила полотенце на стол. К черту все эти педагогические журналы с их умными рекомендациями! Опустившись перед сыном на колени, она взяла его за плечи.

– Никакой ты не лузер, сынок. Если какие-то мальчишки вздумали так тебя обзывать, то это еще не значит, что так оно и есть. Ты у меня красивый, воспитанный, очень компанейский и вообще славный и интересный парень. Готова побиться об заклад, что когда Марис познакомится с тобой поближе, то все остальные мальчики, с которыми она сейчас дружит, покажутся ей просто отстоем в сравнении с тобой. К тому же красивые девочки всегда обращают внимание на красивых мальчиков.

Кажется, ее аргументы не очень убедили сына, но все же она хоть подбросила ему пищу для размышления. А это уже кое-что.

Она медленно поднялась с пола, удерживаясь за плечи Оуэна в качестве опоры.

– Но почему Мерит не хочет ехать с нами?

Лорелея сняла очки с его носа и протерла их о край своей блузки, после чего снова водрузила на нос Оуэна.

– Потому что она боится воды.

Даже сквозь очки Лорелея разглядела смятение в глазах сына.

– Но ты же сама говорила, что мы должны с пониманием относиться к чужим страхам.

Она повернулась назад к столу и стала намазывать майонезом ломтики хлеба. Слегка поморщила нос, так как запах майонеза был ей неприятен, особенно на пустой желудок.

– Говорила. И мы действительно должны так поступать. Но просто некоторых людей следует немного подтолкнуть вперед в нужном направлении. Потом что эти люди превращают свои страхи уже в самые настоящие фобии, за которыми прячутся, как за каменной стеной, и категорически не хотят высовывать свой нос наружу. Конечно, они не специально так поступают. Полагаю, что так уж устроена человеческая натура. Обычно я терпеливо жду, когда люди сами поймут это. Но Мерит у нас – человек замедленного действия. Вот я и хочу ускорить весь процесс.

Оуэн недовольно фыркнул, и Лорелея тут же посмотрела на сына стальным взглядом.

– Поверь, я не имею в виду ничего плохого. Твоей сестре пришлось многое пережить. А сейчас она думает, что переезд на новое место автоматически означает, что все плохое осталось уже в прошлом. Но это не так. Мы идем по жизни с тем же грузом проблем, от которых пытаемся убежать. Продолжаем тянуть на себе весь ворох своих пакетов и свертков. Но пока мы не выберем время, чтобы распаковать их, сбросить с плеч этот груз, ничего у нас не получится.

Она глянула на небольшой кухонный столик, покрытый ламинатом, на котором лежала ее заветная розовая тетрадь, и вспомнила, что только сегодня утром она внесла в нее очередную запись. Бывают моменты, когда страх следует усадить на водительское место. Лучше всего усваиваешь науку жизни и взрослеешь, когда мудрость приходит к нам через боль. После чего сделала еще одну приписку. Чисти зубы каждое утро и каждый вечер. Чистые зубы и свежие дыхание – это ли не повод улыбнуться лишний раз? Лорелея справедливо рассудила, что советы чисто практического характера тоже должны найти свое место в ее Тетради умных мыслей.

– Так вот мы зачем сюда приехали. Чтобы помочь ей, да?

Лорелея глянула на красивые глаза своего сына и увидела перед собой его отца.

– Главным образом поэтому, – ответила она мягко и снова сосредоточилась на кухонных приготовлениях. Стала нарезать помидоры для сэндвичей.

Раздался звонок в парадную дверь. Оуэн уже повернулся, чтобы бежать открывать ее, но на пороге остановился.

– Совсем забыл! Ведь Марис едет вместе с доктором Хейвардом, – проговорил он испуганным тоном.

– В любом случае дверь придется открывать тебе.

Однако на лице сына отразилось такое смятение, что Лорелея вынуждена была вытереть руки бумажным полотенцем и сказать:

– Пожалуйста, закончи тут хозяйничать вместо меня. Разложи в эти пять пакетиков вон те чипсы. А я пойду открою.

Но Мерит ее опередила и открыла дверь сама. На пороге стояли Гиббс и Марис. Она ласково улыбнулась девочке, а вот на Гиббса посмотрела непонятным взглядом. С того самого дня, как они вместе поднялись в мансарду, между ними установилось какое-то странное напряжение и вообще творилось что-то непонятное. Они вели себя словно два краба, сошедшихся вместе и не желающих уступать друг другу дорогу. Никто из них не намеревался искать окольные пути, но и двигаться вперед напролом они тоже не решались во избежание смертельной схватки.

Лорелея подошла поближе, желая разрядить обстановку.

– Очень рада, Марис, что ты сегодня составишь нам компанию. Спасибо, доктор Хейвард, что позволили Оуэну пригласить свою подругу на нашу прогулку. Марис! Я поговорила с твоей мамой. И она сказала мне, что ты отлично плаваешь. И водные прогулки на лодке для тебя тоже не новость. Вы регулярно катаетесь на лодках всей семьей.

– Да, мэм. У нас есть моторная лодка. Мы любим покататься на ней на водных лыжах. Или просто поплавать. Не одновременно, конечно. А еще у моего дяди есть яхта, и мы обычно ходим с ним под парусом. Если только погода позволяет. Я очень люблю ловить креветок и крабов. Мне всегда удается наловить их больше, чем брату, хотя он старше меня на целых два года. Мама говорит, что я родилась с плавниками вместо ног. Потому что я просто обожаю воду. Хотя кататься верхом я тоже очень люблю.

Девочка выпалила всю тираду на одном дыхании. Даже личико ее раскраснелось от напряжения.

– То, что ты рассказала, просто здорово. А Оуэн, между прочим, на кухне. Собирает корзинку для пикника. Можешь, если хочешь, присоединиться к нему.

Глаза Марис вспыхнули радостным блеском, а Лорелея не преминула при этом отметить, что цвет ее глаз полностью совпадает с цветом купальника, легкой накидушки и расшитыми блестками тесемок шлепанцев на ногах. Волосы девочки были заплетены в две аккуратные косички, перехваченные на затылке голубыми бантами. В руках Марис держала огромную пляжную сумку, в которую при желании можно было бы упрятать и ее саму. На одной стороне сумки красовалась вышитая лошадь.

– Да, мэм! С удовольствием!

Не дожидаясь вторичного приглашения, девочка ринулась на кухню к ничего не подозревающему Оуэну. Но прежде чем за ней захлопнулась дверь, Лорелея успела прокричать ей вслед:

– И, пожалуйста, скажи ему, что Мерит внизу.

Лорелея закрыла дверь за гостями, мысленно прикидывая, хватило ли у Мерит времени разглядеть Гиббса во всем его великолепии. Конечно, он был неотразим в своих бермудах, открывающих взору сильные загорелые ноги. Да и белоснежная тенниска тоже чертовски шла ему. Что ж, если Мерит не умудрилась заметить всей этой красоты и оценить ее по достоинству, тогда случай действительно крайне запущенный. Придется повозиться с ней дольше, чем она предполагала.

Лорелея повернулась к Гиббсу и сказала:

– Мы уже почти готовы. Дайте нам еще пару минут, чтобы полностью упаковать корзину для пикника.

И тут как раз вовремя появился из кухни Оуэн в сопровождении Марис. Он быстро взглянул на мать, а потом посмотрел на Мерит.

– А где твой купальник?

Мерит оглядела свою унылую блузку и мешковатую юбку, словно ожидая увидеть вместо этого тряпья что-то более стоящее.

– Я не еду. Полно работы по дому.

Лицо мальчика моментально вытянулось. Лорелея даже подумала, что он сейчас расплачется. Ребенок действительно исправно отрабатывал свои двадцать долларов. Пожалуй, за актерское мастерство можно было бы накинуть ему еще и чаевые.

– Но я так хочу… действительно очень хочу… чтобы ты поехала вместе с нами. Без тебя нам не будет так весело. К тому же мама сказала, что ей с утра нездоровится… Вдруг она запросится домой пораньше? И что тогда? На попечении доктора Хейварда окажутся сразу двое детей. А в лодке это не совсем безопасно.

Оуэн напустил на себя то умильное щенячье выражение лица, с которым он обычно выпрашивал лишнюю порцию десерта. Чистейшей воды импровизация, но каково! Нет, определенно за этот экспромт Лорелея будет обязана заплатить ему дополнительно.

Мерит посмотрела на мальчика так, как обычно взрослые смотрят на хнычущих щенков, стараясь понять, это он прикидывается или собачке действительно угрожает что-то серьезное.

– Все это, конечно, хорошо, но дело в том, что в лодке я чувствую себя не вполне комфортно.

Гиббс осторожно откашлялся.

– Думаю, мы возьмем сегодня лодку-плоскодонку. Она лучше всего подходит для речных прогулок. Может быть, мы спустимся вниз, к устью. А если повезет, выследим и отловим в бухте пару черепах.

– Ой, обожаю черепах! – воскликнула Марис, весело подпрыгивая на одной ноге. И добавила, будто и она тоже была посвящена в тайные планы Лорелеи: – Очень жаль, если из-за болезни миссис Коннорс нам придется вернуться рано.

Она нахмурила свое хорошенькое личико, и на ее щеках тут же снова обозначились ямочки. Несколько необычное сочетание, ведь обычно ямочки проступают лишь тогда, когда человек улыбается.

– Но я… я чувствую себя очень неуютно на воде, – из последних сил отбивалась Мерит. – К тому же я даже не знаю, что это такое – плоскодонка.

– Это такая лодка с плоским дном, – подал голос Оуэн. – В старые времена ее использовали купцы, торгующие пушниной. Но плоскодонки и сегодня широко используются, особенно для путешествий по мелководью или по болотистым рекам.

– Их у нас называют «коротышками», а еще, на французский манер, «бато»[1], что по-французски означает «лодка», – внесла свою порцию информации Марис. Оуэн бросил на нее удивленный взгляд, а она одарила его в ответ самодовольной улыбкой.

– У меня есть спасательные жилеты для всех, включая ребятишек. И потом, я действительно отлично плаваю. Так что бояться нечего, – снова подал голос Гиббс.

Но говорил он тоном человека, который собирался кормить с рук гремучую змею. Лорелея бросила на него выразительный взгляд, которым когда-то смотрела на нее мама, призывая замолчать.

Давным-давно Лорелея видела фильм о событиях Французской революции. Она хорошо запомнила сцену, как какую-то женщину волокут к гильотине, чтобы отрубить ей голову. Так вот, Мерит сейчас очень сильно смахивала на ту несчастную жертву террора.

Но вот она немного приосанилась, вовремя вспомнив еще один аргумент.

– У меня нет купальника.

– И не обязательно. Достаточно будет шорт и короткой майки, – ответил Гиббс.

– Нет ни того ни другого.

Лорелея уже была почти готова к тому, чтобы увидеть, как Мерит примется радостно потирать руки с видом человека, справившегося с очень трудным делом, но готового к новым испытаниям.

– Зато у меня есть! – громко воскликнула Лорелея. – С удовольствием дам поносить на время. Размер-то у нас ведь приблизительно один и тот же.

Мерит и Гиббс одновременно уставились на нее, как на женщину, которая только что озвучила несусветную чушь. Ничего-ничего, подумала про себя Лорелея. Дайте мне только срок! Она не сомневалась, что под своими лохмотьями Мерит прячет фигуру, и какую! Что ж, самое время явить ее миру.

– Ну пожалуйста, Мерит! – снова заканючил Оуэн тоном капризного ребенка. Обычно за такой тон его тут же отсылали в детскую. – У папы тоже была лодка. И мы с ним часто рыбачили вместе и просто катались по озеру. Это было наше любимое занятие. А представляешь, как будет здорово покататься на лодке вместе с тобой. Для меня это почти все равно что рядом с папой.

Оуэн никогда в своей жизни не рыбачил, но Лорелея готова была спустить ему эту маленькую ложь и даже оставить ее незамеченной.

Дай бог, чтобы Мерит уже забыла, как Оуэн сам признался Гиббсу, в ее же присутствии, что никогда не был на рыбалке. Конечно, сын немного перебрал по части фантазий, но все равно, если бы они сейчас были с ним наедине, она бы его затискала в своих объятиях. Актерская игра была выше всяких похвал. Но что-то в выражении его лица подсказывало Лорелее, что ее маленький сын сейчас не просто лицедействует. Жаль, что у них было так мало времени для того, чтобы оплакать Роберта по-настоящему, жаль, что она так быстро выдернула сына из его родного дома, в котором каждая вещь напоминала ему об отце. Но в один прекрасный день он поймет истинные мотивы ее поступка. Вот в этом она была уверена на все сто и даже не позволяла себе сомневаться, что так оно и будет. Сын все поймет. Потому что он должен понять.

И точка.

Наверное, Мерит прочитала по лицу брата все правильно, потому что черты ее лица вдруг разгладились, как это бывает с Оуэном, когда он уже засыпает.

– Ну что? Не боитесь посостязаться с этой десятилетней малышкой с косичками? Или опасаетесь, что она возьмет над вами верх? – В голосе Гиббса послышался вызов и даже откровенная издевка. – Тогда продолжайте заниматься своей инвентаризацией. Тем более в мансарде полно вещей, нуждающихся в переписи.

Мерит бросила на него угрюмый взгляд, потом повернулась к Оуэну.

– Если мы и правда будем плавать только по мелководью, а к океану даже не приблизимся, тогда хорошо… У меня где-то завалялась пара старых брюк…

Но Лорелея не дала ей закончить. Она ухватила падчерицу за локоть и потянула за собой по направлению к лестнице, не забыв попутно дать указания сыну.

– Оуэн! Ступайте вместе с Марис на кухню и закончите паковать корзину для пикника. А мы с Мерит минут на десять отлучимся ко мне в комнату. – Она глянула на бледное, искаженное страдальческой гримасой лицо Мерит и добавила: – Максимум, на пятнадцать.

Они уже были почти на средине лестницы, когда до них долетел голос Оуэна снизу:

– Может, нам даже повезет увидеть живых дельфинов.

Лорелея почувствовала, как напряглась рука Мерит, но лишь еще крепче сжала ее за локоть и потащила выше. Она буквально втолкнула ее в свою комнату и заставила сесть на табурет-стремянку, который отыскала в буфетной, а затем перетащила табурет к себе в комнату и поставила перед туалетным столиком.

Усадив Мерит, она принялась рыться в ящиках комода, выбрасывая содержимое прямо на кровать.

– Категорически нет! – воскликнула Мерит при виде бикини ярко-розового цвета с бюстгальтером без бретелек. – Мне что-нибудь типа бермудов или летних брючек-капри. И сверху что-нибудь с длинными рукавами, а то вдруг похолодает.

Лорелея бросила на падчерицу недоверчивый взгляд. Неужели та действительно серьезно рассуждает о похолодании? После чего снова занялась инспекцией своего гардероба. В результате интенсивных поисков ей наконец удалось отыскать то, что могло бы устроить их обеих. Она протянула рубашку и шорты Мерит и сказала:

– Примерьте вот это. А я пока поищу среди своей косметики что-то подходящее.

– Я не стану делать макияж ради прогулки на лодке. Это же верх глупости!

Лорелея тяжко вздохнула, не скрывая своего раздражения.

– У меня косметика самого высшего качества, и я подкрашу вас так, что никто и не заметит, что это макияж. Все только в естественной тональности.

– А зачем? Пустая трата времени. Кстати, у вас нет цинковой мази?

Лорелея с трудом подавила еще один вздох и подумала, каких титанических усилий стоило бедняге Микеланджело ваять своего Давида. Наверняка натурщик тоже донимал его со своими претензиями.

– У меня есть чудесный крем-основа. Он влагостойкий и одновременно солнцезащитный. А на лодке нам понадобится защита от солнца. – Она глянула на бледные руки и ноги падчерицы. – Пожалуй, по пути на реку остановимся возле какой-нибудь аптеки, чтобы купить специальный защитный крем для тела. И шляпу тоже. Вы когда-нибудь загорали?

Мерит скрестила руки на груди и, сурово насупив брови, глянула на нее точь-в-точь как ее младший брат. В эту минуту ее сходство с Оуэном было столь велико, что Лорелея с трудом удержалась от того, чтобы не рассмеяться.

– Не забывайте, я из Мэна. А в наших краях солнечные процедуры… носят ограниченный характер.

– Вот почему у вас такая нежная фарфоровая кожа. А я стараюсь добиться этого с помощью правильного питания.

Мерит поднялась с табуретки и направилась к дверям.

– Вы куда?

– К себе, переодеться.

– Не глупите! Здесь же получится быстрее. Обещаю, я не стану подглядывать.

Какое-то время Мерит молча обдумывала предложение мачехи, потом направилась к шифоньеру, открыла дверцу и спряталась за ней. Вначале она сбросила с себя юбку, потом на пол упала блузка ненавистного цвета беж.

– Не знаю, какую игру вы затеяли с Гиббсом на пару для того, чтобы вытащить меня на эту лодочную прогулку. Ведь вам обоим прекрасно известно, что я боюсь воды. А лично вам к тому же известно и почему я ее боюсь.

Лорелея выпрямилась во весь рост, опрокинув несколько тюбиков и бутылочек на своем туалетном столике.

– Я никогда бы не стала уговаривать кого-то сделать что-то такое, что я считаю неправильным или нехорошим. К тому же ничто не мешает вам отказаться и сказать «нет».

За дверцей шкафа установилась тишина. Лорелея представила себе, как дочь Роберта, истинная дочь своего отца, стоит сейчас, плотно сжав челюсть и всем своим видом демонстрируя, как она сердита на весь белый свет. Ведь Мерит, в сущности, точная копия своего отца. Оставалось лишь удивляться, что на протяжении стольких лет они не общались, став друг для друга почти чужими людьми. Если бы Лорелея знала об этой их взаимной отчужденности еще тогда, когда Роберт был жив, уж она бы постаралась уговорить его сесть в самолет и ближайшим же рейсом полететь в Мэн на свидание с дочерью.

Мерит вышла из-за дверцы, нервно теребя, одергивая и разглаживая со всех сторон майку и шорты, словно стараясь избавиться от каких-то непонятных насекомых, случайно попавших на ее одежду.

– Не думаю, что это мне подходит, – коротко прокомментировала она свой внешний вид.

Коротенькая маечка без рукавов нежно-голубого цвета очень гармонировала с ее темными волосами. Тонкий трикотаж плотно облегал тело, красиво подчеркивая те выпуклости, которые следовало подчеркнуть. Что касается шорт, то в гардеробе Лорелеи эта модель была самого консервативного покроя. Эти шорты она в свое время специально купила по случаю какого-то слета бойскаутов, в котором участвовал и Оуэн. Тогда она остереглась явиться на слет в более современных шортах, потому что остальные мамаши и без того косо смотрели на ее чересчур смелые наряды, в которых она щеголяла раньше на подобных мероприятиях. Элегантные шорты темно-синего цвета с отворотами по краям. И длина вполне приемлемая, позволяющая разглядеть стройные и длинные ножки Мерит. Но боже! Какие же они ужасно бледные!

– Напротив! Все сидит на вас просто отлично. А теперь подойдите ко мне. Я постараюсь сделать кое-что с вашим лицом, чтобы оно не облупилось на солнце.

Мерит стоически скрестила руки на груди.

– Нет! Остановимся возле аптеки, и я куплю там шляпу и какой-нибудь лосьон с высокой степенью защиты от загара. Вот им я и намажу и тело, и лицо. Ничего другого мне не нужно.

Лорелея постаралась спрятать улыбку, но в душе она облегченно вздохнула. Оказывается, в падчерице все еще живет та упрямая и до ужаса самостоятельная девочка, про которую ей когда-то рассказывал Роберт. А потому она лишь кивком головы согласилась с решением Мерит и направилась к дверям.

– Может, стоит прихватить с собой какой-нибудь свитер? – спросила у нее Мерит. – Такая коротенькая майка, и к тому же без рукавов…

Но Лорелея даже не повела головой в ее сторону. Что за идиотский вопрос.

– Уверяю, свитер вам сегодня точно не понадобится. Он вам вообще не понадобится до начала октября, по меньшей мере.

Лорелея не повернулась, потому что точно знала, что та сейчас беспрекословно следует за ней. Вот так же она всегда знала, что ее Оуэн все равно в итоге соберет модель лего любой сложности, даже если сначала у него не будет получаться и он в отчаянии станет швырять модель на пол, потому что где-то что-то перепутал.

Когда они спустились вниз, то в холле их поджидал только Гиббс. Дети уже выбежали во двор. Гиббс стоял с телефоном в руке и сосредоточенно набирал текст эсэмэски. Но вот он поднял голову, и Лорелея перехватила взгляд, которым он окинул Мерит. Когда-то, еще тогда, когда она работала стюардессой, именно такими взглядами на нее смотрели мужчины, пассажиры первого класса, когда она обслуживала их скотчем и содовой даже без их просьбы.

– О! – только и нашелся он.

Мерит уже в который раз нервно одернула майку и сказала:

– Вот Лорелея говорит, что можно обойтись и без свитера.

– Наверняка.

Кажется, она даже не заметила, какое ошарашенное лицо было у Гиббса. Такой вид, будто он только что свалился с дерева, попутно обломав с него все ветки. Но это даже к лучшему, подумала Лорелея. У падчерицы и без того голова забита сейчас другими заботами.

– Я понесу корзинку с провизией, – вызвалась Мерит с готовностью в голосе, словно корзинка для пикника была ее последней надеждой хоть как-то скрыть ноги от посторонних глаз.

Гиббс пришел в себя и слегка откашлялся.

– Корзинка уже стоит в багажнике, – вежливо сообщил он и открыл входную дверь, приготовившись пропустить дам вперед. Мерит поспешно схватила свою сумочку, лежавшую на столике в холле.

Лорелея слегка замешкалась на пороге, пристально вглядываясь в начало нового дня. Река, залитая потоками утреннего солнца, превратилась в сплошную золотистую ленту, и ее сверкающая гладь так многое обещала. Ей хотелось, чтобы и Мерит тоже прониклась настроением этого утра. Ведь каждое утро – это обещание чего-то лучшего. И неважно, что было вчера. Новый день – это новый день. Почему-то она вдруг вспомнила занятия по технике безопасности, которые она посещала, когда работала стюардессой. Их учили, что если они вдруг окажутся в воде, надо перевернуться, лечь на спину и плыть, работая только ногами. Главное – плыть вперед и не оглядываться на то, что осталось позади. Пожалуй, этим правилом можно руководствоваться и в жизни тоже.

– Нам с вами нужно будет поговорить о мансарде, – обратился Гиббс к Мерит.

Она нахмурилась.

– Только не сегодня, пожалуйста. Не больше одного испытания в день, ладно?

Последние слова она произнесла совершенно серьезно, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Ладно. Договорились.

Лорелея взяла свою сумочку и поспешила к выходу вслед за Мерит. Жаль, что она не может рассказать ей, что именно записала в свою Тетрадь умных мыслей сегодня рано утром, когда она размышляла о предстоящей прогулке по реке. Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Нет, такого она, конечно, ей не скажет. К подобному умозаключению каждый человек должен прийти сам.

Она присоединилась ко всем на крыльце и глубоко вздохнула, пытаясь обрести ровное дыхание, и прислушалась к тому, как за ней захлопнулась дверь.

Глава 13. Мерит

Конечно, я могла отказаться, сказать «нет». Я же ведь не девчонка какая-то. Уже взрослая женщина с сильной волей и собственными взглядами на жизнь. И то и другое уже въелось в мои кости, и то и другое позволяет мне цементировать мою силу духа, хотя я уже изрядно подустала и от силы духа, и от несгибаемости воли. И все же я точно могла сказать «нет».

Наверное, именно уговоры Оуэна подействовали на меня так расслабляюще, что я согласилась на прогулку. Хотя отлично понимала, что предварительно с братом хорошенько поработала Лорелея. Или Гиббс. А вполне возможно, и оба. Интересно, каковы их истинные мотивы? Но, быть может, решающую роль сыграло то, что я вдруг вспомнила отца. Вспомнила, как однажды он очень осторожно и исподволь стал предлагать маме провести семейный отдых на берегу залива. На что мама, проявив завидное упрямство, ответила категорическим отказом. По всей вероятности, ее совершенно не тянуло в те места, которые были связаны с ее не очень счастливым детством. Недаром даже все семейные фотографии того времени она хранила в коробке из-под обуви, пряча ее под собственной кроватью. Но я тоже упряма, а потому хочу докопаться до истины. Неужели все мои страхи и фобии носят генетический характер? И неприязнь к воде я унаследовала от мамы вместе с ее темными волосами и стройными ногами? Но самое главное – думаю, мне хотелось доказать Кэлу, даже сейчас, когда его уже нет в живых, что он не прав, когда полагал, что все наши страхи вечны и от них невозможно избавиться, как от следов перелома на кости. Да, кость срастается, но остается такая тонкая, как волос, линия, напоминающая о том, что перелом все же был.

И все же я могла сказать «нет».

Гиббс включил навигатор, Лорелея уселась на переднее сиденье рядом с ним, а мы трое, я и дети, заняли места сзади. На такой рассадке настояла я сама, когда узнала, что нам предстоит пересечь реку по мосту, чтобы попасть в Ледис-Айленд, район, где жил Гиббс. Я знала только, что его дом находится где-то на болотах и у него даже есть собственный причал рядом с домом. А еще я успела вычитать, что когда-то, еще до Гражданской войны, Ледис-Айленд славился своими огромными сельскохозяйственными угодьями. Между прочим, Лорелея называет Гражданскую войну как-то иначе. Она бы еще много чего понарассказывала, но я отключилась от ее разговоров, сосредоточившись на том, как она идет, направляясь к машине Гиббса, и как грациозно ступает на своих высоченных каблуках. Просто немыслимая эквилибристика какая-то.

Да, впереди у нас проезд по мосту. Когда я жила в Мэне, в самой что ни на есть материковой части страны, проблема мостов меня почти не волновала. Я мало куда ездила, а если и выбиралась куда-то, то всегда избирала самый дальний, окольный путь, но только бы не переезжать через мост. Но здесь, на Юге, вся суша представляется землей, отвоеванной когда-то у океана. Цепи островков, разделяемых солончаками, болотами, протоками, рукавами реки. И уж без мостов тут никак не обойтись. Это все равно что зимовать без снега в Мэне.

Прежде чем принять окончательно решение перебраться на жительство в Бофорт, я перерыла все книжки, оставшиеся мне в наследство от бабушки по маминой линии. После смерти мамы она перебралась к нам, чтобы вести хозяйство и присматривать за мною, пока отец летал. Бабушка умерла, когда я уже училась в колледже. Она была спокойной женщиной, тихой, в чем-то похожей на маму, но у нее был постоянно усталый и даже немного изможденный вид. А еще она панически боялась незнакомых людей, ее пугали любые новости, события и вообще все, что так или иначе было связано с проявлением эмоций. Тем более удивительным для меня было обнаружить в ее книжном собрании атлас дорог и путеводитель по Южной Каролине, изданный Американской автомобильной ассоциацией. За все те годы, что я знала бабушку, она ни единого раза не проявила интереса к тому, что простирается за пределами ее скромного мирка, затерянного на просторах Новой Англии. Мне даже стало стыдно после такого открытия. Получается, что я совсем не знала свою бабушку. И не сильно озаботилась в свое время, чтобы узнать ее получше, пока она была жива. Впрочем, бабушка и сама не очень-то стремилась к нашему сближению, всякий раз нетерпеливо отмахиваясь рукой от моих докучливых вопросов, если таковые у меня вдруг появлялись. Наверное, только после своего замужества до меня наконец дошла очевидная истина. Мы мало что знаем о тех людях, с которыми живем рядом.

Помню, я разложила карту штата Южная Каролина на своем кухонном столе и стала внимательно разглядывать ее, пытаясь представить себе, каким же может оказаться мое предприятие в реальности. Я водила пальцем по красным и синим линиям шоссейных дорог, пересекала мосты, пыталась представить себе, каково это мчаться, сидя за рулем машины, мимо необъятных океанских просторов, и чувствовала, как меня уже обуревает страх. В конце концов, я же дочь своей матери. Вот, к примеру… По ее собственному признанию, у нее никогда не было особых кулинарных талантов, и тем не менее изредка ей удавалось сразить всех, включая себя саму, своими кулинарными шедеврами, отмеченными печатью истинного гения от плиты. А все потому, что ее коробка с рецептами была забита подробными, пошаговыми, почти поминутными инструкциями приготовления даже самых простейших блюд. Эта коробка стала дорожной картой мамы на чужой для нее территории кухни. Что ж, судя по всему, моя дорожная карта будет служить мне путеводителем на еще более незнакомых территориях.

Я сидела неподвижно между Марис и Оуэном, рассеянно прислушиваясь к тому, о чем болтали Гиббс и Лорелея. Они рассуждали о рыбалке, как два знающих человека. Что и не удивительно. Ведь оба выросли на морском побережье. А Марис в это время бомбардировала Оуэна градом беспорядочных вопросов обо всем на свете. Пока он достойно выдерживал натиск и сыпал короткими ответами в виде самых разрозненных фактов, которые казались ему интересными. Или которыми ему просто хотелось поделиться с девочкой, чье внимание ему явно льстило. Я же, как только поняла, что мы уже движемся по направлению к мосту, уставилась в пол и принялась разглядывать яркие блестящие тесемки на шлепанцах Марис. Главное – не видеть, как мы станем пересекать мост.

Если бы я жила в этом районе, то без таких ежедневных путешествий по мосту мне бы было никак не обойтись. Но сегодня я была несказанно рада тому, что за рулем сидит Гиббс. В свое время психотерапевт показал мне несколько дыхательных упражнений, с помощью которых человек может подавить страх. Помощь психотерапевта понадобилась мне потому, что каждый день по пути домой мне приходилось переезжать через пусть и небольшой, но мост. Надо будет обязательно освежить в памяти все эти методики, порыться в своих старых записях (наверняка я сделала себе какие-то пометки), а потом снова попрактиковаться в тиши своей спальни. Вот уж не думала, что в Бофорте мне придется заняться аутотренингом снова. Впрочем, едва ли я привыкну к обилию здешних мостов, даже если стану ездить по ним каждый день. Но попробовать все же стоит. И тут я снова вспомнила Кэла. Сколько раз он твердил мне, что у меня ничего не получится. Вот я и докажу ему, что он ошибался и все у меня получится. Разве что одно… В этом я уверена. Никакая сила в мире не заставит меня проехать по мосту ночью, да еще в грозу.

– А вот и наш Вудс-бридж, – Гиббс слегка повернул голову в нашу сторону. – Жители Бофорта называют его просто Речным мостом. А еще «дорогой», соединяющей остров с морем. Мост – разводной.

– Как это? – Оуэн сильно подался вперед, даже ремень безопасности врезался ему в грудь.

– Там есть человек… оператор… он сидит за пультом управления. Когда требуется пропустить слишком высокое судно, которое не может пройти, не задев пролетов моста, оператор приводит в действие специальный механизм, с помощью которого мост разводится на две половинки в разные стороны, давая катеру или кораблю дорогу.

– Здорово! – восхитился Оуэн и стал пристально вглядываться вперед. Холодок пробежал у меня по спине, когда я представила себе, как мост начнет раздвигаться как раз в то время, когда мы окажемся посредине.

– Пожалуйста, следите за дорогой! – Кажется, последнюю просьбу я откровенно выкрикнула во весь голос. Это дошло до меня лишь тогда, когда я перехватила удивленный взгляд Гиббса в зеркальце заднего вида. Я тут же закрыла глаза и вжалась в спинку кресла, мечтая в эту минуту лишь об одном: немедленно стать человеком-невидимкой.

– А вы знаете, что в этом году август будет не совсем обычным? Целых пять пятниц, пять суббот и пять воскресений… Такое случается лишь один раз в восемьсот двадцать три года. Китайцы называют эти дни «карманами, полными серебра». Говорят, такой август сулит счастье, удачу и, вообще, все хорошее, – услышала я голос брата.

Оуэн говорил почти мне в ухо, но звуки, долетавшие извне, перекрывали его голос. Я услышала, как поиному зашуршали шины. Следовательно, мы уже начали преодолевать небольшой подъем, чтобы въехать на мост.

А вот уже загрохотали мостовые перекрытия под колесами нашей машины. Я судорожно уцепилась обеими руками за спинки передних сидений, словно утопающий, который хватается за соломинку. Визжали тормоза, мелькали мостовые пролеты, мы мчались по мосту на полной скорости, а я могла думать сейчас лишь об одном. А что, если тормоза откажут и машина пробьет своим кузовом ограждения и рухнет вниз? В эту бездну холодной воды, готовой сожрать тебя, словно дикое животное. Что спасет тогда? Дыши. Дыши. Наполняй свои легкие воздухом. Все хорошо. Все прекрасно.

– А знаете, – снова подал голос Оуэн, – когда играешь в «камень, ножницы и бумагу», то больше всего шансов выиграть у того, кто выбирает бумагу? Большинство ведь думают, что изобразить пальцами ножницы очень сложно. Поэтому выбирают камень. А бумага всегда покроет камень сверху.

Оуэн по-прежнему не отрывал взгляда от ветрового стекла и говорил так, словно размышляет вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Марис нетерпеливо подпрыгивала на своем сиденье, всякий раз ударяя меня по руке своей пляжной сумкой. Но я не отнимала руки. Пляжная сумка! Лучшее напоминание о том, что я нахожусь в Южной Каролине, что мы пересекаем по мосту реку Бофорт, что ярко светит солнце, а вода внизу теплая.

Чьи-то пальцы сжали мою руку, я подняла глаза и увидела, что Лорелея внимательно смотрит на меня, положив свою руку поверх моей. Мне стало неловко и я тотчас же выдернула руку. После чего снова откинулась на спинку сиденья и приготовилась к свободному падению.

Я облегченно вздохнула лишь тогда, когда мост наконец остался позади и машина поехала в сторону от реки, хотя я все еще ощущала ее близость всем своим естеством. Да, здесь от воды нигде не спрятаться и не скрыться. Она повсюду, она такая же неотъемлемая часть пейзажа, как небо. Гиббс встретился со мной глазами в зеркальце заднего вида, ободряюще кивнул головой и улыбнулся, словно хотел сказать: Молодец! Справилась. Я отвела глаза в сторону. Интересно, что ему наговорила Лорелея о моей маме? Скорее всего, она рассказала ему все. Нет, я не злюсь на нее за это. Даже хорошо, что она избавила меня от необходимости объяснять незнакомому человеку, почему есть вещи, которых я категорически не приемлю.

Дом Гиббса затерялся где-то в самом дальнем тупике пыльной дороги, обсаженной с двух сторон вековыми дубами, по которой мы сейчас рулили. Построек почти не видно, значит, соседей поблизости мало. Густые пряди мха свисают с крючковатых ветвей деревьев, которые то и дело перекрывали своими кронами солнце. Мимо промелькнул чей-то дом, портик которого все еще был увешан разноцветными новогодними гирляндами и лампочками. Но вот Гиббс свернул с основной дороги на проселочную без каких-либо опознавательных знаков и покатил вперед.

Не знаю, почему, но дом Гиббса меня поразил. Хотя не должен был бы. Типичный модерн середины прошлого века, просторный участок, и снова рождественские лампочки, на сей раз, крохотные и чистенькие, свисающие со сточного желоба на крыше одноместного гаража. Гиббс провел для нас короткую экскурсию по дому. Кухня по последнему слову моды, оснащенная всеми новейшими образчиками бытовой техники, гостиная с плоским телевизором во всю стену. Этот дом разительно отличался от того дома, в котором он вырос. Ничего общего! Скорее всего, это было сделано намеренно.

Корзинку с провизией мы оставили на кухне, решив, что сам пикник мы организуем прямо на причале, но чуть позже. После чего Гиббс повел нас к воде, где нас уже поджидала плоскодонка, очень уж дряхлая на вид.

– А она надежная? – спросила я, окинув подозрительным взглядом наше плавсредство.

Кажется, Гиббс обиделся.

– Более чем! – отрезал он. – Иначе я не планировал бы усадить сюда пятерых, то есть всех нас. Лодка, между прочим, наше фамильное достояние. Она принадлежала еще моему дедушке. Потом на ней плавал папа, а потом и мы с Кэлом, когда еще были детьми.

Имя Кэла заставило меня прекратить дальнейшее сопротивление, и я не стала озвучивать вслух свои прочие страхи, которые мешали мне с легким сердцем вступить на борт этой старой посудины. Я лишь придирчиво оглядела днище и стенки. Вдруг они все изрешечены дырками, которые оставило на них время.

Гиббс умелым маневром подогнал лодку к самому причалу. Я снова, уже в который раз, обильно смазала кожу солнцезащитным лосьоном. Мельком глянув на Лорелею, невольно позавидовала ей. Какая у нее атласная кожа, какой красивый и ровный загар. Воистину, поцелованная солнцем. И кажется, она совсем не потеет. Вон даже прическа на голове, несмотря на влажность, остается безукоризненной. Мягкой волной ее кудри рассыпались по плечам. Но ничего, подумала я даже с некоторым оттенком сладострастия. Очутись эта южная красотка в Мэне, быстро бы поняла, что и почем. Там бы у нее зуб на зуб не попадал от холода. Ведь у нас как? Стоит солнышку только закатиться, и температура тут же опускается ниже шестидесяти по Фаренгейту.

Гиббс раздал всем нам спасательные жилеты. Потом помог детям облачиться в них. А мне помогла надеть жилет Лорелея. Она туго затянула все лямки, чтобы в случае чего жилет не смог соскользнуть через голову, если я вдруг окажусь в воде и сумею удержаться на плаву. Впрочем, Гиббс еще и еще раз заверил всех нас, что ничего такого ни с кем из нас не случится ни при каких обстоятельствах. Во всяком случае, пока лодкой будет управлять он, как капитан нашего судна. Управившись со мной, Лорелея занялась уже своим жилетом. Я тоже стала помогать ей с застежками.

Я уже затягивала одну из последних лямок, ту, что на боку, когда она вдруг принялась негромко хихикать.

– Что-то не так? – спросила я.

– Передняя застежка все время отстегивается.

Я глянула на мачеху спереди и немедленно поняла, в чем суть проблемы. Слишком пышный бюст. Мы обе одновременно посмотрели на те две лямки, которые плотно обхватили ее талию.

– Да бог с ней, с этой застежкой! – нетерпеливо отмахнулась Лорелея. – Хватит с меня и тех двух, что на талии. Они наверняка удержат жилет на месте, да и сами не пролезут через мою грудь.

Я мгновенно покрылась краской. Ничего путного не приходило на ум в качестве ответной реплики. Разве что такое, от чего покраснеть можно еще сильнее. Но вот Гиббс осторожно, но решительно, отодвинул меня в сторону и сам занялся жилетом Лорелеи. Под его твердой рукой все пряжки тут же застегнулись и оказались на своих местах. Он действовал уверенно и ловко. Рука легко двигалась по поверхности жилета, нигде не задерживаясь даже тогда, когда он стал возиться с застежкой на ее груди. И хотя он врач-педиатр и занимается главным образом детьми, но я-то отлично знаю, что в годы учебы, да и после, уже как практикующий врач, он имел дело с пациентами обоих полов, различных возрастов и с различной степенью обнаженности. А потому я предпочла отвернуться, удивляясь самой себе. И с чего бы это мне злиться на Гиббса? Ясно же как божий день, что во всем виновата Лорелея. На нее мужчины слетаются словно мухи на мед. Главное достижение всей ее жизни – уметь охмурять представителей сильного пола. Всех без исключения. Вначале мне показалось, что, возложив вину на Лорелею, я почувствую себя лучше. Куда там! Настроение все равно уже было испорчено.

Кстати, я заметила, что она успела переобуться. И вместо высоченных шпилек надела босоножки без каблуков. И слава богу! Значит, не надо будет волноваться, что она своими пышными телесами рухнет в воду, зацепившись за что-нибудь ненароком. Первым на лодку вскарабкался Оуэн, Гиббс в это время придерживал лодку руками, обеспечивая ее устойчивость. Мальчик уже стал пробираться к задней скамье, но в это время Марис, стоя у самой кромки борта, громко откашлялась и, скрестив руки на груди, бросила на Оуэна выжидательный взгляд сквозь свои солнцезащитные очки.

– Оуэн! – укоризненным голосом окликнула Лорелея сына и тоже посмотрела на него многозначительно.

Мальчик тяжело вздохнул и, повернув назад, протянул руку девочке. Марис, несмотря на свою хрупкость, была сильной и ловкой. Тут и слепому было бы ясно, что она может залезть в лодку без всякой посторонней помощи. Я отвернулась от брата, чтобы спрятать свою улыбку, и увидела, что это же проделали Гиббс с Лорелеей.

Следующей в лодку полезла Лорелея. Ее с двух сторон поддерживали Гиббс и Оуэн, но все равно ее повело и держалась она неуверенно, что меня удивило. Ведь южанка же. С детства привыкла к лодкам. Гиббс крепко держал ее за руку, вцепившись в нее почти железной хваткой, и отпустил руку только тогда, когда Лорелея села.

– Спасибо! – поблагодарила его мачеха и одарила ослепительной улыбкой.

Гиббс повернулся ко мне и замер в нерешительности, явно не зная, с какой стороны ко мне подойти, чтобы помочь сесть в лодку.

– О, не беспокойтесь! Я сама, – сказала я, хотя в душе была совсем не против посторонней помощи. Но просто мне не хотелось становиться объектом его усилий сразу же после Лорелеи. Будто он не видит, какие мы с ней разные. Ведь достаточно только взглянуть на нас, чтобы понять это.

Я решительно двинулась вперед, но он, словно не услышав мой отказ, протянул руку.

– Не глупите, ладно? Мы уже столько всего преодолели, добираясь к нашей цели… Обидно будет, если прогулка закончится, не успев начаться. Еще до того, как мы отчалим от берега…

– Так почему бы нам и в самом деле… – начала я с твердым намерением прекратить этот балаган и немедленно вернуться домой и замолчала, вспомнив о своем обещании, которое дала детям. Так же молча вложила свою руку в руку Гиббса и страшно удивилась, обнаружив, что вторую руку крепко ухватил Оуэн, поддерживая меня с противоположной стороны.

Лодка слегка качнулась, и я мгновенно потеряла равновесие. Мне даже показалось на какую-то долю секунды, что я сейчас перевернусь вверх тормашками. Но Гиббс не ослабил свою хватку до тех пор, пока я не села.

– Все в порядке? – коротко поинтересовался он у меня.

Я молча кивнула, стараясь держаться уверенно. Но промолчала, ибо дрожащий от испуга голос выдал бы меня с головой.

Сам Гиббс уселся в задней части лодки рядом с румпелем и пару минут выжидательно наблюдал за тем, как мы устраиваемся на своих местах. Но вот сердце мое успокоилось и стало биться ровнее, и я услышала звуки, которыми полнятся окружающие нас болота. Странные, ни на что не похожие звуки, издаваемые десятками невидимых существ. Какое-то щелканье, уханье, потрескивание… Почему-то я вдруг вспомнила про террариум Оуэна. А интересно было бы поймать пару-тройку местных насекомых. Но для этого надо как минимум оторвать руки от бортов лодки, в которые я вцепилась сразу обеими руками. А потом еще нужен трал для того, чтобы пропустить через него воду и пошарить по дну в поисках необычных растений и насекомых.

– Может, нам повезет увидеть дельфина! – крикнул Оуэн.

Господи, помилуй, взмолилась я мысленно. Никаких дельфинов. Но опять же промолчала, крепко держась руками за борта. А вдруг кому-нибудь сейчас придет в голову мысль сигануть прямо в воду? Возьмет и прыгнет, а заодно и лодку перевернет.

– Или даже живого крокодила! – с не меньшим энтузиазмом прокричала в ответ Марис.

Я немедленно спрятала руки.

– Крокодила?! – воскликнула я не своим голосом.

– Не волнуйтесь, Мерит! – поспешил успокоить меня Гиббс. – Если мы их сами не затронем, они нас тоже не тронут.

Голос его звучал спокойно и уверенно. Вот таким голосом он наверняка беседует со своими маленькими пациентами перед тем, как сделать им укол.

– Но если увидите маленьких крокодильчиков, то надо держаться от них подальше, – авторитетно заметила Марис. – Ведь там, где есть малыши, наверняка рядом и их мамаши.

Я затравленно глянула на причал, прикидывая, смогу ли я без риска для жизни запрыгнуть на него обратно. Но тут я вспомнила Кэла и, перехватив насмешливый взгляд Гиббса, уверенно расправила плечи.

– Готовы? – обратился ко всем нам Гиббс, ожидая, что мы кивком головы подтвердим свою готовность. После чего включил двигатель. Послышался резкий, дребезжащий звук. Но вот мотор заработал ровнее и тише, что-то, похожее на негромкую барабанную дробь или монотонный гул. Вскоре я уже привыкла к этому гулу и перестала замечать его, тем более что он ничуть не заглушал музыку окружающих болот.

Первое, что я почувствовала и заметила, – это, конечно, запах. Тот самый, который так поразил меня, когда я впервые вместе с мистером Уильямсом вступила во двор дома Хейвардов. Так пахнет болотная грязь, объяснил он мне. Как же он называл ее? Пыхтящая грязь? Или пыхтящий ил? Такой специфический запах зелени и земли с привкусом солоноватой морской воды. Для меня совершенно чужой, экзотический запах, почти неприятный, но странным образом притягивающий к себе и даже немного опьяняющий. Ничего подобного я не встречала дома, в Мэне.

Но вот лодка выплыла в более широкий рукав. Высокие заросли травы, сквозь которые мы продирались только что, отступали от бортов лодки все дальше и дальше, по мере того как мы приближались к чистой воде. Однако Гиббс сдержал свое слово. От большой воды мы держались на приличном расстоянии. Почти всегда рядом с берегом. Намытые груды песка по обеим берегам реки были похожи издали на подводных пресмыкающихся, которые вдруг пробились наружу из глубины болот и теперь нежатся на раскаленном солнце, подставляя ему свои покрытые солью спины. И каждые шесть часов и шесть минут их со всех сторон омывают волны прилива и отлива.

Никогда не видела подобных пейзажей раньше. В них все построено на контрастах. Вроде голо и пустынно, и одновременно пышная, буйная растительность, куда ни кинь взгляд. Вроде преобладает лишь один зеленый тон, но какое немыслимое количество оттенков и полутонов. Ежесекундно меняющийся ландшафт, и при этом все вокруг застыло в своей неподвижности, за исключением ритмичных волн прилива и отлива.

– Это – мое самое любимое место на земле! – сказала Марис. – Ни за что на свете не уеду отсюда. Никогда!

Последние слова она проронила почти тихо, как обычно говорят в церкви, боясь потревожить покой святого места.

– А пляжи здесь есть? – поинтересовался у Гиббса Оуэн. – Или все одна трава?

Гиббс глянул на меня, потом на Оуэна.

– Есть. Но пляжи мы пока отложим… до следующей прогулки. Напомни мне, чтобы я свозил тебя на Охотничий остров. Подростком я проводил там дни и ночи. Там, кстати, есть маяк. И смотрители даже позволяют забраться наверх.

Задумчивая улыбка осветила лицо Гиббса. Наверняка вспомнил что-то приятное, подумала я. Ясное дело, что! Пиво, музыка, девочки… очень даже хорошо могу себе представить, чем он там занимался в юном возрасте. Впрочем, как и все его сверстники. Гонял мяч по полю, нырял с головой в океан. Легко вообразить себе, каким бесшабашным ребенком был Гиббс. Из тех, про кого говорят «сорвиголова», кто вырос рядом с водой и на воде, для кого загар – это само собой разумеющаяся вещь, как и выцветшие на солнце добела волосы или ночи, когда можно поплавать нагишом. А вот Кэла я почему-то не могу себе представить таким. Как ни пытаюсь, а не могу!

– Мне здесь нравится, – негромко сказал Оуэн. – Здесь совсем не так, как у нас дома, на озере Ланье. Такое впечатление, что у всех этих деревьев, что вокруг нас, нет никаких шансов вырасти высокими.

Гиббс замедлил ход, мотор низко заурчал.

– В какой-то степени так оно и есть. В здешних местах выживают лишь самые сильные растения. Те, которые смогли приспособиться к окружающему климату, к природе, с которой они ведут непрестанную борьбу за свое существование. Ведь совсем не просто находиться в воде полдня, а вторую половину жариться на раскаленном солнце. Обычные растения таких перепадов температур попросту не выдержали бы и погибли.

Оуэн задумался, сосредоточенно нахмурив лоб.

– Да, – согласился он с Гиббсом после минутного раздумья. – Но, с другой стороны, ведь это самые обычные растения. Просто они научились жить в необычных условиях. Что ставит их в один ряд с самыми выносливыми растениями на земле. Вот потому все они – супер! Это точно.

– Согласен! – ответил ему Гиббс и подключил скорость. – Хотя примеры такой выносливости можно найти и среди других растений. И среди животных тоже… И среди людей.

Гиббс пристально смотрел перед собой, но мне показалось, что последняя реплика была адресована непосредственно мне. Я снова вспомнила Кэла. Как могут два брата, выросшие и воспитанные в одном доме, быть такими разными. И вот результат. Один, поборов все и вся, выжил, а второй – нет.

Однако вскоре я начисто забыла о флоре и фауне, заселившей местные болота, и перестала обращать внимание на стрекотание мотора. Ибо мы наконец выплыли непосредственно на саму реку. Я была поражена открывшейся мне картиной. Как легко и непринужденно земля уступает место воде, как болотистые топи сменяются плавным течением реки, омывающей многочисленные островки и отмели. Никакого сравнения с береговой частью Мэна, какой она сохранилась в моей памяти. Отвесные гранитные скалы, о которые с шумом разбиваются ледяные волны, накатывающие на берег. Атлантическое побережье в моем родном городе всецело находится во власти северных ветров и холодной воды. Его суровый облик сформировался под влиянием этих разрушительных стихийных сил, столетиями шлифующих неприступные глыбы гранита. А вот здешние места, подернутые изумрудными болотными водорослями, среди которых с важным видом разгуливают длинноногие птицы, они похожи на райский уголок, перенесенный сюда, на землю, откуда-то сверху чьей-то ласковой и доброй рукой.

Перемена в освещении заставила меня поднять глаза вверх, и из моих уст непроизвольно сорвался восхищенный вздох. Лазурный небосвод, солнце, сияющее прямо над нашими головами. Его золотистый нимб переливался и искрил, вызывая еще большее изнеможение, чем даже жара. Я попыталась облечь свои ощущения в слова, сказать что-то путное и имеющее смысл. Несколько раз открывала рот и тут же снова закрывала, не в силах произнести и звука. Словно язык к небу прирос.

– А небо здесь совсем другое, – выдавила я из себя наконец. Глупость, конечно. Ведь я силилась сказать совсем другое. Я хотела сказать, что оно здесь такое огромное, это небо. Но при этом совсем не похоже на небо в его традиционном понимании и восприятии.

Я снова обвела глазами окружающий меня пейзаж. Лодка медленно двигалась вперед, оставляя за собой кильватерный след, убегавший назад к болотам и теряющийся среди густой зелени, словно приглаженной сверху каким-то аккуратистом. А на горизонте впереди вода и небо уже слились друг с другом, образовав единое целое.

– Вот она, водная ширь во всей ее необъятности и во всем ее великолепии, – негромко обронил Гиббс.

– Согласна! – выдохнула я, даже не успев подумать. И тут же поняла, что только что Гиббс озвучил мои собственные мысли, найдя для них самые подходящие слова. Впрочем, никак нельзя, чтобы он об этом догадался.

Оуэн хлопнул его по руке, потом разжал свою ладонь и предъявил всем нам раздавленного комара. Потом сунул руку в воду и смыл его с ладони. Я увидела, как Лорелея отмахивается от насекомых с помощью ивового прутика, а Марис пустила в ход свою пляжную сумку. Но кажется, именно я и брат стали наиболее притягательными объектами для этих зловредных кровопивцев. Я хлопнула себя по лодыжке, где уже остался крохотный кровавый след от укуса.

– А у вас в Мэне есть комары? – спросил у меня Оуэн.

– Еще сколько! Комар, можно сказать, – это неофициальный символ нашего города.

Мальчик широко улыбнулся.

– Папа говорил то же самое про Джорджию.

– Тогда в Южной Каролине таким символом может вполне стать крохотный жучок пальметто, – бросил Гиббс и взялся за румпель, круто развернув лодку влево. Нас обдало фонтаном брызг, и я тут же стала искать глазами, за что уцепиться, чувствуя, как сердце снова уходит в пятки.

– Прошу прощения, – повинился Гиббс за свой неожиданный маневр, и голос его действительно был полон раскаяния. – Полагаю, нам пора вернуться в док и перекусить.

Я согласилась кивком головы, несколько смутившись, когда обнаружила, что прижимаю руку к сердцу. Я отвернулась, и в этот момент взгляд мой зацепил птицу с алебастрово-белым оперением. Она неподвижно стояла в воде на своих длинных черных ногах. Казалось, она не смотрит на нас, и ее грациозная головка тоже застыла неподвижно. Но я понимала, что птица все равно каким-то образом фиксирует наше присутствие. Наверное, так видят люди в темноте. Роскошное белоснежное оперение хвоста придавало птице просто неотразимый вид. Я затаила дыхание, разглядывая красавицу. Жаль будет, если она сейчас сорвется с места и улетит прочь.

Эта незнакомая мне птица воплощала в себе одновременно и красоту, и силу, и грацию, и независимость. Впервые за все время прогулки я подумала, что поступила правильно, согласившись на путешествие по воде. И даже плоскодонка Гиббса больше уже не пугала меня. Ведь именно благодаря ей я и сумела увидеть такое чудо природы, приобщиться к волшебному миру фауны, которая обитает в этих красивейших местах. Каждая травинка, увенчанная золотистым хохолком, тянущаяся вверх из болота, каждая сладкоголосая птичка, издающая свои трели в зарослях камыша, необъятные водные просторы, все они были подобны тончайшим нитям из паутины, оплетающими мое израненное сердце. Я стала наблюдать за тем, как птица одним энергичным и точным движением опустила свой оранжевый клюв в воду и тут же извлекла из воды рыбешку. Лодка тихо скользнула мимо птицы, пока она занялась своей трапезой, а мне захотелось поаплодировать находчивости и уму этого прекрасного создания.

– Большая белая цапля, – пояснил мне Гиббс. – Обычно птенцы у них вылупляются на свет где-то в июне. Значит, здесь поблизости есть гнездо. Вот вернемся через месяц сюда, и вы сами услышите, как пищат малыши, требуя пищи. Они издают очень смешные звуки, похожие на крики «Мне! Мне! Мне!».

– Не может быть! – воскликнул Оуэн, запрокидывая голову назад в тот самый момент, когда гигантская птица расправила крылья и взмыла ввысь, пролетев над нами так низко, что стало слышно, как трепещут в воздухе ее перья, похожие на тончайшие струйки дыма. Само воплощение элегантности и царственного величия. Нет, все же ни один рукотворный летательный аппарат никогда не сравнится по своей красоте и изяществу с полетом птицы.

– Точно, точно! – поддержала Гиббса Марис. – Я сама слышала. Вот приедем сюда с тобой в следующий раз и послушаем вместе.

– Хорошо! – неуверенным голосом пробормотал Оуэн. Я увидела, что у него даже уши мгновенно стали пунцовыми, явно уж не от солнца. Мы встретились глазами с Лорелеей и обменялись понимающими улыбками, но тут я вовремя вспомнила, что это за женщина, Лорелея, насупилась и отвела глаза в сторону.

Гиббс причалил к берегу, и все мы кое-как выбрались на сушу, обойдясь без потерь. Гиббс подал руку мне, и я, крепко ухватившись за нее и стараясь не смотреть вниз на узкую полоску воды, отделявшую причал от лодки, распрямила ноги и перепрыгнула разверзшуюся подо мной пропасть, едва сдерживаясь от того, чтобы не издать победный клич, когда мои ноги опустились на деревянный помост дока.

– Миссис Хейвард! Взгляните! И у меня тоже такой есть!

Я повернулась к Марис, которая закатала вверх одну штанину и продемонстрировала мне внушительный шрам на коленке. Я глянула на свою ногу, туда, где заканчивались шорты и где виднелся длинный, не менее шести дюймов, рубец. С каждым годом он становился светлее и светлее, уходит краснота, разглаживается кожа, но все же он никогда не исчезнет полностью. Как ни странно, я была этому только рада. Потому что есть такие проступки, для которых недостаточно кратковременного наказания.

– Я неловко спрыгнула с лошади и упала. А откуда шрам у вас?

Невинный вопрос маленькой девочки. Конечно же, она не имела в виду ничего такого. И обидеть меня не хотела. А потому я не должна злиться на нее. Но я почему-то разозлилась, и внезапно к тому же. Потому что вопрос Марис напомнил мне о том, почему я так панически боюсь воды и почему так упорно сопротивлялась, не желая участвовать в этой прогулке. Злость накрыла меня с головой, отодвинув куда-то в сторону все те прекрасные впечатления, которые оставило у меня наше путешествие по воде.

Марис продолжала внимательно разглядывать меня сквозь голубые солнцезащитные очки. Я постаралась взять себя в руки и ответить спокойно.

– Это был несчастный случай. Мне было двенадцать лет. Словом, все случилось очень давно.

Я ощутила взгляд Гиббса, но сделала вид, что не замечаю его, всецело сосредоточив свое внимание на распутывании пряжек и застежек своего спасательного жилета. А потом стала помогать детям разобраться уже с их жилетами. Гиббс и Лорелея направились в дом, чтобы забрать из кухни корзинку с провизией для нашего пикника.

Когда Лорелея расстелила веселенькую скатерть в красно-белую клетку прямо на деревянных досках помоста и возле самой воды, я уже была почти готова потребовать обратно свой спасательный жилет. Зато все остальные отнеслись к такому выбору места как к чему-то само собой разумеющемуся, поэтому и мне пришлось держать рот на замке. Правда, мысленно я все же прикинула вероятность того, что из зарослей на нас вполне может прыгнуть крокодил, но тоже промолчала, не став пугать (или смешить) остальных.

Все начали помогать Лорелее распаковывать корзину. Доставали порции, аккуратно замотанные в пластик, и выкладывали прямо на скатерть. Я занялась тем, что стала снимать пленку с продуктов, а потом и крышки с банок и бутылок, как вдруг Лорелею снова повело в сторону и она едва не рухнула на меня. Поскольку мы обе сидели на корточках, то я не потеряла равновесие и смогла вовремя подхватить ее. Несмотря на макияж, лицо Лорелеи стало белым как мел, а кожа покрылась испариной.

– С вами все в порядке? – спросила я у нее, понимая, что если бы меня не было рядом, то она наверняка рухнула бы в воду.

К нам быстро подскочил Гиббс, взял ее за руку и стал считать пульс. Мы все молча наблюдали за этой сценой.

– Думаю, ей лучше всего побыть сейчас где-нибудь в тенечке. Отведу ее в дом. Там попрохладнее, дам воды, а потом уложу на диван. Пусть полежит немного.

Гиббс повернулся к Оуэну.

– Не волнуйся, Роки. С мамой все будет в полном порядке.

Глупо, но в эту минуту я почувствовала прилив благодарности к Гиббсу за то, что он не преминул успокоить и подбодрить сына Лорелеи.

Сама же Лорелея с трудом переставляла ноги, и ближе к дому Гиббс взял ее на руки. Подхватил словно пушинку и понес вперед. Ее длинные пальцы с ярким маникюром безвольно свесились с его плеч. Я тут же отвернулась и стала разглядывать яства, разложенные на скатерти, словно хотела побыстрее стереть из памяти только что увиденную картинку.

Когда Гиббс снова присоединился к нам, мы трое были заняты тем, что накладывали себе закуски на тарелки.

– Как она? – поинтересовалась я, довольная тем, что мне удалось задать вопрос нейтральным тоном.

– С ней все будет в полном порядке. Просто лекарства, которые принимает Лорелея, приводят к сильному обезвоживанию организма. Что, в свою очередь, может вызвать тепловой удар, особенно если долго находиться на солнце. Лорелея выпила целый стакан воды, и ей сразу же полегчало. Я завел будильник, встроенный в духовку. Через час он ее разбудит.

– Вот и хорошо, – сказала я, недоумевая, почему он избегает встречаться со мной глазами.

Гиббс уселся на плед рядом со мной и радостно потер руки.

– Итак, кто из вас желает арбуза?

– Я! Я! – дружно закричали дети. Их руки и лица были перемазаны майонезом, оставшимся от уже съеденных бутербродов. На верхней губе у каждого отпечатались желтые полумесяцы от бутылок с лимонадом.

Я глянула в корзинку, но она была пуста.

– Что вы ищете? – поинтересовался у меня Гиббс.

– Ножи и вилки. А как иначе мы будем есть арбуз?

Дети рассмеялись. Я увидела, что Гиббс тоже с трудом сдерживается от смеха.

– Вы что, впервые будете есть арбуз? В детстве никогда не соревновались, кто дальше выплюнет арбузную семечку?

Я попыталась вспомнить, потом отрицательно покачала головой.

– Не помню… В наших магазинах, конечно, продавались арбузы, но не могу вспомнить, чтобы я когда-нибудь их ела. И те арбузы, которые продавались у нас, никогда не были такими красными, как этот. Одно могу сказать с полной уверенностью: никогда в жизни я не плевалась семечками, случайно или преднамеренно.

Опять сморозила очередную глупость, подумала я про себя, перехватив их недоуменные взгляды. Но что такого я сказала? Солнце приятно щекотало кожу. Вот я сижу на маленькой пристани среди сплошных болот, и никому нет дела до того, что я нахлобучила на голову какую-то старушечью шляпу с развевающимися полями, что на моей физиономии уже по меньшей мере три слоя солнцезащитного лосьона и что я впервые за долгие-долгие годы решилась напялить на себя шорты.

Кажется, Гиббс правильно истолковал мое смятение. Точными движениями заправского хирурга, демонстрирующего какой-то прием своим студентам, он развернул кусок арбуза и предъявил его нам на вытянутой руке, словно только что завоеванный приз. Потом слегка подался вперед и впился в его мякоть как раз посредине куска. Сок мгновенно брызнул наружу и потек по обеим рукам и по кожуре.

– Ничего не поделаешь, Мерит! По-другому с арбузами никак не справиться. – Он сложил губы трубочкой и выплюнул семечку изо рта.

Я как завороженная проследила за траекторией ее полета. Семечка упала в воду довольно далеко от берега.

– Отличный плевок, доктор Хейвард! – совершенно искренне восхитился Оуэн, видно, выставив ему пять баллов по пятибалльной системе.

Гиббс вскинул руку вверх с видом триумфатора, а потом легонько погладил ладошку Марис своими слипшимися от сока пальцами.

– Настоящий талант, – коротко прокомментировала я, в глубине души все еще надеясь, что меня все же освободят от участия в подобных соревнованиях.

– Благодарю вас, мэм! – церемонно раскланялся Гиббс. – Между прочим, когда я был еще подростком, то три года подряд становился чемпионом по дальности плевания арбузных семечек на нашем Фестивале на воде.

– Наверняка именно сей факт, включенный в ваше резюме, и способствовал тому, чтобы вас приняли на медицинский факультет. А что случилось на четвертый год? Повзрослели? Или потеряли пару зубов на соревнованиях?

Веселые искорки в глазах Гиббса моментально потухли. Он бросил отрешенный взгляд на свой кусок арбуза, даже не обратив внимания на то, как обильно сочится из него сок, падая прямо на скрещенные ноги.

– Нет. Зубы остались при мне. Кэл уехал, и я как-то сразу утратил всякий интерес к Фестивалю на воде. Больше я в нем не участвовал.

– Обожаю Фестиваль на воде! – воскликнула Марис, не замечая внезапно воцарившегося вокруг напряжения. – Он проходит раз в год, в июле. Там всякие разные игры, аттракционы, много музыки… И столько всякой вкуснятины… – Девочка повернулась к Оуэну. – Ты можешь пойти на фестиваль вместе со мной и моими родителями. Мы каждый год туда ходим. Потому что папа обязательно должен участвовать в регате… Хотя он ни разу еще не выиграл гонки. Но папа говорит, что надо же кому-то быть и последним. Вот это он и есть!

Оуэн молча кивнул головой. То ли он не был вполне уверен, что ему следует что-то ответить, то ли вопрос его участия в Фестивале в составе семьи Марис можно было считать уже делом решенным, не требующим дополнительных согласований.

Гиббс вручил ему порцию арбуза, следующую вручил Марис. Наконец очередь дошла и до меня. Он протянул мне кусок с таким видом, будто вызывал на поединок. Делать было нечего. Пришлось принимать вызов. И хотя всеми фибрами души я в этот момент жаждала лишь одного: заграбастать стопку салфеток, которые предусмотрительно уложила в корзину Лорелея вместе с продуктами и к которым, кстати, пока еще никто не притронулся, и выплевывать семечки туда, но надо было идти ва-банк. Я впилась зубами в арбузную мякоть и тут же закрыла глаза от восхищения. Необычная сладость разлилась во рту.

Я жевала молча, наслаждаясь каждым кусочком и медленно прожевывая мякоть во рту, пока там не остались лишь несколько плоских семечек. Поскольку все ждали от меня продолжения представления, то я переместила семечки поближе к губам, а потом начала выплевывать наружу по одной. Само собой, ни один мой плевок не перекрыл результатов Гиббса. Но для первого раза получилось в общем-то неплохо. Я с готовностью протянула руку за вторым куском.

Моя победная улыбка сбежала с лица, когда я вдруг заметила чуть поодаль от нас мужчину, стоявшего на небольшом клочке суши прямо возле самой кромки болота. На нем была бейсболка с логотипом команды «Атланта Брэйвз», джинсовые шорты и белая майка. Вот он сделал шаг, потом другой, медленно пробираясь к воде и при этом размахивая чем-то перед собой. Он подошел ближе, и стало понятно, что он держит в руках металлоискатель.

Гиббс откинулся на спину, заложив руки за голову.

– Вы даже не представляете, сколько всяких сокровищ хранят в себе наши болота. Что и не удивительно. Прибой много чего сюда заносит. А уж после большого шторма или урагана на дне можно отыскать что угодно. Моему брату как-то на Рождество тоже подарили металлоискатель. Так с тех пор он с ним практически не расставался. Мы вместе с ним все время искали сокровища.

– Вот здорово! – воскликнул Оуэн и задрал голову к солнцу. Я заметила, что кончик носа у него уже покраснел. – И что-нибудь нашли?

Гиббс устремил свой взгляд на незнакомца.

– Много чего. Главным образом хлам. Банки из-под пива, открывалки для бутылок, колпаки на колесные диски, всякую такую ерунду. Но иногда попадалось и кое-что стоящее. – Гиббс замолчал и стал морщить лоб, пытаясь вспомнить, что же стоящее они с братом выловили из болот. – Однажды мы нашли пулю времен Гражданской войны. Помню, мы так обрадовались… Поволокли свою находку в антикварную лавку, что на Бей-стрит. И антиквар подтвердил нам, что да, пуля действительно относится к периоду Гражданской войны.

– А вы еще храните ее?

Гиббс отрицательно мотнул головой.

– Нет. Ее забрал себе Кэл. Не знаю, что стало с пулей потом.

Я перевела свой взгляд с искателя сокровищ на Гиббса. Что-то он зацепил своими словами в моей памяти.

– А что еще интересного вам удалось найти? – спросил Оуэн и выжидательно подался вперед, обхватив руками колени, которые тоже заметно покраснели. Я уже приготовилась посоветовать ему смазать их солнцезащитным кремом, но Гиббс опередил меня, заговорив первым:

– Детали самолета. Какой-то болт, с куском оторванного металла на нем. Вначале мы даже не поняли, что это такое. Снова побежали к антиквару. Вот он и сказал нам, что, скорее всего, это какая-то деталь самолета. А еще сказал, что в пятидесятых годах прошлого века какой-то самолет потерпел крушение в наших местах. Вот, должно быть, нам и попалось что-то из его останков.

– А можно нам взглянуть на эту деталь? – немедленно поинтересовался Оуэн, уже изначально включив в число экскурсантов и Марис, которая тоже слушала откровения Гиббса с широко распахнутыми глазами.

– К сожалению, и этой детали у меня тоже нет. Болт забрал себе Кэл и спрятал вместе с пулей в коробку из-под обуви, которую всегда держал у себя под кроватью. Наверное, перед своим отъездом он выбросил все эти детские сокровища.

– Ничего он не выбросил! – вмешалась в разговор я, чувствуя, как у меня пересохло в горле. – Он хранил их у себя до последнего дня.

Я вспомнила, как обнаружила коробку из-под обуви у себя дома в шкафу уже после гибели Кэла. Он никогда при жизни не заводил со мной разговор об этой коробке или о ее содержимом. И я уже приготовилась загрузить ее в те пакеты, которые предназначались для передачи в какую-нибудь благотворительную организацию. Но в самый момент, уже перед самым моим отъездом в Бофорт, я снова извлекла эту коробку на свет божий и взяла с собой, как одно из немногих напоминаний о покойном муже.

– Я привезла эту коробку сюда. Вернемся домой, и я покажу ее тебе.

Последние слова были адресованы Оуэну.

Все трое уставились на меня ошарашенными глазами, заставив вспомнить, где я нахожусь и что делаю. Я отложила свой недоеденный кусок арбуза в сторону, взяла в руки салфетку и чистую тарелку.

– Пойду отнесу что-нибудь перекусить Лорелее. Уверена, когда она проснется, у нее появится аппетит.

Гиббс отрезал солидный ломоть от одной из четвертинок арбуза и положил его на тарелку. Наши взгляды встретились. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, словно думали об одном и том же. Вспоминали Кэла, который мальчишкой охотился на болотах вместе со своим младшим братом в поисках спрятанных там сокровищ.

Но когда я уже шла к дому, неся тарелку с закусками для Лорелеи, то думала совсем о другом. О том, какое чудное по своей красоте то место, в котором родился и вырос Кэл. А еще о том, почему так много значили для него эти вещицы, что он даже решил взять их с собой, когда уезжал. Старая пуля и крохотный обломок потерпевшего крушение самолета.

Глава 14. Лорелея

Лорелея почувствовала, как туго натянута кожа на ее лице. Верный признак того, что она пробыла на солнце слишком долго. Мама всегда скептически относилась ко всем солнцезащитным средствам и постоянно говорила ей, что единственный способ уберечь кожу от морщин – это как можно меньше времени проводить на солнце. А лучше всего вообще избегать его. Однако в детстве, да и потом, в ранней юности, она, конечно, пропускала советы мамы мимо ушей, энергично намазывала себя всякими кремами для загара, стараясь загореть дочерна. И только когда она сама уже стала мамой, Лорелея наконец стала прибегать к помощи всяких солнцезащитных средств. Теперь она уже не гонялась за шоколадным загаром, скорее наоборот. А уж лицо и вовсе оберегала от попадания прямых солнечных лучей. Пусть тело загорает, как ему хочется. Но только не лицо! В конце концов, для придания коже лица нужного атласного оттенка существует макияж.

Но сегодня ей нужно было снова почувствовать на себе солнце, и не только на теле, но и на лице тоже. Эта потребность была столь острой, что она даже вспомнила, как во время беременности буквально сходила с ума, так ей хотелось жареных пикулей и пончиков с заварным кремом. Вдруг в солнечных лучах заключена особая исцеляющая сила, которая так необходима ей и ее телу сегодня и которой у нее самой, к сожалению, нет. Что не помешало ей мысленно сформулировать еще одну заповедь для своего сына, которую чуть позже она обязательно запишет в Тетрадь умных мыслей. Ежедневно защищай себя от прямого воздействия солнечных лучей. За исключением тех случаев, когда ты действительно хочешь почувствовать солнечное тепло на своей коже.

Лорелея оперлась на край кровати и махнула рукой в сторону стенного шкафа, обращаясь к Гиббсу.

– Мерит сказала, что все коробки в шкафу – ваши. Можете забирать их, когда хотите. А все, что приготовлено на выброс, мы сложили вон там.

Она указала на угол своей комнаты, где тоже стояла стопка коробок.

После того как они отвезли Марис и вернулись к себе, Лорелея буквально заставила Гиббса зайти в дом и выпить стакан холодного сладкого чая. Она затылком почувствовала, как недовольно буравит ее глазами Мерит, но все равно радушно улыбнулась Гиббсу, когда тот ответил согласием. Конечно, она понимала. Все устали и даже разомлели от жары. Всем хочется немедленно в душ. А вот лично ей не хотелось, чтобы этот день кончался. Давно она уже не видела сына таким беззаботным и счастливым, не слышала его громкого жизнерадостного смеха. Кажется, впервые за долгое время он почти не скучал об отце. А потому пусть этот благословенный день длится и длится без конца, чтобы Оуэн смог запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

Гиббс снял с полки одну из коробок. И Лорелея невольно залюбовалась игрой его мускулов под рубашкой. Если Мерит не начнет в ближайшем будущем замечать все достоинства этого мужчины, то Лорелея лично поведет падчерицу к окулисту, чтобы тот проверил ее зрение.

Но вот Гиббс снял с коробки крышку и заглянул внутрь. А потом извлек оттуда какую-то игрушку.

– Вау! Уже забыл, когда видел эту игру в последний раз.

Устав стоять на одном месте, Лорелея лишь изогнула слегка шею, чтобы разглядеть, что именно поразило Гиббса в коробке, которую он слегка наклонил в ее сторону.

– «Морской бой», – прочитала она вслух. – Только слышала про эту игру, но никогда не играла сама. Интересная игра?

– Она может быть даже очень интересной, но при одном условии. Когда ваш соперник умеет проигрывать, а не швыряет все в разные стороны при первом же потопленном корабле из его эскадры.

Гиббс принялся внимательно разглядывать крышку, потом стал машинально играть указательным пальцем с оторванным куском скотча, которым был заклеен один из углов коробки.

– В детстве мы часто играли с Кэлом в «Морской бой».

Он отложил коробку в сторону и взялся за следующую.

– А вот еще одна военная игра для детей. Называется «Стратего». А вот эта игра уже на развитие логического мышления: «Улики». Чистая классика, и та и другая.

Гиббс взглянул на Лорелею.

– Я хотел отдать эти игры детям, но подумал: а вдруг ими заинтересуется Оуэн? Будет чем заняться в ненастную дождливую погоду.

– Спасибо, Гиббс. Оуэн будет на седьмом небе от счастья. Может, Мерит тоже захочет сыграть с ним когда-нибудь. – Лорелея прикусила нижнюю губу, прикидывая, стоит ли задавать Гиббсу вопрос, который уже крутился на кончике ее языка. Но вот слова сами собой сорвались с ее уст: – Как вам кажется, Мерит хорошо ладит с Оуэном? По-вашему, она испытывает к нему хоть какую-то привязанность?

Лорелея увидела, как дрогнули уголки его губ.

– По-моему, невозможно не привязаться к такому замечательному мальчишке. Вот и у них… Все у них обстоит великолепно.

Больше Гиббс ничего не добавил, а лишь молча сложил игры в общую кучу.

– Чуть позднее, после того как просмотрю все коробки, я отнесу эти игры в его комнату. А может, отыщу и еще кое-что интересное для Оуэна. – Он снова немного помолчал. – Вы уверены, что стоит заниматься этим именно сейчас? Вам нужно немного отдохнуть.

Лорелея отрицательно качнула головой.

– Только если вам самому не хочется. А вообще-то я собиралась пригласить вас остаться у нас на ужин.

Лорелея попыталась изобразить на своем лице улыбку, но смогла лишь слегка растянуть губы.

– С удовольствием останусь, но только если вы позволите мне заказать пиццу. Вам нельзя сейчас стоять у плиты.

– Пицца! – громко крикнул Оуэн в коридоре и вприпрыжку побежал к их дверям. – Кто-то сказал «пицца»?

Гиббс бросил на Лорелею виноватый взгляд.

– Ну вот! Кажется, дело решенное… Итак, на ужин у нас будет пицца.

– Пицца? – прозвучал очередной вопрос.

Они повернулись на голос Мерит, которая неожиданно возникла за спиной Оуэна. Ее волосы были еще влажными от душа. Но она уже успела сменить шорты на свою привычную униформу: блузку и юбку. Несмотря на наличие шляпы и обильного использования солнцезащитного лосьона, Мерит тем не менее получила свою порцию поцелуев от солнца. Нос и скулы заметно порозовели. Да и вообще, вид у нее стал менее суровым и она совсем не была похожа на ту бледненькую и растерянную Мерит, которую Лорелея и Оуэн увидели в момент самой первой встречи с ней. К тому же сейчас она выглядела гораздо, гораздо моложе своих лет. Прямо как девчонка с тех фотографий, которые Роберт когда-то развесил в рамочках по всему дому. Такая очаровательная девочка в веселых нарядах с озорной улыбкой ребенка, у которого мама еще пока жива. Лорелея с удовольствием нанесла бы последний штрих на этот новый образ Мерит: накрасила бы ей губы розовой помадой, но разве может она позволить себе такое своеволие? Да и нельзя спугнуть птичку, коль скоро она уже приготовилась взлетать. Прогресс явно налицо.

– Я угощаю! – поспешил уточнить Гиббс. – Знаю одно замечательное место, где готовят вкуснейшую пиццу. Там я и закажу нам на ужин, как только каждый из вас скажет мне, с чем именно желает свою пиццу.

Оуэн с готовностью начал перечислять все виды своих любимых начинок, но Лорелея заметила, что Гиббс его не слушает. Он подошел к Мерит и спросил:

– Где вы это отыскали?

Мерит держала в руках две банки из-под огурцов, закрытых выцветшими желтыми крышками с пробуравленными сверху и поржавевшими от времени отверстиями.

– Я занялась поисками коробки Кэла, потому что точно знаю, что положила ее в машину, когда собиралась сюда. Но сейчас со всей этой инвентаризацией и сама не знаю, куда я ее сунула. Но зато обнаружила на одной из полок в шкафу Эдит вот это и подумала, что вдруг банки могут пригодиться Оуэну, если он вздумает ловить светлячков вместе с друзьями.

Гиббс осторожно взял банки из ее рук и заглянул в одну из них.

– Когда-то это были наши банки, моя и Кэла. Должно быть, бабушка берегла их все эти годы.

Оуэн тоже заглянул в одну из банок и увидел на дне высохшее до прозрачности тельце насекомого.

– В этой банке лежит мертвый светлячок. Не повезло ему, бедолаге! А это не плохая примета?

Гиббс ласково взъерошил волосы мальчугана.

– Нет. Это – не плохая примета. Да и вообще, не стоит верить в приметы. Ведь все мы, и люди, и насекомые, сами творим свою судьбу.

Он взял банку и вытряхнул светлячка наружу, а потом взял в руки вторую банку.

– Вот это – моя, – сказал он, протягивая эту вторую банку Оуэну. – Пользуйся на здоровье!

Оуэн нахмурил лоб и принялся сосредоточенно разглядывать банку, даже перевернул ее вверх дном.

– А как вы определили, что эта – ваша?

– Потому что мне пришлось заменить свою банку. Взгляни! Эта поновее, да и форма у нее другая. В начале девяностых компании, занимающиеся производством маринованных огурцов, поменяли дизайн своей стеклотары. Она стала такой, как эта банка.

– А что случилось со старой банкой? – задал следующий вопрос Оуэн, и Лорелея посмотрела на него с нескрываемой гордостью.

Они с мужем всегда учили сына, что не надо стесняться спрашивать и задавать вопросы. Иначе никогда и ничего не узнаешь и так и умрешь невежей. Эту очевидную истину она, само собой, не забыла внести в свою Тетрадь умных мыслей. Но там еще вполне хватит места и для другой истины: Никогда не бойся спрашивать, даже если ты не вполне уверен в том, что хочешь услышать ответ.

Мерит перехватила взгляд Гиббса. Кажется, она уже догадалась, каким будет его ответ.

– Потому что брат разбил мою банку. – Гиббс помолчал немного, видимо решая, стоит ли продолжать. – Он разозлился, что я поймал больше светлячков, чем он, вот и швырнул мою банку о скалу, и она разбилась.

– Но это же подло.

– Ну, да… наверное… Правда, потом он извинился. И даже сбегал в магазин, купил банку маринованных огурцов и съел их все до единого за один присест… в знак наказания самому себе и для того, чтобы поскорее освободить мне банку.

Оуэн снова внимательно осмотрел свою банку со всех сторон, а потом повернулся к Мерит:

– Как-нибудь, когда ты будешь не очень занята, давай половим светлячков вместе. Никаких соревнований устраивать не будем, если сама не захочешь. Но поймать надо будет много, чтобы можно было потом использовать банку в качестве фонарика.

Мерит, низко склонив голову, принялась пристально изучать отверстия на крышках обеих банок. Лорелее показалось, что она уже приготовилась сказать «нет». Но вот Мерит улыбнулась, и даже на щеках ее проступил легкий румянец.

– Обязательно половим. Это же так весело. Правда, я уже целую вечность не ловила светлячков. Придется тебе помочь мне освежить в памяти, как это делается.

Оуэн понимающе кивнул головой.

– Не возражаю! Обязательно покажу, как я сам ловлю светлячков.

Гиббс с трудом подавил улыбку и взял из стопки отложенных у стены коробок те, что с играми.

– Это тоже тебе, – сказал он, вручая коробки Оуэну. – Отнеси пока себе в комнату, а позднее я объясню тебе правила игр. Можешь в дождливые дни развлекаться, играя вместе с Марис, например, в «Стратего».

Оуэн слегка покраснел при упоминании имени Марис, но подарки с готовностью принял. Поставил свою банку поверх коробок и засеменил к себе в комнату. Гиббс извлек из кармана сотовый и стал названивать в ресторан, чтобы заказать на ужин пиццу для всех четверых. Но в эту минуту из комнаты Оуэна послышался страшный грохот. Лорелея прибежала в комнату сына последней. Ее опередили Мерит и Гиббс.

Большой самолет-лего валялся на полу без одного крыла. Вокруг разбросано еще множество разрозненных небольших фрагментов, напоминающих по внешнему виду багаж пассажиров. Оуэн с ужасом взглянул на Гиббса.

– Простите, доктор Хейвард, но я не нарочно. Наверное, зацепил модель одной из коробок, которые нес.

Гиббс положил руку на плечо мальчика, словно желая его успокоить, потом присел на корточки и стал разглядывать сам самолет.

– Не переживай, Роки! Ты же сделал это нечаянно.

Он поднял с пола два куска крыла и попытался соединить их вместе.

– Тут совсем небольшая поломка. Никаких проблем для таких профессионалов, как ты. Ты с ней в два счета справишься.

Он ободряюще улыбнулся мальчику и отступил на пару шагов назад, не сводя глаз с бело-голубой модели самолета.

– Кстати, ты говорил, что это за модель, Роки?

– Поршневой лайнер «Дуглас» DC-6. Если уж быть совсем точным, модель 6-В. Что означает, что данная модель самолета может быть использована только для перевозки пассажиров, так как у нее отсутствует грузовой отсек. Этот самолет производили со средины сороковых до средины пятидесятых прошлого века. Я это знаю наверняка, потому что у папы была точно такая же модель. Она стояла на его письменном столе. Сейчас она хранится в нашем старом доме. Но мама сказала, что со временем, когда мы убедимся, что хорошо уживаемся с Мерит, мы можем попросить, чтобы ее нам переправили сюда.

Лорелея моментально почувствовала на себе взгляд Мерит.

– Почему ты так уверен, что этот тот самый самолет? – спросил у мальчика Гиббс, медленно поднимаясь с пола.

– По двум вещам. Самолет стали выпускать вскоре после окончания Второй мировой войны. Тогда самолеты конструировали, опираясь на модели военных самолетов. Вот производители и решили максимально удлинить фюзеляж, чтобы вместить как можно больше пассажиров.

Лорелея усмехнулась про себя, наблюдая за тем, как сын энергично ткнул двумя пальцами в фюзеляж. Когда-то и она, в бытность свою стюардессой, точно таким жестом указывала пассажирам на выход из самолета.

Но Оуэн уже увлекся темой разговора по-настоящему.

– Носовая часть у него имеет более закругленную форму, чем это принято в современных самолетах. И это сразу же указывает на время, когда такие модели выпускались. Пожалуй, была еще одна модификация – DC-7. Но по числу продаж модель DC-6 намного опередила аналогичные модели фирмы «Локхид», да, пожалуй, и всех остальных производителей того времени она тоже обогнала. Этот самолет не был самым красивым, но зато по части скорости ему не было равных.

Мальчик поднял глаза и оглядел своих слушателей, словно желая удостовериться, что он не слишком разболтался. Ведь родители всегда учили его быть немногословным. Но сейчас все взрослые слушали его внимательно, а потому мальчик с удовольствием продолжил свою мини-лекцию.

– Модель моего папы более подробная, в ней больше деталей, по которым можно понять, откуда и за счет чего конструкторы обеспечили такую высокую скорость самолета. Главным образом за счет использования поршневого двигателя. На тот момент это была самая передовая технология, но уже к середине пятидесятых появились первые модели турбовинтовых самолетов, которые были и быстрее, и легче в управлении, обеспечивая более плавный полет.

– Думаете, там наверху такой же? – тихо спросила Мерит, взглянув на Гиббса.

Гиббс слегка пожал плечами.

– Не уверен.

Он протянул Оуэну два куска разломанного крыла.

– Сейчас я принесу из мансарды одну штуковину, чтобы ты взглянул на нее, ладно?

Гиббс вопросительно посмотрел на Лорелею, но та лишь молча кивнула головой в знак того, что она тоже не возражает. Хотя, если честно, то она не была до конца уверена в том, что ей так уж сильно хочется лицезреть те сокровища, которые спрятаны на чердаке этого дома, особенно после того, как она увидела, с какими лицами вчера спустились сверху Мерит и Гиббс. Но раз сегодня Гиббс полагает, что все нормально, значит, так оно и есть.

– Возможно, ты мне подскажешь, что это за модель самолета, – продолжил Гиббс, обращаясь к Оуэну.

Оуэн согласно кивнул.

– Постараюсь. У меня есть одна книжка. В ней представлены все модели и модификации самолетов. Можем сверить и по книжке тоже. Но, как правило, я редко ошибаюсь.

Лорелея обняла сына за плечи. Какой же он все же у нее умный. Вот только не хватает ему пока некого внутреннего самоограничителя, который бы своевременно подсказывал, что и где можно говорить, а где лучше промолчать. Вот хотя бы взять эту последнюю реплику. Да, взрослые обратились к нему за помощью. Что ж, все о’кей! Но если он скажет то же самое за обеденным столом в кругу мальчишек-одноклассников, с которыми мечтает подружиться, едва ли им понравится такая самонадеянность. Сердце у нее сжалось от боли при мысли о том, сколь многому еще следует научить Оуэна. Остается лишь возлагать надежды на ее Тетрадь умных мыслей, в которой еще полно чистых страниц.

Гиббс вернулся из мансарды, неся в руках большую модель самолета без крыльев. Модель явно мастерили вручную. Он осторожно поставил самолет на аккуратно заправленную кровать мальчика. А рядом положил два сплющенных крыла. Возможно, они были именно от этой модели. Но только еще нужно понять, к какому месту их приставлять. Потому что никаких отверстий на корпусе не просматривалось. Лорелея тоже мельком взглянула на самолет и подумала, что если бы ей не сказали, что это такое, то она бы решила, что видит перед собой некую капсулу с посланием, адресованным будущим потомкам, которую обычно городские власти закладывают в основание строящихся государственных зданий. Когда она еще жила в Галф-Шорс, то сама готова была пожертвовать на такие цели тюбик новенькой помады и пару корректирующего белья, которое только-только появилось тогда в продаже. Предполагалось, что эти вещи будут вложены наряду с другими в капсулу, которую вмуровали в основание нового Сити-холла. Но, к величайшему огорчению Лорелеи, организаторы акции отвергли ее скромные дары, отдав предпочтение американскому флагу и какому-то айподу. Хотя Лорелея была абсолютно уверена в том, что ее вещи сказали бы много больше далеким потомкам о том, что за людьми они все были, какие у них были увлечения и моды, что им нравилось, что они носили. Но у государственных мужей, как всегда, не хватило воображения.

Она подошла ближе. Тонюсенькие трещины, напоминающие длинные черные нити, испещряли весь фюзеляж самолета, отчего он сильно смахивал на известного героя детских стишков по имени Шалтай-Болтай, которого тоже, помнится, склеили воедино после того, как он рассыпался на части. По обе стороны самолета тянулись два ряда небольших овальных иллюминаторов. В некоторых из них виднелся неповрежденный прозрачный целлофан, выполняющий функцию стекла. В других целлофан порван и смят, но большинство иллюминаторов вообще без стекол. Лорелея обошла кровать и стала по другую сторону. Огромная дыра с неровными краями зияла на туловище самолета. Все это похоже на такую странную игрушку, с которой обращались не очень бережно. Или модель воспроизводит крушение самолета, которое действительно имело место?

– Вот это да! – негромко воскликнул Оуэн, медленно обойдя свою кровать со всех сторон, потом заглянул в иллюминаторы, пощупал пальцем дыру, взял одно из двух крыльев, перевернул его и стал внимательно разглядывать. Завершив осмотр, снова положил крыло на кровать рядом с первым.

Лорелея тоже заглянула в крохотное окошко и тут же отпрянула назад. Оказывается, в салоне сидят пассажиры, такие миниатюрные фигурки людей.

– Это вы нашли в мансарде? – поинтересовалась она вслух.

Мерит кивнула.

– Не это думала я там обнаружить. Там еще множество корзинок с морскими стеклышками и всякие другие приспособления, необходимые для изготовления китайских колокольчиков. И еще кое-что…

Мерит скривила губы точь-в-точь, как те авиапассажиры, которых на борту начинает тошнить.

Лорелея слегка прикрыла рот рукой, так, чтобы Оуэн не расслышал ее слов.

– Тихий ужас, да?

– Еще какой! – так же тихо ответила ей Мерит. Они встретились глазами, и Мерит даже улыбнулась ей, но тут же отвела свои глаза в сторону, словно осознав, что у них только что появилась некая общая тайна.

– Этот самолет такого же типа, что и модель лего? – спросил Гиббс.

Оуэн кивнул.

– Утверждать наверняка не берусь, потому что он сильно поврежден. Но мне кажется, что да, он такого же типа. Взгляните! Двигатели на этом крыле более плоские, более закругленной формы, и они короче, если их измерять от передней части к задней. Минуточку-минуточку!

Оуэн подбежал к прикроватной тумбочке, на которой лежала стопка книг, и извлек из нее толстенный том. Швырнул книгу на кровать и стал быстро листать, пока наконец не нашел то, что было ему нужно. Перевернул книгу так, чтобы и все остальные смогли разглядеть картинку.

– Это – DC-6. Точно! Тютелька в тютельку… Взгляните только на двигатели. Они такой же укороченной формы.

Гиббс сосредоточенно почесал затылок.

– А до каких пор использовались эти типы самолетов?

– До средины пятидесятых. Потом начинается уже эра реактивной авиации. В ход пошли турбовинтовые двигатели. Вот как эти! – Оуэн перевернул несколько страниц и показал очередную картинку. – Это Викерс Висконт, британский турбовинтовой авиалайнер для линий средней дальности. Типичный пассажирский самолет того времени, который использовался и на американских авиалиниях в конце пятидесятых. Двигатели у этой модели более плоские по внешним очертаниям, чем у модели DC-6. Они круглые, но при этом имеют более обтекаемую форму. Видите?

Мальчик показал им изображение, а потом снова стал переворачивать страницы в поисках очередной нужной ему картинки.

– А вот это первый по-настоящему успешный коммерческий проект реактивного пассажирского самолета. Боинг-707. Сильно отличается от DC-6, не так ли? По-моему, первые образцы этой модели появились в 1959 году.

Гиббс уставился на Оуэна долгим уважительным взглядом, от которого сердце Лорелеи мгновенно преисполнилось гордостью за сына.

– А ты просто потрясающе умный парень, Роки. Спасибо тебе большое! Ты нам очень помог.

Он провел пальцем по верхней части самолета.

– Интересно, из чего он сделан?

– Из папье-маше, – мгновенно отреагировала Лорелея. – Знаю это наверняка. Мы с мамой часто мастерили поделки из папье-маше, когда я училась в младших классах. Например, к Рождеству делали вертеп. Но что-то у нас всегда плохо получалась фигурка младенца Иисуса. Вечно он был похож на пекаря Пиллсбери в поварском колпаке. А потому от вертепов мы перекинулись на другое. Стали мастерить прихватки и подставки для сковородок, используя еще и эластичные ленты из спандекса.

Мерит зашлась в приступе кашля. У нее даже лицо покраснело от удушья, и она отвернулась от них, пока не прокашлялась. Гиббс бросил на Лорелею веселый взгляд и широко улыбнулся.

Он тоже слегка откашлялся и сказал:

– Наверное, для работы с папье-маше нужен специальный нож-резак со сменными лезвиями или что-то подобное. Потому что этот самолет был вначале разрезан на части, а потом снова склеен воедино.

– Да, но зачем его было склеивать заново? – спросила Мерит, нахмурив брови. Лорелее немедленно захотелось прижать свой большой палец к переносице падчерицы, чтобы разгладить там все морщины. Во всяком случае, мама всегда так делала.

Гиббс еще раз внимательнейшим образом рассмотрел самолет.

– Хороший вопрос. Я ответил бы на него так. Кому-то очень хотелось воспроизвести заново всю картину крушения самолета. А поэтому он или она старательно соблюдали точность даже в мелочах. Какие-то обломки самолета были найдены, какие-то нет. Утерянные не стали воссоздавать заново. – Он снова встретился взглядом с Мерит. – Но вот почему эта воссозданная модель разбившегося самолета пролежала столько лет в мансарде, об этом я и понятия не имею.

– А что это за дыра в боковой части фюзеляжа? – спросил Оуэн. Даже за стеклами очков было видно, как еще больше расширились его и без того огромные глаза.

– Тоже понятия не имею, – ответил Гиббс, осторожно потрогав пальцем неровные края отверстия. – У кого-нибудь есть щипчики?

– У меня! – подхватилась с места Лорелея и, обратившись к Оуэну, добавила: – Сбегай, сынок, вниз и принеси, пожалуйста, мою сумочку. Я оставила ее на столике в холле.

Оуэн с готовностью ринулся вниз. А Лорелея закончила свою тираду:

– Мама всегда говорила мне никогда не выходить из дома, не имея в сумочке трех вещей: щипчиков, губной помады и упаковки скотча.

Мерит снова бросила на мачеху выразительный взгляд, но на сей раз лицо ее не выглядело рассерженным, как это бывало всегда, когда Лорелея упоминала какое-нибудь очередное нравоучение или совет своей матери. Кажется, сейчас она была даже слегка смущена.

Оуэн рысью ворвался в комнату и вручил матери ее сумочку. Через пару минут щипчики, завалившиеся на самое дно сумки, были извлечены наружу. Лорелея победным жестом вскинула щипчики вверх, а потом вручила их Гиббсу.

Он склонился над самолетом и осторожно просунул щипчики внутрь. А потом медленно извлек оттуда пассажирское кресло, на котором сидел человечек, привязанный к креслу ремнями безопасности. Крохотная белая точка, по всей видимости, обозначала хлопчатобумажную салфетку, которой обычно покрывают верх сиденья. Он поднес всю конструкцию совсем близко к глазам и стал вглядываться в детали.

– Изумительная работа! Все воспроизведено с величайшей точностью. На всех креслах такие же белые салфетки. Пепельницы, вмонтированные в ручки кресел, выдвинуты наружу.

Он извлек с помощью щипчиков еще одно кресло и продемонстрировал его остальным.

– А у этого человека что-то лежит на коленях. Похоже на мешок для косметики, – высказала свое предположение Лорелея.

– Что-что? – переспросила Мерит.

– Ну, это что-то типа косметички, только для мужчин. Хотя сами мужчины предпочитают называть свои косметички просто «туалетными принадлежностями» или несессером. Когда я работала стюардессой, то замечала, что у большинства пассажиров-мужчин такие наборы туалетных средств имеются при себе. Уверена, что и сегодня мужчины продолжают пользоваться несессерами. Разве что, быть может, называют их по-другому.

Гиббс бережно положил кресло с сидящим в нем мужчиной на кровать рядом с отломанным крылом. Оуэн опустился на колени, чтобы кресло оказалось на уровне его глаз, уперся локтями в кровать, а голову положил на руки. Он что-то сосредоточенно обдумывал, разглядывая пассажира. От напряжения его лоб покрыли морщинки.

– Но почему он держал этот мешок для косметики у себя на коленях? – спросил он недоуменным тоном.

– Вот и я этот вопрос сам себе задаю, Роки! – поддержал его Гиббс. Он взялся за мешок двумя пальцами и слегка пошевелил его. – Ого! Он приклеен намертво. Должно быть, очень крепкий клей, коль скоро он все еще не утратил своих клеящих свойств. – Он слегка прищурился, разглядывая пассажира. Строгий деловой костюм, темно-синий галстук в полоску, белоснежный носовой платок в нагрудном кармане. – Когда я летаю самолетами, то всегда кладу туалетные принадлежности в чемодан, а не держу их у себя на коленях.

Все четверо долго разглядывали необычную модель самолета. Наконец тишину, повисшую в комнате, нарушил Оуэн:

– Мама!

– Что, мой родной?

Лорелея с большим трудом удержалась от того, чтобы не облизать пальцы, а потом пригладить ими непослушный вихор на голове сына.

– Но ведь этот самолет… ему же совсем не обязательно находиться в моей комнате?

– Согласен с вами, сэр. Целиком и полностью. Ему здесь совсем не место, – сказал Гиббс, возвращая пассажира вместе с креслом назад в салон самолета. Потом взял в руки сам самолет и его крылья. – Отнесу-ка я его лучше туда, где мы его нашли.

Оуэн облегченно вздохнул, а Лорелея все же не выдержала. Наслюнявила пальцы и принялась сражаться с непокорной прядью, которая, несмотря на все ее усилия, никак не хотела укладываться в нужную сторону.

– Я закажу пиццу, как только спущусь с мансарды, – бросил им Гиббс.

– Пицца! Ура! – радостно завопил Оуэн. И обе женщины только рассмеялись, глядя на мальчика.

Мерит взяла банки для ловли светлячков и направилась к дверям.

– Поставлю их возле черного входа на кухне. Когда захочешь заняться охотой на светлячков, найдешь свои банки там, – обратилась она к брату. – Правда, они уже такие старые. Им самое место в каком-нибудь музее.

– Разговор о музеях выводит нас на следующую тему, – снова подал голос Гиббс. – Когда у вас должна состояться встреча с Деборой Фуллер в ее Историческом обществе?

– Завтра утром, – ответила Мерит и метнула подозрительный взгляд на Гиббса. – А что?

– Она дружила с бабушкой, они были очень близки. Давненько я ее не видел. Не возражаете, если я навяжу вам свою компанию и мы отправимся на эту встречу вместе?

Мерит задумалась. Но Лорелея не прочитала на ее лице прежней отчужденности, с которой она всегда реагировала на незнакомых или чуждых ей людей.

– Не возражаю, – ответила она после короткой паузы. – Мы встречаемся с ней в десять утра.

– Отлично! Тогда ровно в девять сорок пять я заезжаю за вами.

Гиббс широко улыбнулся. Но в его улыбке не было никакого подвоха. Кажется, он действительно обрадовался, что Мерит не ответила ему отказом.

Лорелея снова обняла сына за плечи и с удивлением обнаружила, что его голова уже на уровне ее плеч. И когда это произошло? Когда он успел так вытянуться? Уму непостижимо. Она вздохнула. Усталость снова стала брать свое. Да, сегодня она очень устала. Но все равно, она счастлива. Лорелея еще раз мысленно вспомнила все события уходящего дня, а потом почему-то переключилась на реликвии Кэла, которые он хранил в коробке из-под обуви: старую пулю и обломок разбившегося самолета. Надо не забыть записать в Тетрадь умных мыслей следующее: Для того чтобы понять человека как следует, узнай, что из своих вещей он берет с собой, когда уезжает, а что оставляет дома.

Она прислушалась к шагам Мерит, которая уже спускалась по лестнице в холл. Любопытным человеком был, однако, этот Кэл. Зачем и почему он хранил эти вещи столько лет? Интересно, понимала ли Мерит своего мужа? Да и вообще, насколько хорошо она его знала?

Глава 15. Мерит

Я неохотно повернулась к трельяжу, стоявшему на туалетном столике в спальне Лорелеи. Прежде чем я успела сказать «нет», она ухватилась за резинку с такой силой, что та с треском соскользнула с моего конского хвоста. После чего принялась энергичными движениями расчесывать мои волосы щеткой, плавно распределяя их по плечам.

– Ну, взгляните сами! Ведь так же гораздо лучше!

– Зато так мне будет жарко. Шея начнет потеть, волосы станут лезть в глаза, а это меня раздражает. Куда вы задевали мою резинку? – Я окинула взглядом туалетный столик. Никаких резинок.

– Прошу прощения, но, кажется, она упала за зеркало. Сожалею…

Впрочем, на лице мачехи не читалось ни малейшего намека на сожаление. Я уже приготовилась предложить ей совместными усилиями отодвинуть столик от стены и поискать там резинку, но в эту минуту в дверь позвонили.

– Наверное, Гиббс приехал, – воскликнула Лорелея и окинула меня критическим взглядом. – Еще немного помады и…

– Зачем мне красить губы? Я же собираюсь в Историческое общество, а не в театр, а Гиббс просто едет вместе со мной.

– Вы ведь пока еще не покойница, Мерит. Всего лишь вдова… Так почему бы и не попробовать начать все сначала? Моя мама всегда говорила в таких случаях…

Лорелея поймала мой взгляд в зеркале и тотчас же замолчала. Хотя, пожалуй, сегодня я бы и не стала обрывать ее на полуслове. Я уже почти нутром стала чувствовать, когда Лорелея готовится высказать очередную умную мысль. Свои интеллектуальные перлы она озвучивала по многу раз на протяжении каждого дня. И они почти перестали раздражать меня. Скорее, забавляли. А постепенно я даже стала прислушиваться к тем универсальным истинам, к тем крупицам правды, которые они вместе со своей матерью умудрились усвоить, живя когда-то в каком-то трейлере в крохотном городке Алабамы. Такие истины сближают людей и делают наш огромный мир не таким уж большим. Возможно, и поэтому я перестала так остро чувствовать собственное одиночество.

Я заложила пряди волос за уши.

– Вам совсем не обязательно набиваться мне в подруги.

– Это почему? Потому что я ваша мачеха?

Я посмотрела на свои стоптанные башмаки, которые выглядели совсем уж убого на фоне нарядного платья, позаимствованного у Лорелеи. И снова подумала о том, какие мы с ней разные. И как разительно отличается эта женщина от моей покойной матери.

– Потому что я не просила вас влезать в мою жизнь.

Я замолчала, почувствовав неловкость за собственную грубость. Мне даже стало стыдно. Вот уж, воистину, язык мой – враг мой. Хотя, с другой стороны… За последние недели мои приступы злости стали похожими на стрелы, вложенные в лук без тетивы. Никуда их не выпустишь, и никого они не поранят. Если бы я занялась самоанализом, то и вообще пришла бы к весьма неутешительному для себя выводу. Мое негодование по поводу собственной неудавшейся жизни и всех тех обид, что мне довелось пережить в прошлом, сейчас направлено исключительно на саму себя. И только на себя.

Улыбка мгновенно сбежала с лица Лорелеи, задержавшись разве что в самых уголках ее губ.

– Не то чтобы вы не можете никому понравиться. Уверена, есть множество людей, которые с радостью приняли бы вашу дружбу и охотно впустили бы вас в свою жизнь. Но просто… просто мы очень разные.

Лорелея неторопливо положила щетку на туалетный столик.

– Но главное препятствие состоит в том, что я вышла замуж за вашего отца в тот момент, когда вы считали, что вам с ним больше никто не нужен. Что вы одна команда и все такое… Понимаю… Но, поверьте мне, на самом деле у нас с вами гораздо больше общего, чем вам кажется.

Я глянула на нее в зеркало и едва не расхохоталась. Загорелая блондинка с ярко накрашенными губами и я, серая мышка. Небо и земля! И что между нами общего? В дверь снова позвонили. Я заторопилась на выход, желая поскорее закончить наш разговор, чтобы опять не сболтнуть что-то лишнее и ненароком не обидеть Лорелею.

– У вас большое сердце и щедрая душа, Мерит. Вам просто нужно впустить в свою жизнь других людей, что бы вы там ни твердили себе о том, что вы не такая, как все.

Я лишь отрицательно качнула головой. Где мне найти такие слова, чтобы она поняла, что мое сердце наглухо закрыто для всех и это длится уже долгие и долгие годы? Кстати, жить так даже проще. Я вышла в коридор, довольная тем, что избавилась от необходимости продолжать беседу, и услышала вдогонку:

– Ведь вы же могли выставить нас вон.

Я замерла у дверей, даже не повернув голову. Несмотря на то что последние слова Лорелея обронила едва слышно, они произвели на меня просто ужасное впечатление. Во мне снова вскипела злость, мне было стыдно и одновременно горько от осознания всех пережитых мною потерь.

Я крепко-крепко сжала веки, пытаясь вспомнить, что однажды сказал мне Кэл. Потом я часто размышляла над его словами, особенно когда он начинал злиться. Огонь – это явление, а не вещь. В процессе горения дерева или любого другого вида топлива высвобождаются пары, которые немедленно вступают во взаимодействие с кислородом, присутствующим в воздухе. В результате происходит сильнейшее воспламенение газа, что еще более повышает температуру горения. Выделяются новые порции пара, и весь цикл повторяется по новой.

– Это еще не поздно сделать и сейчас, – нашлась я наконец.

– Но вы этого никогда не сделаете.

Я не стала отвечать, а поспешила вниз открывать дверь. Гиббс стоял, небрежно прислонившись к перилам крыльца, заложив ногу за ногу и засунув руки в карманы брюк. Я обратила внимание на его позу именно потому, что Кэл никогда не позволял себе стоять вразвалку. Он всегда держал спину прямо, ноги врозь, иногда чуть приподнимаясь на цыпочках, как это делают борцы, готовясь к началу схватки. В такие минуты он был очень похож на зверя, который вот-вот прыгнет на тебя.

Но вот Гиббс распрямился и окинул меня взглядом.

– Очень миленькое платьице.

– Лорелея одолжила на выход.

Я машинально одернула юбку, хотя она и без того прикрывала колени на добрых четыре дюйма, стараясь не думать о том, насколько заметен мой шрам.

– Непонятно по каким причинам она устроила с самого утра стирку, перестирала в том числе и все мои вещи, а высохнуть ничего не успело… Вот она и предложила мне воспользоваться ее гардеробом. Но у нее же все платья – мини. В таких только спортом заниматься или устраивать утренние пробежки по улицам. Хорошо хоть мои ноги вдвое короче, чем у нее.

Гиббс окинул меня долгим изучающим взглядом, начиная от V-образного декольте в белом вязаном платье с пелериной и заканчивая коротким низом, заставляющим лично меня думать, что это – не платье, а скорее удлиненная рубашка, под которую не мешало бы надеть брюки. Но, как назло, все мои брюки и джинсы тоже сохнут сейчас после стирки.

– По-моему, с вашим платьем все в полном порядке.

Свой вердикт Гиббс озвучил серьезным тоном, но мне показалось, что я явственно расслышала в его голосе смешинки. Я с гордым видом прошествовала мимо и стала спускаться по ступенькам крыльца, то и дело поправляя на ходу и одергивая вниз юбку. Хоть бы он уже поскорее нацепил себе на нос солнцезащитные очки. А то еще чего доброго ослепнет на солнце, когда оно начнет отражаться от моих бледных ног.

Гиббс придержал дверцу автомобиля, помогая мне сесть. И даже тактично отвел глаза в сторону, когда подол вдруг слегка задрался и угрожающе пополз вверх. Потом сел сам и одновременно включил и зажигание и кондиционер. Слегка наклонившись ко мне, отрегулировал положение кондиционера, направив струю воздуха на меня. Меня буквально передернуло от ощущения этой секундной близости. Гиббс бросил на меня непонятный взгляд, словно собирался сказать что-то, но в самый последний момент взял и передумал.

– Историческое общество располагается на улице Картарет, – начал он после короткой паузы. – Туда нам ехать не более пяти минут. Плюс-минус несколько минут, учитывая количество туристов на улице. Но все равно в запасе у нас достаточно времени. Если хотите, можем поехать дальней дорогой и я покажу вам окрестные кварталы. Устроим такую мини-экскурсию по городу.

Сказать по правде, я еще мало что видела в Бофорте. Ведь за исключением обязательных походов за продуктами в супермаркет и за лекарствами в аптеку, я лишь единственный раз выбралась в крупнейший местный универсам Хилтон-Хед и то для того, чтобы купить на распродаже шорты для Оуэна. План Бофорта я изучала по карте и имею некоторое представление о том, что в целом это город небольшой, все улицы прямые, вода окружает город со всех сторон, подступая к самым краям защитных дамб с решетками, которые сдерживают натиск реки и болот, тоже окольцевавших город.

Да, вода здесь повсюду. Она постоянно напоминает мне о своем присутствии, заставляя все время держаться настороже. Это все равно что отправиться в лес на прогулку, зная, что тут обитают медведи. Прямо с парадного крыльца своего дома я могу беспрепятственно наблюдать за приливами и отливами, за тем, как меняется уровень реки, когда она дважды в день вначале отсасывает воду из болот, а потом снова каким-то хитроумным способом отдает ее обратно. Зрелище завораживающее, но и пугающее одновременно. У меня уже даже вошло в привычку отслеживать уровень воды каждый день. Какой силы прилив? А вдруг, паче чаяния, вода подойдет вплотную к моему дому? Может быть, и поэтому я не рискую удаляться от дома на большие расстояния, чтобы – не дай бог! – не пропустить опасный момент. Одним словом, я всегда начеку.

– Ничего не имею против такой экскурсии. Спасибо.

Гиббс вырулил на проезжую часть и свернул вправо на Бей-стрит. Мы поехали вперед, оставляя позади себя низинные кварталы города. Он ехал медленно, давая мне возможность получше разглядеть красивые особняки, построенные еще в позапрошлом веке до начала Гражданской войны. Они возвышались на отвесном берегу реки подобно горделивым матронам, оглядывающим сверху свои владения.

Перед некоторыми из этих старинных усадеб Гиббс тормозил и начинал излагать любопытные факты, касающиеся владельцев особняков. Рассказывал о том, какие важные события происходили за стенами домов в годы Революции и Гражданской войны. Дома, обитые вагонкой, выкрашенной в белый цвет, напомнили мне родной Мэн. Тот же федеральный стиль в архитектурном облике построек. Впрочем, сходство минимальное, с учетом тропической растительности. Гигантские магнолии и развесистые пальмы перед входом в каждый дом сразу же напоминали мне, что я не в Мэне и мой родной дом остался далеко-далеко от этих мест.

– А вот этот особняк называется Дом сепаратистов. – Гиббс указал на старинное здание, расположенное на Крейвн-стрит. Первый этаж дома был выкрашен в жизнерадостный розовый цвет. – Сохранились надписи, оставленные на стенах цокольного этажа здания, из которых следует, что первое собрание сепаратистов штата Южная Каролина состоялось именно в этом доме.

Я рассеянно кивнула головой. Не то чтобы это показалось мне скучным. Напротив! Я люблю историю. В детстве мы вместе с отцом посетили много исторических мест. Прошлое имеет свою притягательную силу. Во всяком случае, ты начинаешь постепенно проникаться пониманием того, что и до тебя жили люди, которые любили, боролись, выживали, порой ценой самых невероятных усилий. Это позволяет совсем по-другому взглянуть уже на собственное настоящее и обнаружить в нем много такого, ради чего стоит жить. Хотя история Юга была мне мало знакома. В школе, разумеется, мы проходили историю Гражданской войны. Но одно дело читать об этом в учебниках, и совсем другое – видеть воочию, проезжая мимо, небольшие флажки конфедератов, которыми украшены могилы на церковном кладбище Святой Елены. История сразу же становится более зримой, приближаясь к тебе вплотную.

Исподтишка я продолжала разглядывать Гиббса. Вальяжно развалившись на своем сиденье, он держался за руль одной рукой, небрежно положив вторую на дверцу. Не то что Кэл. Тот впивался в руль обеими руками, напряженно вскинув челюсть, словно готовясь к бою. Мы редко с ним разговаривали, когда он был за рулем. Сказать что-то не то в тесном пространстве автомобильного салона… Боялась даже представить себе, каковы могли бы быть последствия столь необдуманного шага.

– Мерит!

Я подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с Гиббсом, и даже испугалась, потому что в первую секунду мне показалось, что вижу перед собой Кэла. Все же глаза у них совершенно одинаковые. Впрочем, после нашей речной экскурсии я перестала, глядя на Гиббса, видеть в нем покойного мужа. Болота забрали призрак Кэла в свои глубины. Или, быть может, сам Гиббс поспособствовал тому, чтобы я более не отождествляла его со старшим братом.

Но, кажется, он только что о чем-то спросил меня.

– Прошу прощения… Задумалась о своем. Так что вы спрашиваете?

– Я спросил у вас, как вы познакомились с Кэлом.

– Ах, это… – Я посмотрела в окошко на промелькнувшую мимо белую дощатую церквушку с разноцветными стеклянными витражами. – По-моему, вполне обычно. Ничего интересного. Тем более все уже в прошлом.

– Тот, кто отказывается признавать прошлое, обречен на то, чтобы повторить его заново.

Я сверкнула на него глазами.

– Морализируете почище Лорелеи.

– Благодарю вас! Расцениваю эти слова как комплимент.

Я не стала спорить. Гиббс просигналил, что сворачивает влево. Тихая улочка, поросшая травой и бурьяном, который пробивался даже через асфальт. Я вдруг почувствовала некую незримую связь с этой травой. Мне даже стало жаль каждую отдельную травинку, так упорно пробивающуюся к свету через толщу асфальта только для того, чтобы быть смятой и раздавленной под колесами очередной проезжающей машины. А ведь она, наверное, тоже думала, что уже спаслась и вырвалась на волю.

– Моего брата уже нет в живых, Мерит. Но я стал тосковать о нем задолго до того, как он умер. Просто мне захотелось узнать о нем немного больше… о том, как он жил после того, как встретил вас. – Гиббс помолчал, неслышно ударяя пальцами по колесу. – Поверьте мне! Я вовсе не хочу поставить вас в неловкое положение или тем более заставить грустить.

Я глянула на свои руки. Мне почему-то вдруг захотелось рассказать ему о том, как я впервые встретила Кэла. Тогда это был тот мужчина, который мгновенно почувствовал мое одиночество и почти сразу же заполнил все свободные ниши в моем сердце. Так было… Поначалу. А вот о том, что уже было потом, рассказывать не хотелось. Не хочу делать тебе больно. Я снова отвернулась к окну. Мы опять свернули на Бей-стрит, миновали гавань, где на рейде застыли катера и лодки, лениво покачиваясь на волнах. Их паруса были спущены и скручены наподобие оконных штор. На сей раз прилив был сильным. Высокая волна оставила на поверхности лишь самые верхушки тростниковых зарослей.

Я негромко откашлялась.

– Кэл пришел в музей, где я работала. Представился работником департамента по борьбе с пожарами. Сказал, что пришел произвести проверку имеющихся в музее систем противопожарной безопасности.

Я вспомнила, как краснела и бледнела, как заикалась от робости при виде этого высокого и сильного пожарного, который, как мне показалось, даже не удостоил меня взглядом.

– В тот же вечер он пригласил меня на ужин. А через пять месяцев мы поженились.

Гиббс никак не отреагировал на мои слова. А когда я посмотрела на него, то увидела, что он о чем-то сильно задумался.

– Но самое смешное, – продолжила я свой рассказ, – что на тот момент, когда Кэл впервые явился к нам в музей, он еще официально не числился в пожарной службе. Подал заявление, но на работу еще не был принят. Уже после нашей свадьбы я, просматривая какие-то бумаги, натолкнулась и на его заявление и по датам поняла, что налицо какая-то несостыковка. А когда я попросила его объяснить мне, в чем дело, он лишь сказал, что случайно увидел меня на улице, пошел следом до самого музея и тут же придумал подходящий предлог для того, чтобы познакомиться.

Гиббс припарковал машину прямо напротив офиса Исторического общества. Переделанный на современный лад викторианский особняк с розовыми изразцами, напоминающими рыбью чешую, и зеленой крышей. Он достал ключ зажигания, но не торопился выйти, оставаясь сидеть на своем месте. Наконец он повернулся ко мне.

– Вам не показалось все это очень странным?

Я судорожно вцепилась пальцами в платье Лорелеи.

– Сначала – нет. Я даже нашла это очень романтичным. До тех пор… пока… Когда мы уже были женаты пару лет. Такое впечатление, будто…

Я замолчала, вспомнив, о ком я веду речь.

– Какое впечатление?

Как только отключился кондиционер, в салоне моментально стало душно. Я непроизвольно поднесла руку к горлу, словно помогая самой себе сделать вдох.

– Такое впечатление, будто ему, словно капризному ребенку, вдруг позарез понадобилась именно эта игрушка. Но как только он получил ее, то тут же утратил к игрушке всякий интерес. – Мы с Гиббсом встретились взглядами. – Всякий раз, когда он смотрел на меня, у меня возникало чувство, что он ожидал увидеть на моем месте кого-то другого.

Слова сорвались с моего языка прежде, чем я успела подумать о том, что говорю. И вдруг я поняла, что впервые сказала вслух о том, о чем никогда раньше не говорила. Быть может, профессия врача сделала из Гиббса отличного слушателя. А может, я и сама захотела наконец пролить свет на собственный брак, разобраться с тем, что у меня пошло не так. А потому мне было без разницы, кто именно подвернулся в данную минуту в качестве слушателя.

– Человек, о котором вы мне рассказываете, не был моим братом.

Я взялась за ручку дверцы, сгорая от нетерпения поскорее выбраться из душного салона автомобиля на воздух, каким бы тяжелым и влажным он ни был. Но металлическая ручка дважды не поддалась мне, выскальзывая из руки. Тогда на помощь пришел Гиббс. Он дотянулся до ручки и открыл дверцу. Я выбралась из внедорожника и оперлась о дверцу, тяжело дыша и чувствуя, как все мое тело покрылось испариной.

– Простите меня, Мерит! Не хотел вас расстраивать… Но просто… – Гиббс отрешенно покачал головой. – Но просто мой брат всегда сторонился девушек. Стеснялся знакомиться первым. Конечно, девчонки у него были. Сами на него вешались, а он не мог сказать им «нет». И они…

Гиббс умолк.

– Что они? – нетерпеливо спросила я.

– Они были совсем не похожи на вас. Они также кардинально отличались от тех девчонок, с которыми мы учились в школе. Само собой, ничего общего с нашей бабушкой или ее приятельницами.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, несколько сбитая с толку такими откровениями.

Гиббс мельком глянул на часы.

– Нам пора. Иначе мы опоздаем.

Я не стала требовать немедленного ответа на свой вопрос. Лишь потому, что не была уверена в том, что так уж хочу его услышать. Мы молча направились к парадным дверям особняка.

На нас сразу же повеяло очарованием старины. Деревянные панели, запахи мастики и кедра, едва улавливаемый аромат пепла, оставшегося в каминах. Громоздкая викторианская мебель заполнила весь холл. Не приходилось сомневаться, что все предметы стояли на тех же самых местах, когда этот дом был еще жилым. Разве что сейчас на спинках кресел и стульев, обтянутых штофом, не лежали кружевные салфетки.

Синтию Барнвелл мы нашли в первой зале. Она сидела за огромным письменным столом из красного дерева на массивных резных ножках. На столе стоял допотопного вида монитор от старенького компьютера, рядом лежала клавиатура. Пока мы шли к столу, я услышала привычное постукивание клавиш: клик-клик. Женщина глянула на нас поверх очков и тут же расплылась в улыбке.

– Очень рада видеть вас обоих. Вы не представляете, в каком восторге осталась моя внучка от вашей субботней прогулки. Особенно от общения с Оуэном. Только об этом и разговоров. Хочу предупредить вас заранее. По-моему, она снова планирует очередную вылазку на природу в вашей компании.

– Мы действительно прекрасно провели время, – ответила я. – А Марис – очаровательная девочка. Я очень рада, что у Оуэна появилась подружка еще до начала школьных занятий.

Лицо Синтии мгновенно стало серьезным.

– Знаю, еще рано заводить об этом речь. Но я бы предложила вам зачислить мальчика в Академию Бофорта. И сделать это нужно как можно скорее. Я буду рада дать ему рекомендацию. Перешлю ее вам при первой же возможности.

– Благодарю вас. Но я не уверена, что Лорелея захочет определить своего сына именно в частную школу. В любом случае окончательное решение остается за ней.

Синтия нахмурила лоб.

– Не понимаю! Она проявила определенный интерес к этой школе, когда мы разговаривали с ней. И даже попросила меня прислать ей кое-какую информацию об Академии. Марис, кстати, тоже учится в Академии Бофорта, и мы просто не нарадуемся на ее школьные успехи.

Я не стала обсуждать с Синтией проблемы финансового характера, с которыми сейчас столкнулась Лорелея. В конце концов, это не мое дело. А потому я сменила тему разговора, но узелок на память завязала. Надо будет расспросить обо всем Лорелею.

– У нас договоренность о встрече с Деборой. Она на месте?

– О да. Она уже ждет вас. Поднимайтесь по лестнице, ее кабинет – первый справа.

Мы поблагодарили Синтию и стали подниматься вверх по длинной прямой лестнице, держась за массивные перила из темного дерева. Старые половицы слегка поскрипывали под нашими ногами.

Кабинет Деборы был очень похож на архивное хранилище в какой-нибудь библиотеке. Все четыре стены комнаты заставлены стеллажами, оставляя свободными лишь оконные проемы. Полки завалены книгами и папками с бумагами. Ворох бумаг заполнял и весь периметр учительского стола на металлических ножках. В первую минуту я даже не заметила саму Дебору. Но вот что-то громко стукнуло позади нас. Мы с Гиббсом повернулись на звук и увидели Дебору, стоящую на высокой стремянке со стопкой книг в руках, причем самая верхняя книжка уже угрожающе сползла набок, намереваясь свалиться на пол. Одна книга уже лежала на полу, раскинув страницы в разные стороны, напоминая мертвую птицу с распростертыми крылами.

Гиббс проворно подскочил к женщине и забрал у нее стопку, а потом стал рядом со стремянкой и принялся страховать каждое ее движение, пока она медленно и очень осторожно спускалась вниз.

– Спасибо! – поблагодарила Дебора прочувствованным тоном, глянув на Гиббса поверх очков. – Буду вам крайне признательна, если вы отнесете книги на мой письменный стол.

На столе у Деборы не было и пяди свободного места. Я стала осторожно складывать бумаги, чтобы освободить хотя бы малую толику пространства. Попутно заметила две небольшие фотографии в рамочках, примостившиеся на самом краю стола, тоже грозя в любой момент свалиться вниз. На обеих фотографиях были запечатлены коты. Судя по всему, даже один и тот же. Никаких фотографий детей, внуков или прочих родственников. Предпочтение дамы было отдано всецело кошкам. Вот интересно, задалась я невольным вопросом. Со временем Лорелея и Оуэн съедут от меня. Гиббс тоже перестанет навещать после того, как заберет из дома те вещи, которые ему нужны. И снова я останусь одна. Придется, пожалуй, тоже завести себе кота или даже целых двух, чтобы они составили мне компанию. Почему-то от одной только мысли о подобной перспективе у меня больно сжалось сердце.

На Деборе был стеганый жилет с аппликациями, опять же в виде кошек, играющих с клубками пряжи. Короткие брюки цвета хаки были закатаны вверх гораздо выше, чем это диктует нынешняя мода. На ногах – те же удобные туфли, в которых она была, когда приходила к нам в дом. Глаза ее возбужденно горели, словно предчувствуя что-то необычное. А когда она сложила руки перед грудью, то я даже подумала, что вот сейчас она примется радостно потирать их, предвкушая занимательный разговор.

– Спасибо, что пришли вдвоем. Очень рада видеть тебя, Гиббс. Ведь в последний раз мы с тобой встречались, если мне не изменяет память, на похоронах твоей бабушки.

– Да, мэм. Страшно занят на работе. Одна из моих коллег ушла в декретный отпуск, а всем остальным работы только прибавилось.

Речь Деборы была такой чистой, что я невольно задалась вопросом. Откуда она родом? Неужели из Бофорта? По рассказам других я знала, что когда-то она нянчилась еще с отцом Кэла. Но наверняка она возилась с ребенком уже в подростковом возрасте. А говорит она совсем не так, как Лорелея или даже Гиббс. Не добавляет гласные звуки в конце коротких односложных слов и не проглатывает согласные, как все южане.

– Вы родились в Бофорте, миссис Фуллер? Никак не могу определить по вашему акценту, откуда вы родом.

В горящем взгляде пожилой женщины вспыхнули озорные искорки.

– Я истинная уроженка здешних мест. Наша семья владела землями в окрестностях Бофорта начиная с тех незапамятных времен, когда власти стали выделять здесь земельные наделы в частное пользование. А что касается моего акцента, то покойная матушка всегда учила говорить меня правильно, без этого медлительного растягивания слов, которое свойственно всем южанам, и без проглатывания окончаний. А потому многие принимают меня за уроженку Новой Англии.

Я непроизвольно улыбнулась. Так вот почему я сразу же, с момента нашей первой встречи, почувствовала симпатию к этой женщине.

– В нашу прошлую встречу вы сказали, что у вас здесь есть что-то такое, что может заинтересовать меня.

Пожилая дама энергично закивала головой.

– О да! Думаю, Гиббсу это тоже будет интересно. Ступайте за мной.

Она сняла с крюка, вбитого в боковую стенку одного из стеллажей, ремень со связкой ключей на конце. Ремень был с виду явно самодельный, с наколками по всей длине: все те же коты, марширующие в разные стороны.

Дебора остановилась возле одной из запертых дверей и, повернувшись к нам, одарила немного таинственной улыбкой, явно интригуя нас, после чего стала перебирать связку с ключами в поисках нужного ей.

– Мы открываем это помещение только по специальной договоренности. Здесь полно самых разных исторических артефактов. Кое-что было нами приобретено. Другие вещи наше общество получило в дар. Главным образом от жителей города, желающих сохранить семейные реликвии для будущих потомков.

Она вставила ключ в старый замок и открыла дверь, широко распахнув ее перед нами.

– Взгляните сами!

Мы с Гиббсом переглянулись, а потом одновременно шагнули за дверь. Мне потребовалось какое-то время, чтобы глаза адаптировались к тусклому освещению в комнате. На всех окнах висели тяжелые портьеры, перекрывая горячему южному солнцу малейшую возможность проникнуть внутрь. Небольшая же люстра с фарфоровым абажуром на две лампочки, висевшая под самым потолком, тоже давала совсем немного света для того, чтобы можно было разглядеть все те сокровища, которые хранились в этой комнате. Вдоль одной из стен стояли небольшие стеклянные витрины, напоминающие старомодные горки, в которых были выставлены ювелирные украшения, портретные миниатюры, карманные часы. Предметы мебели были хаотично разбросаны по всей комнате. Возле каждого экспоната виднелось написанное от руки подробное описание артефакта, вставленное в изящную деревянную рамочку. Вот старинная детская лошадка-качалка, рядом – колыбель для младенца, чуть поодаль, уже в другом углу комнаты, современный женский манекен, но облаченный в туалет образца середины девятнадцатого века. Пышная юбка на обручах, шляпка с перьями. Действительно, нагромождение самых разных предметов, рассмотреть которые можно было, лишь пробираясь между экспонатами, словно по лабиринту.

Я снова взглянула на Гиббса, но он только выразительно пожал плечами в ответ, давая мне понять, что он, как и я, не имеет ни малейшего представления о том, что конкретно мы ищем. Вот он извлек из стопки белья женский корсет и смешно пошевелил бровями. Я не смогла удержаться от улыбки.

– Миссис Фуллер, что конкретно вы хотели показать мне? – спросила я, повернувшись к Деборе. – Что-то необычное?

– Именно так! Необычное! – воскликнула она, даже не пытаясь скрыть свое стремительно нарастающее возбуждение. – Вон там! Взгляните!

Она подошла к массивному креслу-качалке и глянула на него так, словно перед нею стоял гигант. После чего стала неловко елозить руками по подлокотникам кресла, пытаясь сдвинуть его с места.

– Позвольте мне! – немедленно предложил свои услуги Гиббс. Он легко оторвал кресло от пола и осторожно переставил его чуть подальше. Из-за кресла показался краешек стола. На столе стояла большая коробка из-под обуви. Она была открыта и повернута к потенциальным зрителям своей открытой стороной. До ужаса знакомая картина. Но как? Почему здесь?

– Как она сюда попала? – поинтересовался Гиббс слегка хрипловатым голосом.

– Из Управления полиции города Бофорт. Эту работу сделала ваша бабушка.

Гиббс в изумлении уставился на пожилую даму.

– Прошу прощения, но я не вполне понимаю вас. Что это такое?

– Так она вам никогда ничего не рассказывала?

– Нет, – отрицательно качнул головой Гиббс.

Наступила очередь изумиться уже Деборе. Она вперила в него сверкающий взгляд.

– Это же полное, можно сказать, детальное воспроизведение картины преступления. Так сказать, реконструкция, в основе которой лежит реальный уголовный случай. Наверняка вы ведь слышали о Френсис Глесснер Ли, не так ли?

– Понятия не имею, кто это такая.

Дебора недовольно поджала губы, как это делают строгие учительницы, когда их разочаровывает ответ лучшего ученика класса. Потом она сделала глубокий вдох.

– Отец Эдит работал детективом в управлении полиции города Уолтерборо. Эдит всегда интересовалась работой отца. Вполне возможно, родись она позднее, то наверняка пошла бы по его стопам. Но в те годы женщины-криминалисты – это было неслыханно. Но у Эдит были и другие таланты. Например, она увлекалась живописью и даже занималась в колледже на факультете искусствоведения. В годы учебы она и узнала о существовании небезызвестной Френсис Глесснер Ли. В 1936 году эта женщина стояла у истоков создания отделения судебной медэкспертизы в Гарварде, которое было открыто в том же году. Собственно, в каком-то смысле слова Ли была предтечей в создании судебно-медицинской экспертизы уже в современном понимании этого слова.

Дебора посмотрела на нас, словно ожидая прочитать на наших лицах понимание всей важности вклада неизвестной нам особы в развитие криминалистики. Но поскольку наши лица остались безучастными, то она продолжила:

– Френсис создавала такие своеобразные кукольные домики, в которых воспроизводила сцену того или иного преступления. Эти макеты использовались потом в качестве обучающих пособий для начинающих детективов. По ним они учились отыскивать мельчайшие улики преступления. Свои кукольные домики она называла «крепкими орешками». Эти «крепкие орешки» очень помогали полиции в расследовании преступлений, связанных с неожиданными или внезапными смертями. Она говорила, что действует в полном соответствии с главным постулатом, которым руководствуется в своей работе полиция: накажи виновного, оправдай невинного и докопайся до истины, которая порой бывает сокрыта от посторонних глаз, подобно ядру ореха в скорлупе. Эдит, с ее художественным образованием, со знанием всех тонкостей работы следователя, тоже попробовала создать несколько уже своих кукольных домиков, воспроизводящих те уголовные дела, которые расследовал ее отец. А после замужества она стала мастерить такие наглядные пособия уже для местной полиции.

Мы с Гиббсом инстинктивно придвинулись ближе, чтобы получше разглядеть содержимое коробки. Типичное учреждение середины пятидесятых годов прошлого века. Кабинет. Никаких электронных устройств. В углу письменного стола – черный телефон. Его гибкий шнур обмотан вокруг шеи мужчины, лежащего рядом с письменным столом на ковре с восточным орнаментом. Миниатюрная подставка для карандашей валяется перевернутой на письменном столе. Рядом лежат рассыпавшиеся в разные стороны крохотные карандашики, напоминающие такие маленькие зубочистки. В центре письменного стола, на самом видном месте, – фотография в рамке, на которой запечатлена женщина с двумя детьми. Вокруг фотографии тоже валяются карандаши. Глаза мужчины слегка вылезли наружу, лицо жертвы сделано из искусственной кожи, узел галстука у него сдвинут набок, так, что видны темно-синие следы на шее.

– Вот конкретный случай. Мужчина изменил своей жене с собственной секретаршей и был пойман супругой с поличным. Однажды, когда муж задержался на работе допоздна, жена неожиданно нагрянула к нему в офис. Предварительно она убедилась, что больше в конторе никого нет. После чего поквиталась с неверным мужем за все. Но попутно задела и фотографию тоже. – Дебора показала на фотографию в рамочке. – Как ни странно, но именно эта фотография и навела сыщиков на след преступника. Ведь убийца поставила ее посредине стола уже после того, как задушила мужа. Взгляните! В момент совершения преступления его кресло-качалка было повернуто в противоположную от стола сторону. Именно поэтому она и сумела совладать со взрослым мужчиной. Так сказать, эффект неожиданности.

Мы с Гиббсом ошарашенно уставились на Дебору Фуллер. Эта женщина вдруг предстала перед нами совершенно в ином свете.

– А вы, оказывается, хорошо разбираетесь во всех хитросплетениях бабушкиной работы, – уважительно заметил Гиббс.

Пожилая женщина согласилась с ним едва заметным кивком головы.

– Не забывайте, молодой человек. Когда-то я училась на юридическом факультете. Правда, потом мне пришлось оставить учебу и вернуться в Бофорт, чтобы ухаживать за больной матерью в последние годы ее жизни. Мы с Эдит сдружились, хотя по возрасту она больше подходила в подруги моей маме, чем мне. Вот так я впервые узнала о том, что Эдит Хейвард работает на полицию. Она не особо любила распространяться на эту тему.

Гиббс покрутил головой в разные стороны.

– Лично я и понятия не имел об этой стороне ее жизни.

– Да, об этом ее хобби знал лишь очень узкий круг людей. Кстати, муж Эдит категорически не одобрял ее занятия. Она смастерила с дюжину таких кукольных домиков. Однако после того, как Кэл уехал из города, Эдит попросила руководство полиции вернуть ей обратно все ее работы. Она так и не призналась мне, в чем именно была причина такого ее решения. Вот этот единственный кукольный домик сохранился потому, что на тот момент он находился в полицейской академии штата Джорджия. Наверное, остальные она спрятала где-то в доме. Надеюсь, со временем вы их отыщете.

Дебора взглянула на меня с надеждой. Я нервно сглотнула слюну.

– Уже отыскали. В мансарде. Их там порядка десяти штук. Для нас эта находка стала самым настоящим потрясением.

– Они совершенно необычны, ее кукольные домики, правда? И какая изумительная проработка всех, даже самых мельчайших деталей. Ведь эти карандаши… ими можно писать. Кресло-качалка тоже в рабочем состоянии, на нем вполне можно качаться туда-сюда. Причем угол наклона точно такой же, как у оригинала. И все другое тоже… газетные заголовки, пятна крови на стенах, настенный календарь с устаревшей датой… Все эти детали помогают в конечном счете распутать преступление.

Пожалуй, слово изумительная показалось мне несколько неуместным применительно к данной ситуации, но я смолчала.

– Пожалуйста, загляните к нам в любое удобное для вас время. И сами все увидите, – пригласила я Дебору и добавила: – Сказать по правде, иногда по ночам бывает трудно заснуть, зная о том, какого рода сокровища хранятся у тебя в мансарде.

– А вы относитесь к этим домикам, как к обычным произведениям искусства, – тут же посоветовала мне Дебора. – Только и всего! Лично я с удовольствием приду на них взглянуть. Конечно, я вполне могла бы удовольствоваться и тем фактом, что вы нашли работы Эдит. Но словами все не объяснишь. Хочется увидеть собственными глазами. – Женщина экзальтированно прижала руку к груди. – Наконец-то, после стольких лет неизвестности, мы знаем точно, что с ними стало. А ведь я все эти годы с ужасом думала, что она их просто уничтожила.

– Почему вы так думали? – спросил у нее Гиббс.

Дебора снова нахмурилась.

– Потому что после отъезда Кэла Эдит страшно переменилась, стала не похожа на себя прежнюю. И не только потому, что потребовала у полиции вернуть ей обратно все ее работы. Которые, между прочим, сама же им и преподнесла в свое время в качестве дара. Но не только это… Она перестала отвечать на телефонные звонки. Не открывала дверь посетителям. Я больше никогда не видела, чтобы в окнах ее мансарды горел свет. После гибели мужа она еще смастерила несколько таких кукольных домиков, а потом переключилась исключительно на изготовление китайских колокольчиков. Мастерила, а потом раздаривала друзьям и знакомым. Лично у меня целых пять экземпляров хранится. Правда, по ее словам, она работала над каким-то большим изделием, но свою работу держала в секрете. Наверняка после отъезда Кэла из Бофорта Эдит перестала заниматься и ею тоже. Скорее всего, нам уже никогда не узнать, над чем именно она работала в последние годы и почему такая завеса тайны вокруг всего этого. – Женщина пристально глянула на Гиббса. – Быть может, вам что-то известно?

– К сожалению, нет. Меня никогда не допускали в святая святых, в бабушкину мастерскую. А после того как уехал Кэл, бабушка и сама ни разу не поднялась в мансарду. Я понимал, что отъезд Кэла сильно расстроил ее. Она погрузилась в полнейшую меланхолию. С высоты сегодняшнего дня берусь утверждать, что, скорее всего, у нее началась самая настоящая депрессия.

Гиббс глянул на фигурку мужчины со шнуром, обмотанным вокруг шеи, и погрузился в собственные мысли.

– Она не раз повторяла мне, – начал он после долгой паузы, – что не желает, чтобы я проводил много времени с ней. Говорила, что я – ее последняя надежда и что она сделает все от нее зависящее, чтобы спасти меня. Именно в те годы я и прибился к дому Уильямсов. Стал проводить у них практически все свое свободное время.

В его голосе вдруг прорвалась нескрываемая горечь, хотя он говорил нарочито сухо, словно пытаясь замаскировать душевную боль, которую вызвали в нем эти неожиданные воспоминания. Однако к боли примешивалось и что-то еще, что-то такое, что вдруг заставило его остановиться и замереть как вкопанному посреди комнаты, уйти с головой в собственные мысли и забыть об окружающих. В комнате повисла неловкая тишина. Я молча ждала, когда Гиббс заговорит первым. Но вот пауза затянулась уже непозволительно долго, надо было что-то делать.

Мне очень хотелось расспросить Дебору про тот таинственный самолет, который мы тоже отыскали в мансарде. Быть может, она что-то знает о нем. Но прежде чем я рискнула задать свой вопрос, Гиббс наклонился к Деборе и поцеловал ее в щеку, вызвав легкий румянец смущения на ее лице.

– Спасибо, мисс Фуллер. Огромное спасибо. То, что вы рассказали нам, было очень, очень интересно.

Мы распрощались и направились к выходу. Мне пришлось догонять Гиббса почти бегом, так стремительно он спустился вниз по скрипучим ступеням лестницы. Я задержалась еще на пару минут, чтобы попрощаться с Синтией и пригласить ее еще раз приехать к нам, чтобы осмотреть весь дом, когда это будет ей удобно. После чего выбежала вприпрыжку на раскаленный асфальт. Гиббс стоял неподвижно посреди тротуара. Прохожие двигались, обтекая его со всех сторон. Я почувствовала, как моментально нагрелись подошвы моих мокасин. Тоненькая струйка пота покатилась по шее вниз к спине. Уже в который раз я задумалась над тем, сколько же мне понадобится времени, чтобы привыкнуть к здешней жаре и влажности. И смогу ли я приспособиться к южному климату в принципе.

– Ну что? – спросила я невпопад.

Гиббс глянул на меня с таким видом, словно вообще забыл о моем существовании. Он растерянно поморгал глазами, а потом взял меня за руку и повел к машине. Включил зажигание и тут же врубил на полную мощность кондиционер. Какое-то время мы сидели с ним молча, прислушиваясь к тому, как работает кондиционер.

– Что-то не так, да? – снова спросила я. Мне хотелось думать, что все это меня не касается, что мне нет дела до чужих семейных драм, но я не могла заставить себя так думать. Потому что после отъезда Кэла Эдит совсем изменилась. Имя Кэла каким-то таинственным образом связало нас с Гиббсом. Я и сама не понимала, как это случилось, но это случилось. Дух Кэла незримо присутствовал рядом с нами. А еще я знала почти наверняка, что мне никогда не освободиться от них обоих, ни от Кэла, ни от Гиббса, пока я не разберусь во всей этой истории до конца.

Гиббс обеими руками стал растирать свое лицо с такой силой, что я услышала, как поскрипывает щетина на его щеках.

– Когда Кэл уехал от нас, мне было только десять лет. Долгие годы я считал, что либо не замечал тех напряженных отношений, которые сложились между Кэлом и бабушкой уже непосредственно перед его отъездом, либо просто делал вид, что не замечаю, вычеркивая из своей памяти всякие неприятные моменты. Я и на самом деле не помнил ничего такого, что могло бы насторожить.

Кэл и бабушка были близки, хотя порой мне казалось, что она специально держит его при себе, чтобы в случае чего с ним можно было сразу же справиться. Взнуздать, так сказать. По-моему, именно так в свое время выразился мистер Уильямс. Ведь нрав у Кэла был бешеный. В его комнате на подоконнике еще до сих пор остались вмятины. Это он швырнул в окно шахматную доску, когда я выиграл у него партию. – Грустная улыбка мелькнула на губах Гиббса, мелькнула и тут же исчезла. – Может, и поэтому я старался как можно меньше запоминать. Зато сейчас…

Я видела, как бурно вздымается его грудь, словно с каждым своим выдохом он хочет вытолкнуть из себя собственное прошлое. Человек, который не признает собственное прошлое, обречен пережить его заново. Я молча села в машину, ожидая продолжения его исповеди. Ожидала и одновременно боялась. Боялась услышать то, что он собирается мне сказать. Боялась, что он ничего не скажет.

– Но вот сегодня, слушая Дебору, я кое-что вспомнил. Раньше я об этом как-то даже не задумывался. Я вернулся из школы и увидел, что дверь, ведущая в мансарду, открыта. Явно бабушка только что спустилась вниз. Кэл возился в саду. Потом я услышал, как он тащит в дом что-то тяжелое. Что именно, я не видел, потому что поднялся уже к себе наверх. Так велела бабушка. Сказала, чтобы я сидел пока в своей комнате и не высовывался оттуда. Я уже дошел почти до самых дверей, как вдруг услышал, как Кэл кричит на бабушку.

Гиббс посмотрел на меня.

– А что он кричал? – спросила я тихо.

Нас обдало слабым ветерком, и сразу же запахло болотной грязью.

– Он обзывал ее убийцей.

Мы долго смотрели друг на друга, и в глазах каждого из нас застыл ужас. Наконец я все же выдавила из себя:

– А вы не спрашивали у Кэла, почему он назвал ее убийцей?

Гиббс отрицательно мотнул головой.

– Нет. Не успел. Он ведь уехал на следующий же день. А когда я задал этот же вопрос бабушке, то она ответила мне, что я все неправильно понял. И посоветовала выбросить эту чепуху из головы. Что я и сделал.

Гиббс вперил свой взгляд в ветровое стекло и тронул машину с места. Всю дорогу домой мы ехали молча. Холодная струя воздуха из работающего кондиционера без устали обдавала нас обоих своей живительной прохладой, словно пытаясь остудить накал его слов.

Глава 16. Эдит

Апрель 1972 года


Эдит сидела на скамейке в своем саду и курила. Вот она сделала глубокую затяжку и стала растирать свободной рукой поясницу, молча наблюдая за тем, как Дебби, которую сейчас уже все звали Деборой, как и положено называть взрослую двадцатипятилетнюю особу, вырвала из клумбы очередной пук сорняков. Весна выдалась дождливой, а повышенная влажность обернулась обилием комаров и сорной травы.

Дебора перехватила ее взгляд и, усевшись на корточки, улыбнулась Эдит.

– А вот курить вам никак нельзя. Сигареты могут в один прекрасный день убить вас.

Эдит сделала еще одну глубокую затяжку, последнюю, после чего загасила окурок башмаком.

– Не говори ерунды, Дебора. Если меня до сих пор не доконала собственная жизнь, так что мне может сделать какая-то там сигарета? Наверняка впереди у меня еще долгая дорога. А потом, вспомни лорда Байрона: «Любимцы богов умирают молодыми»[2]. Время от времени Эдит считала нужным ненавязчиво напоминать Деборе, что она не единственная в этом городе, кто получил хорошее образование. Правда, потом, к сожалению, все ее знания пошли коту под хвост. Так уж сложилась у нее семейная жизнь, но это уже другая история. Быть может, именно в силу этого духовного родства душ она и привязалась к Деборе и частенько просила ее помочь ей ухаживать за садом. Ведь им обеим позарез нужно было хотя бы какое-то подобие интеллектуального общения.

Дебора нахмурилась, и Эдит тоже постаралась придать своему лицу серьезное выражение. Марта, мать Деборы, однажды упомянула в разговоре с Эдит, что ее дочь сразу же появилась на свет сорокалетней монахиней, несгибаемой, практичной, с трезвыми взглядами на жизнь, целеустремленной и предельно серьезной во всем. Возможно, этому поспособствовало то, что Дебора была старшей в семье. Но иногда Эдит казалось, что просто таково жизненное призвание этой девушки, а пророчество матери здесь совсем ни при чем. Дебора с отличием окончила колледж, после чего поступила на юридический факультет университета в Южной Каролине, но уже на первом курсе вынуждена была оставить учебу. Заболела мать, а Дебора была не только старшей дочерью, но и единственной девочкой в семье. Потому по возвращении домой именно на ее плечи и легли все заботы по уходу за матерью. И вот уже почти два года она неустанно крутится-вертится вокруг матери, но пока никаких перемен к лучшему. Впрочем, зная Марту и ее капризный нрав, можно было с легкостью предположить, что и в будущем Дебору ждет мало хорошего.

Эдит взяла в руки садовые ножницы, лежавшие рядом с ней на скамейке, и направилась к кустам азалии. В этом году азалии цвели плохо. Соцветия мелкие, и не успеет цветок распуститься, как сразу же начинает темнеть по краям. Эти чахлые цветы были очень похожи и на ее собственное унылое настроение. Эдит с нарастающей тревогой ожидала наступления лета, когда домой вернется СиДжей после окончания второго курса в университете Южной Каролины.

Конечно, она скучала. Правда! Ведь это же ее сын. Скучала и одновременно со страхом вспоминала постоянные перепады в его настроении, вспоминала, как она, крадучись, словно тень, пробиралась по собственному дому, боясь ненароком разрушить тот хрупкий мир и покой, который ей с таким трудом удавалось установить. Порой Эдит вообще начинало казаться, что ее муж Кэлхун вовсе не умирал, и тогда все ее тело моментально покрывалось пупырышками от одной только мысли, что он в любую секунду может войти в дом вслед за сыном.

Но все же хорошо, что СиДжей возвращается на каникулы домой. И снова их огромный дом наполнится его студенческими друзьями. Так приятно слышать звуки их шагов на парадном крыльце поздно ночью, слушать, как шуршат шины их машин по гравию, когда они направляются на один из островов жечь ночные костры по поводу какого-нибудь очередного праздника. Больше всего на свете Эдит хотелось, чтобы ее сын познакомился с какой-нибудь хорошей девушкой. С сильной девушкой. Такой, которая смогла бы совладать с его непростым характером, сгладить те душевные изъяны, с которыми он родился. А заодно и избавить его от многих страхов и фобий. Один из самых острых – это паническая боязнь грозы. Стоит только грому нарушить тишину, стоит только молниям озарить ночное небо, и в памяти матери и сына немедленно всплывает та страшная ночь, случившаяся много-много лет тому назад.

Дебора все еще возилась на корточках вокруг клумбы. Но вот она отерла рукавом блузки пот со лба и сняла очки. Смахнула с них комочки грязи, а потом вытерла линзы о свои рабочие брюки.

– Когда СиДжей приедет на каникулы, попросите его, чтобы он выкопал вон те старые, наполовину засохшие мирты, а вместо них можно будет посадить апельсиновые деревья. Я слышала, что они отпугивают комаров.

Эдит хотелось сказать девушке, что те дни, когда сын помогал ей по саду, уже давно миновали. Все это уже в прошлом, выброшено вон за ненадобностью, как выбрасывают вещи, из которых ребенок вырос. Как сам СиДжей выбросил своих оловянных солдатиков, а заодно и привычку просить прощения или позволять себя утешать, успокаивать, ласкать. Ей не хватало того маленького мальчика, которым ее сын был когда-то. Но каждый день она горячо молилась о том, чтобы все то хорошее, что в нем было, вернулось к нему снова, когда он станет уже взрослым мужчиной.

Она молча кивнула и пробормотала что-то неразборчивое, а потом снова повернулась к своим азалиям и принялась с особым рвением стричь кусты.

– Как продвигается ваш большой проект, миссис Хейвард? Тот, что вы держите от всех в секрете?

Эдит уже много раз просила Дебору отбросить прочь все формальности и называть ее по имени, но привычка соблюдать субординацию и неписаные правила вежливости, по всей вероятности, тоже родилась вместе с Дебби, и переубедить ее пока никак не удавалось. Эдит почему-то могла с легкостью вообразить себе Дебору в образе пожилой почтенной дамы. По-прежнему живет дома вместе со своей мамой и по-прежнему величает ее, Эдит, «миссис Хейвард».

– Боюсь, пока работа у меня застопорилась. Не хватает информации, многие подробности упущены. А заниматься угадыванием я тоже не хочу. Это может внести сумятицу и нарушить точность того, что уже сделано.

– То есть вы реконструируете сцену еще одного преступления?

Эдит открыла ножницы на всю ширину и отхватила ими нижнюю ветку азалии, которая согнулась уже почти до самой земли. Увядающие соцветия совсем поникли на жаре.

– Не знаю, почему это так тебе интересно, Дебора. Но ты постоянно спрашиваешь меня об одном и том же. И я всегда отвечаю тебе одно и то же. Так вот! Это сугубо личная история. А готовую работу, если я только доведу ее до конца, я смогу показать лишь одному-единственному человеку на свете.

Эдит улыбнулась и добавила мысленно: Только я никогда не увижу эту женщину.

– Да я вообще по натуре очень любопытная. Папа рассказывал, что наше управление полиции даже представило вас к награде в знак благодарности за ту неоценимую помощь, которую вы им оказали при расследовании запутанных криминальных дел. Но вы якобы отказались от награды. Впрочем, это меня ничуть не удивляет. Папа еще не успел закончить свой рассказ, как я ему сказала, что вы точно ответили отказом.

Эдит распрямилась и окинула девушку долгим изучающим взглядом. Даже глаза слегка прищурила. А ведь Дебора – дочь полицейского. Не стоит забывать об этом.

– Звучит очень самонадеянно.

Дебора повернулась к ней спиной и бросила очередную охапку травы на тележку «Радио Флаер», старую игрушку СиДжея. Эдит с грустью взглянула на тележку, вспомнив, что маленький СиДжей категорически отказывался в ней кататься или таскать ее за собой. Зато использовал тележку для того, чтобы время от времени устроить какое-нибудь страшное ДТП на импровизированной трассе с участием всех его мягких игрушек-зверюшек. А развесистый дуб был конечной точкой этого путешествия, где и разворачивались всякие кровавые события. Следы каждой новой аварии неизбежно отпечатывались и на тележке, и на стволе дуба.

Не снимая перчаток, Дебора подбоченилась и тоже взглянула на Эдит.

– Ничего не самонадеянно! Просто сколько я вас знаю, вы всегда оставались такой же: все и всегда хранили в себе. Не любите ни о чем распространяться.

Эдит кивком головы согласилась с этим умозаключением и снова сосредоточилась на азалиях. Все новые и новые срезанные соцветия падали к ее ногам, густо устилая землю. Этакие крохотные жертвоприношения на алтарь правды.

Поняв, что тема исчерпана, Дебора переключилась на другое:

– А вы слышали, что в прошлые выходные ловцы креветок поймали в свои сети крокодила неподалеку от Харбор-Айланд? Длиной более трех метров.

– Читала в газетах. Этим парням еще повезло, что аллигатор не отхватил у кого палец или что-нибудь посерьезнее.

– Но помимо крокодила в их сети попало кое-что еще.

Дебора двинулась вправо, по направлению к скособочившейся статуе, волоча за собой тележку с сорняками.

– Они даже позвонили папе, чтобы он пришел и увидел все своими глазами. Поэтому-то я и знаю. Потому что в газеты информация не попала. Журналисты посчитали ее пустяковой. Но, может, опубликуют позже, в конце этой недели, когда у них на руках будет уже официальное заключение полиции.

– А что там было?

– Папа полагает, что это может быть фрагмент того самолета, который взорвался в небе над Бофортом в 1955 году. Помните эту жуткую трагедию? Мне тогда было всего лишь восемь лет, но я все хорошо помню. Вряд ли такое вообще можно забыть. Помню, мама с криками металась по дому, чтобы собрать всех нас, детей, и вывести на улицу. Она жутко испугалась тогда, что в нашем доме загорелась крыша.

Эдит замерла на месте, ножницы зависли в воздухе над очередной жертвой, давая той некоторую отсрочку в исполнении приговора.

– А с чего твой отец решил, что это именно фрагмент самолета?

– Потому что на металле остались кое-где следы темно-синей краски, очень похожие на букву Н. А самолет, как известно, принадлежал компании «Нордвест Эарлайнз».

Эдит опустила ножницы вниз.

– Хочешь стаканчик холодного чая? Или лучше лимонад? Я уже сама захотела выпить чего-нибудь холодненького. Эта жара… все время умираю от жажды.

– Спасибо, мэм. Не откажусь. Что себе, то и мне.

Дебора снова присела на корточки и взглянула на статую святого Михаила.

– Какой-то он кривобокий, этот ваш святой. Стоит косо. Попросите СиДжея или кого-нибудь другого, чтобы под ним разровняли землю. Иначе при очередной грозе он может попросту не выдержать, потеряет равновесие, упадет и разобьется. У него уже и так одной руки не хватает. Не стоит дожидаться, пока горемычный потеряет и вторую руку. Как же он, безрукий, станет тогда творить свои чудеса?

Последние слова девушка сказала шутливым тоном, но Эдит не нашла ничего смешного в том, чтобы шутить над беспомощным святым. Она лишь выдавила из себя некое подобие улыбки и направилась в дом. На кухне открыла холодильник, достала оттуда кувшин с лимонадом и уже приготовилась снова вернуться в сад. Но в этот момент дверь в кухню широко распахнулась и на пороге появился СиДжей, держа за руку хорошенькую блондинку, которая послушно семенила за ним.

– Привет, мама! – широко улыбнулся он, здороваясь с Эдит. А улыбка ведь точь-в-точь как у отца. Молодой человек наклонился к матери и поцеловал ее в щеку. – Вот приехал домой на выходные. И привез с собой очень важного для меня человека.

Девушка, переминаясь с ноги на ногу, замерла в ожидании, когда СиДжей подтолкнет ее вперед, так сказать, на авансцену событий. Сын по-хозяйски обнял девушку за плечи и сказал:

– Знакомься, мама. Это – Сесилия Гиббс. Она не любит, когда ее называют Сиси. Такое позволительно только мне. Для всех же остальных она просто Сесилия. Я прав, моя сладенькая?

Он крепко прижал девчушку к себе и чмокнул ее в макушку. На короткую секунду Эдит показалось, что в глазах девушки мелькнул страх… Такой дикий страх животного, которого загнали в клетку.

Сесилия протянула руку Эдит для приветствия. Она взяла ручонку и поразилась ее хрупкости. Такая нежная и невесомая, словно птичья лапка. Красивые глаза теплого золотисто-коричневого оттенка. Такой цвет приобретает трава на их болотах зимой.

– Рада познакомиться с вами, миссис Хейвард, – прощебетала девочка, обменявшись коротким взглядом с Эдит, после чего снова всецело сосредоточилась на СиДжее.

На фоне сына она казалась настоящей Дюймовочкой, причем не столько из-за роста, сколько из-за доминирования личности СиДжея. Он буквально подавлял ее своим присутствием. Она же с обожанием слушала своего возлюбленного, глядя ему прямо в рот, а сама осмеливалась сказать лишь после того, как он одобрительно кивал головой, позволяя молвить слово. Эдит почувствовала, как у нее заныло сердце. Вот точно так же и она когда-то стояла в этой же самой кухне, а Кэлхун знакомил ее со своей матерью. И что с тех пор изменилось? Разве что обои на стенах.

– И я тоже рада познакомиться с вами, Сесилия, – проговорила она вежливым тоном, глянув на грязную, измятую юбку девушки. И добавила с упреком, обращаясь уже к сыну: – Жаль, что ты не сообщил мне, когда точно приезжаешь домой. Я бы хоть прибралась в доме, подготовила комнату для нашей гостьи.

– Все в порядке! – поспешила успокоить ее Сесилия. – Я и сама могу постелить себе постель. Не хочу доставлять вам никаких хлопот.

Улыбка сбежала с лица СиДжея, и оно моментально стало угрюмым.

– Ничего страшного, Сиси. Пусть похлопочет немного. Чем ей тут еще заниматься? – Но вот он повернулся к матери и снова расплылся в улыбке. – А что у нас на ужин? Путь из Колумбийского университета не ближний. Я уже успел изрядно проголодаться.

В голове Эдит вихрем пронеслись разные мысли. Какое-то время она никак не могла сосредоточиться.

– У меня есть креветки с рисом. И замечательные помидоры… Вчера купила в универсаме…

– Отлично! Тогда выставляй все на стол! А я пойду пока покажу Сиси наш дом. Она родом из Гринвилла. Говорит, что никогда в жизни не видела таких величественных особняков, как у нас в Бофорте.

Открылась задняя дверь, и в кухню вошла Дебора. Она замерла на пороге, увидев Сесилию и СиДжея. При виде Деборы выражение лица СиДжея стало еще более угрюмым. Девушка медленно закрыла за собой дверь и, опершись на нее спиной, посмотрела на сына Эдит. И в этот момент они оба были очень похожи на борцов, занявших исходную позицию в противоположных углах татами.

Дебора продолжала нянчиться с маленьким СиДжеем до тех пор, пока он не подрос настолько, чтобы его можно было оставлять в доме одного. Несмотря на бурные протесты сына, на его заявления, что он ненавидит свою няню, Эдит упорно обращалась за помощью только к Дебби. Впрочем, вскоре она поняла, что протесты мальчика – это не блажь и не пустые отговорки. По каким-то причинам, известным только ему самому, мальчик действительно не любил Дебби. И очень быстро Эдит поняла, в чем кроется причина такой откровенной неприязни. Дело в том, что Дебора с самого начала не особо церемонилась с ним и не стала терпеть все его капризы и выходки. Она была рослой девочкой, развитой не по годам, с сильными и цепкими руками, привыкшая нянчиться с младшими братьями и в случае чего ставить их на место. А следовательно, никакие чары СиДжея или его умасливания на нее не действовали. Физической силы девочке тоже вполне хватало, чтобы постоять за себя и заставить мальчишку подчиняться уже своим правилам поведения. Что же касается СиДжея, то он с пеленок ненавидел всякие правила и все свое детство только то и делал, что нарушал их, несмотря на усилия матери. Даже в отсутствие покойного мужа Эдит продолжала чувствовать собственное ничтожество, если не сказать никчемность. Сейчас Кэлхун давил на нее уже через собственного сына.

– Привет, СиДжей! – поздоровалась Дебора. – Рада тебя видеть.

– Привет, Дебора! – коротко кивнул головой СиДжей, но и не подумал представить ей свою девушку.

Наплевав на снобизм своего бывшего воспитанника, Дебора повернулась к Сесилии.

– Меня зовут Дебора Фуллер. Когда-то я нянчилась с СиДжеем. Должна сказать, что изрядно удивлена, что он наконец вышел из детского возраста.

Сесилия коротко усмехнулась, а СиДжей тут же крепко сжал ее за плечо. Девушка сразу же посерьезнела.

– Рада познакомиться с вами. А меня зовут Сесилия Гиббс. Я из Каролины. Учусь вместе с СиДжеем. Осваиваю профессию медсестры.

– Ну, недолго тебе ее уже осваивать. Правда, моя сладенькая?

СиДжей снова поцеловал подружку в голову. Эдит невольно почувствовала некоторое внутреннее смятение.

– Ты хочешь что-то сообщить мне? – спросила она у сына, стараясь говорить спокойно. Но СиДжей был не из тех, кого можно легко провести. Он глянул на нее так, как смотрят на какую-то мелкую козявку, ползущую по стене.

– Нет, мама! Но когда придет время, тебе я сообщу первой.

Она снова посмотрела на Сесилию, чувствуя, что сердечная боль не унимается. Ей хотелось крикнуть этой хорошенькой пичужке, чтобы она бежала прочь из их дома, вернулась к себе домой, окончила учебу, стала медсестрой и построила свою будущую жизнь так, чтобы в ней не нашлось места для СиДжея. Разумеется, она ненавидела себя за столь предательские по отношению к собственному сыну мысли. Но она уже давно перестала молиться и выпрашивать у Всевышнего прощение за все свои проступки.

СиДжей протянул руку к вазе с фруктами, взял яблоко, вытер его о рубашку и со смаком откусил большой кусок, после чего передал яблоко Сесилии. Она тоже укусила, хотя по ее лицу было видно, что ей совсем не хочется яблок.

– Хотел показать Сиси свое любимое место рыбалки неподалеку от Ледис-Айленд, но дорога там перекрыта. Случайно, не знаете почему?

Дебора повернулась к раковине и начала мыть под краном руки.

– Недавно в тех местах обнаружили обломки самолета, который когда-то давно потерпел крушение в наших местах, упал в болота.

СиДжей задумчиво прожевал очередной кусок яблока.

– А я уже тогда родился? Что-то ничего не помню об этой истории.

– Тебе тогда было почти четыре года, – тихо обронила Эдит и бросила внимательный взгляд на сына. Никогда ранее она не заводила с ним речь о событиях той страшной ночи. Не хотела, чтобы в его памяти снова всплывали обрывки давних детских воспоминаний, если они еще у него сохранились. Не хотела говорить о ночных кошмарах при свете солнечного дня. Она также никогда не рассказывала сыну о том, что именно в ту роковую ночь погиб и его отец: машина на полной скорости врезалась в дерево. Расскажи она сыну об этом, и, вполне возможно, у ребенка сразу же появились бы вопросы. А куда он ехал? Или что отвлекло его внимание от дороги? Есть вещи, которых лучше не касаться.

СиДжей снова с громким хрустом откусил кусок яблока. Звук показался слишком громким для такой маленькой кухоньки.

– А что произошло с тем самолетом? – спросил он с набитым ртом.

Дебора отвернулась от раковины и вытерла руки кухонным полотенцем.

– Точной версии нет до сих пор, – сказала она. – Но я помню, что еще на протяжении нескольких недель люди находили в болотах и на реке обломки и отдельные фрагменты самолета. – Она помолчала немного, плотно поджав губы, на лбу залегла глубокая морщина. – Помню, к нам во двор упала кукла. Мама плакала, не переставая, несколько дней, когда узнала, что все пассажиры погибли.

Сесилия заметно побледнела. Она подняла руку и инстинктивно прикрыла ею свой рот. СиДжей продолжал безучастно жевать яблоко.

– Прошу простить меня, – негромко обронила Эдит, оправляя руками юбку. – Но мне надо подготовить комнату для нашей гостьи, а потом заняться ужином.

Она почти бегом поднялась на второй этаж и закрылась в своей комнате. Вытащила сигарету из пачки, лежавшей на прикроватной тумбочке. Руки у нее тряслись так, что раскурить сигарету получилось лишь с третьей попытки. Она подошла к окну и уставилась на реку. Но своим внутренним взором она видела совсем другую картину. Ночное небо, охваченное всполохами огня. Она сделала глубокую затяжку, и ей полегчало. Никотин подействовал успокаивающе. Он медленно проникал в кровь, растекаясь по всем жилам, словно яд.

Впервые за долгие годы Эдит вдруг подумала о той неизвестной ей женщине, которая паковала своему мужу чемодан, собирая его в дорогу. Аккуратно укладывала стопки чистых рубашек, несколько пар брюк, скручивала в клубочки носки и тоже засовывала их вовнутрь, распределяя среди остальных вещей. А потом уселась писать мужу письмо, которое вложила в чемодан. До сих пор у нее стоят перед глазами каждая буковка, каждое слово, выведенное черными чернилами безупречным каллиграфическим почерком. Разве что с чересчур сильным нажимом. Эдит явственно представила себе, как эта женщина захлопывает крышку чемодана, защелкивает замки и при этом знает наверняка, что ее муж никогда не прочитает то письмо, которое она только что написала ему. То самое, что до сего дня лежит под холодильником в кухне их дома. Скорее всего, там оно и пролежит до скончания веков.

Эдит сделала еще одну глубокую затяжку, закрыла глаза и снова увидела ночное небо, рвущееся на части от непрерывных взрывов, страшный свист и шипение, с которым река принимала в себя тела погибших и еще полуживых людей, падающих в нее прямо с неба. Но вот она снова открыла глаза. Ужасающая картина пережитого исчезла. Она увидела лишь гроздь китайских колокольчиков, висевших за окном, негромко бренчавших и подпевавших легкому весеннему ветерку.

Глава 17. Лорелея

Лорелея кое-как протиснулась в дом, ногой закрыв за собой дверь. В обеих руках она тащила огромные пакеты с покупками, которые нужно было поскорее упрятать с глаз, чтобы – не дай бог! – их не увидела Мерит. Лорелее не хотелось начинать с падчерицей неприятный разговор о том, откуда она берет деньги на подобное расточительство. Капли дождя стекали с ее волос на плащ, на бумажные пакеты, которые она стала старательно запихивать за спинку дивана с обивкой в сине-белых тонах, который стоял в парадной зале. Пусть полежат там, пока Мерит не отлучится куда-то по делам из дома. А тогда уж она попросит Оуэна помочь ей отнести покупки наверх. Собственно, все они для него. За исключением двух юбок, купальника, пары шорт, одного платьица и двух вязаных топиков. Эти вещи были куплены ею для Мерит.

Лорелея безвольно откинулась на спинку дивана, пытаясь отдышаться. Наверное, стоило бы взять с собой Оуэна. Тогда она бы уж точно не прогадала с размерами. Но до шопинга ей еще нужно было подъехать к врачу, с которым у нее была назначена встреча. А ей категорически не хотелось тащить с собой сына в женскую консультацию. У этих так называемых «дамских докторов» вечно на стенках их офисов развешаны всякие картинки, иллюстрирующие некоторые части женского тела. К счастью, Оуэн пока еще не подозревает об их существовании. Остается лишь надеяться, что в подобном невежестве он еще пробудет, по крайней мере, ближайшие несколько лет.

Лорелея сделала глубокий вдох и задержала на несколько мгновений дыхание, после чего с усилием поднялась с дивана и снова вышла на крыльцо. Молния разрезала пополам тяжелое свинцовое небо, и дождь полил как из ведра. Лорелея подставила лицо под струи дождя и с наслаждением втянула в себя влажный, пропахший запахами болот воздух. С каким наслаждением она бы закупорила этот аромат в какой-нибудь флакон и постоянно носила его с собой. Или еще лучше! Наладила бы продажу такого парфюма всем тем бедолагам, которые ныне вынуждены обитать вдали от родного дома, где-нибудь посреди континентальной Америки. Наверняка она бы на таком бизнесе с легкостью заработала миллион долларов… А то и поболее.

Лорелея рассеянно улыбнулась собственным мыслям и направилась к едва стоящему на своих ножках ветхому столу, примостившемуся под портиком. На нем она предусмотрительно оставила свою находку-приз. Возвращаясь от врача, она уже почти миновала Мемориал памяти в честь всех погибших жителей Бофорта, когда увидела барахолку, где шла бойкая распродажа всякого хлама. И сразу же в ушах Лорелеи зазвучал голос мамы. То, что для одних хлам, моя девочка, для других – самое настоящее сокровище. А некоторые находки вообще бесценны. Потому что их стоимость исчисляется не деньгами, а той любовью, которая в них заключена, и теми воспоминаниями, которые с ними связаны. Как только Лорелея отыскала местечко, где можно припарковать свою машину, она тут же извлекла на свет божий свою заветную тетрадь и записала туда эти мамины слова.

Ее внимание на распродаже привлекла швейная машинка «Зингер». Но не такая, как была у мамы, старенькая машина с блестящим металлическим корпусом черного цвета и ножным приводом, а более современная, выпуска конца семидесятых, уже с электроприводом. Корпус комбинированный: кремового цвета пластмасса и металл. По словам женщины, продававшей машинку, она находится в отличном рабочем состоянии. И в доказательство своих слов женщина тут же прострочила пару швов на каком-то куске ткани.

В альбоме Роберта сохранилась фотография, на которой запечатлены Мерит, уже подростком, и ее мама. Они сидят за кухонным столом, заваленным отрезами ткани, а рядом стоит швейная машинка, очень похожая на ту, которую продавала женщина. Лорелея понимала, что ей выпал отличный шанс ускорить ход развития своих отношений с Мерит. Ведь в жизни как бывает? Будильник уже заведен, и в запасе остается все меньше и меньше времени. Тем более у нее.

Она подхватила машинку и понесла в дом, а там поставила прямо на столик в холле. Ее сильно повело в сторону, и она с надеждой глянула на диван, стоявший в зале. Хорошо бы сейчас прилечь. Интересно, сколько времени она может полежать, оставаясь при этом незамеченной? Из кухни доносился громкий голос Оуэна. Ему вторил не менее громко второй, уже женский голос. Наверняка Мерит.

Из последних сил она заторопилась на кухню, не обращая внимания на струи дождя, стекающие с дождевика, и на мокрые следы, которые оставляли на полу ее ботиночки на высоких каблуках. Подошла к дверям и замерла на пороге в ожидании, когда ее заметят. Мерит и Оуэн сидели рядышком, повернувшись спиной к дверям. Руками они упирались в кухонный стол и глазели в четыре глаза в большое окно над раковиной. В окне, словно в картинной раме, то и дело сверкали молнии, вспыхивавшие в самых разных концах неба. Судя по всему, в этот момент Оуэн и Мерит чувствовали себя настоящими зрителями захватывающего триллера, разворачивающегося прямо на их глазах, причем у каждого из них был свой ракурс обозрения происходящего за окном. Вообще-то Оуэн боится грозы. Именно поэтому Лорелея и заторопилась домой, едва заслышав первые раскаты грома. Она предполагала, что обнаружит сына у себя в комнате под кроватью с фонариком в руке и какой-нибудь книгой. Но никак не на кухне, где он с интересом лицезрел разгул стихии, сопровождающийся громами и молниями, в компании со своей старшей сестрой.

Брат и сестра держали в руках по бутылке колы. На столе за спиной у них лежал раскрытый пакетик с солеными орешками арахиса. Лорелея молча наблюдала за тем, как Оуэн делает глоток из бутылки, а потом некоторое время сосет колу во рту, прежде чем проглотить ее.

– Вау! – воскликнул он радостно. – Надо же, как ударило в голову. Сейчас точно пузыри пойдут из ушей.

Мерит бросила на брата серьезный взгляд.

– Пока не видно. Пожалуй, тебе нужно сделать еще глоток.

– Нет, теперь твоя очередь, – возразил Оуэн. – Сделай большой глоток и не забудь положить на кончик языка несколько орешков.

Мерит слегка закинула голову назад и поднесла бутылку с колой ко рту. И тут же зажмурила глаза. Сделав глоток, она долго катала жидкость по полости рта, слегка надувая щеки, как это делал и Оуэн, а потом проглотила ее.

– Вау! – издала она тот же победный клич. – Ты прав, Оуэн. А у меня из ушей пузыри еще не пошли?

Оуэн громко хихикнул, даже не обратив внимания на очередную вспышку молнии с последовавшим за ним раскатом грома. Почему-то Лорелея была уверена, что Мерит специально отвлекла внимание ребенка. И наверняка ей же принадлежит идея – очень удачный ход! – с использованием кока-колы и арахиса.

Наверное, Лорелея неловко переступила с ноги на ногу, потому что на шум повернулась Мерит и увидела ее. Лорелея улыбнулась ей благодарной улыбкой, надеясь, что падчерица поймет и оценит всю степень ее признательности.

– На улице настоящий ливень. Льет как из ведра, – доложила она, сбрасывая плащ. Сложила его и повесила на спинку пустого стула, после чего с невыразимым блаженством опустилась на него и сама. – Если не возражаете, то я сниму обувь прямо здесь. Она промокла насквозь.

Лорелея стала расстегивать молнию на правой ноге, но в эту минуту к ней подскочил Оуэн и затараторил:

– Мерит сказала, что она не очень любит грозу и предпочитает в это время не оставаться одна. Вот мы и решили устроиться на кухне и вместе переждать непогоду. Мерит рассказала мне, что когда она была маленькой, то мама ей так объясняла, что такое гром и молнии. Гром – это значит ангелы играют на небе в шары. А молния вспыхивает тогда, когда кто-то из ангелов делает свой бросок. Вот такое простое объяснение, после которого она вообще перестала бояться грозы.

Мальчик жизнерадостно рассмеялся и снова сделал глоток колы.

– Хорошее объяснение, – согласилась Лорелея с сыном. И снова улыбнулась Мерит. Та тоже ответила слабой улыбкой, но почти сразу же отвернулась.

Лорелея сбросила башмак со второй ноги и с наслаждением пошевелила пальцами. Век бы так сидела и не вставала бы со стула!

– Мне кажется, Лорелея, напрасно вы мучаете свои ноги столь неподходящей обувью. Зачем вам каждый день терзать себя такими высоченными каблуками?

Суровое выражение лица Мерит несколько сглаживали пузырьки колы, проступившие на верхней губе.

– Пожалуй, вам стоит попробовать самой походить на высоких каблуках, и тогда вы поймете, почему многие женщины носят их, – парировала Лорелея.

Она мысленно представила себе падчерицу на высоченных каблуках. В такой обуви любая женщина мгновенно почувствует себя не только выше ростом, но и сильнее и даже сексуальнее. Вот и Мерит… Собственные фантазии едва не заставили ее хихикнуть.

Мерит с сомнением глянула на мачеху и сползла со своего стула.

– Пора готовить ужин. Я купила трех омаров. Во всяком случае, я хоть знаю, как с ними управиться. К тому же у нас есть повод кое-что отпраздновать.

– Что именно?

– Я сегодня устроилась на работу. В небольшой музей на Порт-Ройал. Вот уж не думала, что так быстро найду себе работу. Честно! Увидела объявление в воскресной газете и отправила им свое резюме. А сегодня пошла на собеседование, и меня тут же приняли. Наверное, помогло то, что у меня есть опыт работы и степень.

А может, помогло то, что ты им просто понравилась, – подумала Лорелея, но не решилась сказать это вслух, зная, что Мерит категорически не приемлет никаких комплиментов. Возможно, она просто не привыкла к комплиментам. В этом-то вся и беда.

Между тем Мерит продолжала делиться своими новостями:

– Пока я буду работать неполный рабочий день. Но это даже к лучшему. Потому что еще столько дел дома. Надо наконец определиться с тем, какого рода реновации я бы хотела здесь осуществить.

Она склонилась над одним из нижних шкафчиков, в котором хранились кастрюли, сковороды и прочая утварь, открыла его и стала перебирать содержимое. Не глядя на Лорелею, она спросила:

– А как обстоят дела у вас с поиском работы?

– Несколько резюме я тоже отправила. А пока подрабатываю посыльной, если вижу в универсамах объявления, что им нужны такие услуги. К сожалению, ничего стоящего еще не подвернулось. Но я уверена, хорошее место ждет меня, и оно отыщется в ближайшее же время.

Мерит молча кивнула головой, не став комментировать излишний оптимизм мачехи. Тем более что мысли ее были уже заняты другим. Надо не забыть спросить Лорелею насчет частной школы. Не хочется снова начинать разговор о том, где и как будет учиться Оуэн, но все же следует выяснить, располагает ли Лорелея средствами для того, чтобы учить сына в частной школе. Она выпрямилась и навалилась всем телом на стол, уже приготовившись задать свой вопрос. Но Лорелея ее опередила:

– Я тут кое-что прикупила для вас сегодня… по случаю. Думаю, вам понравится. Не волнуйтесь. Все очень дешево. Я нашла эту вещь на уличной барахолке. Если вам не понравится, я продам ее через Интернет.

Мерит бросила на нее подозрительный взгляд.

– Надеюсь, это не предметы гардероба. Потому что я полагаю, что наши вкусы по части одежды не совпадают.

И слава богу! Мысленно парировала ей Лорелея и тут же прикусила губу, чтобы эти слова нечаянно не сорвались уже вслух.

– Нет, это не из одежды. Хотя кое-какое отношение к одежде все же прослеживается.

Лорелея протянула ей руку.

– А теперь закройте глаза. Это сюрприз.

В первый момент она подумала, что Мерит никогда не возьмет ее за руку. Возможно, она бы так и сделала, если бы не Оуэн, который находился рядом. После минутного замешательства Мерит молча вложила свою руку в руку Лорелеи и позволила ей вывести себя из кухни и дальше в коридор.

– А мне можно, мама?

– Конечно, сынок! Только не называй сам предмет до тех пор, пока Мерит не откроет глаза.

Оуэн тут же вскочил со стула и побежал вслед за женщинами.

– А ты скажи, когда будет можно, и тогда я скомандую Мерит открыть глаза.

Лорелея вывела обоих в холл, туда, где на столике для почтовой корреспонденции стояла швейная машинка. Смотрелась она на этом предмете изысканного антиквариата очень неприглядно. Точно так же выглядел бы какой-нибудь непрезентабельный пузатый толстяк, развалившийся на чужом сиденье в купе первого класса. Лорелея стала за спиной Мерит и слегка подтолкнула ее в нужном направлении.

– Все! Действуй, Оуэн!


– Можешь открыть глаза, – провозгласил он торжественным тоном, обращаясь к сестре.

Мерит открыла глаза и безмолвно уставилась на швейную машинку, стоящую перед ней.

– Это швейная машинка, – пояснила ей Лорелея, так, на всякий случай. А вдруг ее падчерица уже сто лет не видела в глаза никаких швейных машинок?

– Я прекрасно знаю, что это такое! – отрезала Мерит, не отводя глаз от машинки. – Я просто… – Она взглянула на Лорелею. – Но почему она здесь?

– У нас дома хранилась одна ваша семейная фотография. Вы с мамой сидите на кухне, рядом стоит швейная машинка, а вы явно занимаетесь каким-то рукоделием. Вот я и подумала…

Лорелея сконфуженно умолкла, заметив, как заблестели слезы на глазах Мерит. Не допустила ли она непростительную ошибку, купив эту машинку?

Но вот Мерит заговорила, тщательно подбирая каждое слово:

– Та машинка была не наша. Она принадлежала ее матери, моей бабушке. – Слабая улыбка осветила ее лицо. – Мама, конечно, немного шила, но вот бабуля… та была настоящий спец в швейном деле. Она даже могла на машинке вышивать монограммы. И они выглядели так, будто вышиты вручную. Она умела все. Чистая правда! Наверное, поэтому и я стала проявлять интерес к шитью. Меня особенно поражало, с какой ловкостью бабушка управляется с машинкой. А ведь у нее не действовали два пальца на правой руке. Нерв, что ли, был задет… Или что-то еще… Но у нее все равно получалось по высшему классу, даже и без этих двух пальцев.

Мерит осторожно прошлась ладонью по головке машинки. Будто незнакомого пса гладит, боясь, что он сейчас укусит, подумала Лорелея, глядя на падчерицу.

– После смерти мамы бабушка переехала поближе к нам. Приглядывала за мной, пока папа был в рейсе. А потом в один прекрасный день… – Мерит повернулась к мачехе и глянула на нее невидящим взглядом. – Все произошло так странно, хотя я и не помню всех подробностей. Столько лет уж минуло… Да я и не задумывалась над этим. – Она отерла свои глаза ребрами ладоней. – Однажды бабушка получила по почте небольшую бандероль, к которой прилагалось письмо. В бандероли был носовой платок, украшенный монограммой, которую, скорее всего, когда-то вышила моя бабушка. Она все вышвырнула вон, а потом зачехлила машинку, и больше я эту машинку никогда не видела. С тех пор мы с бабушкой перестали заниматься рукоделием.

– А что такого было в том письме?

Мерит пожала плечами.

– Понятия не имею. Бабушка разорвала письмо на мелкие кусочки, потом сгребла их все в кучу и положила вместе с носовым платком обратно в пакет. И заплакала. Я никогда не видела ее плачущей. Она всегда говорила мне, что слезы – это удел слабовольных людей. А потому я никогда не показывала своих слез. А потом привыкла и вовсе обходиться без них. Вся эта история начисто выветрилась из моей памяти. До этого дня…

Лорелея переступила босыми ногами с места на место, не совсем понимая, что ей делать дальше.

– Я уже сказала, если эта машинка вам не нравится, я ее с легкостью продам.

Мерит снова устремила свой взгляд на машинку, но руками больше ее не трогала. В этот момент она была похожа на юную девушку, которой только что преподнесли в дар по случаю помолвки кольцо с огромным бриллиантом, а она еще не вполне уверена в том, хочет ли она вообще замуж.

– А почему вы ее купили мне? – спросила она тихим голосом.

Лорелея молча пожала плечами и тут же вспомнила, что она записала в свою тетрадь в тот самый первый день, когда увидела Мерит. Тогда молодая женщина показалась ей похожей на раненое животное, которое изо дня в день, и так долгие годы, тщетно зализывает свои раны, а они все никак не заживают. Лучше перевернуть страницу и начать все с чистого листа, чем снова и снова перечитывать старые записи.

– Ваш отец часто рассказывал мне, каким творческим ребенком вы были в детстве. Могли смастерить что угодно. А потом вдруг резко перестали. Вот я и подумала… А почему бы снова не заняться тем, что вам когда-то нравилось?

Мерит уставилась на Лорелею долгим немигающим взглядом, от которого та почувствовала себя очень неуютно. А когда она начинала нервничать, то тотчас же принималась говорить, и слова лились из нее рекой.

– Вы ведь решили начать новую жизнь, не так ли? Приехали в новый для себя город, поселись в новом доме, вас сегодня окружают новые люди. И даже работа у вас будет новой. Так, может, вы наконец забудете о том, что именно побудило вас забросить свои любимые занятия, и снова с радостью приметесь за старые увлечения? Ведь когда-то же они доставляли вам радость, не правда ли?

– Радость? – эхом повторила за ней Мерит таким тоном, будто она впервые услышала это слово.

– Как на Рождество. Да, мама? – Оуэн склонился над швейной машинкой и стал внимательно разглядывать ее со всех сторон. – Радость – это когда ты счастлив, – пояснил он сестре. – Вот я, к примеру, всегда радуюсь, когда мне удается смастерить из моего набора лего что-то новенькое.

– Вы, наверное, решили, что я чересчур чувствительная особа, да? – тихо обронила Мерит.

– Вовсе нет! Ничего подобного! Просто мне попалась на глаза эта машинка, и я подумала…

Мерит взяла машинку в руки, и Лорелея затаила дыхание. Сейчас грохнет об пол, мелькнуло у нее. И явственно представила себе, как разлетятся в разные углы комнаты все эти шпульки, как покатятся катушки с нитками по деревянном полу, оставляя за собой следы в виде ниток. Ярко-красная нить, похожая издали на длинный тонкий порез.

– Поставлю ее в столовой на тот столик, что стоит перед окном, выходящим в сад. Там столько солнца по утрам, – пояснила Мерит на ходу, не поворачивая головы. Но полпути к столовой она вдруг остановилась и бросила коротко: – Спасибо! – Потом еще немного постояла, словно хотела добавить что-то еще, но в последний момент передумала и понесла свою машинку дальше, в заднюю часть дома.

– Очень хорошо! – бросила ей вдогонку Лорелея, понимая, что только что она совершила доброе дело. Наверняка Роберт в этот момент смотрел на них сверху и тоже все видел. И он одобрил ее поступок.

Она обняла сына за плечи и привлекла его к себе.

– Пошли, сынок! Пора накрывать на стол. Надо бы еще что-нибудь сварганить на скорую руку… Помимо тех омаров, которые приготовит нам Мерит. Только ей об этом ни слова, ладно? Но если честно, то лично у меня большие сомнения насчет ее кулинарных способностей. Так что придется добавить к меню пару закусок, чтобы не помереть с голоду.

Оуэн негромко прыснул от смеха, прикрыв рот ладошкой. Впервые за долгие-долгие месяцы Лорелея почти поверила в то, что наконец-то она выбралась на ровную дорогу и все испытания последнего времени, выпавшие на ее долю, остались уже позади. Лишь бы в конце этого пути ей не перегородил дорогу какой-нибудь отвесный утес. Или скала, на которую никак не вскарабкаешься.


Лорелея аккуратно вытерла рот салфеткой, незаметно переложив на нее то, что она только что тщательно пережевала во рту. Впрочем, лобстер получился вкусным, особенно когда погружаешь каждый кусочек в растопленное масло. Но просто у нее нет аппетита. И пары кусочков ей вполне хватило для того, чтобы почувствовать, что она уже сыта по горло. Но говорить об этом Мерит она не стала. Еще, чего доброго, разобидится, подумает, что плохо приготовила.

Зато Оуэн вылизал свою тарелку дочиста. Съел все до последнего кусочка из того, что можно съесть в омаре. И получил за это благодарственную улыбку от сестры, по достоинству оценившей его хороший аппетит.

Лорелея скомкала в руке салфетку с остатками омара.

– Очень вкусно, Мерит. Ваш отец никогда не рассказывал мне, что вы так хорошо готовите.

Мерит поднялась из-за стола и стала собирать тарелки.

– А он и не знал, что я умею. Я стала готовить лишь тогда, когда уже училась в колледже. У меня-то и возможности не было продемонстрировать ему свои кулинарные успехи.

Забирая тарелку Лорелеи, она постаралась не встретиться с ней глазами. Лорелея осторожно тронула ее за руку, желая задержать на минуту.

– Напрасно вы избегали встреч с отцом из-за меня. Я всегда так подгадывала с работой, что на время ваших каникул большую часть времени проводила в полетах. Не хотела мешать вам. Ваш отец каждый день ставил в вашей комнате свежие цветы, заранее составлял список всего того, что вам обоим захотелось бы сделать, пока вы вместе. К сожалению, я слишком поздно узнала, что он так и не рискнул признаться вам в том, что все это время он страстно надеялся на ваше возвращение домой. Видно, полагал, что вы сами догадаетесь. Захотите познакомиться с маленьким братиком и снова зажить одной семьей вместе с нами.

Мерит молча поставила тарелки в раковину и отвернулась к окну в сад.

– Понимаю теперь, в кого я такая упрямая. – Она слегка пожала плечами. – Нет, ни о чем таком я не догадывалась. Подобное мне даже в голову не приходило… Я думала…

Она снова повернулась к раковине и включила воду.

– Я тогда думала, раз у него сейчас есть вы…

Лорелея попыталась вспомнить что-нибудь из того, что в таких случаях говорила ее мама, когда кто-то в ее присутствии выражал желание переделать собственное прошлое. Но ничего путного не пришло на ум. Наверное, потому, что сердце разболелось уже не на шутку.

– У него было такое большое любящее сердце, что там вполне хватило бы места нам двоим. Как и добрым воспоминаниям о вашей матери. Он ведь вам писал. Но все письма возвращались назад нераспечатанными.

Мерит вцепилась обеими руками в края раковины с такой силой, что даже костяшки на пальцах побелели. Это чтобы не заплакать, подумала Лорелея. Оуэн тоже всегда так делает, чтобы не разреветься. Хорошо бы, чтобы Мерит сейчас догадалась о том, что лично она ни в чем ее не обвиняет. В том противостоянии, которое когда-то сложилось между Мерит и ее отцом, она, Лорелея, не стала ни на чью сторону, сохраняя нейтралитет. А сейчас, во всяком случае, у нее хоть появился повод сказать падчерице, что, несмотря ни на что, отец пытался наладить с ней отношения.

Оуэн, которому все эти разговоры взрослых были явно неинтересны, подал голос со своего места.

– Можно мне уйти?

Лорелея вздохнула.

– Нет, дорогой. Вначале нам с тобой надо прибраться на кухне. Мерит, оставьте посуду в раковине. Вы готовили, а мы с Оуэном помоем тарелки. Идите передохните немного. Сегодня должен подъехать Гиббс, чтобы забрать часть своих коробок. Но время, чтобы навести порядок на своей голове, у вас еще есть.

Мерит отвернулась от крана и едва заметно улыбнулась.

– Судя по всему, вы от меня никогда не отстанете. Я права?

Лорелея одарила падчерицу своей самой лучезарной улыбкой из всех, что имелись в ее арсенале. Такой улыбкой она обычно приветствовала пассажиров, особенно тех, кто летел с маленькими детьми.

– Мама всегда говорила, что смысл жизни в том, чтобы постоянно ее испытывать на прочность. Только слабаки прекращают бороться и сходят с дистанции. Уходят сами.

Мерит тщательно вытерла руки кухонным полотенцем.

– А вот моя мама говорила, что воспитанные люди всегда точно знают, когда наступает время уйти.

Уже по пути к дверям она добавила:

– Хочу показать Гиббсу коробку Кэла. Я все же отыскала ее. Она валялась на полу возле заднего сиденья в моей машине.

Она замолчала и принялась наблюдать вместе с Лорелеей за тем, как неохотно Оуэн приступил к своим обязанностям. Взял со стола кувшин с холодным чаем и, цепляясь ногой за ногу, поплелся к холодильнику.

Лорелея тоже поднялась со своего места, стараясь не очень сильно опираться о стол.

– Получается, что нас с вами воспитывали просто замечательные матери.

Мерит издала короткий смешок, очень похожий на фырканье, но ее перебил Оуэн. Он распахнул холодильник и замер перед открытой дверцей в некотором замешательстве.

– Тут темно. Лампочка не горит. И он совсем не холодит.

– О господи! – воскликнула Мерит, поникнув плечами. – Не то, чтобы я морально не готова… Этому чуду техники как минимум лет пятьдесят. Но надо же ему было сломаться именно сегодня!

Лорелея тоже сунула свою голову в холодильник, после чего согласилась с Оуэном. Холодильник перестал морозить.

– Мама всегда говорила, что испытания нам порой посылаются, как замаскированный божий дар. Представляете, как будет здорово, когда на этом месте появится новенький сверкающий холодильник?

Мерит одарила ее непонятным взглядом. Прямо как водоросль какая увядшая, подумала про себя Лорелея.

– Давайте купим холодильник с дозатором для мороженого в дверце, – предложил Оуэн.

Мерит закрыла дверцу негромким хлопком, выждала секунду, потом снова открыла холодильник. Замигала лампочка, а потом включился блок рефрижератора.

– Ну, хоть что-то! – перевела облегченный вздох Мерит. – Я уж испугалась, что он сейчас заискрит и вырубит нам все электричество в доме. Утром позвоню, приглашу мастера, пусть осмотрит. Но в любом случае придется менять. Правда, я не планировала так скоро. Хотела для начала разобраться с кухней, выбросить отсюда весь этот хлам, купить посудомоечную машину… Чем плохо?

В дверь позвонили. И будь Лорелея азартной по натуре, она бы с готовностью поспорила на что угодно, например, на свой любимый бюстгальтер на косточках, что Мерит, заслышав звонок, просияла лицом.

– Пойду открою, – вызвалась она первой. – А вы отправляйтесь к себе за коробкой для Гиббса.

Лорелея все еще надеялась в глубине души, что Мерит истолкует ее намек правильно и уделит хоть каплю внимания своим волосам. А про себя решила, что как только Мерит отлучится из дома куда-нибудь по делам, она тут же пойдет к ней в комнату, соберет в одну кучу все эти уродливые пластиковые обручи для волос и резинки, а потом сожжет их где-нибудь в самом дальнем закутке сада.

– Оуэн! Остаешься за старшего по кухне. Все объедки с тарелок выброси в мусорное ведро и приступай к мытью посуды. Я через минуту вернусь и помогу тебе.

Лорелея бросила мимолетный взгляд на свои промокшие насквозь ботиночки, потом перевела глаза на старые шлепанцы Мерит, которые та наконец решилась выбросить, и, не говоря ни слова, сунула в них ноги и заторопилась на звонок. Пожалуй, сейчас лучше не думать о том, как она смотрится со стороны.

На крыльце рядом с Гиббсом стояла Дебора Фуллер из Исторического общества, с которой Лорелея уже познакомилась в прошлый раз. Она тепло поприветствовала гостей, широко распахнув перед ними дверь. Потихоньку стало распогоживаться. Небо уже прояснилось, неяркие лучи солнца пробивались через завесу туч, хотя дождь продолжался с прежней силой.

– Ну и погодка! – негромко обронила Лорелея, отступая назад. – Наверняка черт свою жену бьет, учит ее уму-разуму.

– Как это?

Все трое как по команде повернулись на голос Мерит. Она спускалась по лестнице, на ее лице застыло недоумение.

Но вместо Лорелеи ответила Дебора:

– Это у нас так говорят, когда одновременно светит солнце и льет дождь.

Мерит нахмурилась. Морщинка прорезалась между бровями.

– Немного странное выражение.

Она натянуто улыбнулась.

– Но в любом случае, коль скоро я собираюсь здесь жить, то, пожалуй, мне следует завести особую тетрадь, в которую я буду записывать непонятные мне обороты и слова с их объяснением и даже с переводом на обычный язык.

Она прошествовала через холл к входным дверям, держа в руках коробку из-под обуви. Белая коробка с темно-синей крышкой, перехваченная сверху крест-накрест двумя резинками, позволяющими удерживать крышку на месте. Лорелея взглянула на Мерит более внимательно и с трудом сдержала улыбку. Белый пластиковый обруч исчез. Темные волосы аккуратно расчесаны и легли на плечи легкой естественной волной. У Мерит прекрасные волосы, живые, блестящие, гораздо красивее всех тех париков, которые перевидала на своем веку Лорелея. А уж она-то их перемерила на себе, не сосчитать, сколько штук. Ну, и конечно губы! Лорелея готова была поклясться чем угодно, что падчерица все же вняла ее советам и рекомендациям: слегка подкрасила губы бледно-розовой помадой и даже нанесла сверху блеск. Лорелея самодовольно усмехнулась про себя. А ведь недаром она сравнительно недавно презентовала Мерит этот блеск для губ, попутно заверив ее, что он самого высочайшего качества и не содержит никаких вредных добавок. Она уже тогда знала, что рано или поздно, но Мерит воспользуется ее подарком.

Единственное, что насторожило Лорелею, так это то, как держится Мерит. Она приближалась к Гиббсу с настороженностью и даже с некоторой опаской. Так обычно ведут себя водители за рулем, когда едут по незнакомой дороге, не имея под рукой ни навигатора, ни карты. Или так держится девочка-подросток, пришедшая на первое в своей жизни свидание. Довольно странно для молодой женщины, у которой за плечами почти семь лет законного брака. Опыт стюардессы научил Лорелею многому. В том числе и умению разбираться в людях. Она видела в каждом из своих пассажиров гораздо больше, чем они того желали бы. Она еще раз оглядела Мерит внимательным взглядом, вспомнила те фотографии Кэла, которые падчерица отказалась вставлять в рамочки и развешивать по стенам своего нового дома, и задумалась, впервые задумалась над тем, что же так упорно скрывает Мерит от окружающих. Чего она категорически не хочет никому показывать?

– Добрый день, Дебора! Рада вас видеть! – поздоровалась Мерит с пожилой дамой, бросив беглый взгляд на Гиббса и поприветствовав его легким кивком головы.

– Здравствуйте, Мерит. Вот случайно столкнулись с доктором Хейвардом в гипермаркете, а он сказал мне, что собирается к вам. И я тут же навязалась к нему в спутники. Уж очень хочется своими глазами взглянуть на те кукольные домики, что вы обнаружили в мансарде.

– Конечно-конечно! Тем более небо прояснилось. Иначе там было бы очень темно.

– Вот и замечательно! – воскликнула дама, стрельнув глазами в сторону лестницы. – Вы не представляете себе, как мне не терпится увидеть все самой. Я даже лелею надежду, что со временем мы с вами сможем прийти к какому-нибудь приемлемому соглашению, по которому вы передадите во временное пользование эти экспонаты нашему местному отделению полиции в качестве пособий для обучения.

– Уверена, мы обязательно что-нибудь придумаем, – пообещала Мерит рассеянным тоном и направилась к лестнице. И только тут вспомнила, что все еще держит в руках коробку. Она протянула ее Гиббсу.

– А это вам. Та самая коробка Кэла. Думаю, для вас она значит много больше, чем для меня. А потому она ваша.

Гиббс взял коробку и стал медленно стягивать с нее резинки. Одна резинка лопнула и, отскочив в сторону, ударила его по руке. Гиббс поставил коробку на столик и снял крышку. Все присутствующие тотчас же заглянули в нее, словно только что откопали какой-то неведомый клад.

На дне коробки лежала конусообразная пуля с тремя кольцеобразными зарубками у основания. Рядом с пулей лежал большой стальной болт, на конце которого болтался кусок искореженного и покрытого копотью металла. Какое-то время Гиббс молча разглядывал предметы с таким отрешенным видом, будто смотрел куда-то на экран, на котором показывали старый фильм. И в этом фильме они с братом играли когда-то главные роли.

– Да! Именно такими я и запомнил наши находки. Только вот никак не могу понять, почему Кэл не нашел в доме никакой другой более ценной реликвии, которую захотел бы захватить с собой, уезжая отсюда навсегда.

Гиббс засунул в коробку руку и извлек из нее пулю. Из-под пули выкатилось простенькое золотое кольцо и покатилось по днищу в угол. Ударилось о стенку коробки и застыло на месте.

– Ой, совсем забыла про него! – воскликнула Мерит. Она взяла кольцо и положила его себе на ладонь. – Это обручальное кольцо Кэла. Он никогда не носил его. При его работе оно бы только мешало ему. Вот он и положил кольцо в эту коробку.

Она сжала ладонь, видно, прикидывая, что же делать с кольцом.

– Пожалуй, я его оставлю себе… на память…

Мерит произнесла эти слова таким тоном, что Лорелея немедленно вспомнила сына. Оуэн тоже говорил так, когда хотел угодить ей, потому что полагал, что именно этих слов и ждет от него мама.

Мерит опустила кольцо в карман своей юбки и зашагала к лестнице. Дебора и Гиббс последовали за ней. Гиббс неотступно пожирал Мерит глазами с таким видом, словно видел перед собой какую-то особенно заковыристую головоломку, в которой отдельные фрагменты никак не хотели складываться в единое целое.

Из кухни послышался голос Оуэна. Он во всю мощь своих легких горланил мотивчик из старого комедийного сериала «Остров Гиллигана». Лорелея с сыном стали ярыми поклонниками этого ситкома после того, как однажды случайно натолкнулись на одну из серий, которая как раз демонстрировалась по какому-то детскому каналу. После чего Лорелея тут же купила для просмотра все остальные серии, записанные на DVD. Они столько раз смотрели этот сериал, что мелодии сами собой запали в память. Однажды Лорелея сказала сыну, что когда поешь, то легче спорится даже самая неприятная работа. Вторично напоминать сыну эту истину не пришлось. Оуэн всегда поет, когда моет посуду. Конечно, певец из него вряд ли получится. И пластинки он точно не станет записывать. Не тот талант… Но все равно, всякий раз, заслышав голос поющего Оуэна, Лорелея невольно начинала улыбаться.

Она снова приоткрыла дверь на улицу и замерла на пороге. Дождь прекратился. Выглянуло солнце, заискрились лужи воды на асфальте, заиграла всеми цветами радуги речная гладь, капельки росы на кончиках травинок вспыхивали, словно крохотные бриллианты. Все вокруг переливалось и лучилось. Огромная яркая радуга повисла коромыслом, охватив все небо от края и до края. Дальний конец ее терялся где-то за одним из островов. Кажется, это Ледис-Айленд. Лорелея вдохнула полной грудью и почувствовала, как куда-то прочь улетучилась ее усталость. Радуга на небе всегда вселяла в нее надежду. Наверняка и она свято в это верила – тех, кто смог пережить ураган и грозу, ждет впереди что-то очень прекрасное.

Лорелея быстро закрыла дверь. Надо немедленно записать эту мысль в свою тетрадь… пока не забыла. Или пока не изверилась в том, что так оно и бывает. Всегда!

Часть вторая

Глава 18. Мерит

Когда я стала подниматься по лестнице на второй этаж, то почувствовала, что обручальное кольцо Кэла, которое я положила в карман своей юбки, слегка ударяется мне в бок, словно продолжая напоминать о своем существовании. Я открыла дверь в мансарду, пропустив вперед Гиббса и Дебору. Еще не забылось, как я впервые карабкалась по этой крутой лестнице, и, кстати, тоже в юбке. Нет уж! Первой я сейчас туда точно не сунусь. В самом деле! Не наступать же на одни и те же грабли дважды.

Дебора замерла, разглядывая узкие и высокие ступеньки, ведущие наверх.

– Эдит всегда держала эту дверь под замком. Я ни разу не была в мансарде. Конечно, без ее разрешения я бы и не посмела. А она, при всей приязни ко мне, все равно оставалась очень скрытным человеком. Но в любом случае, я уважала ее право на свою особую, закрытую от посторонних глаз жизнь. – Слабая улыбка тронула губы пожилой женщины. – Мистер Кэлхун тоже, кстати, ни разу не поднимался в мансарду. Правда, при нем, то есть когда он бывал дома, Эдит всегда держала дверь незапертой. Ее муж терпеть не мог запертых дверей.

Женщина зябко потерла руки, словно ей вдруг стало холодно.

– Я всегда удивлялась, почему она не использовала для своей мастерской помещения в цокольном этаже, там, где раньше располагалась старая кухня, или там, где жили слуги. Правда, всегда существовала угроза подтопления в случае разлива реки или наводнения. Зато летом в подвале гораздо прохладнее. – Дебора кивком головы указала на лестницу. – Но теперь я понимаю, почему она предпочла подвалу чердак. Ее муж был крупным мужчиной. К тому же обожал бренди и постоянно к нему прикладывался. Не уверена, что он сумел бы вскарабкаться по таким крутым ступенькам наверх.

Я несколько растерянно почесала лоб.

– А я ведь даже еще не спускалась в подвал, – призналась я Деборе. – Только видела зарешеченные окна в форме полумесяца, но они все заляпаны грязью снаружи, а изнутри заплетены паутиной. Правда, заметила, что рядом с черным входом в дом есть дверь. Наверняка ведущая в цокольный этаж. Несколько необычное место для входа.

Гиббс начал восхождение первым.

– Когда новую кухню оборудовали уже непосредственно в самом доме, – откликнулся он на мои слова, – то забивать дверь в старую кухню не стали. Сам не знаю почему. Не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь спускался туда. Помню лишь, что старая кухня была очень темной – вековые деревянные балки на потолке, грязный пол. А ведь при желании можно из всего этого соорудить что-то приличное и полезное. Например, спортзал для Оуэна.

– Ну, положим, спортзал в доме ему понадобится лишь в том случае, если он будет постоянно жить здесь, – немедленно возразила я. – К тому же если, по словам Деборы, существует хоть какая-то угроза подтопления, то лучше оставить все как есть. Меньше забот в случае чего.

Даже мне самой собственные аргументы показались малоубедительными. Чудеса, да и только. Я еще совсем немного времени обитаю в Бофорте, но и за этот короткий промежуток со мной столько всего случилось. И с каждым прожитым здесь днем мне все труднее нащупать то общее, что сегодня связывает молодую женщину, горько плакавшую навзрыд в кабинете мистера Уильямса, с той особой, которая, можно сказать, по собственной воле отправилась на лодочную прогулку по реке, лихо преодолела мост, сидя в чужой машине, и щеголяла по улицам города в таком коротком платье, что, пожалуй, иной купальник показался бы длиннее.

Когда мы все трое наконец оказались наверху, я включила свет и отрегулировала кондиционер: температуру задала пониже, а скорость вращения лопастей сделала повыше. Я по-прежнему держу этот кондиционер включенным целыми днями, пытаясь найти некий разумный компромисс между моей врожденной рачительностью, доходящей до скупости в своем стремлении сэкономить, которая, впрочем, присуща всем выходцам из Новой Англии, и желанием жить в комфортной прохладе. Но несмотря на все предпринятые усилия, в мансарде царило самое настоящее пекло. Дебора немедленно стала теребить свою блузку и обмахивать лицо обеими руками. Капельки пота выступили на ее верхней губе.

– Бедняжка Эдит! Как она могла просиживать в такой душегубке днями напролет! Не понимаю!

Мы с Гиббсом переглянулись. Нам-то как раз все было абсолютно понятно. Хотя… Что же в жизни Эдит было такого, что заставляло ее искать уединения в этой душной мансарде с невыносимым пеклом в летние месяцы? И почему занятие, связанное с реконструкцией былых преступлений, казалось ей более подходящим времяпрепровождением, чем размеренное каждодневное существование провинциальной дамы?

Дебора задрала голову.

– Хорошо, хоть крыша не течет. Иначе совсем беда была бы. Можно только догадываться, во что превратились бы за столько лет все эти картонные коробки из-под обуви под воздействием разлагающей влаги.

Но вот Дебора заметила россыпи морских стеклышек на столе и направилась к ним. Запустила руку в одну из корзинок и стала перебирать стеклышки рукой, пропуская между пальцами. В эту минуту она была очень похожа на ведьму, занятую приготовлением своего волшебного зелья.

– Долгое время я считала, что китайские колокольчики – это своеобразное прикрытие, и Эдит мастерит их только для того, чтобы скрыть от мужа то, чем она на самом деле занимается в своей мастерской, просиживая целыми днями в мансарде. Но и после гибели Кэлхуна она продолжала мастерить колокольчики. Так что причина, видно, в чем-то другом.

Дебора выглянула в окно и улыбнулась.

– Время от времени у нас тут случаются мощные ураганы. Как, например, ураган «Хьюго», разразившийся в 1989 году. Тогда Эдит пришлось снять колокольчики, развешенные по всему периметру дома. Иначе под порывами шквалистого ветра они непременно рассыпались бы. Но всякий раз, когда такое случалось, она потом снова развешивала свои сокровища вокруг дома. Мне приятно видеть, что вы отдаете дань уважения прежней хозяйке дома и оставили все ее колокольчики висеть на прежних местах.

Я затылком почувствовала, как Гиббс сверлит меня взглядом, но не повернула головы в его сторону. У меня духу не хватило признаться Деборе, что единственная причина, по которой эти колокольчики все еще продолжают тренькать день и ночь, страшно действуя мне на нервы, состоит в том, что я до сих пор не нашла в доме подходящей лестницы, достаточно высокой для того, чтобы снять всю эту музыку.

Дебора окинула взором помещение, сконцентрировав наконец свое внимание на деревянных стеллажах у дальней стенки комнаты. Она сразу же узнала то, что там стояло, и решительным шагом направилась к стеллажам. Подошла, сняла с полки первую попавшуюся под руку коробку и, наклонившись, стала внимательно разглядывать всю мизансцену. Кухня образца пятидесятых годов прошлого века, правда, ничего общего не имела с той кухней, что располагалась у нас внизу. На подоконнике стоит яблочный пирог, выглядит совсем как настоящий. Окно с натуральными стеклами в раме наполовину раскрыто. Одно стекло треснуто. На круглом столе лежат четыре ярко-красные салфетки в форме яблока. Рядом миниатюрные серебряные приборы, крохотные чашки заполнены в нужных пропорциях чистым целлофаном, имитирующим жидкость. Плетеный палас перед раковиной. В раковине тоже налита какая-то жидкость почти до половины, по внешнему виду похожа на мыльный раствор.

Единственное, что указывает на то, что здесь произошло что-то нехорошее, это нижняя часть туловища женщины рядом с плитой. На женщине какое-то цветастое платье, на ногах – темно-синие туфли-лодочки. Дверца духовки открыта, оттуда торчит кусок фартука.

– О да! – воскликнула Дебора. – Этот случай я отлично помню. Кажется, все произошло в Гринвилле. Если мне не изменяет память, женщина была беременна. – Дебора криво усмехнулась. – Она была беременна не от мужа. Но убил ее собственный же любовник. – Она ткнула пальцем в открытое окно. – Он решил, что перехитрил всех. Проник в дом через окно. Вначале аккуратно убрал пирог с подоконника, а потом, когда уже вылезал, поставил его на прежнее место. Словом, обставил все как самоубийство. А на самом деле он задушил ее тесемками фартука, который снова надел на нее.

Гиббс вскинул брови и сказал, засовывая руки глубоко в карманы:

– Однако любой, даже не профессионал, а сыщик-любитель, скажет вам, что в ходе вскрытия сразу же будет установлено, что женщина погибла от удушения, а не от отравления газом.

– Ну, положим, это было еще до того, как появились первые криминалистические лаборатории. А среднестатистический сыщик того времени, осматривавший место преступления, не обязательно был в курсе всех нюансов убийства.

Я тоже подошла ближе. Теперь, когда я знала, что именно это за коробки и для чего они были нужны, я перестала их бояться. Я заглянула в коробку, почувствовав себя на минуту Гулливером, очутившимся в стране лилипутов. Такой микроскопический мир… Легко вообразить себя частью этого мира. Впрочем, у меня не возникло чувства, что я принадлежу к этому миру преступлений и убийств.

– Между прочим, все ручки на газовой плите двигаются, а в холодильнике представлен весь тот ассортимент продуктов, который на момент совершения преступления хранился в настоящем холодильнике, – не без гордости в голосе заметила Дебора. – Эдит мастерски воспроизводила все до мельчайших деталей. Думаю, если бы Френсис Глесснер Ли была знакома с Эдит, она могла бы гордиться такой ученицей.

– Наверное, Эдит все же поступила правильно, когда забрала свои работы домой. Поняла, что именно в этом и состоит ее долг, особенно после того, как… – Я замолчала, не будучи до конца уверенной в том, к каким последствиям могут привести мои размышления. Да и расхотелось делиться собственными соображениями с посторонними.

– После чего? – немедленно спросил меня Гиббс.

Но я отступила к стеллажам, сделав вид, что не расслышала вопроса.

– Бедняжке пришлось сильно постараться, – начала я после короткой паузы, – чтобы все здесь надежно упрятать, так, чтобы муж ни о чем не догадывался. По правде говоря, мне очень грустно при мысли о том, какую одинокую жизнь прожила эта женщина. Хотя она была замужем… Имела сына… И двух внуков.

– Дедушка умер задолго до того, как я появился на свет. Бабушка никогда не рассказывала мне о нем. Но мне почему-то кажется, что их брак был не из счастливых, – негромко обронил Гиббс.

Я снова почувствовала на себе его взгляд, но не рискнула поднять глаза.

– Почему вы так решили?

– Потому что в доме не сохранилось ни единой его фотографии. С тех пор как я начал осознавать себя в окружающем мире, ничто в этом доме не напомнило мне о его существовании. А это что-то да значит! Тем более что изначально дом принадлежал ему и его семье, а не бабушке. Не сохранилось ни его одежды, ни каких-то семейных реликвий, связанных с ним, типа первых детских башмачков. Ничего! – Гиббс замолчал, мы с Деборой замерли в ожидании. Казалось, даже воздух вокруг нас вибрировал, с нетерпением ожидая продолжения. – Даже обручального кольца нет.

Я почувствовала, как меня прожгло до самой кожи обручальным кольцом Кэла, лежавшим в кармане юбки, и даже немного отдернула саму юбку от тела, словно опасаясь, что на этом месте может появиться волдырь от ожога.

К счастью, Дебора была настолько увлечена разглядыванием коробок с кукольными домиками Эдит, что не обращала внимания ни на что остальное. Она то и дело издавала восторженные восклицания по поводу каждой мелочи, виртуозно воспроизведенной в интерьере очередного домика. Опрокинувшийся стул, бытовой прибор с электрической вилкой, которую можно было при желании даже вставить в миниатюрную розетку… Наконец, каждая новая нитка китайских колокольчиков, поющая за окном.

– Я искренне надеюсь, что вы передадите все эти работы Эдит в распоряжение полиции или даже отдадите их нам, в Историческое общество. Глядя на них, можно многому научиться и многое узнать. Но это можно сделать лишь тогда, когда поделки Эдит станут достоянием самой широкой общественности.

– Согласна с вами, – поддержала я пожилую даму. – Тем более что у меня нет никаких формальных прав претендовать на эту часть наследия миссис Хейвард. А потому я оставляю все на усмотрение Гиббса. Ему решать, как распорядиться поделками бабушки.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – заверил Гиббс Дебору. – Дайте мне пару дней на размышления, и на следующей неделе я обязательно перезвоню вам.

– Спасибо, Гиббс! Огромное спасибо! – прочувствованным голосом поблагодарила его Дебора. – Уверена, ваша бабушка была бы счастлива узнать, что ее работы до сих пор востребованы и приносят пользу.

По ее лицу потекли тоненькие струйки пота, на руках проступили темные пигментные пятна. Женщина направилась к выходу, видно, посчитав, что она увидела все, что хотела увидеть.

– Хочу показать вам еще одну вещь, – остановила я ее на полпути. – Думала задать вам этот вопрос еще тогда, когда навещала вас в Историческом обществе. Но что-то отвлекло мое внимание и разговор перешел на другую тему. У меня даже нет твердой уверенности в том, что эта вещь как-то связана с остальными работами Эдит. Но коль скоро она тоже хранила ее здесь, на чердаке, то значит, какая-то связь все же существует. Может быть, вы прольете свет на эту загадку?

Гиббс взял самолет, стоявший в дальнем углу комнаты, и поставил его на стол рядом с корзинками, наполненными морскими стеклышками, точно на том же самом месте, на какое он поставил самолет и в прошлый раз. Дебора стала внимательно разглядывать самолет. От ее зоркого глаза не ускользнуло, что через крохотные иллюминаторы можно было разглядеть пассажиров, сидящих в своих креслах, неровные куски стали, торчащие вокруг дыры на фюзеляже, испещренном мельчайшими царапинами. Каждый отдельный кусочек, судя по всему, приклеивался к другому, образуя единое целое. За основу использовалось вязкое белое папье-маше и стекло. Но вот Дебора вдруг схватилась рукой за сердце. Слава богу, что в нашей компании есть доктор, подумала я.

– С вами все в порядке? – подал голос Гиббс, беря даму за руку профессиональным жестом медика.

Дебора кивнула в ответ.

– Все в порядке! Просто… просто такой сюрприз для меня… Это тоже работа Эдит?

– Мы понятия не имеем, чья эта работа, – откликнулась я. – Но коль скоро мы обнаружили ее в мансарде… куда Эдит никого не пускала…

– За исключением Кэла.

Мы обе уставились на Гиббса, не вполне понимая, что именно он имеет в виду, а тот продолжил как ни в чем не бывало:

– Там еще пакет стоит. В нем лежат крылья от самолета и фигурки около сорока пассажиров. Некоторые пристегнуты к креслу, другие нет. У каждого есть раны. Многие в грязи, со следами травы на одежде.

– У вас есть какая-нибудь собственная версия? – спросила Дебора, голос ее звучал глухо, будто она находилась на большом расстоянии от нас.

– Оуэн сказал нам, что, скорее всего, это модель пассажирского самолета, который эксплуатировался на авиалиниях в сороковые-пятидесятые годы прошлого века. По его словам, самолет похож на модель марки «Дуглас-6». И это все, что мы можем сказать.

– Все правильно! Так оно и есть, – подтвердила Дебора уже громче, но так, словно разговаривала сама с собой. – Летом 1955 года в небе над Бофором потерпел крушение пассажирский самолет.

Гиббс кивком головы согласился с Деборой.

– И тот человек из антикварной лавки нам то же самое рассказал, когда мы с Кэлом явились к нему с железным болтом, который отыскали в болоте. Он сказал, что это похоже на фрагмент от того самолета, который разбился в здешних местах в пятидесятые годы. Наверняка речь идет об одном и том же самолете.

– Это был тихий ужас, – проронила Дебора, после чего сняла очки и стала протирать их носовым платком, который извлекла из кармана. Будто очки ей вдруг понадобились для того, чтобы получше разглядеть в собственных воспоминаниях все детали той давней трагедии. – Я была тогда еще совсем маленькой девочкой, и взрослые всячески оберегали меня от излишних подробностей этой катастрофы. Но кое-что из разговоров своих родителей и их друзей я все же подслушала. На борту в момент крушения находилось сорок девять человек. И все они погибли.

Она снова уставилась отрешенным взглядом на фюзеляж самолета.

– Тогда прилив был несильным. А потому в болотном иле сохранилось много фрагментов рухнувшего самолета. – Она снова приложила руку к сердцу и тяжело вздохнула. – Один наш сосед обнаружил целое кресло вместе с пристегнутым к нему пассажиром в небольшом болотце неподалеку от своего дома. Когда они нашли его, мужчина был уже мертв. Но спасатели заметили характерные царапины по обеим сторонам кресла, там, где крепятся ремни. Видно, мужчина был еще жив, когда вместе с креслом рухнул на землю, и даже пытался отстегнуть ремни. Восемь человек так и не удалось обнаружить. А два тела остались никем не востребованными и были захоронены у нас в городе на кладбище Святой Елены.

– Какой ужас! – тихо проронила я и совсем другими глазами посмотрела на модель самолета. – Получается, Эдит пыталась воспроизвести сцену крушения самолета. – Я повернулась к Деборе. – А причина катастрофы была установлена?

Она отрицательно покачала головой.

– Не думаю. Во всяком случае, мне это неизвестно. На протяжении двух десятков лет после разыгравшейся трагедии в наших местных газетах регулярно печатались статьи, приуроченные к очередной годовщине крушения. Однако в начале девяностых публикации на эту тему прекратились. Но даже и в тех материалах, что были опубликованы, не содержалось ничего конкретного. Так, одни общие рассуждения и всякие теоретические выкладки. Одно из последних заключений, к которому пришли эксперты, было таким: каким-то образом искра попала в топливный бак. И он взорвался как раз в тот момент, когда самолет пролетал над Бофортом. Было лето, стояла страшная жара. По сообщениям метеорологов, это было самое жаркое лето за всю историю наблюдений. Возможно и это тоже сыграло свою роковую роль. – Дебора задумалась, стараясь вспомнить еще какие-то подробности. – Помню, в одной из газетных статей упоминался вот такой факт. Взрыв на борту самолета произошел в тот момент, когда он летел на высоте двадцать две тысячи футов. И это объясняет, почему до земли долетело сравнительно небольшое число обломков. Что тоже затруднило установление истинной причины произошедшего. Большинство же из тех фрагментов, что уцелели, упали в реку и болота, а потом их вынесло оттуда в океан.

Она снова нацепила очки себе на нос.

– Что меня поразило во всей этой истории – так это то, что изначально самолет не должен был лететь над материковой частью суши. Первоначальный маршрут пролегал несколько восточнее, над океаном. Но в этой части океана на тот момент шли какие-то военные учения, и все пассажирские самолеты были перенаправлены на другие маршруты. Из-за этого время полета удлинялось на целых пятнадцать минут. И это помимо других задержек, которые могли возникнуть по ходу полета. И меня почему-то долгое время не отпускала от себя эта цифра. Пятнадцать минут! Вполне возможно, именно эти дополнительные пятнадцать минут и спровоцировали все остальное. – Она зябко повела плечами. – Впрочем, истинной причины нам никогда не узнать.

У меня вдруг возникло странное чувство, будто мне надо немедленно предупредить всех этих несчастных людей, привязанных ремнями к своим креслам. Я снова взглянула на фигурки пассажиров, примерив на себя роль Вседержителя, способного повернуть время вспять. Но что можно Богу, то не под силу человеку… обычному человеку. Такому, как я. Простой смертный может лишь наблюдать за тем, как развиваются события, неподвластные его воле.

– В одной из последних статей, посвященных этой трагедии, – продолжила свой рассказ Дебора, – сообщалось, что все полетные записи черных ящиков были впервые востребованы для серьезного анализа лишь спустя какое-то время, уже в шестидесятых годах. Специалисты хотели выяснить, не получали ли пилоты каких-нибудь предупреждений непосредственно перед самим взрывом. Конечно, случись такое расследование спустя десять лет, когда уже появились технологии, с помощью которых можно было бы расшифровать любые записи, то тогда… Согласитесь, самое трудное – это не знать ответа на вопрос, так что же стало причиной катастрофы.

Я кивнула головой в знак согласия, но с отсутствующим выражением лица, потому что в этот момент мое внимание привлекла одна деталь, которой раньше я не замечала.

– Взгляните! Все сиденья пронумерованы, как и ряды кресел тоже. Интересно, имеют ли эти куклы реальное сходство с теми пассажирами, которые сидели на этих креслах?

Дебора взглянула на меня с плохо сдерживаемым возмущением.

– Конечно! Как иначе? Если уж Эдит бралась за что-то, она не отступала ни на йоту от того, что было в действительности. От ее внимания не уск