Book: Когда стреляет мишень



Когда стреляет мишень

Михаил Серегин

Когда стреляет мишень

Часть I.

Побег из сентября

Пролог

Сергей Всеволодович Коваленко медленно докурил сигарету и, бросив ее в пепельницу, посмотрел на свое изображение в зеркале напротив. Из зеркала на него смотрело аскетическое смуглое лицо мужчины лет сорока, с коротко остриженными волосами и сдержанным проницательным взглядом из-под красиво изогнутых густых бровей. Но как только Сергей Всеволодович включил лампу, первые же отблески тускло-желтого света, упав на это характерное лицо, кардинально изменили его.

Сергей Всеволодович неожиданно увидел, как из-под смуглой кожи, перламутрово переливаясь и тускнея по мере того, как разгорался ночник, выступили белые кости черепа, а спокойные глаза угрюмо запали и блеснули коротко и остро, словно взблеск молниеносно выхваченного из ножен кинжала.

Да... Нервы – это всегда опасно. Потому что к реальной опасности еще может прибавиться вымышленное чувство дополнительной угрозы.

– Аня! – крикнул Коваленко, не отрывая от зеркала завороженного взгляда.

В комнату, где сидел Сергей Всеволодович, вошла молодая женщина лет двадцати трех – двадцати четырех и вопросительно посмотрела на него усталым, недовольным взглядом.

– Ты смотрела в это зеркало?

– Не знаю, зачем ты его привез, – проговорила она, не отвечая на его вопрос. – Как будто тебе мало нервотрепки... смотришься в кривое зеркало со всякой жутью.

– Да вся наша жизнь – такое кривое зеркало, – задумчиво проговорил он, придавая своему лицу выражение глубокой задумчивости.

Вероятно, такое выражение соорудил на своей умудренной возрастом и философско-мировоззренческим маразмом физиономии мудрец Диоген, прописанный в бочке, в тот момент, когда Александр Македонский предлагал ему весь мир и по недосмотру загородил почтенному старцу солнце.

– Быть может, именно это зеркало показывает истину, а не лживые стеклышки, которые развешаны везде, где не лень, – после некоторой паузы добавил он.

– Что, сильно устал? – спросила молодая женщина.

– Еще бы... сначала заседание совета директоров, потом три встречи... еще этот... имиджмейкер хренов! – пробормотал Коваленко. – Ведь выборы в Госдуму на носу, сама понимаешь, время хлопотное.

В этот момент зазвонил телефон.

– Господи... и в час ночи покоя не дадут, – проворчал Сергей Всеволодович и потянулся за трубкой. – Кого это там?.. Скинули бы лучше на пейджер... все спокойнее. Коваленко слушает! – энергично выговорил он в трубку.

– Сергей Всеволодович, Чечеткин беспокоит, – раздался в трубке взволнованный баритон. – Простите, что так поздно, но только были причины...

– Что случилось?

– Взрыв в вашем офисе... перестрелка. Трое охранников убиты, а начальник охраны Фокин пропал без вести.

– Что?!

– Не можем найти его. Исчез, как в воду канул. Не иначе как те парни его прибрали... сволочи.

– Ладно! – закусив губу, процедил Коваленко. – Сейчас приеду.

– Может, не стоит, Сергей Всеволодович? Профессионалы работали... не дай бог что с вами случится. Если они даже Фокина...

– Что-то случилось? – тихо спросила Аня, когда Коваленко с застывшим лицом медленно опустил трубку на аппарат.

Коваленко покачал головой, и она, резко шагнув к нему, схватила за руку:

– Что... Сергей, что случилось?

– Твоего Фокина похитили... – отчужденным деревянным голосом сказал он. – В офисе был взрыв... Трое парней убито, а он исчез... не могут его найти ни живого, ни мертвого.

– Афанасия? – пролепетала Аня. – Похитили? Господи... – Она опустилась на колени и, как-то по-детски уткнувшись в диван, закрыла лицо руками.

– В офисе сейчас Чечеткин... – продолжал Коваленко. – Вызвали ментов и ФСБ. Сейчас и сюда приедут.

Он опустился рядом с Аней и положил руку на ее хрупкие плечи. И ощутимо почувствовал, как она несколько раз болезненно вздрогнула всем телом от этого легкого прикосновения.

– Разберемся, Анечка, – спокойно произнес он и после некоторой паузы добавил, сам не веря тому, в чем сейчас пытался убедить молодую женщину:

– Непременно найдем и Афанасия, и тех, кто сделал это... убил ребят и устроил взрыв в моем офисе. Все будет хорошо, верь мне.

...Неожиданно раздался хлопок, и на поверхности зеркала, расходясь от небольшого белого кружка с аккуратным отверстием в самой сердцевине, зазмеились и расползлись во все стороны, хищно извиваясь, прихотливые трещины, – и все зеркало, на доли мгновения упруго завибрировав в напрягшемся воздухе, с грохотом и звоном рухнуло сотней больших и малых полос и осколков прямо на Аню и Коваленко.

– Балля-а-аха ммуха-аа! – простонал Сергей Всеволодович, почувствовав, как в его спину беззвучно входит что-то острое, холодное и безжалостное.

А в самом уголке окна, затянутого жалюзи, притаилась, как хитрая и коварная муха, черная точка пробоя...

Размер отверстия приблизительно соответствовал диаметру пули крупнокалиберного огнестрельного оружия...

Глава 1

Он сидел напротив пыльного зеркала в своей пустой квартире и думал, что для него жизнь уже потеряла всякий смысл. Его взгляд выхватил из отражения напротив до отвращения знакомые черты лица, тонкого, задумчивого и какого-то бледно-желтого в отсветах тусклого ночника. У него никого нет, да ему никто и не нужен, и уже нет смысла что-либо менять... Из колонок врубленной на полную катушку стереосистемы грохотал тяжелый рок.

Это несмотря на то, что уже два часа ночи и по стенам комнаты мечутся тревожные шелестящие тени желтых ночных кленов за окном.

А через несколько дней уже тридцать три. Тридцать три года протянулись одной длинной шеренгой дней, то вяло ползущих, как жук по гравию, то смятенно комкающих привычный ритм жизни и вырывающих свое право на существование буквально на краю небытия.

Возраст Христа. Свиридов всегда думал, что в природе существуют три роковых возрастных рубежа, на которых так просто споткнуться людям. Тридцать три, тридцать семь и пятьдесят четыре года. Смерть Христа, смерть Пушкина и Байрона и смерть Петра Великого и Владимира Ленина.

А лучшему его другу – да, пожалуй, и единственному – Афанасию Фокину, недавно исполнилось тридцать четыре. Незадолго до этой знаменательной даты Афоня был лишен сана священника Воздвиженского собора за неподобающее лицу подобного звания поведение.

Не помогли и связи в митрополии. Сам митрополит Феофил заявил, что такое завершение пастырской карьеры отца Велимира – в миру Афанасия Сергеевича Фокина – является вполне естественным и легко предсказуемым, потому как чинимые горе-священнослужителем непотребства давно уже переполнили чашу терпения божеского и человеческого.

И все это – несмотря на то, что Его Святейшество митрополит Феофил был двоюродным дядей Афанасия.

Впрочем, такой оборот событий отнюдь не обескуражил расстригу – отец Велимир заявил, что он и сам уже давно хотел оставить недостойную и насквозь пропитанную ложью стезю церковного служителя.

Произнесение этих слов сопровождалось неумеренным поглощением спиртных напитков, антирелигиозной агитацией среди прихожан и активным наставлением на путь истинный обидевшегося на богомерзкие речения своего брата во Христе отца диакона.

Диакона увезли в больницу с сердечным приступом, а Афанасию пригрозили заведением уголовного дела.

Три дня Фокин гулял, празднуя освобождение от обязанностей пастыря человеческих душ, а на четвертый уехал в Москву, где, как он утверждал, ему предложили приличную высокооплачиваемую работу в службе безопасности какого-то важного столичного деятеля.

С тех пор прошло около двух месяцев, а от Афанасия не поступило ни одного сообщения о том, как проходит его адаптация в новых условиях существования. Впрочем, в то, что все будет благополучно и Фокин оправдает доверие новых работодателей, Свиридов верил безоговорочно: в деле охраны Фокин был куда более компетентен, нежели в благородной миссии спасения человеческих душ.

Уехал в Москву и брат Илья: он был переведен туда на работу по линии модельного агентства «Сапфо», в котором работал до этого. Владимир уже видел брата в одном из новейших клипов какого-то очередного корифея российской эстрады.

Что ж, нельзя сказать, что Илья выполнил свою работу на непрофессиональном уровне.

Это радует.

Осень всегда была самым нервным и тяжелым периодом в жизни Владимира, и Фокин всегда смеялся над ним, называя «институткой» и почему-то «шизоидным психопатом». Когда же Свиридова смущала медицинская значимость упомянутого диагноза, Афанасий с невыносимо значительным и мудрым видом воздевал кверху указательный палец правой руки и говорил:

– Лермонтов тоже был шизоидным психопатом.

– Какое счастье... – бормотал Свиридов.

– А Толстому Льву Николаевичу поставили еще более замечательный диагноз, – продолжал Фокин, – дегенеративная двойная конституция: истероидная и параноидальная с преобладанием второй. Так что не грусти, Вован.

Фокин всегда относился к жизни проще, чем Свиридов. Фокин жил такой полнокровной, свободной, раскрепощенной жизнью, так пользовался всеми благами жизни, которые дают молодость, цветущее здоровье и неплохое положение в обществе, что Владимиру порой оставалось только завидовать ему мучительной черной завистью.

Фокина никогда не посещали такие гнетущие мизантропические затмения, как это нередко бывало у Свиридова.

Самой наглядной иллюстрацией фокинского бытия и того земного существования, которое вел Владимир, могло бы стать следующее глубочайшее убеждение Свиридова: он прекрасно сознавал, сколь опасен и гибелен тот узкий и прихотливый путь, свернуть с которого он так и не мог, и потому знал, что может умереть в любую минуту. Он легко мог представить, как он умрет. Но как может умереть Фокин – этого Владимир при всей своей богатой фантазии и большом жизненном опыте представить не мог.

Просто не укладывалось в мозгу, как Афанасий, этот великолепный, матерый, широчайшей души человечище, не будет топтать землю, на которой он родился и прожил тридцатичетырехлетнюю свою жизнь. Как замрет в могучем теле жизнь и выпорхнет прочь, как птичка вылетает из клетки.

Нет, такого никогда не может быть!

А Владимир никогда не мог заставить себя смотреть на жизнь столь же прямо, смело и просто, как делал это его лучший и единственный друг. Может, потому, что слишком на многое претендовал? Cлишком многого желал достичь и потому к своим тридцати трем годам не достиг ничего...

Ни деньги, ни привязанность окружающих (за исключением брата Ильи и все того же Афанасия) не желали долго задерживаться у этого странного человека и уходили неотвратимо и беспощадно, как песок уходит сквозь пальцы.

Однако песок не может причинить острой боли.

А ведь Владимир во всем был любимцем фортуны: ему всегда легко доставались деньги, любовь женщин и еще многое, о чем простым смертным приходилось только мечтать.

Но именно из-за этой легкости он часто чувствовал себя одиноким. И порой даже Фокин не мог развеять гнетущего настроения друга.

В плане преодоления депрессии Свиридов шел по самому банальному пути: включал музыку, ставил перед собой бутылку и пил, пока не чувствовал подкатывающего к горлу комка слезливой сентиментальности. И вот тогда он погружался в воспоминания...

Чаще всего он вспоминал о той, единственной, которую любил, наверное, по-настоящему, и потому отпустил так нелепо и буднично, словно такие встречи происходят каждый день.

Ее звали Аня, и он вспоминал о ней тем чаще, чем глупее и безвылазней казалась ему его собственная жизнь. Даже цинично смеясь над своей не желающей умирать привязанностью, он не переставал ловить себя на мысли, что до сих пор любит ее.

Аня уже год как уехала в Москву, где, кажется, благополучно вышла замуж за богатого и преуспевающего человека. Свиридов несколько раз видел его по телевизору. Один раз даже в обществе Анатолия Чубайса и Виктора Черномырдина.

Что ж, он только рад, что она нашла свое счастье и сумела добиться того, чего давно заслуживала.

Влад отхлебнул еще коньяка прямо из бутылки и подумал, что надо бы съездить в Москву и навестить Афоню, который, кажется, несколько запамятовал, что у него есть старый друг по имени Владимир Свиридов.

И тут – глухо и неохотно, словно живое сонное существо, как показалось Володе, – зазвонил телефон.

* * *

Свиридов машинально взглянул на часы. Половина третьего ночи. Кто бы то ни был, но с его стороны это явная и непростительная наглость. Даже если звонил брат Илюха или последняя свиридовская подружка, которую звали то ли Ира, то ли Катя, – он точно не помнил.

– Да, я слушаю, – тихо сказал он.

В трубке что-то булькнуло, а потом чей-то высокий и нарочито спокойный голос произнес просто и буднично:

– Это я, Володя. Извини, что так поздно.

Он замолчал, потому что сразу узнал этот голос. Сразу, мгновенно, как удар молнии или беззвучная вспышка взрыва, – и оттого не сумел поверить. Может, из-за того, что был пьян и не хотел стать жертвой слуховой галлюцинации.

– Да, я слушаю, – наконец повторил он. Господи, как спокойно и даже равнодушно губы вытолкнули эти короткие слова!

– Я рада, что застала тебя дома. Честно говоря, я не надеялась, что смогу найти тебя вот так... просто.

– Ничего, Анечка, – ответил он, – я рад тебя слышать. Кажется, уже год прошел, как мы... Да что это я, господи?! Как твои дела?

– Хорошо, – сказала она. – По крайней мере, еще час назад я так думала. А как ты?

– Жив, как видишь, – усмехнувшись, ответил он, – то есть как слышишь. Это само по себе внушает некоторые основания для оптимизма. Знаешь, недавно Илюха пришел домой пьяный... Ну буквально как последняя свинья с самой захудалой свинофермы, а я... я тогда ночевал в его квартире... вот. И я говорю: что же это ты, урод, пятый день подряд приходишь из своего модельного агентства на четвереньках? И знаешь, что ответил мне этот молокосос? Так вот, он состроил на лице оскорбленную добродетельную мину и изрек: «Знаешь что... у меня нет никаких объективных причин быть трезвым». Здорово, да?

– Ты пьян?

– Да ты что... уважающий себя человек с бутылки коньяка пьяным не будет, – напыщенно заявил он.

– Знаешь, Володя, а ты совсем не изменился, – тихо произнесла Аня.

– Прости, Анечка. Что ты мне хотела сказать? – Он помолчал, слыша в трубке только ее глубокое дыхание, а потом медленно добавил: – Тебе нужна моя помощь? Ну... говори же.

– Ты всегда понимал меня с полуслова, – сумрачно произнесла она. – Надеюсь, ты не обиделся на меня, что я вспомнила о тебе в самый трудный момент в моей жизни... К тому же дело идет о жизни и смерти твоего друга.

– Моего друга? – переспросил Влад. – Неужели ты веришь, что у меня еще остались друзья? О ком ты говоришь?

– Об Афанасии... – медленно выговорила Аня, – Афанасии Фокине. Сейчас он начальник секьюрити моего мужа. Сегодня ночью убиты трое его подчиненных, а он сам пропал без вести.

Свиридов почувствовал, как гулкий озноб отдался тупой дрожью во всем теле, а блаженная пелена сладко-туманного хмеля начала расползаться и таять перед глазами.

– Как же это? – пробормотал он.

– А Сергей, мой муж... его только что отвезли в больницу. Кто-то стрелял в наше окно и разбил зеркало... Его осколки поранили Сергея... И меня тоже, но меня не так серьезно, как его. Только поцарапало.

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

– Да... зачем иначе звонить далеко за полночь?

– В самом деле, – горько усмехнулся он, – зачем?

Она поняла, что сказала двусмысленную и непозволительно жестокую глупость.

– Прости, я не так выразилась... Конечно, у тебя могут быть дела, и тогда...

– Какие еще дела, – перебил Свиридов, – о чем ты говоришь? – Вздохнув, он оторвал трубку от уха, еще раз взглянул в зеркало, а потом решительно произнес: – Хорошо, я прилечу первым же рейсом в Москву.

– Я... – начала было Аня, судорожно вздохнув, и замолчала.

– Я прилечу, – повторил он, – скажи только, где мы встретимся.

* * *

Ранним утром того же дня Владимир Свиридов вылетел в Москву.

Правда, он до сих пор еще не мог понять, зачем он это делает и почему так легко согласился на просьбу Ани приехать. Она не сообщила ему ни того, что она от него хочет, ни условий его пребывания или даже работы в столице. Ничего.

Только голые эмоции, связанные с терактом в офисе ее мужа и исчезновением Фокина.

Ну и Афанасий... Владимир никогда не замечал за ним такого качества, как скрытность, но тут эта черта характера проявилась в полной мере. Свиридову даже в голову не могло прийти, что Фокин нанят не кем иным, как мужем Ани или даже ею самой.

А между тем Фокин и пальцем не пошевельнул, чтобы довести это примечательное обстоятельство до сведения Владимира.

А Аня... вероятно, ей в самом деле сейчас приходится несладко, если она позвонила ему среди ночи и попросила незамедлительно прилететь в Москву. Хотя весь год, истекший с момента их последней и не самой приятной встречи, даже не вспоминала о нем.

А теперь все снова кардинально поменялось, и Владимир не знал, за чем он едет в Москву – за новым всплеском излишней боли, которой так легко можно было бы избежать, за пулей в лоб или железом под ребра, как то, быть может, уже сталось с Фокиным, или...



Вот это «или», эта нелепая и волнующая недоговоренность ситуации заставляли его время от времени чувствовать во всем теле предательскую мелкую дрожь – словно он неопытный мальчик, идущий на первое свидание, а не испытанный боец экстра-класса, который летит в Москву выполнять то, что он умеет делать лучше всего.

Или эта дрожь была следствием ночных алкогольных бдений перед зеркалом?..

* * *

Он спустился по трапу самолета едва ли не самым последним и огляделся по сторонам. Взлетная полоса, еще влажная от недавнего ночного дождичка, алела в лучах лениво восходящего сентябрьского солнца, и порой казалось, что прихотливые сполохи света, словно багрово-огненные змеи, расползаются по упругому, как туго натянутый платок, покрытию аэродрома.

– Н-да, – пробормотал Свиридов, у которого почему-то начало двоиться в глазах, а потом перед мысленным взором выплыли и беспорядочно метнулись во все стороны ярко-желтые пятна. В ушах уже давно билось и пульсировало давящее гудение огромного органа, и Свиридов подумал, что во всем этом чрезвычайно мало забавного и что ему не мешало бы для начала оклематься, прежде чем, так сказать, входить в течение московской жизни.

Он сошел с трапа и успел сделать по земле лишь три шага, как услышал:

– Владимир Антонович?

Приятный звучный баритон вплыл в болезненное гудение гигантского органа весьма удачно, потому что Владимиру показалось, что он чувствует некоторое облегчение – словно в ушах раскупорило и прорвало шлюзы.

Он повернулся и увидел перед собой высокого элегантного мужчину лет тридцати пяти, в строгом черном костюме и при галстуке.

– Да, – ответил Володя Свиридов.

Интересно, промелькнула мысль, что сейчас подумал о его, Свиридова, внешнем виде этот респектабельный господин? Ведь Владимир, казалось, сделал все возможное, чтобы максимально ухудшить мнение о своей персоне: помятое бледно-желтое лицо, мешком, не по фигуре сидящий плащик, потертые джинсы, один ботинок расшнуровался и мешает при ходьбе, а у него нет ни сил, ни желания наклониться и привести обувь в порядок.

Хотя одним завязанным шнурком тут не помочь... Ведь недаром существует пословица: встречают по одежке, провожают по уму.

Хотя и ума после эксцентрических алкогольных излишеств осталось не так уж и много.

Элегантный господин зацепил Свиридова коротким, критически оценивающим взглядом, уголок его рта чуть дрогнул и скривился, и, сделав шаг вперед, он произнес:

– Мне поручено встретить вас в аэропорту.

– А кто поручил, если не секрет? – с хрипотцой в голосе осведомился Свиридов.

– Анна Михайловна, – невозмутимо ответил мужчина в черном костюме.

– Так вы из ее охраны?

– Можно сказать, что и так. – И мужчина показал рукой в направлении черного «Ауди» с тонированными стеклами и неподвижным темным силуэтом еще одного секьюрити, застывшего возле левой задней дверцы: – Прошу вас.

– Значит, вам знакома фамилия Фокин?

Пронизывающий взгляд человека в черном тяжело проскрежетал по похмельному лицу Владимира, в то время как тонкие губы четко выговорили:

– Разумеется. Афанасий Сергеевич мой непосредственный начальник.

– Ага, – протянул Володя, – это радует.

Он проскользнул в распахнутую перед ним заднюю дверь и с наслаждением плюхнулся на мягкое сиденье.

– Так как же так вышло, что Афанасий исчез? – спросил он, как только машина тронулась с места.

Повернувшись, мужчина угрюмо посмотрел на Свиридова и медленно, с достоинством ответил:

– Многие обстоятельства еще выясняются. Возможно, в тот момент, когда мы с вами едем в этом автомобиле, ситуация стала более определенной. Не исключено также, что Фокин уже найден. По крайней мере, его труп.

Свиридов изумленно покосился на этого человека, который так спокойно выговорил эти немыслимые – «его труп»! – чудовищные слова, звучавшие как некролог тому, кого Свиридов считал бессмертным.

– Да вы что такое говорите, черт возьми? – процедил он сквозь зубы. – Его труп?

– Ну что ж, – пожал плечами тот. – Таковы издержки нашей профессии. На его месте мог быть любой другой, в том числе и я. И никто не гарантирует, что завтра я тоже не буду мертв. А сейчас я исполняю обязанности господина Фокина и являюсь начальником службы безопасности головного московского офиса компании «Сибирь-Трансойл» и лично ее вице-президента Сергея Всеволодовича Коваленко.

– То есть вы полагаете... как вас зовут?..

– Чечеткин. Чечеткин Андрей Васильевич.

– То есть, Андрей Васильевич, вы считаете, что Фокин уже мертв?

– Я допускаю это.

– Но это же абсурд! – взорвался Свиридов. – Вероятно, вы просто недостаточно знаете его, если допускаете, что он вот так просто может умереть, уважаемый господин Чечеткин!

Ответа не последовало. Вероятно, новоиспеченному начальнику охраны были даны указания не вступать с Владимиром ни в какую полемику. Впрочем, он мог избегать этой полемики и по собственной инициативе. Скажем, из чувства собственного достоинства – той его разновидности, что встречается у снобистски настроенных граждан.

– Знаете, Андрей Васильевич, – вдруг проговорил Володя, – я не был в Москве уже шесть лет. Последний раз я был тут при штурме «Белого дома» в октябре 1993 года.

– Вы участвовали в этом? – машинально спросил Чечеткин.

– Нет. Приказ отменили.

– Какой приказ?

Свиридов внимательно посмотрел на Андрея Васильевича и ответил сквозь зубы с коротким нервным смешком:

– Застрелить Руцкого.

Глава 2

«Ауди» подъехала к огромному десятиэтажному дому, очевидно, еще совсем новому. Въезд на стоянку перед ним осуществлялся через ворота, возле которых дежурил мрачного вида здоровяк с автоматом.

Нет надобности говорить, какого рода личным транспортом была буквально забита эта стоянка. Достаточно сказать, что чечеткинская «Ауди» оказалась едва ли не самым скромным авто из числа здесь представленных.

Это не считая того, какие монстры автомобилестроения могли бы находиться в подземных гаражах, которыми обычно оборудуются подобные элитные корпуса.

– Да, Анна Михайловна устроилась совсем неплохо, – пробормотал Свиридов. – Квартиры тут, судя по всему, двухуровневые?

– Двух– и трехуровневые улучшенной планировки с пятью, шестью, семью и десятью комнатами, – механически выдал Чечеткин.

– У господина Коваленко, разумеется, комнат десять?

Начальник охраны сухо кивнул.

– Совершенно верно.

– Кто бы сомневался, – пробормотал Свиридов.

* * *

Ждать пришлось, скажем, не десять, а все двадцать минут. Потом дверь открылась, и в гостиную вошел среднего роста плотный мужчина с приятными, хоть и несколько резкими чертами лица и серьезными карими глазами. Он был в темных брюках и тонкой белой рубашке, под которой острый взгляд Свиридова разглядел бинты.

Да, Аня говорила, что ее муж пострадал от сегодняшнего ночного выстрела.

Мужчина, внимательно посмотрев на Свиридова, кивнул ему.

– Доброе утро, господин Коваленко, – ответил Володя.

Сергей Всеволодович сел в кресло напротив и чуть заметно поморщился – вероятно, соприкосновение со спинкой кресла причинило ему боль.

– Владимир Антонович, – заговорил он приятным, чуть хрипловатым высоким баритоном, – я приношу вам свои извинения за причиненное беспокойство. Но решение вызвать вас принимал не я. К сожалению, я мало вас знаю, но рекомендации, которые дала вам моя жена, без сомнения, заслуживают того, чтобы я узнал вас побольше.

– А где она сама? – негромко спросил Свиридов.

– Я отправил ее в свой загородный особняк, – пристально глядя в глаза, проговорил Коваленко, – в Москве ей оставаться опасно. Она же вкратце довела до вашего сведения, что случилось буквально несколько часов назад... этой ночью?

– Да, разумеется, – сказал Свиридов, – взрыв в офисе и исчезновение начальника вашей службы безопасности Фокина...

– А также покушение на меня, – докончил список ночных несчастий Коваленко.

– Вы все-таки думаете, что это было покушение?

– А что же, по-вашему... пожелание спокойной ночи, что ли? – В небольших, но чрезвычайно выразительных глазах Коваленко вспыхнуло сухое раздражение.

– Судя по тому, что мне рассказала Анна Михайловна, это могло быть хорошо спланированной и просчитанной мерой психологического прессинга. Обычным запугиванием, одним словом. Хотя для того, чтобы говорить более определенно, нужно взглянуть на место, где этот эксцесс имел место. Впрочем, я забегаю вперед. Что вам хотелось бы от меня получить?

– Аня говорила, что в свое время вы работали с Фокиным в одном и том же отделе ГРУ. Еще тогда, в союзное время. Это действительно так?

– Да.

– Она говорила, что по своему уровню подготовки вы ничуть не уступаете Афанасию Сергеевичу. Если это в самом деле соответствует истине, позвольте вас поздравить.

– Благодарю, – сухо ответил Свиридов.

– Теперь о деле. Анна Михайловна заявила мне, что коль скоро сложилась такая двусмысленная и опасная ситуация, ей совершенно необходим личный телохранитель.

– А разве у нее нет охраны? – несколько иронично справился Владимир.

– Разумеется, есть. Но она сказала, что в этой роли ее устроите только вы.

– А вы не спросили, откуда она такого высокого мнения о моих профессиональных качествах? – серьезно спросил Володя, внимательно посмотрев на несколько озадаченное лицо Коваленко.

– Разве это имеет значение? – после некоторой паузы отозвался тот.

– Вы правы.

– Стоит обсудить некоторые детали контракта, но все это в случае, если вы изъявите согласие.

Владимир грустно усмехнулся.

– Вы такой занятой человек, Сергей Всеволодович, и все же находите время прислушиваться к капризам своей жены и даже выполнять их. Наверно, вы очень любите ее...

– Так вы согласны? – с выражением некоторого недоумения в смеси с досадой перебил его Коваленко.

– Ну раз я прилетел, то куда же мне деваться? – четко проговорил Свиридов. – Остается только прояснить круг моих обязанностей и сумму, которую я буду получать за обеспечение безопасности Анны Михайловны.

– А какая бы сумма вас устроила? – нетерпеливо спросил вице-президент «Сибирь-Трансойл».

– Я не смогу оценить себя меньше, чем десять тысяч в месяц. И две сразу, – с каменной физиономией человека, не собирающегося сбавлять продекларированную цену ни на грош, заявил Владимир.

– Вы говорите о десяти тысячах долларов? – уточнил Коваленко.

– Именно так.

– Вы полагаете, что стоите этих денег?

– Я стою куда больше, господин Коваленко. Просто существует такое понятие, как минимальная заработная плата. И я определил размер ее в десять тысяч долларов. Повторяю, это по минимуму. Если мне придется закрывать вашу супругу от пуль или кардинальным образом сокращать бандитскую диаспору Москвы и Подмосковья, то я непременно потребую себе премию, – произнес Свиридов.

Коваленко посмотрел на него взглядом, в котором непонятно чего было больше – недоумения, возмущения или досады. В самом деле, несложно понять преуспевающего делового человека, который вынужден иметь дело с невесть откуда взявшимся подозрительным типом в мятом грязном плаще и потертых джинсах. Типом, который самым невозмутимым и спокойным тоном требует себе высочайшую ставку и при этом самоуверенно заявляет, что стоит гораздо больше. Возмутительно.

Впрочем, следует отдать должное Коваленко: он немедленно согласился на требования Свиридова.

– Только один момент, господин Свиридов, – добавил он, – я привык платить большие деньги за действительно классную работу. Не знаю, на чем основываются такие симпатии к вам моей супруги, на действительном ли положении вещей, надеюсь, что так, или на чем-то ином... Но в случае, если вы совершите прокол, несопоставимый с вашей зарплатой, пеняйте на себя. А пока что я соглашаюсь с затребованными вами условиями контракта. Все формальности уладим чуть позже, а сейчас позвольте мне задать один вопрос: насколько хорошо вы знали Афанасия Фокина?

– Он мой лучший друг.

– Я рад, что вы не говорите: он был моим лучшим другом. Мне не хотелось бы употреблять прошедшее время по отношению к этому человеку.

– Я поверю в его смерть только тогда, когда увижу собственными глазами его труп, – произнес Свиридов. – И если я смогу быть чем-то полезен в расследовании исчезновения Фокина... Разумеется, все это при возможности совмещения моих обязанностей.

– Я подумаю об этом, – просто ответил Коваленко.

* * *

Коваленко не смог собственноручно представить супруге вновь нанятого личного бодигарда, потому как на утро у него намечался деловой завтрак с обсуждением ряда важных вопросов по акционированию концерна «Сибирь-Трансойл», одним из руководителей которого он и являлся.

Поэтому в поездке Свиридова сопровождал уже известный ему господин Чечеткин, которого шеф после некоторого колебания все-таки отпустил с гостем из провинции.

Загородный дом вице-президента «Сибирь-Трансойла» находился примерно в тридцати километрах за городской чертой Москвы в одном из престижных районов ближнего Подмосковья.

Вилла нефтяного магната намного превосходила по размерам и роскоши его московскую квартиру. Ее сложно было назвать домом, даже домом очень больших размеров, и все по той очевидной причине, что загородная резиденция Коваленко скорее являла собой комплекс зданий, нагроможденных одно на другое. Венчала всю эту громаду фигурная башенка восточного типа, сильно смахивающая на ту, что Влад видел в Стамбуле.

Она еще более усугубляла впечатление архитектурной эклектичности и разноголосицы, что сразу бросалось в глаза при виде этого эксцентрично и попросту бестолково выстроенного здания.

По всей видимости, несчастный архитектор, воздвигший все эти пропилеи, просто не понимал, что же от него хочет заказчик, и несколько раз менял проект уже в процессе строительства.

– Перестраивали недавно, – заметил обычно несловоохотливый Чечеткин, – Анна Михайловна так захотела.

Охранялась вилла вполне профессионально и очень тщательно. Уже на подъезде к ней метров за сто пятьдесят – двести Свиридов стал замечать замаскированные на деревьях дорожных указателях наблюдательные мини-камеры, многие из которых были применены к элементам местности так ловко, что ни за что не бросились бы в глаза львиной доле проезжающих.

В которую, естественно, нельзя было отнести Свиридова.

У шлагбаума перед основательными железными воротами в кирпичной кабинке сидел человек в защитного цвета полушубке. Он помахал автоматом, приказывая «Ауди» со Свиридовым и Чечеткиным остановиться.

– Да, у вас тут серьезно, – проговорил Владимир. – Чувствуется основательный подход к делу.

– Это все работа Фокина, – прокомментировал Чечеткин. – Это он установил тот порядок, по которому ведется сейчас охранная служба.


...По мере того как автомобиль стремительно поглощал расстояние, отделяющее его от загородного дома Коваленко, Свиридов все чаще ловил себя на мысли, сколь двойственно его вхождение в события последней ночи и в расхлебывание их последствий. С одной стороны, он чувствовал себя обязанным сделать все возможное для того, чтобы найти Афанасия и обезопасить Аню от легко предугадываемой, но всегда тем не менее неожиданной беды.

С другой стороны, он понимал, что, быть может, взялся не за свое дело. Нельзя дразнить собственную память такой магнетически желанной и притягательной близостью к той, которая потеряна для тебя навсегда. Та, вернуть которую может только безумство – безумство судьбы или собственное, самое опасное и непредсказуемое.

Смертоносный, нелепый жребий судьбы.

Все давно потухло, и незачем ворошить угли безвозвратно потухшего костра, – в который раз говорил себе Владимир. Ему уже давно не восемнадцать лет. Он профессионал, и Аня для него отныне только объект тщательной охраны и наблюдения, а не женщина.

Тем более женщина любимая.

И все-таки всякий раз, когда он произносил ее имя – даже мысленно, даже в разладе с собственной совестью, – что-то начинало трепетать в его, как ему казалось, так обманчиво холодной и насмешливо-циничной душе.

Что-то продолжало гореть под мертвым пеплом старого осеннего костра.

* * *

Точно так же, как в Москве, его провели в комнату и оставили ждать. В комнате, затененной жалюзи на всех трех больших окнах, было довольно темно, а так как ждать пришлось достаточно долго, то он все-таки заставил себя чуть задремать, надеясь на отлаженные сигнальные системы своего организма. На то, что в нужный момент он всегда успеет проснуться.

Вероятно, он переоценил собственные возможности. Или же степень накопившейся почти за двое бессонных суток усталости. Но только проснулся он не от того, что внутренний таймер скомандовал «подъем».

Просто он почувствовал, что кто-то пристально и неотрывно смотрит на него.

Владимир открыл глаза, и в узкой полосе яркого утреннего света из-под жалюзи на него выплыло неподвижное тонкое лицо Ани.

Свиридов как-то по-собачьи дернул головой, и вся сонливость немедленно улетучилась.



– Ты так хорошо дремал, – медленно, без улыбки и приветствия произнесла Анна, – я даже не решилась тебя разбудить.

В последних словах, как показалось Свиридову, прозвучала оскорбительно тонкая ирония, но неуловимый аромат насмешки улетучился уже со следующими словами Ани:

– Хорошо, что ты все-таки приехал. Я все это время ждала, что ты перезвонишь и скажешь, что нет, дескать, я не пойду на поводу у взбалмошной бабы, которой взбрело в голову, что она в опасности... Такой, знаете ли, каприз заскучавшей жены миллионера.

– Разве я мог так поступить? – в тон ей без улыбки спросил Свиридов.

– Откуда я знаю, насколько ты изменился за этот год и как ты относишься ко мне теперь.

Владимир, скептически усмехнувшись, встал с кресла.

– Психологические изыски – это уже лишнее, – не сумев отказать себе в соблазне ядовитой насмешки, произнес он. – Во-первых, я решил, господин Коваленко не постоит за расходами. Хотя бы ради этого стоило поехать. Во-вторых, Афанасий...

– Ты уже виделся с Сергеем Всеволодовичем? – перебила его Аня.

– Да, в его московской квартире. Он даже любезно показал мне то место, где, по его словам, на него и было совершено покушение.

– И что?

– Я думаю, что исполнитель этого заказа был то ли круглым невеждой в своем деле, то ли перед ним не ставилась задача устранить Коваленко. По крайней мере, я проследил, откуда, судя по траектории полета пули, он мог стрелять. И сделал один интересный для себя вывод.

– Какой вывод? – встревоженно спросила Аня.

– С такой позиции я бы уложил вас обоих на месте за доли секунды даже сквозь закрытые жалюзи. Достаточно было бы знать, что вы находитесь в этой комнате, куда твой супруг накануне установил это занимательное кривое зеркало. Интересно, зачем?

Анна надменно опустила глаза, и ее лицо сразу приобрело выражение глубокой отчужденности.

– Пройдем в дом, – наконец сказала она.

Свиридов огляделся по сторонам.

– А это, простите, что такое?

– Это так... прихожая, – сквозь зубы коротко сказала Аня.

– А ты мало изменилась, Анька, – вдруг бросил он и двумя пальцами взял ее за тонкое запястье, украшенное тонким, очень стильным золотым браслетом.

– Ты так думаешь?

Владимир пристально посмотрел на нее исподлобья и крепко сжал губы, словно стараясь удержать слова, которые только чудом еще не сорвались у него с языка...

Аня действительно мало изменилась. По сути дела, она изменилась только в одном: она стала совершенно чужой.

Глава 3

После того как Свиридову была отведена комната прямо возле входа в крыло дома, занимаемое Аней, он принял ванну, позавтракал и милостиво получил от своей госпожи разрешение вздремнуть и привести свой истощенный недомоганием, усталостью и похмельным синдромом дорогостоящий телохранительский организм в норму, соответствующую высоким требованиям нанимателя.

Потом он переоделся и, сопровождаемый рослым детиной в белой рубашке, проследовал на территорию обитания Анны Михайловны Коваленко.

Они прошли череду комнат, отделанных белым мрамором, золотом, горным хрусталем и зеркалами, где обычными, а где замутненными и прихотливо изогнутыми, с такой же белой мебелью, стоимость которой, вероятно, была сопоставима с величиной эдак в треть пенсионных отчислений за месяц в масштабах всей Московской области.

Свиридов обратил внимание на то, сколь многочисленны были кривые зеркала, к которым хозяин всего этого великолепия, нефтяной магнат Коваленко, питал совершенно определенную слабость.

Они вышли в огромный зал с высоким, парящим не меньше чем в шести-семи метрах над ними потолком, увенчанным громадными и немыслимо красивыми шикарными люстрами, широко раскинувшими пышные гроздья резного хрусталя на позолоченных фигурных остовах. У дальней стены зала находился белоснежный же бассейн, над которым царила мраморная фигура Посейдона с золотым трезубцем в одной руке и ярко пылающим слепяще-белым шаром в другой.

«Хороший шарик, киловатта на два, не меньше», – подумал Свиридов.

У бортика глухо плеснула вода, и Влад увидел, как стройная загорелая девушка в закрытом, но тем не менее довольно откровенном и несколько даже вызывающем белом купальнике одним движением взлетела на край бассейна и уселась там, неподвижно свесив грациозные длинные ноги. Это была Анна.

– Иди-ка сюда, Володя, – не оборачиваясь, произнесла она.

– Так точно, Анна Михайловна, – пробормотал Влад и посмотрел на здоровяка в белой рубашке.

– А ты свободен, Данилов, – словно прочитав мысли Свиридова, добавила Аня. – Иди.

– У тебя хороший слух, – сказал он, приближаясь к ней. – Как это ты так ловко определила, что это я?

– А ко мне больше никого не пустят, – улыбнувшись одними уголками рта и передернув хрупкими изящными плечами, которые в свое время так восхищали Володю, ответила она. – А что, я в самом деле не изменилась?

– Да нет, – окинув ее оценивающим взглядом, негромко выговорил Свиридов, – немного изменилась... жаль.

– Что так?

– Просто стала еще красивее. – Свиридов усмехнулся и сел на бортик рядом с ней, не обращая внимания на то, что только что выданные ему дорогие стильные туфли и штанины брюк легкого строгого костюма – тоже, вероятно, не самого дешевого – погрузились в прозрачную голубовато-бирюзовую воду бассейна.

– Разве это плохо?

– Для меня – да. Я же должен быть твоим, понимаешь ли, телохранителем, как мне это сегодня буквально на пальцах объяснял твой дражайший супруг. Те-ло-хра-ни-те-лем, – по слогам повторил Владимир и весьма откровенно смерил насмешливым взглядом обтянутое мокрым купальником стройное тело молодой женщины.

– Володя, прекрати, – мягко сказала Аня и накинула на плечи тонкое полотенце. – Что это за мальчишество, в самом деле?

– Никакого мальчишества, – вздохнув, проговорил Владимир и отвернулся. – Так в чем будут заключаться мои обязанности? – после несколько затянувшейся неловкой паузы спросил он. – Сергей Всеволодович отдал меня всецело в твое распоряжение, но так и не уточнил, чем мне, собственно, предстоит заниматься.

– Ты будешь находиться при мне неотлучно, – глядя в сторону, сказала Аня, а потом вдруг резко повернулась к нему, и он увидел ее смелые и честные глаза, в которых был его смертный приговор. – Ведь все давно закончено, Володя, и нет смысла говорить о старом и даже вспоминать. А ты... просто так мне будет спокойнее. Я могу себе позволить разориться даже на такого дорогостоящего телохранителя, как ты.

Она приблизила свое лицо вплотную к его словно окаменевшим чертам.

– Ведь правда?

– Все верно, Анечка. Только один момент: я никогда прежде не работал телохранителем. Скорее обратное... диаметрально противоположные функции. Ну, кому я рассказываю, ты же все помнишь.

Аня беспечно махнула на него рукой.

– Ну что ж, – подвел итог своим разглагольствованиям Свиридов, – в конце концов, это далеко не самое неудачное для меня трудоустройство.

– Правда? – улыбнулась она.

«Даже улыбка у нее стала иной – уверенной, открытой и почему-то неискренней... – подумал Свиридов. – Ну что, значит, так и должно быть...»

* * *

Они сидели в одной из бесчисленных комнат коваленковской виллы, в ушах назойливо бился бодрый латиноамериканизированный звук риккимартиновской «Livin" la vida loca», которая за лето стала чем-то вроде похоронного марша для ценителей настоящей музыки.

К последним Владимир себя никогда не причислял, но от Рики Мартина у него начинались спазмы в горле и аллергические высыпания на коже.

Впрочем, сейчас ему было не до музыки.

– Каким образом вышло так, что Фокин стал начальником службы безопасности этого самого...»Сибирь-Трансойла»? Только не говори мне, Аня, что это простое совпадение. Я все равно не поверю.

– Не знаю... конечно, это не совпадение, только... – Аня посмотрела на Володю и, обиженно поджав губы, внезапно спросила в упор: – Ты ведешь к тому, что это я порекомендовала Афанасия на эту должность?

– Ну порекомендовала же ты меня, – пожал плечами Свиридов.

– Так это совсем другое! Ты отвечаешь только за мою личную безопасность, а Фокин являлся начальником секьюрити московского офиса огромного концерна! Сергей... м-м-м... Коваленко и слушать бы меня не стал.

– Возможно, что все это и так, – кивнул Владимир, – вот только кто, в таком случае, так удачно пристроил Афанасия прямиком к твоему мужу?

Губы Ани искривила досадливая усмешка, и она, не в силах скрыть раздражения, произнесла:

– Что-то вы стареете, Владимир Антонович. Подозрительны стали и недоверчивы. Что-то раньше я такого за тобой не замечала.

– Я тоже. Только ведь и ты уже не та, – не остался в долгу Свиридов. – Ладно, – он поднялся с кресла и, дотянувшись до пульта дистанционного управления, выключил стереосистему, из колонок которой доносились финальные завывания латиноамериканского идола. – Нам нужно возвращаться в Москву. Именно это следует из твоего недавнего телефонного разговора с Сергеем Всеволодовичем?

Аня согласно кивнула.

* * *

Великолепный «Мерседес», который Коваленко совсем недавно подарил своей жене взамен разбитого ею «Рено», легко вынес Свиридова по подъемной наклонной – градусов в тридцать – тридцать пять – плоскости из подземного гаража, где находилась большая часть коваленковского автопарка.

Он распахнул перед Аней заднюю дверцу, она села, и «мерс» выехал в распахнутые охраной ворота.

– Я не понимаю, – проговорил Влад, – тут столько охраны, что дальнейшее усиление службы безопасности – просто бессмысленный перевод денег. На территорию загородного дома Сергея Всеволодовича даже мышь не прошмыгнет.

– Ты опять за свое? – сумрачно откликнулась Аня. – То есть ты хочешь сказать, что в этой вилле я в полной безопасности?

– Разумеется.

– И никто не сумеет добраться до меня, раз мой муж снабдил этот особняк столь впечатляющей охраной?

– Ну конечно.

Аня неожиданно рассмеялась. Так, как смеялась раньше – звонко, открыто, искренне. Влад поморщился и машинально увеличил скорость автомобиля.

– Нет, Володька, это забавно! – наконец выговорила она. – Как основательно ты убеждаешь меня в том, что моя безопасность столь же незыблема, как пирамида Хеопса.

– Не говори фигурально, ек-ковалек!

– А что, – Аня понизила голос почти до шепота и, наклонившись вперед, почти коснулась губами уха Свиридова, – даже ты не сумел бы проникнуть в этот особняк... если бы тебя наняли уничтожить меня?

Свиридов ничего не ответил, да и несложно понять почему: ответ на такой вопрос требовал недюжинных усилий. Тем более что Владимир прекрасно осознавал, каков должен быть ответ. И в том, что этот ответ будет совершенно соответствовать истине, он нисколько не сомневался.

– Что же ты молчишь? Ты сумел бы проникнуть в этот особняк и потом так же незаметно уйти из него? – настойчиво повторила Аня.

– Да.

– Вот видишь, – горько усмехнулась она, – а ты еще говорил, что я в полной безопасности. Значит, есть люди, которые способны... Вот потому я и хотела, чтобы ты был моим личным телохранителем.

Свиридов продолжал сидеть с невозмутимым, каменным лицом, легкими поворотами руля ведя разогнавшуюся почти до двухсот километров машину по трассе.

– У меня создается впечатление, что ты что-то постоянно недоговариваешь, – наконец сказал он после минутного молчания. – Конечно, ты не обязана ничего мне объяснять, воля твоя. Просто... не нужно так со мной поступать...

– Я знаю, что ты опасный человек, – прервала его Аня. – Так что можешь не говорить, как с тобой стоит поступать, а как нет. Но именно потому, что ты самый опасный из всех, кого я когда-либо знала, я и чувствую себя с тобой в полной безопасности.

– Ух, какие парадоксы, – усмехнулся Владимир. – Ты играешь с огнем, Анечка. Кстати, спешу тебя обрадовать: некоторые твои подозрения были небеспочвенны.

Аня вопросительно посмотрела на его несколько взлохмаченный затылок.

– Обрати внимание, что вон та темно-синяя «бээмвэшка» уже минут семь прилипла к нам и не желает ни обгонять, ни отставать. Я уже проверял: так оно и есть.

– Почему ты так решил?

– Да так... Просто когда демонстративно сбрасываешь скорость до шестидесяти километров, а эти идиоты делают совершенно синхронно то же самое, это наводит на некоторые размышления. Да и вообще... у меня нюх на «хвосты».

– Интуиция?

– Так, кажется, ребята нас нагоняют, хотя машинка у них довольно старенькая, – пробормотал Свиридов. – Если они хотят пожелать нам доброго утра, то для этого у них самый удобный участок трассы – пустынный, с лесопосадками... одним словом, благодать для господ романтиков с большой дороги.

– Ты что, думаешь, что... – начала было Аня, но в этот момент машину резко рвануло под грохот и мерзкий скрежет металла, а потом раздался звук короткой автоматной очереди.

– Ложи-и-ись! – рявкнул Владимир, и Аня, ничком упав на сиденье, уткнулась лбом в правую дверцу.

– Все правильно, – пробормотал Свиридов, – я думал, что они именно так и поступят. Ну что... повеселимся.

Он резко сбросил скорость, и «БМВ» снова основательно клюнула зад «мерса», да так неудачно, что ее развернуло и вынесло на встречную полосу.

– Ага! – вырвалось у Владимира сквозь сжатые зубы. – Так их!

Он резко вывернул руль налево, и крыло «мерса» точно вписалось прямо в переднюю дверь «БМВ», смяло ее и вдавило внутрь. Машину неизвестных злоумышленников, вероятно не ожидавших такого поворота событий, сорвало с трассы и швырнуло на обочину.

– Ты что делаешь? – пробормотала Аня. – Ты сошел с ума?

– Эти козлы могут знать, где Афанасий! Возможно, что это они и...

Владимир, не успев договорить фразы, резко притормозил «мерс» напротив скатившейся в кювет «бээмвэшки» и, рывком распахнув дверцу, быстрым, по-тигриному гибким и опасным движением вылетел из машины и как-то сразу оказался возле «БМВ».

Сидящий за рулем русоволосый парень неподвижно сидел в кресле, свесив голову на грудь, а высокий лоб его наискось рассекала широкая багровая ссадина. Вероятно, он неловко подался вперед и ударился головой либо о лобовое стекло, либо прямо о руль.

Второй пытался выбраться наружу, но это ему плохо удавалось, потому что дверцу заклинило. Свиридов ударил дулом пистолета в стекло и, когда оно разлетелось вдребезги, протянул руку и буквально вытащил засыпанного осколками стекол парня прямо через окно.

Рослый парень, безуспешно пытаясь освободиться от железной хватки Владимира, мешком свалился на траву, скаля в хищной кривой усмешке крупные белые зубы.

– Ты что это?.. – прохрипел он, и все та же злобная кривая усмешка перечеркнула широкое загорелое лицо, как будто все то, что происходило последние две минуты, было только одной динамичной прихотливой игрой по обоюдной договоренности. – Ты что, брат?

– Какой я тебе брат, скотина? – произнес Свиридов и сильным ударом на коротком замахе дал парню понять, что никаких иллюзий в его отношении не питает и, как говорится, намерен обойтись с ним «по всей строгости революционного времени». – Лучше скажи, кому я обязан таким замечательным приключением?

– Ш-ш... што?

– Ты вот что, братец, – произнес Владимир, краем глаза следя за вышедшей из машины Аней. – Не рекомендую канифолить мне мозги, иначе пострадают твои собственные. Или то, что вам их заменяет. На кого работаете? Кто послал вас отработать Анну Михайловну?

– Да ты что, в самом деле, ничего не... – начал было парень, пытавшийся закосить под тупоумного амбала.

Свиридов вбил остаток ни к чему не обязывающей фразы негодяю в глотку сильнейшим ударом с правой. Правой ноги, естественно, потому что охота было об этого грязного ублюдка марать руки, в самом деле.

Грязного – это в том смысле, что парень умудрился основательно испачкаться в какой-то коричневой жидкости, судя по виду и запаху – машинном масле, причем явно не «Shell Helix Ultra».

– Ну, – угрожающе проговорил Владимир.

– Ты, конечно, парень крутой, – примирительно сказал парень, тяжело глядя на Свиридова. Он попытался подняться и сесть на редкую пыльную траву. – Но только ты полегче, и не таких в расход пускали.

– Сейчас ты у меня допрыгаешься, – предупредил Владимир. – Ну что, мне повторить свои вопросы или как?

– Или как, – буркнул тот, – а то знаю я, как ты повторяешь. «Допрыгаешься»... Что я тебе, блоха на сковородке?

Свиридов покачал головой, и в этот момент рука парня на траве скользнула в задний карман брюк.

– Только без фокусов, – предупредил Свиридов и, вытянув перед собой руку с зажатым в ней пистолетом, коснулся дулом лба парня. – Что у тебя там?

– Да всего лишь вот это, – проговорил тот и медленно вынул руку из-за спины. – Мое, так сказать, удостоверение личности.

– ФСБ? – воскликнул Владимир и развернул красные «корочки». – Теплаков Алексей Кириллович, капитан... И сколько нынче стоит такое удостоверение?

– Все дело в том... – начал капитан Теплаков и бросил короткий взгляд поверх свиридовского плеча. Какое-то сдавленное, еще не верящее самому себе торжество промелькнуло в его глазах, и Владимир интуитивно повернул голову, чтобы...

Выразительный взгляд Теплакова совпал по времени с испуганным предупредительным криком Ани.

На голову Владимира обрушился от души нанесенный удар, а потом сильные руки водителя грубо схватили его за горло и притянули к себе, пытаясь сломать шею.

Но даже оглушенный и полузадушенный, он полубессознательно извернулся и с силой ударил нападавшего затылком в переносицу.

И почувствовал, как вмялись и хрустнули под молниеносным ударом хрящи носа врага. От жуткой боли противник тут же разжал руки и слепо отступил на шаг, судорожно поднеся ладони к обезображенному лицу.

Останавливаться на достигнутом не имело смысла, и Свиридов подрубил столь неожиданно пришедшего в себя водителя добротным тычком в основание голени, а потом и вывел из строя окончательно, от души врезав жестким ребром ладони в самое основание черепа.

Водитель беззвучно ткнулся лицом в мелкую щебенку.

– ФСБ? – выпрямившись, рявкнул Свиридов на скорчившегося на земле капитана. – Хорошенькие у вас методы работы, мать твою!

Он легко подхватил капитана и тряхнул так, что из груди Теплакова вырвалось сдавленное хриплое клокотание.

– Вы все не так поняли, – быстро забормотал тот, – нам поручили просто проверить вас на предмет соответствия необходимым критериям... что-то вроде отбора.

Владимир отпустил Теплакова и отступил на шаг.

– Отбора? – медленно переспросил он. – Естественного, что ли?

Он повернулся к Ане и сказал:

– Сдается мне, Анна Михайловна, что эти люди действовали по указанию вашего мужа.

– Вот именно, – кивнул Теплаков с явным облегчением, – мы выполняли просьбу Сергея Всеволодовича. Вам ничто не угрожало. Автоматная очередь была холостой.

– Как это так? – бледнея, спросила Аня. – Значит, это Коваленко устраивает тут такие фокусы?

– Так точно.

– Такой, знаете ли, замечательный психологический эксперимент на кроликах. – Тонкие ноздри Ани раздулись и гневно затрепетали, на щеках выступил яркий румянец, а в глазах появились пугающие металлические отсветы. Владимир неожиданно увидел воочию ту, прежнюю Аню.

Впрочем, она быстро успокоилась, хотя обуздать себя ей, без сомнения, было ох как непросто.

– Я позвоню и проверю, так ли все на самом деле, как вы тут сказали.

– В машине есть телефон? – спросил у нее Владимир.

– Конечно.

Она набрала какой-то номер и уже через три секунды произнесла:

– Сергей? Это я. Слушай меня очень внимательно. Мало времени? Ничего, это подождет.

Она в двух словах передала ему суть происшедшего, а потом прямо заявила:

– Эти люди утверждают, что они действовали по твоему поручению и проверяли таким образом, соответствует ли Свиридов твоим требованиям. Это так?

Коваленко молчал.

– Это так? – повысив голос, переспросила Аня.

– Знаешь, дорогая, я не думаю, что это телефонный разговор, – сдержанно ответил Сергей Всеволодович. – Что касается капитана Теплакова и лейтенанта Степанова, то я признаю, что они на самом деле действовали по моему поручению. Я рад, что твой новый телохранитель оказался на высоте. Мои же действия были продиктованы заботой о тебе... Я хотел быть уверен, что отдаю тебя под охрану по-настоящему надежного человека. Ты не должна на меня обижаться, Аня. С тобой все в порядке?

– А у тебя есть сомнения? – ядовито спросила она, смешно наморщив лоб.

– Все было продумано, дорогая. Возможно, это было в самом деле несколько жестоко с моей стороны подвергать тебя таким встряскам, но это лучше, чем если бы ты попала в реальную переделку с ненадежным телохранителем.

– Ясно, – холодно проговорила Аня, но ясно было только то, что она с трудом сдерживает обиду – и за себя, и за Свиридова, которого подвергли унизительному испытанию.

– Я рад, что ты все поняла, – откликнулся Сергей Всеволодович и соизволил дать отбой.

Тем временем Владимир обратил внимание на пришедшего в себя водителя «БМВ», который незамедлительно был отправлен в прострацию повторно.

Внешний вид незадачливого субъекта не оставлял сомнений в том, что ему, то бишь лейтенанту Степанову, или как там его звали на самом деле, потребуется медицинская помощь, в том числе в отделении пластической хирургии, потому как его нос стараниями Влада был просто-таки размазан по его физиономии, как коровьи экскременты под железным катком асфальтоукладчика.

– А если все было разыграно, – проговорил Свиридов, пристально глядя на уже поднявшегося с земли и теперь тщательно отряхивающегося с видимым спокойствием Теплакова, – тогда почему же ваш напарник кинулся на меня, как человек, страдающий диареей, – на унитаз? Это что, тоже элемент проверки?

– Нет, – ответил Теплаков, – просто он не знал, кто вы такие и с какой целью проводится эта операция. Естественно, что, увидя своего непосредственного начальника на земле, а перед ним неизвестного с пистолетом, он принял меры. К счастью, неудачно.

– Что же вы так несолидно работаете-то? – усмехнулся Владимир и отвернулся от капитана. – Ни тебе прикрытия, ни какого-нибудь захудалого вертолета наблюдения.

– Я же говорил, что эта акция носит частный, внеслужебный, так сказать, характер.

– Все это так, – сказал Свиридов, – но я-то об этом не знал. Так что не думаю, что мне пришлось бы отвечать за вашу смерть в случае, если бы я не разобрался с вами так быстро и пришлось бы прибегать к кардинальным мерам. Поэтому в следующий раз, капитан, берите ношу по себе.

Теплаков покачал головой и медленно направился к своей «БМВ». С сомнением посмотрел на ее помятый салон, на разбитое стекло заклинившей к тому же дверцы, потом взглянул через плечо на неподвижное тело Степанова.

– Погодите! – окликнул он уже севших в «Мерседес» Владимира и Аню. – Погодите... вы не могли бы подвезти нас до Москвы? А то я не уверен, что машина заведется...

Аня продолжала сидеть неподвижно, словно и не слышала этих слов капитана, а Свиридов, широко улыбнувшись, похлопал ладонью по рулю.

– Ну конечно... – сказал он и после долгой паузы, во время которой Теплакова уже машинально потянуло к «мерсу», добавил: – Но как-нибудь в другой раз.

Огромное авто легко сорвалось с места и через несколько секунд уже растаяло за поворотом, а остолбеневший от такой выходки Владимира капитан ФСБ постоял некоторое время на обочине дороги, а потом, устало вздохнув, направился к уже начавшему шевелиться Степанову...

Глава 4

– Вот таковы вкратце наши условия, многоуважаемый Афанасий Сергеевич, – произнес высокий представительный мужчина лет около сорока пяти, в легком сером пиджаке поверх белой футболки с треугольным вырезом на шее. – Сами понимаете, дело серьезное, и на него мы можем пойти только при участии профессионала экстра-класса. Такого, как вы, Афанасий Сергеевич.

Фокин, сидевший в глубоком темном кресле где-то в углу огромной гостиной, в которой и происходил разговор, потер ладонью небритый подбородок и медленно выговорил:

– А вы вообще понимаете, кому вы это предлагаете?

– О, конечно! – Мужчина в сером пиджаке, прихрамывая на левую ногу, прошелся по комнате, а потом сел за стол, на котором находился компьютер, и пробежался длинными тонкими пальцами пианиста по его клавиатуре. – Пожалуйста. Фокин, Афанасий Сергеевич, дата рождения – 15 августа 1965 года... м-м-м, а кстати, вам известно, что пятнадцатого августа родились Вальтер Скотт и Наполеон Бонапарт? В разные годы, разумеется.

– Нет, – угрюмо буркнул Фокин.

– Жаль. А впрочем, это не суть важно. Занимательная у вас биография, Афанасий Сергеевич. Так... это все не столь интересно, а вот это уже лучше. «С 1983 по 1988 год проходил обучение в высшей школе при ГРУ Генштаба вооруженных сил СССР, в том числе с апреля 1985-го – в спецгруппе „Капелла“, на базе которой позже был сформирован одноименный отдел. В июле 1988-го – практика в Афганистане». Хорошая практика, – одобрительно произнес человек в сером пиджаке. – Правда, война на тот момент уже фактически заканчивалась, но у таких войн нет жестко фиксированной даты окончания. Ведь так, Афанасий Сергеевич?

– Совершенно верно, – по-военному четко ответил Афанасий.

– Так... работа в отделе... участие в подавлении августовского путча 1991... подавлении мятежа 1993... расформирование отдела и направление в Чечню на предмет ведения там боевых действий. Превосходная биография, господин Фокин! В особенности мне нравится предпоследний ее пункт. В период с июня 1996-го по июль 1999-го служил священником в Воздвиженском соборе в... господи, что это вас занесло в такую глушь? Да еще священником... cedant arma togae, то бишь оружие да уступит тоге, как мудро говаривали в Древнем Риме. Все это хорошо, вот только не могу я представить вас, Афанасий Сергеевич, священником.

– Митрополит тоже не мог, – проворчал Фокин. – Поэтому лишил меня сана, несмотря на то что я его племянник. А что касается глуши, так эта глушь – моя родина. Я там родился. Русские люди вообще имеют вредную и чреватую неприятными последствиями предрасположенность рождаться не только в Москве.

Его собеседник мягко улыбнулся.

– Я вижу, богатая военная биография не вытравила из вас чувства юмора. Нельзя за вас не порадоваться, Афанасий Сергеевич.

– Угу, – лаконично отозвался экс-священник Воздвиженского собора.

– Последние же два месяца, как нам обоим известно, вы провели в столице, будучи начальником охраны у милейшего Сергея Всеволодовича Коваленко. Весьма уважаемый и богатый бизнесмен. И жена, как говорят, у него просто красавица. Впрочем, кому, как не таким людям, как Коваленко, жениться на красавицах?

Фокин шумно вздохнул и зашевелился в кресле, а потом сказал, глядя в упор на своего столь образованного, культурного и понимающего толк в людях и жизни собеседника:

– И сколько вы заплатите мне, если я соглашусь убрать названного вами человека?

Тот некоторое время сидел неподвижно и молча – очевидно, он не рассчитывал, что эти слова будут произнесены так скоро.

– Мы обсудим этот вопрос вместе, – наконец отозвался он. – А вы быстро попали в нужную струю, – добавил он после некоторой паузы.

– А что мне... – задумчиво произнес Фокин. – Убивать людей – это моя профессия. Все-таки я занимался этим всю жизнь и только последние три года ушел от этого... думал, что нашел свое призвание или, по крайней мере, то, к чему больше, чем к смерти, лежит душа... ан нет, вышло, что я ошибался. Зачем тогда перекраивать себя?

– Зачем? – машинально откликнулся мужчина в белом пиджаке и серой футболке с вырезом на шее.

– Все равно, как говорил Микки Рурк в «Сердце ангела»... Есть такой фильм... «Врата ада отверзнуты, и гореть мне там вечно».

И Афанасий рассмеялся раскатистым и звучным горьким смехом, при звуках которого его собеседник невольно вздрогнул и искоса посмотрел на этого странного человека.

* * *

Фокин хорошо помнил все шесть лет своего пребывания в спецотделе ГРУ «Капелла». Первоначально предполагалось, что это будет элитный отдел внешней разведки, в котором будут собраны исполнители экстра-класса, которым принадлежало последнее слово в решении внешнеполитических конфликтов.

Проще говоря, это было подразделение государственных киллеров, и все их отточенное искусство убивать предназначалось только для одного – для физического устранения врагов Советского Союза.

Во главе «Капеллы» стояли во всех отношениях выдающиеся люди – великолепный профессионал разведки полковник ГРУ Петр Платонов, идеолог и стратег отдела профессор Михаил Климовский.

Но изменившаяся политическая ситуация расставила новые акценты в бурной и невероятно засекреченной деятельности отдела. Советский Союз безвременно почил в бозе. Хотя, к слову, профессор Климовский давно предсказывал именно такой исход горбачевских реформ, которые Михаил Иосифович считал бесполезными и подрывающими мощь государства.

Человек в сером пиджаке был совершенно прав. Фокин, как, впрочем, и Свиридов, прошли обучение в закрытой высшей школе ГРУ Генштаба, и спецгруппа «Капелла», официально готовившая кадры для контрразведки, а в действительности поставлявшая государству, а конкретно – силовым структурам высококлассных и фактически неуязвимых киллеров, выковала из них бойцов по-настоящему высокого класса.

Настолько высокого, что они чувствовали себя как рыба в воде в обманчивом, шатком и зыбком, как трясина, кавардаке позднегорбачевской эпохи и кровавом беспределе с начальным перераспределением собственности. В этом адском вареве работники спецотдела ГРУ и существовали под крылом существенно ослабевшего, но еще мощного государственного аппарата, на заказах властных структур.

Заказы были четко сориентированными и чрезвычайно ответственными.

Это касалось устранения нежелательных для дальнейшего прозябания на этой земле фигур, преимущественно из криминалитета и бизнесменов первой волны, что в принципе почти что одно и то же. А равно и особ из других обременительных и неприятных категорий – несговорчивых политиков, назойливых и не в меру любопытных журналистов и репортеров.

«Капелла» была расформирована в конце 1993 года. Большая часть из ее четырнадцати сотрудников отправилась на войну в Чечню.

* * *

Торжественный прием, устроенный вице-президентом «Сибирь-Трансойла» Сергеем Коваленко в одном из дорогих ночных клубов Москвы, был, как всегда, великолепен. Обилие смокингов, вечерних туалетов, драгоценностей и дорогих иномарок у входа уже не поражало взгляд, но все равно, оставалось только удивляться, как в этой громадной полупарализованной стране еще могут уживаться нищета и это совершенно неправдоподобное, по-русски роскошное и щедрое и по-американски зрелищное и дорогостоящее великолепие.

Неизвестно, кого больше было у дверей клуба – мрачных и сосредоточенных парней из секьюрити в одинаковых черных костюмах, навязчивых и вездесущих журналистов и фотокорреспондентов-папарацци из желтой прессы, сующих свой нос и фотообъектив куда надо и куда не надо, или же собственно гостей – стильных молодых банкиров, сумевших удержаться на плаву в экономическом шквале последнего года и теперь еще более самодовольных и внушительных, старых прожженных деятелей мини-олигархического типа еще советской закалки, а также разноперых и разноликих артистов эстрады и кино всех мастей и калибров.

Службой охраны с крайне неприступным и преисполненным чувства собственной значимости видом руководил Чечеткин.

На этот банкет, разумеется, пошел и Свиридов. Благо Аня была обязана присутствовать здесь на правах едва ли не хозяйки вечера.

...Владимир не раз задавал себе один и тот же вопрос: почему все-таки его вызвали в Москву, положили за услуги весьма значительную сумму, да еще проверяли, по зарплате ли его компетенция в вопросе телохранительского мастерства. Так ведут себя люди, которые знают, что к ним каждую секунду под любым видом и предлогом может постучаться многоликая Смерть.

И не хотелось бы верить, что Аня – из числа этих людей.

И опять... Опять он ловит себя на странном ощущении – словно его новая работа только предлог, только отправная точка для какой-то странной, тонкой и опасной игры.

Сейчас его фигура маячила за спиной затянутой в узкое вечернее платье госпожи Коваленко. Аня была под руку с мужем.

Нефтяной король был в чрезвычайно красивом и безукоризненно стильном костюме. Чувствовалось, что над его внешностью изрядно потрудились стилисты, визажисты и люди той модной и вместе с тем абстрактной профессии, что именуются имиджмейкеры.

Еще бы – кандидат в Госдуму за немногим больше чем два месяца до выборов.

Он был в ударе, много шутил и смеялся, и на фоне отдельных напыщенных гостей его открытая искренняя улыбка выглядела особенно ослепительно, а лучащееся, казалось бы, совершенно искренним счастьем и молодым самодовольством лицо было по-настоящему красиво.

Он был лучшим.

Аня наверняка чувствовала эту ауру мощи и удачи, исходящую от Коваленко, и потому просто не отрывала от него неподвижного взгляда, в котором перекатывалось сытое и самодостаточное удовлетворение, которое так часто принимают за сердечную привязанность и даже любовь.

Про Владимира она забыла. Казалось, ее и не интересовало, стоит ли за спиной человек, в присутствии которого она могла не бояться и самого дьявола или его человеческой ипостаси, или его там уже нет.

Только однажды она повернулась к нему и коротко, с мгновенно поблекшей улыбкой, которая сияла на ее лице еще секунду назад, когда она беседовала с одним из многочисленных артистов, почтивших своим присутствием это пышное мероприятие, – бросила:

– Сделай лицо попроще, а то тебя люди пугаются.

На лице Владимира появилась великолепная голливудская улыбка в тридцать два зуба. Несколько неестественная и до предела американизированная, но именно так рекомендовали улыбаться в подобных ситуациях дипломированные психологи-физиономисты в пору обучения в группе «Капелла».

Великолепно, Анечка. Ты превосходно вжилась в роль хозяйки вечера. Эта маска надменности делает твое прекрасное ухоженное лицо еще более притягательным и совершенным.

Поменьше бы этого совершенства...

* * *

Потом говорили речи.

Как оказалось, этот банкет устраивался чуть ли не в рамках рекламной кампании как нефтяного концерна «Сибирь-Трансойл» в целом, так и Сергея Всеволодовича Коваленко как кандидата в депутаты Госдумы в частности.

Свиридов до конца так и не разобрался в целях и следствиях этого грандиозного вечера.

Речи говорили представитель московского мэра Лужкова, какие-то политики второго и третьего эшелона, артисты. Пели бездарные эстрадные песни. Под конец официальной части на сцену вышел какой-то певец, который, судя по аплодисментам и приветственным выкрикам аудитории, до того момента довольно сдержанной, был весьма популярен среди российских граждан.

Но Свиридов никак не мог вспомнить фамилии этого заклейменного славой корифея российской эстрады.

Нечто промежуточное между Иосифом Кобзоном и средним арифметическим «Иванушек Интернешнл».

Но не это привлекло внимание Владимира. В группе подтанцовки Кобзона Интернешнл он увидел высокую гибкую мужскую фигуру, затянутую в узкие кожаные брюки, с наброшенной на плечи педерастического вида прозрачной распашонкой, и уже не отрывал от нее взгляда.

Нет, Свиридов отнюдь не поменял ориентации. Просто в этом человеке он узнал своего брата Илью.

– Вы знаете, Аня, – говорил госпоже Коваленко какой-то высокий представительный господин с обширной лысиной и непрестанно издающим однообразные призывные трели «сотовиком», – вы с Сергеем Всеволодовичем на редкость гармоничная пара. И совершенно неважно, что у вас разница в возрасте пятнадцать лет. Я человек без предубеждений и уверен в обратном: зрелый мужчина и совсем еще молодая и, извините за вульгарное выражение, свежая женщина – это куда более счастливый брак, чем в случае с двумя юнцами.

– Возможно, что вы и правы, Зиновий Евгеньевич, – очаровательно улыбаясь, ответила Аня. – По крайней мере, хотелось бы надеяться, что ваши слова справедливы применительно к нам с Сергеем Всеволодовичем.

Господи, как они ее вышколили! Что же тут над ней вытворяли в этой Москве?

– Я думаю, у него очень неплохие шансы попасть на выборах в Думу, – продолжал господин, – так что ваш муж имеет значительные перспективы не только в бизнесе, но и в политике.

Аня кивнула и совершенно неожиданно для Владимира краем глаза покосилась на него.

Он вяло пил минеральную воду и отсутствующим взглядом смотрел на сцену, на которой под музыку прыгал и извивался его брат. Да, Свиридов явно не выдерживал сравнения с Коваленко.

Циничный и бесплодно философствующий неудачник. Но неудачник сильный и все еще, несмотря на эту душевную анемию, способный на многое.

Впрочем, вряд ли Ане приходили в голову подобные мысли. Слишком много чести Свиридову сравнивать его с великолепным Коваленко.

Рядом мелькнула рослая фигура Чечеткина, Владимир придержал его за плечо и, кивнув на беседующего с Аней Зиновия Евгеньевича, спросил:

– Кто это такой?

– Рябинин, – отмахнулся Чечеткин.

– А кто это – Рябинин?

Андрей Васильевич посмотрел на Свиридова, как уставший врач диспансера для слабоумных и больных синдромом Дауна смотрит на своего потенциального пациента.

– То есть как это – кто? – медленно выговорил он. – Рябинин Зиновий Евгеньевич, один из двух главных держателей акций «Сибирь-Трансойл». Очень известный, богатый и уважаемый человек.

– Что-то не похож он на Рябинина, – пробормотал Свиридов, вперив оценивающий взгляд в семитский профиль Зиновия Евгеньевича.

– А, вот ты о чем? – На невозмутимом лице Чечеткина появилось что-то вроде легкой усмешки. – Рябинин – это русская производная форма от фамилии Рабинович.

– Это больше похоже на правду. А что это он сменил фамилию? Сейчас их брат в большом фаворе, – с серьезной миной произнес Свиридов. – Порой ловишь себя на мысли, что «новому русскому» просто стыдно называться Ивановым, Романовым либо Кузнецовым.

– Не знаю. Вероятно, изменил ФИО еще при коммунистах, а теперь не считает нужным разворачиваться в этом вопросе на сто восемьдесят градусов.

Высказав столь умное предположение, Чечеткин развернулся и растаял в толпе гостей.

* * *

...Из этого окна открывался очень хороший вид на парадный вход ночного клуба, откуда раздавалась громкая музыка и – время от времени – аплодисменты различной степени интенсивности.

Фокин присел к окну и осторожно раскрыл чемоданчик, который он незадолго до того поставил на подоконник.

В чемоданчике были детали для полуавтоматической винтовки с оптическим прицелом. Он начал поочередно вынимать их и по отлаженной до автоматизма технологии, без задействования сознания, машинально стал собирать ее. Было темно – жалкая лампочка, что освещала пролет лестничной клетки всего пару минут назад, была предусмотрительно вывернута.

Впрочем, Афанасий и не нуждался в освещении. В то время как руки уверенно и четко состыковывали части в единое смертоносное целое, глаза киллера неотрывно следили за входом в ночной клуб. Вход был богато иллюминирован, и в слепящем свете неона четко прорисовывалось несколько неподвижных силуэтов, застывших вдоль стены.

Их можно было легко снять одной очередью, но это меньше всего было нужно человеку, который медленно и выверенно осуществлял подготовку к своей жестокой, короткой, как вспышка гибельного выстрела, миссии.

Подготовив оружие, он взглянул на часы. Двадцать три пятьдесят восемь. Через две минуты его жертве должно прийти важное сообщение по пейджеру, а еще через четыре-пять минут он окажется в зримой досягаемости для одной-единственной – роковой – пули.

И он, Афанасий Фокин, должен найти этот единственно верный путь для крошечного куска металла. Иначе точно такой же кусок найдет его самого.

И тех, кто ему так дорог...

* * *

Сергей Всеволодович произнес благодарственную речь всем собравшимся и начал чокаться с самыми важными гостями, в число которых случайно попал и Свиридов. Владимир не пил даже шампанского, бокал которого покоился в сильных пальцах Коваленко, и не имел ни малейших поползновений чокнуться с ним. Тот сам протянул руку с бокалом, дружелюбно улыбаясь Свиридову. И тому не оставалось ничего иного, как тупо ткнуть стаканом минералки в звонкий бок коваленковского хрустального сосуда.

Аня в этот момент продолжала свой, по всей видимости, весьма увлекательный разговор с Рябининым и вовсю пила вино и коньяк, богато выставленные на столах. По всей видимости, она была уже изрядно пьяна.

– Ваше здоровье, – выговорил Владимир и опрокинул в рот осточертевшую минералку так, как если бы это была нормальная водка.

Зиновий Евгеньевич оглянулся на него и что-то сказал сначала Ане, а потом подошедшему к нему с вновь наполненным бокалом Коваленко.

– Возникли новые дела... очень жаль, – услышал Владимир долетевшие до него обрывки фразы, произнесенной уже вице-президентом «Сибирь-Трансойла». – Ничего не поделаешь... очень, очень жаль.

Судя по всему, господин Рябинин-Рабинович неожиданно вознамерился покинуть веселое собрание.

Наверное, позвонили или скинули информацию на пейджер.

– Я провожу вас до вашего лимузина, – тем временем с открытой физиономией радушного хозяина говорил Коваленко.

– Не стоит трудиться, – отвечал тот, – вы сегодня просто нарасхват, Сергей Всеволодович. Не тратьте на меня свое драгоценное время...

Коваленко принялся горячо убеждать в чем-то несговорчивого визитера, а потом до Свиридова долетело:

– Если вы уж непременно хотите проводить меня, то сделайте это, так сказать, в лице вашей очаровательной супруги. Надо сказать, что в выборе спутницы жизни вы проявили великолепный вкус, Сергей Всеволодович.

– Ну конечно, конечно, – чуть поостыв, но с не менее приветливой улыбкой ответил Коваленко. – Анечка, будь так добра...

Он обернулся и, найдя глазами находящегося в трех метрах Свиридова, кивнул ему на выход из клуба. Владимир немедленно оставил свою минералку, которой он в этот вечер по причине настоятельной необходимости воздержания от алкоголя выпил больше, чем за всю предыдущую жизнь, и начал пробираться к выходу вслед за великолепной парой – г-н Рябинин и г-жа Коваленко.

Впрочем, потерять их из виду было достаточно сложно даже полуслепому и рассеянному a la Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель человеку. Превосходный белый как снег костюм Зиновия Евгеньевича и блистательные – как сказал бы Лев Николаевич Толстой – плечи Ани не могли выпасть из поля зрения ни на секунду.

Он быстро настиг их и пристроился в полутора метрах за спиной Ани. Вокруг них возникло несколько шкафовидных молодых людей, на фоне отдельных экземпляров которых даже Владимир Свиридов выглядел просто-таки стройным субтильным мальчиком-одуванчиком.

Вероятно, охрана Рябинина.

В лицо пахнуло свежим осенним воздухом, пронизанным ароматами мокрой листвы, и Владимир подумал, что в 1993 году, когда он был в столице последний раз, она пахла по-иному. В промозглом октябрьском воздухе тогда витал запах гари, машинной копоти и какой-то индустриальной гадости, которая в Лондоне именуется красивым словом «смог». А в уши неотвязно наползал лязг танковых гусениц и грохот выстрелов, а потом сумбурные лепестки разрывов, облетающие под порывами ветра и обнажающие черный провал в стене «Белого дома»...

А теперь Москва пахнет простой – добропорядочной и шальной – московской осенью.

Рябинин поцеловал Ане руку и, распрощавшись, за живым щитом телохранителей стал спускаться по ступенькам туда, где стоял шикарный черный «Линкольн». Судя по всему, с бронированными стеклами.

Да, что-что, а охрана у господина Рабиновича поставлена на высшем уровне.

«Я не завидую киллеру, которому поручат убрать Зиновия Евгеньевича, – неожиданно подумал Владимир. – У него слишком мало шансов. Охрана прикрывает Рябинина так плотно, что отсекается малейшая возможность изыскать лазейку для пули. Один шанс из тысячи...».

Стоявшая рядом Аня вдруг взяла его за руку, но ничего не сказала, а просто сжала его ладонь тонкими пальчиками, на которых еще равнодушно тлел рябининский поцелуй.

– Пойдем выпьем, – наконец выговорила она под его пристальным взглядом.

– Да.

В этот момент Зиновий Евгеньевич проскользнул в почтительно распахнутую перед ним заднюю дверь, а вслед за ним на сиденье грузно взгромоздился один из телохранителей.

– Да, выпьем, – повторил Свиридов и взял Аню за обнаженную руку чуть выше локтя.

...Так бывает не только в фильмах про Джеймса Бонда и «Смертельное оружие». Словно очнувшись от звука собственного голоса, Владимир как-то сразу понял, что сейчас что-то произойдет.

Бывают такие моменты, когда остро пульсирующие импульсы первородного инстинкта самосохранения, будто бы убаюканные неспешным течением патриархальной сентябрьской ночи, вдруг звонко прорываются озарением, открывая пути интуитивному осознанию ситуации. Причем ситуации во вневременном контексте. Независимо от того, сложилось грозящее гибелью нечто в настоящем или смоделируется в недалеком будущем.

Свиридову показалось, что он почти физически ощущает мощные силовые векторы противостояния. Кто и кому противостоял, было уже не суть важно.

Но так ни секунды не могло продолжаться. Что-то должно реализовать это невесть откуда выплывшее напряжение, как разряд молнии с пугающей ясностью овеществляет потенциал двух полярно заряженных грозовых облаков. Что-то должно разрядиться.

«Пора лечиться», – подумал Свиридов. И в тот же момент с пугающей ясностью осознал, откуда придет эта разрядка.

Он поднял глаза вверх, к окнам почти полностью уснувшей панельной девятиэтажки метрах в семидесяти-восьмидесяти от клуба через дорогу. И тут в набрякшем ночном полумраке возникло движение. Словно дрогнуло и встрепенулось в застывшем воздухе что-то живое. Свиридов знал, что не может видеть этого, но подсознание настойчиво диктовало, что...

Слабо осознавая, что он делает, Владимир бросился было к лимузину, в который только что сел Рябинин. И тут словно два легких камушка упало на крышу рябининского лимузина. Два камушка, которые были услышаны только Свиридовым, потому что он совершенно сознательно вычленил эти звуки из общего гула, лавиной вырывающегося из полуоткрытых дверей клуба.

– Что с тобой, Володя? – полувстревоженно-полуязвительно спросила госпожа Коваленко. – Тебе приснился на ходу страшный сон? Кто кого охраняет – ты меня или я тебя?

– Шизофрения, – весело улыбнувшись, ответил Владимир, – господь бог наконец-то устал любить меня. Ведь ничего не произошло, правда?

– На тебе только что лица не было, – сказала Аня. – В чем дело?

Свиридов медленно обернулся и посмотрел на дорогу.

– А вот в чем, – пробормотал он.

...Лимузин Рябинина уже проехал два метра, как вдруг остановился и задняя дверь распахнулась так резко, словно по ней врезали кувалдой.

Потом в ее проеме появилась широченная спина телохранителя. Он медленно, пятясь по-рачьи, высвободился из тесного для его богатырского телосложения салона, а потом Свиридов и Аня увидели в его руках что-то белое.

Это белое лишь на секунду расплылось в свете фонарей тусклым туманным пятном, а потом просветлело и приобрело контуры неподвижной человеческой фигуры.

Фигуры в белом стильном пиджаке, отвороты и воротник которого уже потемнели от оплывающего багровым уродливого бесформенного пятна. Фигуры, беспомощно повисшей на руках проколовшегося бодигарда.

Это был Рябинин с простреленной навылет головой.

* * *

Фокин медленно разогнулся, ощущая неловкость в затекшей от длительной неподвижности спине. Рябинин запоздал на целых пятнадцать минут, и все эти пятнадцать минут он простоял в достаточно неудобной позе, боясь пропустить тот самый – единственный, которого уже может не быть, – момент.

– Так и знал, что придется стрелять через крышу, – пробормотал он, разбирая и складывая оружие обратно в чемоданчик. – Хитрый, паразит.

Он пощупал натянутые на руки специальные высокочувствительные тонкие перчатки, рабочая модель которых была разработана еще в ГРУ Союза, и убедился в том, что они абсолютно целы.

Афанасий был предупрежден, что стрелять в окна лимузина Зиновия Евгеньевича бесполезно. Поэтому нельзя позволить тому сесть в машину. Не получилось.

Но ничего страшного. Все почему-то думают, что окна – это единственный путь для пули в салон автомобиля. Ничуть не бывало. И хотя пуля пробила крышу под опасно острым и оттого ненадежным углом, она нашла свою мишень.

Афанасию вдруг почудилось, что в неподвижной и оттого давящей тишине типовой лестничной клетки почти неуловимо для слуха скрипнула дверь. Он хотел поднять голову и в ту же секунду почувствовал, как спокойный и уверенный взгляд равнодушно обшаривает его. Афанасий упал, как стоял, и на том месте, где он только что находился, появился корявый росчерк угодившей в подоконник пули, а по перилам скатился негромкий хлопок, как при откупоривании бутылки шампанского.

Перекатившись с одного бока на другой – тело неожиданно пронизала острая резаная боль, – Фокин выхватил из полуприкрытого чемоданчика нож из охотничьего набора и с левой, неудобной руки метнул в выросший в сером дверном проеме квартиры напротив темный силуэт.

Человек захрипел и беззвучно упал на пороге квартиры.

– Интересная получается игра, – пробормотал Фокин. – Вопреки надобности я остался жив. Так вот почему тот козел настаивал, чтобы я стрелял не с крыши, а из подъезда. На крыше я мигом бы раскусил того... второго.

Он осмотрел бок, в котором почувствовал резкую боль, и поморщился. Между ребрами на манер короткого стилета вонзился маленький осколок стекла – вероятно, от разбитой каким-нибудь подъездным алкашом бутылки. Афанасий легко, словно из чужого тела, выдернул его и осмотрел рану. Ничего страшного. Больше морального урона.

Фокин покачал головой и задумчиво выговорил себе под нос совершенно безотносительно к этой досадной и весьма нелепой травме:

– Кажется, я начинаю догадываться, почему мне показались знакомыми манеры и голос моего дражайшего работодателя... только не дай бог, чтобы я оказался прав. Но пора сваливать отсюда. – Он взглянул на часы и отметил, что с момента, когда две пули прошили крышу рябининского «Линкольна», прошло уже две минуты.

Слишком много...

Он приблизился к неподвижному телу своего несостоявшегося убийцы и перевернул его на спину.

Перед ним было застывшее в предсмертной гримасе изумления и боли лицо молодого мужчины лет тридцати пяти.

– Черррт!.. Так я и знал, что это будет кто-то из них, – пробормотал Афанасий. – Вот сволочь! Ну ничего... несмотря на свое плачевное состояние, он мне поможет.

«Что-то я стал много говорить вслух, – неожиданно отметил Афанасий. – Это явный признак душевного дискомфорта или даже нездоровья. Точно такие же симптомы у Володьки Свиридова, который явно не всегда отдает отчет в своих действиях и особенно словах».

Подхватив труп под руки, Фокин втащил его в квартиру и бесшумно закрыл за собой дверь.

Глава 5

Двери ночного клуба распахнулись, и появился бледный и задыхающийся Коваленко – в кои-то веки респектабельный руководитель нефтяного концерна был вынужден передвигаться собственным ходом, да еще на такой впечатляющей скорости.

Рядом с ним, прикрывая собой босса, мчался Чечеткин с пистолетом в руке, а вслед за шефом секьюрити – еще несколько телохранителей.

– Где?.. – скороговоркой спросил Коваленко.

И тут же увидел лежащего на земле Рябинина. По асфальту с угрожающей быстротой расплывалось кровавое пятно, и все вокруг было в алых брызгах и разводах – вторая пуля угодила Зиновию Евгеньевичу в шею и, по всей видимости, перебила сонную артерию. Поэтому было так много крови.

– Стреляли скорее всего вон с той девятиэтажки, – проговорил бледный как смерть рябининский телохранитель, которого тоже зацепило – наверно, той самой пулей, что прошила его хозяину мозг. – Ребята уже пошли туда... оцепят... может, не уйдет.

– Стреляли с девятого этажа второго подъезда, – уверенно произнес подошедший вместе с Аней Свиридов.

Коваленко поднял на него пронизывающий и вместе с тем какой-то загнанный взгляд.

– А ты откуда знаешь? – с трудом переведя дыхание, быстро спросил он.

– Я видел.

– Как это – видел? Ты что, знал, что будут стрелять?

– Догадывался. Интуитивно...

Сергей Всеволодович оцепенело уставился на Владимира, а потом схватил его за руку и резко рванул на себя.

– Так иди и интуитивно поймай этого ублюдка! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Иди... возьми его, притащи сюда живым или мертвым – и можешь просить у меня все, что хочешь! Чечеткин и вы трое – марш с ним!

Владимир перевел взгляд на Аню, и та слабо кивнула: иди. Свиридов посмотрел на часы: с момента выстрелов прошло только полторы минуты.

Как долго истекали эти девяносто секунд.

Владимир сорвался с места и со скоростью, которой позавидовал бы иной спринтер, побежал через дорогу.

Коваленко смотрел вслед ему и четырем сопровождающим его работникам службы безопасности до тех пор, пока они не исчезли во мраке, непроницаемой пеленой окутывающем растущие у самой девятиэтажки высокие раскидистые вязы.

– Если они не найдут человека, который это сделал, моя песенка спета, – проговорил вице-президент «Сибирь-Трансойла». – По крайней мере, о Думе и о расширении торговых связей можно будет забыть.

Аня подошла к нему и нерешительно обняла его за плечи. Но этот жест уже через секунду отчего-то показался ей неестественным, вымученным и даже позорным, и она, опустив руки, спряталась за широкую спину одного из телохранителей.

* * *

У подъезда уже торчала здоровенная фигура одного из рябининских амбалов. Опасность резко обострила степень его понятливости, и потому он сказал, не дожидаясь прямого вопроса Владимира:

– Двое побежали за дом... это на случай, если этот сучара попытается окольным путем...

– Ты правильно встал у этого подъезда, – бросил на бегу Свиридов, – продолжай...

– Так у других подъездов еще тро... – начал было тот, но Владимир уже проскочил мимо него и бросился в темный зев подъезда. За ним следовал Чечеткин и один из его амбалов. Еще двое – с автоматами – остались снаружи.

Лифт, естественно, был отключен, но на всякий случай Чечеткин по отмашке Свиридова приказал одному остаться возле его дверей. Мало ли какую хитрость можно провернуть на базе технического суперсовершенства родных российских грузоподъемных ящиков на железной веревочке.

Девять этажей Владимир проскочил с быстротой, достойной если не Книги рекордов Гиннесса, так уж мастера спорта по легкой атлетике точно. Как ни был здоров и подготовлен Чечеткин, он отстал примерно на два этажа.

Девятый этаж. Острый взгляд с отработанной до совершенства профессиональной четкостью и вниманием выхватил из неподвижного полумрака все детали окружающего незавидного интерьера.

Стоп. Как же это сразу не бросилось в глаза?

Свиридов одним бесшумным движением оказался возле двери квартиры и, присев на корточки, мазнул пальцем по темному пятну, расплывшемуся на сером пыльном бетоне пролета.

Кровь. Совсем свежая кровь. И эта кровь принадлежит человеку, раненому или погибшему – что куда вероятнее – несколько десятков секунд назад. И его тело никуда не могло деться.

Нет ни малейших сомнений. Глаза Свиридова медленно скользнули по бетонному полу и поднялись по дерматиновой обивке двери.

Он здесь.

Он – виртуозно выполнивший свою работу убийца Зиновия Евгеньевича Рябинина.

* * *

– Стой здесь, – еле слышно пробормотал Владимир, не глядя на только что подбежавшего и теперь тяжело переводящего дыхание Чечеткина. – И не пыхти, как гиппопотам в вольере. Ему некуда деваться ближайшие пять минут.

Он пошарил по карманам и извлек набор отмычек, при виде которого Чечеткин едва удержался от негодующего вопля. Как, каждая секунда на вес золота, а этот Свиридов изображает из себя вора-домушника!

Отмычки мелькнули в руках Владимира с быстротой фокусника, и уже через две секунды замок еле слышно щелкнул, и он проскользнул в узкую щель – никогда не следует открывать дверь шире, если хочешь остаться незамеченным. Случайный скрип – и все раскрыто.

Чечеткин остался снаружи: Свиридов жестом запретил ему входить, и тот повиновался, поняв, что успех может прийти только при четком выполнении распоряжений Свиридова, как-то сразу выросшего и серьезно повысившего свой авторитет в глазах временного главы коваленковской security...

В прихожей было темно. Владимир сделал шаг вперед, водя перед собой пистолетом, и в этот момент его нога наткнулась на что-то мягкое и теплое.

Мозгу хватило сотой доли секунды, чтобы высветить ответ: этим мягким и теплым был еще не остывший труп человека, кровь которого он видел перед дверью квартиры.

Свиридов бесшумно двинулся по коридору, перешагнув через тело, и тут увидел рассеянную полоску света, выбивающуюся из-под двери самой крайней комнаты в конце коридора.

Кроме полоски света, оттуда доносилось какое-то невнятное мычание и бормотание, перемежаемое короткими женскими взвизгами и стонами на самых высоких нотах. Владимир, подгоняемый уже не одним волевым импульсом, заряженным на достижение одной жестко поставленной цели, но и любопытством, достиг этой неплотно прикрытой двери и заглянул в узкую щелку между ней и дверным косяком.

И едва не удержался от возгласа удивления.

В этой комнате действительно находилась женщина. Другое дело, что она была не одна и полулежала в объятиях мужчины и, насколько Владимир мог уяснить из позы, в которой находилась парочка – кстати, совершенно голая, – основания для визгов и стонов у милой дамы были самые что ни на есть небеспочвенные.

Мужчина находился спиной к двери, и Владимир мог видеть только его мускулистую загорелую спину, достойную борца-тяжеловеса.

Как же так? Что тут вообще происходит? – панически метнулось в голове Свиридова, но он тут же взял себя в руки. Этот человек, убийца, прячется где-то здесь. Сегодня он уже отправил на тот свет двух своих сограждан, и нет никаких противопоказаний к тому, чтобы он, Свиридов, не стал третьим. Особенно если он будет терять самоконтроль.

Тем временем парочка продолжала вовсю усердствовать на ложе любви. Конечно, сейчас бы они не услышали даже труб Страшного суда, ввергающих их в ад за грех сладострастия.

Свиридов отодвинулся от двери и бесшумно двинулся по коридору в обратный путь. Но что-то в той комнате его насторожило...

Свиридов резко обернулся и увидел в конце коридора огромный темный силуэт, словно вышедший из стены. Руки гиганта были вытянуты вперед, и Владимир скорее угадал, чем увидел: в них – пистолет. И дуло его смотрело на него.

И уже не было времени для ответного маневра и пространства для того, чтобы попытаться разминуться с гибельным кусочком металла. Очевидно, бог все-таки любит троицу и третьим в этой череде безвременных финалов должен стать он, Свиридов.

Здравствуй, смерть!

Великан шагнул вперед и вдруг совершенно неожиданно для Владимира ударил дулом пистолета по выключателю. Брызнул свет, и Володя вдруг почувствовал сначала, как его немеющие ноги прикипают к полу, а потом обвальное облегчение и расслабляющее опустошение наваливаются как-то грузно и неповоротливо. Он сполз по стенке и, сев на полу, тихо рассмеялся с интонациями окончательно свихнувшегося человека.

– Афоня... – пролепетал он и, положив уже ненужный пистолет на пол, закрыл глаза. – Вот это и называется: немая сцена... а то «к вам едет ревизор»... Прости меня, господи...

– Ты один? – напряженно спросил Фокин, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, словно знал, что все так сложится.

Владимир покачал головой.

– Чечеткин, – тихо сказал он.

Фокин бесшумно направился в сторону входной двери, не потрудившись даже как-то прикрыть свою наготу...

* * *

– Сюда могут прийти в любой момент, – произнес Свиридов, глядя на неподвижно лежащего на полу прихожей оглушенного Чечеткина. – Ты должен отсюда уходить, и немедленно. Андрей тебя видел?

– Не успел.

– Это хорошо. Ты знаешь, Афоня, что я должен привести тебя к Коваленке живым или мертвым?

– Догадываюсь.

Свиридов посмотрел на лежащий рядом с Чечеткиным труп и вдруг, издав короткий горловой звук, бросился к нему и повернул лицом к себе.

– Какая неприятная встреча! – произнес он.

– Ты знаешь этого?.. – кивнул Афанасий.

– Только сегодня и познакомились. Этот милый человек пытался сбить меня с трассы. Он капитан ФСБ, фамилия, по-моему, Теплаков.

– Совершенно верно, – подтвердил Афанасий. – А теперь выведи меня из этого дома.

Свиридов саркастически усмехнулся.

– А как ты собирался сделать это сам?

– Это уже неважно. Есть более легкий способ уйти отсюда, и ты можешь обеспечить мне его.

– Как?

– Ты оцепил этот дом?

– Ну разумеется.

– Сколько тут людей?

– Около десяти человек.

– И среди них, я думаю, найдутся молодцы, не уступающие мне в росте и телосложении?

– Есть и поздоровее.

– Жаль, что нельзя поздравить с таким превосходным выбором кадров для охраны их хозяина, – жестко выговорил Фокин. – Ну так как?

– Ты лезешь на рожон, Афанасий. Сейчас я уведу людей, и ты можешь спокойно уходить. Зачем этот ненужный риск?

– А как ты объяснишь, что мой недавний подчиненный... Чечеткин оказался в таком завидном коматозном состоянии? – скептически осведомился Фокин.

– Это мое дело.

– Остается один проблематичный момент, – Афанасий вызывающе посмотрел на Свиридова, как бы ненароком поиграл мощными мышцами на руках и после напряженной паузы негромко добавил: – Теперь мы играем в разных командах, Вован. А эта игра в поддавки никогда не вызывала у меня доверия.

– Ты что, думаешь, что я могу тебя подставить? – с изумлением спросил Свиридов. – Ты думаешь, что я способен предать человека, которого считаю своим другом?!

– Смог же ты пойти на ликвидацию Панфилова... тогда, еще в «Капелле»? Почему не зачислить в тот же ряд и меня? Конечно, Панфилов не был твоим другом, но мы были вместе бок о бок шесть лет. О чем тут еще говорить?

Свиридов посмотрел на хищно напрягшегося Афанасия грустным и несколько даже растерянным взглядом и тихо выговорил:

– Ты сошел с ума.

Фокин тряхнул головой, а потом хлопнул Владимира по плечу и воскликнул:

– Эх, да гори оно все синим пламенем! Иди, Володька, уводи своих остолопов.

– Только вот что... мне нужно будет с тобой встретиться, – проговорил Свиридов, оборачиваясь уже на пороге, – нам нужно многое обсудить.

– Совершенно верно, – серьезно подтвердил Фокин, – я хотел сказать тебе это сам, но ты меня опередил.

– У тебя есть телефон, по которому с тобой можно связаться?

– Сейчас нет. А что, если я сам позвоню тебе?

– Когда?

– Завтра вечером.

– Договорились, – проговорил Владимир. – В случае чего... ты ведь знаешь, где находится загородный дом Коваленко?

– А, эти замысловатые пропилеи? – усмехнулся Фокин. – Разумеется, знаю. Ты там охраняешь свою Аню?

– Ты же прекрасно знаешь, что она давно не моя. И, быть может, это к лучшему, – с плохо сдерживаемой досадливой горечью ответил Владимир. – Запомнишь номер моего сотового, или у тебя от алкоголизма и маразма память уже не та, что в «Капелле»?

– Запомню.

– Только вот что, – сообщив номер телефона, добавил Свиридов, – надеюсь, ты не станешь звонить мне прямо так и радостно сообщать, что у тебя все полный пинцет, как говорят в том сериале про Бивиса и Батхеда, который все время смотрел Илюха. Проще говоря, полный п...ц. Не то меня быстро попросят сменить место работы и жительства.

– Пропишут на кладбище, – поддакнул Фокин. – Ну за кого ты меня принимаешь? Что-нибудь придумаю.

– Никакой самодеятельности, – предупредил Свиридов, – давай сделаем вот так. – И он буквально в двух словах изложил Фокину, что тот должен сделать, чтобы не «засветить» себя и – для полного комплекта – Свиридова.

Несмотря на серьезность ситуации, широкое лицо Фокина расплылось в ироничной улыбке.

– Дорогой! – раздался из комнаты, где Фокин совсем недавно предавался плотским утехам, голос его экспресс-любовницы. – Дорогой, ты где?

Судя по визгливым ноткам и невнятной дикции, дамочка была весьма основательно пьяна.

– Анекдот, – фыркнул Свиридов и, посмотрев на молодецки напыжившегося Фокина, подхватил уже начавшего шевелиться Чечеткина и хлопнул дверью.

Этаже на пятом он встретил двух обеспокоенных парней, которые с автоматами наперевес медленно поднимались по лестнице, самым тщательным образом утюжа каждый укромный уголок лестничной клетки. Увидев временно выбывшего из строя шефа, они переглянулись, а потом идущий первым – вероятно, по местной субординации – осторожно спросил:

– Что с Андреем Васильевичем?

– Сам не знаю, – ответил Владимир. – По всей видимости, он встретил парня, которого мы искали. Как очнется, спросим. А вы никого не видели?

– Не-е.

– По ходу, мужики, мы напоролись на профессионала экстра-класса, – произнес второй амбал.

Владимир внимательно посмотрел на индифферентную бритую физиономию сказавшего эти слова. Было сложно предположить, что в мозгу ее обладателя наряду с языковыми средствами разговорно-экспрессивного плана, как-то «бля», «твою мать», «чиста-а-а типа наглухо и все такое», а также выражениями из арсенала работников прачечной типа «разведем!», «замочим!» и «отожмем!» содержались такие сложные понятия, как «профессионал экстра-класса».

И самое смешное было в том, что это словосочетание было употреблено совершенно к месту и по делу.

* * *

Когда Свиридов подошел к клубу, он увидел, что уже подъехали машины из ФСБ и РУБОПа, а возле все так же лежащего на земле тела Рябинина стоит оцепление, которое тщетно пытается прорвать толпа вываливших из клуба гостей всех степеней опьянения и озабоченности происходящим.

Коваленко уже не было возле входа в клуб: он сидел возле сцены в наполовину опустевшем зале, а возле него стоял вдребезги пьяный артист, тот самый любимец публики, в подтанцовке которого участвовал Илья Свиридов и чьей фамилии никак не мог вспомнить Владимир. Поп-идол обнимал Сергея Всеволодовича за шею, утешал и говорил, что по мере возможностей будет способствовать тому, чтобы это громкое дело об убийстве Рябинина расследовалось как можно быстрее и тщательнее.

На слух это воспринималось примерно так:

– Я скажу... ик!.. Юрри-и Михалычу, и он... кгрм... примет все ммм... мэры... ым-м... меры по факсу... по факту этовввво... вво... возззмутительного преступления. Какой кошмакр!

– Сам ты кошмакр, болван, – устало сказал Коваленко и сделал знак одному из своих людей проводить незадачливого артиста до автомобиля и отправить на покой. – Аня, ты в порядке?

Аня, бледная и расстроенная таким ужасным оборотом событий, молча кивнула.

– Где там твой личный телохранитель? Ты думаешь, он сумеет что-то сделать со всем этим... ведь ты же говорила, что он может все?

– Я знаю только одно, что если бы Володя находился сегодня вечером рядом с Зиновием Евгеньевичем, то ничего бы не произошло и Рябинин преспокойно уехал бы домой.

– А как он сумел определить, откуда производился выстрел, с такой точностью, вплоть до подъезда и этажа? – холодно спросил Коваленко.

– А почему бы тебе не спросить у него самого? – отозвалась Аня, наливая себе полный бокал красного вина и выпивая до дна. – А вот и он идет к нам.

К столу Коваленко в самом деле приближался Свиридов. По его невозмутимому лицу не представлялось возможным угадать, каковы же результаты его кипучей деятельности.

– Присаживайтесь, – стараясь взять себя в руки, проговорил Коваленко, указывая на стул возле себя. – Что удалось узнать?

– Не так мало, чтобы впадать в отчаяние, но и не так много, чтобы говорить о каких-то существенных подвижках в этом деле, – дипломатично отозвался Владимир. – Одним словом, киллера мы не поймали. Но мне удалось обнаружить квартиру на девятом этаже, в которой он скрылся сразу после того, как совершил эти два выстрела.

– И что?!

– В квартире я обнаружил труп человека, по всей видимости, не ее хозяина. Он был убит ударом ножа в сердце.

Коваленко так и окаменел на месте, а Аня широко раскрыла глаза, узнав об этом новом, еще не известном ей преступлении неизвестного киллера-виртуоза, которого не сумел поймать даже Свиридов.

– В квартире я обнаружил женщину и мужчину, которые занимались сексом. Моего появления они, разумеется, не заметили. Боюсь только, что точно так же они не заметили и появления убийцы.

– Но как же он проник в квартиру? – спросил Коваленко.

Свиридов пожал плечами.

– Точно так же, как и я. При наличии отмычек надлежащего уровня и качества, а также соответствующей спецподготовки не сложно вскрыть почти любой замок, не говоря уж о той примитивщине, что устанавливается в дверях большинства населения. Киллер мог затратить на открывание замка, что стоит в двери той квартиры, от трех до двадцати секунд – в зависимости от модификации его отмычки и уровня его спецподготовки.

– А вы открыли дверь при помощи... вот таких отмычек? – быстро спросил Сергей Всеволодович.

– Ну конечно. Но то, что я вам сообщил, – это еще не все. Когда я, осмотрев квартиру, вернулся в прихожую, на пороге я обнаружил Чечеткина, которого оглушили замечательным ударом по голове. Вероятно, в тот момент, когда я осматривал квартиру, этот человек проскользнул на лестничную площадку. Чечеткин задержал его не больше, чем малолетний ребенок может задержать матерого рецидивиста. Судя по всему, Чечеткин не успел и пикнуть. Хорошо еще, что он вообще остался в живых. Зато сейчас он, вероятно, уже пришел в себя. – Свиридов покачал головой и добавил: – Мне очень жаль, что я допустил такую ошибку. А быть может, я зря упрекаю себя – возможно, все было так тонко рассчитано, что у меня не было шансов.

– Но ведь весь подъезд был забит людьми Чечеткина и рябининскими амбалами, а близлежащие территории оцеплены? Куда же он мог деться? – с необычайным для него жаром спросил Коваленко.

– Как куда? – Владимир вторично передернул широкими плечами и криво улыбнулся. – Да в любую из шестидесяти квартир этого подъезда или даже любой квартиры дома. Я не думаю, что ему стоит большого труда бесшумно проникнуть туда и отсидеться до того момента, как переполох несколько уляжется.

– Почему вы в этом так уверены?

Свиридов задумчиво погладил подбородок и ответил:

– Да потому, что на его месте я, возможно, поступил бы именно так. Многие совершенно напрасно обольщаются по поводу всех этих фиксаторов, блокираторов, предохранителей, цепочек и даже банальных, но тем не менее самых непроходимых для взломщика засовов. Впрочем, теперь уже поздно. Мне очень жаль. Кто-то не пожалел денег и нанял специалиста действительно высокого класса. То, как он прострелил крышу рябининского «Линкольна», – маленький шедевр. Поверьте, я в этом понимаю. Простите, Сергей Всеволодович, если я сказал что-то лишнее.

– Так, самую малость, – пробурчал Коваленко. – Благодарю вас. Сколько я вам должен?

Свиридов чуть презрительно улыбнулся одними уголками губ и ответил:

– Как вам будет угодно.

Коваленко посмотрел на жену и сказал:

– Тебе пора, Анечка. Ты выглядишь усталой. Свиридов отвезет тебя на дачу.

«Дача» – так заштатно Коваленко называл тот дворец, чье пышное описание уже помещалось выше.

– А ты?

– Я останусь в Москве. Вероятно, у меня будет очередная бессонная ночь.

Аня вперила в мужа беспокойный взгляд широко распахнутых глаз, а потом тихо пробормотала:

– Ты уверен, что вот так... хочешь остаться один... без меня?

Коваленко положил руку на ее обнаженное плечо и произнес, глядя на Владимира:

– Вези ее домой, Свиридов. Она что-то совсем пьяная. С вами поедут мои люди.

Аня пыталась слабо протестовать, но Коваленко не стал ее слушать, только легко коснулся губами ее бледной щеки и легонько подтолкнул к Свиридову.

* * *

Не успел Владимир только посадить Аню в «Мерседес», на котором они подъехали к ночному клубу, и сам плюхнуться в удобное кресло, как зазвонил телефон.

– Кого еще там, черррт?.. – сонно пробормотала Аня, уже начавшая клевать носом от стрессовой и алкогольной передозировки.

– Вероятно, меня, – сказал Свиридов, – потому как номер мой. Да, я слушаю.

– У меня все по-олный пинцет, дружо-ок, – кокетливо растягивая гласные, лениво зазвучал не очень вразумительно дрожащий с артикуляцией, то бишь внятным проговариванием звуков, женский голос. Вероятно, его обладательница была изрядно выпивши. – Во-о-от. Так что пресечемся завтра вечером. Выбралась нормально. Во-от так... Вася... то есть Володя.

– Вот и превосходно, – ответил Свиридов, – звони. У меня тоже вроде все гладко. Угу.

На том конце трубки что-то булькнуло, посыпались беспорядочные какофонические звуки, а потом другой женский голос, заплетаясь, пролепетал:

– Ва-а-алодя, а вы бландин-нь или брюн...

– Вован, одолжи сто баксов! – ворвался громыхающий мужской голос, а еще один, приглушенный расстоянием, разделявшим потенциального абонента и трубку, пропел мерзким козлетоном: «Сто тугриков на рулон туалетной бумаги бедному монгольскому засранцу!».

Свиридов, едва сдерживая улыбку, покачал головой и разъединился.

Аня, которая слышала обрывки этого телефонного безобразия, подняла голову и спросила:

– Кто это был?

– Да так, – весело ответил Владимир, – знакомые.

* * *

– Сто тугриков, говоришь? – с напускной свирепостью спросил Фокин, глядя на группу веселой молодежи, высыпавшей из громыхающего зала одной из престижных московских дискотек. – Ета шта-а-а еще такое?

– Монгольская валюта, – ответила высокая шатенка с короткой стрижкой, которая только что разговаривала по телефону со Свиридовым. – А теперь отвечай, мужик: с кем это мы говорили?

– С моим другом. Кстати, он брюнет, – повернулся Афанасий к той из девушек, которая интересовалась цветом волос Свиридова.

– А какая корысть нам от твоего друга? Вот ты – это да. – Шатенка шагнула к Фокину, ее тут же занесло вправо – очевидно, она испытывала определенные проблемы с сохранением равновесия. – Мне всегда нравились крупные мужчины. М-м-м... и ты думаешь, что вот так поговорил на халяву... да еще нас, как шпионов, черт те... и теперь смыться?

– А что? – смеясь, спросил Фокин.

– Пошли с нами!

– Подрывать здоровый образ жизни и бесчинствовать безобразия? – Фокин довольно ухмыльнулся и обвел взглядом обступивших его молодых людей – двух парней и четырех девушек – возрастом примерно от двадцати до двадцати четырех лет. А почему бы нет, подумал Афанасий и выхватил из кармана пачку стодолларовых купюр – аванс щедрого работодателя.

– О-о-о, круто!! – Молодым людям явно понравился широкий жест нового знакомого, который вынырнул на них из темноты и, увидев в их руках «мобильник», попросил позвонить и сказать несколько слов другу.

– Меня зовут Тата, – на полном синусоидальном ходу к ярко освещенным дверям дискотеки заплетающимся языком сообщила ему девушка, которая говорила со Свиридовым. – А ты к-как?

– Афанасий. А Тата – это вообще что за имя? Вождь могучего индейского племени педикулезов Акуна Матата?

Громкий смех друзей девушки был ответом на эту сомнительную остроту.

– Да я понял, – примирительно добавил Фокин, – приятно познакомиться, Наташа.

...И не один из находящихся на этой ночной дискотеке никогда не распознал бы в этом весело улыбающемся молодом и красивом, сполна наслаждающимся жизнью человеке суперкиллера, который всего полчаса назад двумя выстрелами из автоматической винтовки уложил одного из богатейших людей столицы, а потом недрогнувшей рукой убил подручного своего коварного заказчика. Подручного, который должен был убрать исполнителя столь дерзкого и дорогостоящего заказа.

Его, Афанасия Фокина.

Глава 6

Свиридов спокойно и без эксцессов довел автомобиль с мирно спящей Аней до виллы Коваленко и, просигналив охранникам, чтобы те открыли ворота и впустили их во внутренний двор, подъехал прямо к парадной лестнице.

Он не стал будить Аню, а просто легко поднял ее на руки и понес по ступенькам. Сидевший в вестибюле охранник взглянул на него с плохо скрытым недоумением, но, увидев, что хозяйка виллы просто крепко спит и, очевидно, не без влияния алкоголя и прочих паров ментола и эвкалипта, успокоился.

Он донес ее до первой же спальни и аккуратно уложил на широкий низкий диван. Потом прикрыл пледом и, присев на самый край дивана, задумчиво посмотрел на ее бледное лицо и чуть шевелящиеся губы, даже сейчас чувственные и манящие. Глупо. Глупо сидеть здесь и рвать нервы, тем более что нет ничего более бессмысленного, чем это ночное просиживание в позе ополоумевшего от любовной чесотки Ромео.

Он наклонился над ней, чтобы в последний раз проверить, удобно ли ей лежать и плотно ли она укутана пледом, как вдруг ее руки обвились вокруг его шеи и властно притянули к себе. Он не сопротивлялся. Куда легче противостоять медвежьей хватке чемпиона мира по греко-римской борьбе в супертяжелом весе Александру Карелину, с которым Владимир был знаком лично и даже провел пару спаррингов.

Карелину, разумеется, он проиграл, но еще легче он проиграл этим тонким нежным рукам, которые прижали его к себе, и губы Ани едва слышно прошептали:

– Почему ты обманул меня, когда сказал, что не видел того человека?

Владимир чуть приподнялся и посмотрел на потухшее лицо Ани с полуприкрытыми темными глазами.

– Только не спрашивай, какого человека. Ты мог обмануть Сергея... но ведь меня ты не обманешь так, Володя?

– Какое все это имеет значение?

– Ты прав. – Аня посмотрела на него, и он увидел, что у нее глаза безнадежно загнанной, затравленной лисицы. Глаза, еще пытающиеся удержать первородную хитрость и инстинкт самосохранения, но уже остывающие перед неумолимым натиском много превосходящих гибельных страстей. Беспомощные и почти по-детски доверчивые. – Ты прав, – повторила она. – Это не имеет никакого значения. Для меня. Хотя я видела по тебе, что ты что-то упорно скрываешь. Ты говорил про того человека так, как будто им был ты сам... Возможно, я так бы и подумала, что это ты... Но ты был все время со мной. Со мной, – еще раз слепо повторила она.

– Ты пьяна, Анечка, – сказал он. Владимир не узнал собственный голос, безнадежно кружилась голова, и без права на высвобождение и пощаду затягивало в дурманящий и свирепо баламутящий кровь омут, из которого нет спасения и нет возврата.

И пусть еще кто-то скажет, что такого не бывает и что все давным-давно получило свою цену.

– Он купил меня, – пробормотала Аня, – и я была счастлива до небес, что... вот так. Устроилась в жизни, как называют это нищеброды. Я не могу... зачем, зачем я вызвала тебя сюда?

Она приподнялась на одном локте, всклокоченные спутанные волосы упали ей на лицо, но она не обратила на них ни малейшего внимания.

– Я хочу уехать отсюда, Володя, – твердо выговорила она. – Мы снимем с моего личного счета деньги и уедем... навсегда. А Сергею я потом напишу... по Интернету или как... все объясню. Ну вот, – она уронила голову на плечо Владимира и засмеялась, а потом тут же заплакала, – ну вот... я опять пришла к тому, от чего так хотела убежать. Я заговариваюсь... я схожу с ума. Правда, Владик?

– Правда, – с трудом выговорил он и вдруг резко поднялся на ноги. – Ты не понимаешь, что делаешь, Анечка... Господи! Это же не сцена из мексиканского сериала, а мои нервы не арматура... в железобетонном блоке. Нельзя... ты понимаешь, нельзя!

– Почему нельзя? – тихо и покорно спросила она.

– Потому что нельзя... так много пить. – Он попытался засмеяться своей мнимой злободневной остроте, но из горла вырвался только невнятный хриплый звук. Он сел на пороге и, обхватив голову руками, что-то нечленораздельно забормотал.

В этот момент дверь открылась и вошла горничная – почтенная дама лет пятидесяти, одна из трех прислуживающих по штату Анне Михайловне Коваленко.

– А, вы приехали? – проговорила она. – А я думала, вы останетесь в Москве. Где вам постелить, Владимир Антонович?

– На дне бассейна, – зло ответил он и, рывком поднявшись с пола, вышел из спальни.

– Что-то случилось? – спросила горничная, обеспокоенно глядя на Аню. – Господи, деточка, да на тебе ж лица нет! Что-то произошло?

– Произошло, – спокойным чужим голосом ответила Аня, а в голове почему-то всплыли обрывки песни Высоцкого... «или это колокольчик весь зашелся от рыданий... не несли так быстро сани...», – произошло. Сегодня на банкете было плохое вино.

* * *

В то же самое время Фокин, наевшись, напившись и натанцевавшись, поднялся со своей случайной подружкой в номер, где предложил в кои-то веки культурно распить бутылочку – на этот раз очень неплохого и дорогого шампанского.

Нет смысла говорить, что эта глубокомысленная идея была принята на «ура», а уже через пятнадцать минут, благополучно выглотив все ледяное содержимое запотевшего сосуда, окончательно окосевшая парочка не нашла ничего лучшего, как завалиться в койку и перевести знакомство в самую приятную стадию.

Что и говорить, Афанасию Фокину выпала весьма занимательная и изобилующая хитросплетениями событий ночь.

* * *

– Так что же там у тебя произошло, Андрей? – Сергей Всеволодович склонился над полулежащим на заднем сиденье коваленковского «Кадиллака» Чечеткиным и пытливо посмотрел в его еще мутноватые, но уже приобретшие острое осмысленное выражение глаза.

– А тебе разве еще не доложили, Сергей Вселч? – буркнул тот.

– Доложить-то доложили, но я хотел бы выслушать твою версию. Из первых уст, так сказать.

Чечеткин сделал недюжинное – если судить по его побагровевшему и искривившемуся от вступившей в раненую голову острой боли лицу – усилие и сел.

– Мы едем, что ли? – проговорил он. – Или у меня в чердаке все плывет... уф!

– Можно сказать, что уже приехали, – ответил Коваленко, – хотел отправить тебя в больницу, а ты сам очухался. Интересная получается петрушка: босс носится со своим начальником охраны, как будто все не должно быть с точностью до наоборот.

Чечеткин вздохнул и пощупал голову кончиками пальцев.

– Здорово меня приложил этот черт, – пробормотал он, а потом осторожно помассировал виски и после некоторой паузы спросил: – А что рассказывал тут Свиридов?

Сергей Всеволодович криво усмехнулся.

– Свиридов превозносил до небес того ублюдка... Говорил, что, судя по почерку, это профессионал высочайшего класса. Не исключено, что бывший или даже нынешний работник спецслужб. Их много сейчас ходит без работы, сам такой был, знаешь.

– Очень хорошо, – глухо отозвался Чечеткин. – Что еще он говорил?

Коваленко посмотрел на него по меньшей мере подозрительно.

– Тебе что-то известно... что мог не рассказать мне Свиридов?

– Почему ты так решил?

– Потому что у тебя на лбу написано, что хочешь выложить мне что-то сенсационное и из ряда вон выходящее, как говорят газетчики! – рявкнул Коваленко, неожиданно выходя из себя.

Чечеткин покосился на своего всегда спокойного шефа и, отвернувшись в сторону, проговорил:

– Да, ты прав. Я не знаю, получилось ли это спонтанно или было подстроено с самого начала, но только... – Он нервно постучал согнутым указательным пальцем по колену и наконец выговорил то, что никак не решался выставлять на свет божий: – Дело в том, что я знаю, кто убил Рябинина.

Сергей Всеволодович тоскливо посмотрел за окно на пролетающие мимо придорожные лесопосадки, как будто не было произнесено ничего особенно интригующего и неожиданного, а потом повернулся к Андрею Васильевичу всем телом и бросил с сухими искорками остро вспыхнувшего интереса – если такое слово применительно к той гамме чувств, что заполонила анемичный и сонный до этого момента взгляд нефтемагната:

– Ну, рассказывай.

– Дело в том, что Свиридов обманул тебя, Сергей Всеволодович.

– Вот как? Что же, он поймал этого убийцу? Или узнал и отпустил? – Коваленко приблизил к Чечеткину суровое лицо с остро сощурившимися глазами и как-то по-особенному произнес: – Или, быть может, милейший Владимир Антонович и есть убийца?

– Разумеется, нет. Но убийца известен тебе, Сергей Вселыч. Это твой бывший начальник охраны Фокин Афанасий Сергеевич. И его давний приятель Свиридов с ним заодно.

– Что?!

– Я не видел Фокина, потому что дожидался Свиридова у двери той квартиры, на пороге которой был убит человек. Фокин вырубил меня одним ударом, но не рассчитал своих сил, – глубоко посаженные глаза Чечеткина угрюмо сверкнули в темных глазницах, – ему нужно было бить второй раз. Ошибка. И я слышал, как они переговаривались между собой.

– Что же ты слышал?

– Я слышал достаточно, чтобы утверждать, что Рябинина убил Фокин и что Свиридов его прикрывает.

– Ты уверен, что все это не почудилось тебе в бреду? Тебя сильно приложили...

– Уверен, что я слышал голос Фокина и то, как он говорил Свиридову, что хочет встретиться с ним сегодня вечером и позвонит, чтобы договориться о точном времени и месте.

– Все это стоит проверить, – задумчиво сказал Коваленко. – А может, поговорить со Свиридовым откровенно?

– Да ты что, шеф, совсем двинулся рассудком? – словно позабыв о субординационных отличиях, бесцеремонно спросил Чечеткин. – Или ты забыл, с кем имеешь дело? Этот человек опасен как никто... мне было бы предпочтительнее сказать группе солнцевских братков, что они га-алимое лошье, чем глупейшим образом предупреждать Свиридова о том, что его подозревают. И еще...

– Что? – настороженно спросил Коваленко, которому слова Андрея, кажется, начали западать в душу и медленно, но верно разжигать мучительное пламя подозрения.

– Ты не заметил, как он общается с твоей женой?

– Как?

– Так, как если бы он был давно и близко с ней знаком и не прочь это знакомство продолжить или же возобновить.

– А он и был с ней знаком, – криво улыбнувшись, проговорил Коваленко. – Не стала же она звонить в провинцию и просить заняться ее личной охраной человека, которого она знает недостаточно хорошо. И я вовсе не исключаю, что когда-то у них были близкие отношения.

Чечеткин присвистнул.

– Дождесся-а геморроя на задницу, Сергей Вселч, – протянул он, – из-под носа уведут жену. Ты видел глаза этого молодца?

– По-моему, у тебя все-таки что-то стронулось в мозгах, Чечеткин, – досадливо сказал вице-президент «Сибирь-Трансойла». – Приехали.

* * *

Утро выдалось на редкость мерзкое и унылое. Моросил отвратительный мелкий дождь, серое небо с редкими белыми налетами не давало ни малейшего проблеска надежды на жизнь при ярком солнце, а налетавшие время от времени порывы резкого ветра срывали с растущих во дворе коваленковской виллы кленов и тополей последние листья.

Свиридов проснулся рано утром и тотчас вышел на парадную лестницу. Сел на мокрую ступеньку, не обращая внимания на дождь, и уставился на безжалостно оставленный под открытым небом черный «Кадиллак» и рядом с ним огромный «мерседесовский» джип охраны.

Значит, на виллу пожаловал сам хозяин.

Нельзя сказать, что настроение Володи было из ряда вон плохим, но и приподнятым его тоже назвать было достаточно сложно. Прошедшая ночь была весьма насыщенной, день же обещал быть не менее интригующим, и в хмурых утренних тучах вырисовывались контуры продолжения фокинской киллерской эпопеи.

У Владимира было немало вопросов к Афанасию. Что произошло позапрошлой ночью в офисе «Сибирь-Трансойла»? Кто подвигнул его исполнить роль киллера, на каких условиях, и зачем все это Фокину нужно?

...И еще много вопросов.

Простите, а это еще что такое?

Свиридов поднял голову и увидел, что мощная стальная панель ворот, через которые осуществлялся проезд во внутренний двор, – поспешно отодвигается, а во все более расширяющемся проеме показалась фигура одного из охранников.

Тот скакал, размахивая автоматом, одним словом, вел себя как клинический буйнопомешанный. Что мало напоминало обычно невозмутимых и эмоционально пуленепробиваемых охранников коваленковской виллы.

Свиридов встал и сошел по ступенькам. Кто-то явно пожаловал с утра пораньше.

Но кто бы это мог быть?

Панель наконец-то отъехала до конца, и охранник махнул рукой еще невидимому визитеру: путь свободен.

Свиридов прищурился.

Во двор не въехала, а буквально влетела... Нет, вовсе не какая-нибудь там навороченная иномарка типа «Крайслера» или «Линкольна», на каких ездило большинство деловых партнеров Сергея Всеволодовича и просто его знакомых. Ну на крайний случай захудалая «БМВ». Так нет же... гость, появление которого привело в телячий восторг парня с «калашом», мирно церберящего у ворот загородного дома, приехал на «копейке». Автомашине «Жигули-2101».

Таких средств передвижения для обитателей этой виллы просто не существовало по определению.

Более того, если бы это была обычная – мало-мальски исправная – «копейка»...

Дребезжа единственным – передним – бампером с забрызганным грязью номером под ним, суперавто остановилось в десяти сантиметрах от крыла великолепного коваленковского «Кадиллака». Судя по всему, ни о какой исправности ручного и ножного тормозов не могло идти и речи, ко всему прочему, руль также действовал с перебоями – поворачивался только вправо, а влево периодически заклинивал. Как вот сейчас, когда автомонстр едва не вписался в крыло «Кадиллака» – крыло, которое само по себе стоило раз в десять дороже, чем чудом не покалечивший его рыдван. Зато что уж работало бесперебойно, так это выхлопная труба, которая чадила с интенсивностью и ядовитостью, достойной поставарийного «КамАЗа», заправленного термоядерной чернобыльской соляркой.

Еще одна умилительная деталь – у жалкого урода семейства «Жигулевых» отсутствовала крышка капота. Так что все сиротливо обмотанные резиночками и тряпочками старческие внутренности несчастного рыдвана выпирали наружу, вызывая горькие бензиносодержащие слезы истых автолюбителей.

При остановке все это хозяйство забренчало, задребезжало и угрожающе заухало, заскрипело и застонало с угрозой немедленного демонтажа прямо под окнами великолепного особняка, с закладки своего первого камня не знавшего таких возмутительных безобразий.

– С ума сойти... – пробормотал Владимир и спустился еще на три ступеньки.

Внезапно громовой удар потряс до основания тело несчастного ветерана еще раннебрежневского автомобилестроения, и передняя левая дверь, из которой по идее должен был выходить водитель, оторвалась, как лепесток ромашки – «любит не любит!» – пролетела метров пять и с грохотом и лязгом впечаталась в ступеньку у самых ног Свиридова.

– И снится нам не рокот космодрома... – выдохнул Свиридов, отпрыгивая в сторону.

Из проема – на одной же ноге – ловко выпрыгнул здоровенный мужик с разодранной на спине рубахе. Его тут же качнуло в одну сторону, потом занесло в другую, и спустившийся к его машине Свиридов едва успел перехватить бессвязно ругающегося громилу, который, по всей видимости, был мертвецки пьян.

Владимир уже не удивился, когда признал этого человека. Как говорится, ex ungue leonem, то бишь льва узнают по его когтям, а Афоню Фокина – по манере появления на арене событий. Правда, самыми примечательными событиями до его появления на коваленковской вилле были локальные драки воробьев за невесть откуда взявшиеся крошки у входа в дом.

– А интересно, как я тебе дойду в таком виде? – с хитрым видом прогнусавил Свиридов, смеющимися глазами глядя на рассеявшего тучи на горизонте мрачно-антипохмельного – в кои-то веки Влад проснулся не с бодуна! – настроения.

– Ымм.. ча-а-а...в-вво?

– Это у Михаила Задорнова есть такой эпизод... в смысле сатирика, а не бывшего министра финансов. Пьяный мужик, наверно, еще похуже тебя, строго по синусоиде подходит к своей тачке и начинает в нее проникать... но вот было одно «но»: никак он не мог в нее ключиком... м-м-м... то в стекло попадал, то в бампер... в днище ты... тыкал. – Свиридов закатил глаза и выстроил на лице вдохновенно-алкогольную гримасу, за которую в свое время один народный артист СССР обещал взять его на свой курс актерского мастерства без отбора, собеседования и экзаменов. – Подходит к нему «мусор» и говорит: «Вы собрались ехать в таком виде?» А тот, недолго думая, отвечает: «А интерр... э-э-э... сно... как я тебе да-а-айду в таком... мм виде?»

– Хы-хы... как?

– Ладно, Афоня, – сказал Свиридов уже на полном серьезе, – я не знаю, зачем ты сюда приехал и кто тебя так отделал... – Он выразительно посмотрел на разукрашенное кровоподтеками и синяками помятое багрово-красное лицо Фокина с одним только побелевшим кончиком носа и договорил: – Но в любом случае – отправляйся спать. Идем, я тебя уложу.

– Пррроклятое солнце, – басовито пролепетал тот, – так и светит...тит в глаза.

Владимир недоуменно посмотрел на затянутое мутной пеленой в бледно-серых и редких белесых разводах небо и пожал плечами.

– Где пил-то?

– В каком-то клубе... – с трудом выговорил Афанасий, повисая на руке и плече друга. – Типа танцы и все такое...

– Ясно, – буркнул Владимир, – напился с теми ребятами, которые радостно верещали мне в трубку. Передозировка общения, так сказать. А подрался-то с кем? – Свиридов открыл перед Фокиным дверь и втащил его в вестибюль. Неподвижно сидевший в кресле аморфный охранник сначала недоуменно вскочил, потом пристально вгляделся в разбитое лицо притащенного Владимиром здоровенного мужика в испачканной рваной рубахе, и вдруг с радостным возгласом: «Афанась Сергейч!» – подскочил к восставшему из пепла начальнику охраны Сергея Всеволодовича Коваленко.

– Н-да... любят они тебя, Афоня, ничего не скажешь, – ухмыльнулся Свиридов, вспомнив неподдельный восторг на лице первого охранника – того, что открывал ворота, – и теперь читая абсолютно то же на кирпичной физиономии второго. Как будто бы и не способного испытывать какие бы то ни было человеческие чувства.

– Ох, рррано... встает охр-рана! – пробулькал Афанасий и, выдав носом басовитый аккорд, сполз в кресло, поддерживаемый с одной стороны Владимиром, с другой – просиявшим при появлении любимого шефа охранником.

– Надо его отнести в спальню, – предложил последний.

Свиридов молча кивнул.

Глава 7

– Ну, рассказывай.

Фокин, бледно-зеленый с перепоя, с всклокоченными мокрыми волосами – благо он только что совал голову под струю холодной воды, а потом, по совету Свиридова, искупался в бассейне и выпил превосходного холодного квасу, – посмотрел на сосредоточенное лицо Владимира и шумно выдохнул.

– Ну, это рассказывать не обязательно, – опередил его Свиридов. – Все твои приключения проходят обычно по одному наезженному сценарию с незначительными вариациями, так сказать, применительно к местности. Познакомился с какими-нибудь оболтусами, пьянствовал, предавался всем смертным грехам, а под конец угнал чью-то машину и приехал сюда. Чья хоть машина-то?

Фокин вздохнул вторично.

– Понятно, – откомментировал Свиридов. – Стояла ближе всего к выходу из клуба, ты ее и позаимствовал у заочно щедрых хозяев. Наверно, какие-нибудь молокососы на ней рассекали, благо что врезаться на ней можно куда угодно, а также падать в кювет, переворачиваться и так далее. Не исключаю, что во время поездки сюда ты опробовал кое-что из названного. Как еще доехал-то, сукин ты сын!

– На автопилоте, сукин ты сам, – прохрипел Афанасий Сергеевич.

– М-м-м... замечательно.

– Во всем виноваты жиды, – ни с того ни с сего брякнул Фокин, – спаивают, понимаешь, рррусский народ... вот и...

– Что-то нехорошие у тебя симптомы, Афоня, – проговорил Свиридов. – Помнишь, на одной площадке с Илюхой жил Иван Палыч, жуткий синемор... его все еще Анапыч звали? Так вот, он каждый день заводил ту же шарманку...

Фокин вздохнул в третий раз.

– Ладно, – проговорил Свиридов и посмотрел на часы: половина второго. – Хватит об этом... есть разговор поважнее.

К тому времени Коваленко уехал обратно в Москву, а его супруга, так отличившаяся накануне в употреблении спиртных напитков, еще спала крепким сном. Веселое пробуждение ей только предстояло.

– Ты в состоянии говорить относительно членораздельно и мало-мальски соображать?

– Ну, Свиридов, мать твою, за кого ты меня держишь? – вполне ясным и осмысленным голосом ответил Фокин, который после холодного душа, бассейна и кваса приходил в себя просто-таки с угрожающей быстротой.

– Хорошо. Теперь скажи мне, пожалуйста, каким образом ты попал в начальники охраны Коваленко и кто тебя порекомендовал? Ведь, насколько я понимаю, просто так на это место никого не возьмут. А ты всегда так тщательно это от меня скрывал.

– Кто, я? Да и не думал даже, – запротестовал Фокин. – Просто ты раньше не спрашивал. М-да. А какое это сейчас имеет значение?

– Имеет, если спрашиваю. Мы ввязались в опасную игру, Афоня. Вернее, в нее ввязался ты, а меня потянул за собой. Нет, я не жалею. Раз так сложилось, значит, так оно и должно было быть.

– Да что тут рассказывать? В начале июля этого года, как ты, наверно, сам помнишь, мне позвонили из Москвы и довели до моего сведения, что меня рекомендовал на работу человек, хорошо знающий меня по работе в «Капелле». Имени его мне не сообщили, мотивировав это тем, что в данный момент этот человек работает в спецслужбах на должности, проходящей по сверхсекретному списку ФСБ и потому не подлежащей ни малейшей огласке. Я спросил, как это так, предлагать кота в мешке? Ты меня понимаешь?

Владимир кивнул.

– Так вот, – продолжал Фокин, – мне вежливо возразили, что человек, рекомендовавший меня, подчиняется только лично Путину, директору ФСБ, а в отдельных случаях даже непосредственно премьер-министру Степашину через голову Путина. Вот так, – выговорил Фокин. – Мне сказали, что никакого обмана быть не может, и порекомендовали вылететь в Москву, не сообщая о цели этой поездки никому, даже ближайшим родственникам и друзьям. – Афанасий криво усмехнулся и добавил: – И это я выполнил. А куда мне было деваться? Из церкви меня выгнал дядя Фил, то бишь Его Святейшество митрополит Феофил. Работать я, сам знаешь, не хочу и не умею, а деньги никогда не считал. Так что когда мне предложили умопомрачительную сумму в баксах, я без промедления согласился, тем более что работа для меня не самая тяжелая... начальник охраны вице-президента «Сибирь-Трансойла».

Дело не пыльное и денежное, а опасности не больше, чем в ходе ежедневной литургии... тогда, в Воздвиженском соборе, когда я каждую секунду рисковал нарваться на линчевание моей преподобной особы злобными бабушками-прихожанками. Особенно когда я однажды по пьянке вместо «и отца, и сына, и святаго духа» ляпнул нечто вроде «и овса, и сена, и свинаго уха», а вместо «аминь» сказал: «Ой, бля!» и икнул до полного колорита. Какие на меня тогда петиции накатали в митрополию!

– Да, я помню, – задумчиво сказал Владимир. – Мы еще тогда с тобой с горя напились и сильно побили патруль ППС, который нас собрался упечь в «обезьянник» Фрунзенского РОВД. Было дело.

– Когда я приехал в Москву, ничего такого, что бы напомнило мне сверхсекретность того звонка, здесь я не увидел. Хорошая работа, приличный шеф... в смысле Коваленко. Конечно, я был несколько удивлен, когда узнал, кто его жена, и подумал, что, быть может, это Аня пристроила меня по старому знакомству. Впрочем, я так думал недолго, потому как была бы ее воля, она скорее взяла бы тебя... у вас же там было...

– Нет, – медленно выговорил Владимир, – нет, не взяла бы. Она мне и позвонила-то потому, что была до смерти напугана этим взрывом в офисе, выстрелом в окно ее квартиры и твоим исчезновением. Кстати... – Свиридов пристально посмотрел на Афанасия, но тот опередил его:

– Ты хочешь спросить, не я ли стрелял в окно?

– Не сходится по времени, – отрицательно покачал головой Свиридов. – Хотя, откровенно говоря, у меня была такая мысль. Впрочем, я думаю, в Москве найдется немало исполнителей для этого трюка с разбитым кривым зеркалом.

– Только почему-то из всего этого огромного количества исполнителей, как ты выразился, свет белый сошелся клином только на одном, – произнес Афанасий Сергеевич, – а именно на мне. А насчет окна... их просто хотели припугнуть.

– Их?

– Коваленко и Аню. По крайней мере, Аня точно мало интересует недоброжелателей ее мужа, и убить ее могут только по чистой случайности.

– Так что же было в том офисе?

– А что в офисе? Ко мне пришли в гости три серых улыбающихся человека и сказали, что их шеф очень хочет со мной встретиться.

– Пришли? – недоуменно спросил Свиридов. – В полночь? У вас там что, главный офис или постоялый двор?

– Я, честно говоря, и не помню, что это такое, потому что за два месяца спокойной жизни так расслабился... Что в офисе, что в борделе, что в ночном клубе... в общем, сам понимаешь.

– Понимаю, – печально подтвердил Свиридов, – теперь понятно, за что тебя так любят охранники.

– За эти два месяца поработать по-настоящему пришлось только один раз – это когда я на моем «Ягуаре»... Да ты так не смотри – он старенький, я его на «Фольксваген» сменял да еще четыре «штуки» приплатил... Вот я на нем ткнулся в какой-то наглый «мерс», который, как и я, ехал на красный свет, да еще сто пятьдесят, сволочь. Вышли из него ребята, посмотрели на мой «Ягуар» и...

В общем, пришлось мне вдвоем с парнем – он как раз погиб при взрыве – убедительно доказывать тем пятерым ублюдкам, что они не правы. Доказали. Один, кажется, кони двинул. Оказались то ли солнцевские, то ли подольские... уже не помню. Потом они набили стрелы на следующий день... Ну, мы с моими хлопцами да с ребятами из ФСБ троих расстреляли в упор, чтобы много не разговаривали, а потом майор эфэсбэшный подошел к тем браткам и что-то сказал... Так их и след простыл, даром что они за минуту до того пыжились на нас почем зря. Вот.

– Ты лучше про офис, – напомнил Свиридов.

– А что про офис? Сказал я тем парням, что если так нужен я их шефу, пусть сам подъедет, а мне к нему недосуг, хоть он там и важный... Ну, они и устроили нам преисподнюю, аз тя, господи, воспомянем. А очнулся я на каком-то диване, меня наскоро привели в чувство, а потом весьма важный господин в сером пиджаке милостиво соизволил заявить мне, что я отныне буду работать на него, потому что Коваленко исчерпал кредит его доверия и «Сибирь-Трансойл» нужно передать другим людям.

– Что за господин?

– Эрудированный такой... эстет, понимаешь ли. Он мне все классику цитировал да латинские пословицы приводил. Кстати, к месту. И знаешь что... – Фокин наклонился к Владимиру и негромко проговорил: – Есть у меня подозрения, что это именно он рекомендовал меня в службу безопасности Коваленко.

– То есть это именно он знает тебя по работе в «Капелле», – закончил Свиридов. – А если он знает тебя, то и я ему, без сомнения, хорошо известен. И наоборот.

– Про тебя он не упоминал, но у меня почему-то создалось впечатление, что ты ему хорошо известен. Особенно когда он говорил про то, что в случае моего отказа по отработке Рябинина он будет вынужден найти другого человек, который, к несчастью... он так и сказал: к несчастью... убьет и Коваленко, и Аню. Того требует неумолимый идол – бизнес и государство, – сказал он.

– Как ловко твой работодатель воссоединил в одной фразе два малосовместимых понятия, – саркастически усмехнулся Владимир.

– Он привел мне ряд причин, по которым мне не стоит отказываться от работы, которую к тому же хорошо оплатят. Я подумал, что ничто не мешает мне сделать то, за что этот ублюдок из ФСБ, или откуда он там, предлагает такие деньги. И согласился.

– А какая сумма, если не секрет?

– Пятьдесят тысяч долларов.

Свиридов присвистнул.

– А еще говорят, что у государства нет денег, – сказал он. – Вероятно, я тоже согласился бы на такое предложение. Пятьдесят тысяч... это очень недурно.

– Тем более что я не получил всей суммы полностью, – сказал Афанасий, – только половину. Двадцать пять тысяч. И они у меня с собой. Мой заказчик то ли решил, что я слишком опасен для него, то ли подумал, что нет смысла платить такую сумму. Он послал контркиллера, чтобы тот разделался со мной сразу же, как я уберу Рабиновича.

– А, капитана Теплакова?

– Его, родимого. Он был одним из тех троих, что пришел в трансойловский офис тогда ночью. Возможно, он и принес с собой взрывчатку. Теплаков выскочил из квартиры в тот момент, когда я разбирал винтовку. Правда, ему не очень повезло... я оказался ему не по зубам, несмотря на то что он, безусловно, человек подготовленный и компетентный.

– А откуда в квартире появилась та женщина?

– Вероятно, капитан совмещал приятное с полезным... потому как эта мымра была пьяна просто-таки мертвецки... она узнала меня и радостно полезла совокупляться, наверно, тут же забыв, что в квартире наличествует еще и Теплаков.

– Так ты с ней знаком?

– Относительно. Теплаков сам меня с ней познакомил... можно сказать, что подложил в постель. Как ее... то ли Катя, то ли Лариса.

– И чего же ты тогда, зная, что тебе надо срочно сваливать...

– А я тоже люблю совмещать приятное с полезным, – перебил Свиридова Афанасий. – А если серьезно – я услышал, что кто-то находится за дверью, и подумал, что неплохо было бы сыграть роль любящего мужа. А под подушкой у меня был пистолет, и, когда ты купился...

– А, ты видел мое отражение в зеркале трельяжа? – улыбнулся Владимир. – Вернее, мой силуэт. Я-то подумал, что ты слишком увлечен процессом, чтобы примечать такую мелочь, как наличие в доме третьего – в смысле живого – лица. Оказалось, я ошибся. Кстати, а как ты ушел из этой квартиры?

– С лоджии по стальному тросику, катушка которого находилась у меня в пряжке ремня. Зацепился крюком фиксатора за решетку и сбежал по стене... Помнишь, как Весельчак в «Гостье из будущего»? – улыбнулся Фокин. – «Капелловское» снаряжение, чего тебе объяснять...

– А та баба, которая была с Теплаковым... она не припомнит, что ты был в квартире?

– Не припомнит. Я ей немного приложил на память... для ума, не повредит, как говорится. Хорошо, что она вот сейчас хотя бы имя свое вспомнит.

– То ли Катя, то ли Лариса, – засмеялся Свиридов. – Ладно, с этим разобрались. Что будем делать дальше? Боюсь, что тебе находиться в Москве больше нельзя, потому как... сам понимаешь, этот эфэсбэшник может тебя достать, и тогда нам обоим не поздоровится. Ты же убрал его человека, и он это наверняка знает и сообщит кому следует, и тогда тайна смерти Рябинина станет, мягко говоря, секретом Полишинеля.

– Что-что? – переспросил Фокин. – Чьим секретом, Вовка?

– Это так называют секрет, который всем известен, – пояснил Владимир. – Полишинель – это такое комическое лицо средневекового французского театра... нечто вроде русского Петрушки. Ты на него, кстати, изрядно смахиваешь.

– М-м-м, – Фокин почесал лоб, а потом сокрушенно признался: – Честно говоря, о том, что делать дальше, я имею ровно столько же понятия, как об этом твоем дурацком Полишинеле. Башка трещит. Раньше никогда не болела. Ничего толком сообразить пока не удается. Старею, наверно.

– Ладно, будет видно. Но тебе, Афоня, – Свиридов покачал головой, – тебе надо в самом скором времени покинуть Москву. А лучше и Россию. Деньги у тебя есть, так что езжай-ка ты, братец, проветрись.

– А ты?

– А что я? – пожал плечами Свиридов.

– Ты же сам говорил, что в этом деле мы с тобой повязаны. Что тот важный ублюдок, который знает меня по «Капелле», может знать и тебя. И ведь могут вычислить, что во всем этом деле ты покрывал мои грешки, так что могут и притянуть к ответу. А ответ за все это сам знаешь – завизируют тебе росчерком во лбу поездку на кладбище. – Фокин покачал головой. – Так что не валяй дурака... поехали со мной. Тем более что у тебя через два дня день рождения. Отметим его где-нибудь на Лазурном берегу... Чем плохо?

– А если что, и останемся там навсегда, – тихо сказал Владимир и криво усмехнулся одними уголками губ, вспомнив вчерашние пьяные слова Ани, которые удивительным образом перекликались с сегодняшними предложениями Фокина: «Уедем... навсегда. А Сергею я потом напишу... все объясню...»

– Ты что? – спросил Фокин и посмотрел на задумавшегося друга. – Что с тобой, Вован?

– Ничего, – ответил Свиридов. – Но ты прав. Мы не можем больше находиться здесь. Надо сказать, это достижение: пробыть в Москве всего лишь двое суток и уже умудриться нажить себе геморрой в виде необходимости срочно отсюда сваливать в любом направлении, за исключением востока: Колыма открыта, но нам туда не надо.

– И за исключением севера, – добавил Фокин, – что нам там делать, на полюсе-то? Разве что моржей да тюленей хреном глушить.

– А на юге я знаю только Афган да Чечню, – жестко добавил Свиридов. – Так что сам понимаешь, как тесен для нас мир, особенно если хорошо выпить и не употреблять при этом кокаина или галлюциногенов.

– Скажешь тоже, – обиженно протянул выпивоха-ортодокс Фокин, который не признавал никаких иных способов отравления организма, кроме алкоголя. – Еще не хватало жабать всякую дурь.

– Ладно, я ведь на работе, – спохватился Свиридов, – и ты, кстати, тоже. Андрея Васильевича Чечеткина на твое место, насколько я знаю, еще никто не утверждал, так что...

– А что, это он сейчас начальник службы безопасности? – усмехнулся Фокин. – Значит, я вчера обидел своего временного преемника?

– Ну и что? Ничего с ним не случилось, я сам доволок его до клуба и там сдал на поруки его же ребятам. Вероятно, они быстро привели его в чувство, потому что, насколько я знаю, в больницу его отправлять не стали. Вероятно, очухался.

– Или окочурился, – мрачно выговорил Фокин, – я же его в полную силу ударил, мог и череп проломить. Ему повезло, что я его хорошо знаю и в принципе держу за неплохого парня. Был бы чужой, не знаю... убил бы и не успел бы об этом пожалеть.

В дверь постучали.

– Войдите, – повысил голос Свиридов.

– Анна Михайловна просит вас зайти к ней, – просунув голову в приоткрытую дверь, сообщила горничная. Та самая, что накануне пыталась успокоить едва не впавшую в истерику Аню. – И вас, Афанасий Сергеевич. Она узнала, что вы нашлись, и хочет вас видеть.

– М-м-м, – пробормотал Фокин, видевший эту почтенную даму впервые в своей короткой тридцатичетырехлетней жизни. – А откуда эта старая мымра меня знает, а, Вован?

– Да тебя все знают, Афоня, – махнул рукой Свиридов, – пол-Москвы, я так думаю. А эта мымра тебя знает по той простой причине, что точно так же работает у Коваленко, как и ты. Пойдем.

Глава 8

Аня уже привела себя в порядок после вчерашнего банкета. Она сидела в полном одиночестве в огромной гостиной и завтракала – если так можно назвать трапезу в два часа дня. Тут же были поставлены два прибора – как можно было предположить с большой степенью вероятности, для Свиридова и Фокина.

– Рада вас видеть, – негромко сказала она, когда друзья уселись за стол, и Фокин, дружески ей улыбнувшись, начал меланхолично уничтожать содержимое своей тарелки. Свиридов покрутил в руках вилку и ложку, после чего окунул последнюю в замысловатого янтарно-желтого цвета похлебку, испускавшую, впрочем, весьма аппетитный запах, и выжидательно посмотрел на Аню.

– Как самочувствие? – весело спросил он.

Она пожала плечами и почему-то подняла одну бровь, словно не ожидала такого, в общем-то естественного после бурно проведенной ночи вопроса.

– Афанасий, а что у тебя с лицом? – наконец подала она голос.

– Это он в канаву упал, – ответил за увлеченного пожиранием комплексного завтрака-обеда друга Свиридов и положил себе на тарелку ложку какого-то экзотического салата, пестрого, как политическая карта мира.

– Я тебе сейчас дам «в канаву...» – невнятно прошамкал Афанасий.

– Афанасий, ты еще не рассказал, что произошло... – сказала Аня.

– Ничего, – ответил Афоня. – Просто после этого завтрака... м-м-м... обеда мы с Владимиром улетаем из Москвы.

Аня отставила от себя чашечку кофе и недоуменно посмотрела на Свиридова. Потом перевела взгляд на вновь активно заработавшего челюстями Фокина и спросила:

– Улетаете из Москвы? Куда?

– Куда быстрее всего купить билеты, – досадливо покосившись на Афанасия, отрывисто бросил Свиридов.

– Но для чего?

– Мне срочно требуется перемена климата, – ответил теперь уже Фокин, – по состоянию здоровья. А Володя как преданный друг будет сопровождать меня.

– Дело ваше, – спокойно сказала Аня. – Только для этого необходимо разорвать контракт с моим мужем. Контракт, который имеется у вас обоих...

– Я думаю, мы сможем решить этот вопрос, – еще раз выразительно покосившись на Афанасия, сказал Владимир.

Фокин внезапно перестал жевать и насторожился.

– Ты ничего не слышишь? – повернулся он к Свиридову. – Как будто кто-то приехал... несколько машин?

– Да.

– М-м-м... в моем положении не стыдно быть пугливым и подозрительным, – пробормотал Фокин и под пристальным взглядом Ани осторожно приблизился к огромному окну, выходящему на внутренний двор виллы. Оно выходило на южную сторону и потому в данный момент было затянуто жалюзи. Поэтому Фокин потянул жалюзи на себя и заглянул в образовавшуюся щелку.

Он постоял неподвижно секунд пять, а потом отпустил жалюзи и медленно повернулся к Владимиру.

– Это за мной, – самым что ни на есть будничным тоном объявил он, но в глазах его плеснула такая жгучая тревога и такой будоражащий немой вопрос: каким образом все раскрылось так быстро? – что это испугало Владимира и Аню куда больше самого мучительного и безысходного крика отчаяния.

– Тот человек? – быстро спросил Свиридов.

– Это за мной, – словно не слыша вопроса, повторил Афанасий.

Свиридов быстро подошел к окну и выглянул во двор.

– Чечеткин, – пробормотал он. – Вот оно что...

Он повернулся к Фокину и бросил с кривой тающей усмешкой:

– По всей видимости, ты считал его слишком хорошим парнем... Он вырубился, быть может, минуты на две, а потом очухался и преспокойно выслушал весь наш разговор. Ну а в качестве финального аккорда настолько достоверно сыграл обморок и беспамятство, что даже я поверил. Это совсем неплохо. Мы имеем дело с достойными соперниками, Афоня. Взгляни.

...Во дворе стояли четыре чужие машины: два «Мерседеса», серая «Волга» с забрызганными грязью номерами и еще какое-то невразумительное красное авто непонятной марки – явно азиатского происхождения, скорее всего – южнокорейского производства.

Возле фокинской «копейки» стоял высокий человек в шляпе и пристально рассматривал машину.

В числе других вышедших из машин Свиридов узнал Коваленко, все остальные были ему незнакомы. Зато этих «всех остальных» было не меньше десяти-пятнадцати человек. Более точно сказать было нельзя, потому что Владимир не знал, сколько из приехавших уже зашло в дом.

– Почему ты говоришь, что приехали за тобой, Афоня? – проговорил он. – Это приехали за нами. И, ей-богу, ума не приложу, что нам делать с этакой уймой народа, если они вздумают нас арестовывать или, паче чаяния, убивать. Разве что брать стволы и прямой наводкой...

Все это время ошеломленно молчавшая Аня наконец сдвинулась с места и, подойдя к Свиридову, быстро спросила:

– Я правильно понимаю... это вы с Фокиным убили Рябинина и второго, про которого сегодня говорил Сережа... офицера ФСБ?

– Можно сказать, что и так, – тут же, не делая своих излюбленных мхатовских пауз, ответил Свиридов. – А теперь, Анечка, ответь: есть тут у вас какой-нибудь черный ход?

– Но зачем... зачем вы их убили?

– Лучше не спрашивай, Анечка, если не хочешь, чтобы к этим трупам прибавилось еще несколько. Причем я не исключаю, что среди новых трупов будут мой и фокинский. Не спрашивай и не спорь. Если ты не хочешь мне верить, так хотя бы не мешай.

Она молча отступила и буквально упала на низкий диван рядом с растущей в живописной кадке шикарной пальмой.

– У тебя есть оружие, Афоня? – спросил Свиридов.

– Нет.

– А тот пистолет, что был у тебя в той квартире...

– Я его потерял, – виновато ответил Фокин. – А у тебя?

– При входе в дом все должны сдавать оружие, – ответил Владимир. – Да мне ли тебе это объяснять... ведь ты сам ввел и узаконил это правило.

Последние слова произносились уже на ходу, потому как на лестнице уже послышались шаги незваных гостей. Аня молча с отчаянием смотрела на Владимира и Афанасия, ее губы дрожали. Она надеялась на опыт и великолепную физическую подготовку обоих друзей, которая, быть может, позволит им уйти от преследователей. К тому же Фокин прекрасно знает загородный дом Коваленко...

Через несколько секунд после того, как Свиридов и Фокин исчезли в проеме двери, ведущей к лестнице на третий этаж, в гостиную быстрым шагом вошел Коваленко, а с ним – Чечеткин и еще несколько незнакомых Ане человек.

Испуганная горничная попятилась в угол и выронила из рук чайную чашку вместе с блюдцем, однако никто из вновь пришедших не обратил внимания на звон бьющегося стекла.

– Где они? – быстро спросил Чечеткин.

– Кто?

– Не играй под дурочку, – жестким металлическим голосом, которого Аня никогда не замечала за своим обычно мягким и выдержанным супругом, бросил Коваленко. – Где мой бывший начальник охраны Фокин и твой охранник Свиридов?

– Господи, Сережа, что-то случилось? – с искренностью, отчего-то напугавшей ее саму, спросила Аня. – Они были здесь, но куда-то вышли.

– Рассейтесь по дому, ищите их! – резко скомандовал Чечеткин. – Они не могли никуда деться.

– Не суетись, Андрей! – вдруг вплелся в металлическое грохотание энергичного чечеткинского баритона мягкий и вальяжный, пугающе спокойный голос. – Никуда они не денутся. От тридцати моих людей, оцепивших все прилегающие территории, не уйти даже им. Позволь судить об этом мне. Я хорошо знаю, о чем говорю.

Незнакомые люди почтительно расступились, и высокий человек лет сорока пяти – пятидесяти, но с гибкой статной фигурой, которую можно было бы назвать юношеской – тонкая талия, изящные очертания холеных рук и длинных пальцев, стройные ноги в узких светлых джинсах, – если бы не впечатляющая линия мощных мускулистых плеч, литая загорелая шея и чуть прихрамывающая, но все равно легкая пружинистая походка.

На его тонких губах играла легкая хищная улыбка, и угрюмая физиономия Чечеткина на ее фоне показалась Ане миной обиженного маленького мальчика.

Взглянув на часы, повернулся к Коваленко и сказал:

– Через десять минут они будут здесь.

– Живые или мертвые? – уточнил тот.

– Живые, – ответил человек в светлых джинсах, а потом сверкнул великолепной белозубой улыбкой, и с его губ легко, как бабочка с цветка, спорхнули два слова: – Или мертвые...

* * *

Свиридов и Фокин одним махом взлетели на третий этаж и выскочили на огромную застекленную веранду, откуда открывался вид и на внутренний двор, и на заднюю стену особняка, возле которой одиноко стоял груженный красным кирпичом «КамАЗ». Для чего Коваленко понадобилось столько красного кирпича, Владимир и Афанасий не знали, но им не было до этого никакого дела. Потому что они увидели то средство передвижения, на котором можно было вырваться с виллы их шефа, которая так неожиданно превратилась в ловушку.

– Не выглядывай, – шепнул Фокину Свиридов, – там торчат три мрачных хлопца. Вероятно, по нашу душу. М-м-м... – Свиридов звонко щелкнул себя по лбу и пробормотал: – Ну думай же, башка, думай!

– А что, если просто разбить к чертовой матери это стекло, – бодро начал Фокин, упоенно рассматривая мощный бицепс своей правой руки, – да и выпрыгнуть на хер с третьего этажа, а потом...

– Никакого «потом», – скороговоркой перебил его Владимир, – кто прыгнет на хер, тот на нем и останется. Ты ведь знаешь, что на Востоке сажают на кол... вот, это примерно одно и то же. А если серьезно, то прыгнуть с высоты в десять метров и потом под автоматным огнем пробежать до этого «КамАЗа»... Вряд ли, Афоня...

– И не такое делали! – запальчиво возразил Фокин.

– Это все верно, да вот только... – Взгляд Свиридова метнулся по террасе. Неожиданно он коротко рассмеялся, пробормотав: – У Коваленко тут что, весь строительный инвентарь?

– А что такое? – отрывисто спросил Фокин.

К дому была прислонена длиннейшая железная лестница, вероятно предназначенная для высотных ремонтных работ, и два ее навершия находились точно на уровне веранды. Конечно, это было почти чудесным вариантом спасения, но чудесность его в немалой степени нивелировалась необходимостью бесшумно отворить окно – что было не так уж сложно, – а потом незаметно для торчащих буквально в двух метрах от дома мускулистых хлопцев спуститься вниз, что являлось задачей несравненно более сложной, а точнее попросту неосуществимой.

Конечно, оставался небольшой шанс все-таки достигнуть земли, но при одном весьма примечательном условии – будучи нашпигованным пулями, как тушеный гусь в духовке печеными яблоками...

– В общем, так, – сказал Свиридов, – все гораздо проще. Я думаю, Афоня, что у нас есть некоторый шанс добраться до «КамАЗа» в целости и сохранности, но все это лишь при условии, что ты восстановил свои кондиции после ночных похождений.

– О чем разговор?!

– Вот и ладно.

С этими словами Владимир бесшумно раскрыл створку окна в том месте веранды, куда приходилась лестница.

В этот момент на сцене действий появился нервно озирающийся и пыхтящий человек с пистолетом. Он ворвался на веранду, его взгляд упал на копошащегося у окна Свиридова. Но в ту же секунду заблаговременно приостановившийся возле дверного проема Фокин одним шагом преодолел расстояние, разделявшее его и упомянутое новое лицо, и со всего размаху ударил его по башке.

Тот отлетел к стене и, неловко ткнувшись в нее головой, застыл на месте. Фокин подобрал пистолет.

– Давай подгребай сюда, Афоня, – позвал Свиридов и перекинул ногу на лестницу. И в ту же секунду Фокин понял, что хочет предпринять его не в меру изобретательный друг. В принципе, тот способ, которым Владимир собирался достигнуть сиротливо стоящего в теньке «КамАЗа», был не нов, но додуматься до него в сложившихся условиях... «М-м-м, вельми тяжка ты, десница господня с шуицей вкупе», – подумал Афанасий и так же, как Свиридов, перекинул ногу по ту сторону стены, зафиксировав ступню на верхней перекладине.

На веранду, тяжело топоча, вбежал отряд еще из трех человек. Авангард же этого отряда, так немилосердно благословленный Фокиным, валялся у стены и пускал кровавые пузыри.

– Стоять! – заорал один из вбежавших, и в ту же секунду Свиридов и Фокин синхронно с силой оттолкнулись от стены. Лестница отлетела от дома, словно откинутая могучей пружиной, и, описав в застывшем от такой наглости и дерзости воздухе примитивнейшую из парабол, рухнула на землю, так что тот ее конец, что был прислонен к стене и на котором, собственно, и находилась парочка возмутительных авантюристов, оказался неподалеку от «КамАЗа».

Разумеется, они не стали ждать, пока парабола, по которой двигалась лестница, найдет неминуемую точку пересечения с земной поверхностью. За какую-то долю мгновения до этого Фокин и Свиридов резко выпрыгнули вперед и, совершив замысловатый кувырок, гасящий инерцию, по мокрой от утренней росы траве, «вынырнули» в каком-то метре от вожделенного «КамАЗа».

Окаменевшие на несколько мгновений хлопцы, стоявшие под верандой, тут же открыли беглый автоматный огонь и бросились к кабине грузовика, в которую уже из всех своих богатырских сил ломился Афанасий, благо та была несвоевременно заперта. Свиридов, в руках которого теперь был трофейный фокинский пистолет, играючи и с явной претензией на артистизм перекатился по земле и трижды выстрелил с колена.

Один из приближавшихся парней на полном ходу нырнул в траву и, неловко ткнувшись в нее лицом, так и застыл в страшной и неестественной позе. Второй закричал, и на подломившейся от боли простреленной ноге его занесло в сторону и отшвырнуло прямо в клумбу с белыми и розовыми розами.

Третий, бежавший последним и, быть может, оттого уцелевший, не стал искушать судьбу и спрятался за угол одной из одноэтажных построек по хозяйственной части.

Тем временем Афанасий разбил боковое стекло, просунул в пробой руку и открыл дверь. Потом прошмыгнул внутрь кабины, по которой тотчас забарабанили пули – стреляли уже с веранды.

Свиридов еле успел заскочить в приоткрытую дверь.

– Ну, братцы, – с веселой злостью проговорил он, привычным движением выворотил стартер и закоротил проводки, – ариведерчи!

Мотор заурчал, загрохотал, и Владимир, сорвав огромную до отказа груженную машину с места, выехал на передний двор, своротив по пути какой-то утлый флигилек и еще нечто отдаленно напоминающее фонтан.

– Ну, козлы! – пробормотал он. – Сейчас мы вам устроим.

«КамАЗ», не снижая скорости, воткнулся в одну из стоящих у парадного входа машин – это был «Мерседес» недавно пожаловавших гостей.

С мерзким скрежетом тяжеленный грузовик проволок несчастный «мерс», у которого уже безнадежно смяло салон, а лобовое стекло лопнуло с жалобным сиплым визгом, и впечатал прямо в серую «Волгу» с забрызганными грязью номерами. До того момента об этой автомашине можно было сказать лишь то, что неизвестно, где в пределах Московской области она удосужилась влезть в такую матерую черную грязь.

«Волга» отлетела метра на два и осталась стоять – с разбитыми боковыми стеклами и неестественно вывернутыми вправо передними колесами.

– Не бывает глупых русских! – торжествующе заорал Свиридов. – Бывает много водки!!

– Владимир... Может, хватит... уматываем отсюда? – спросил Фокин.

В этот момент, словно подводя промежуточный итог его словам, прозвучало несколько автоматных очередей, которые, к счастью, не затронули кабины.

Но это был уже последний звонок к леденящему кровь спектаклю.

– Одну минуту, – прошептал Владимир и, развернув грузовик, задним ходом подвел его к коваленковскому «Кадиллаку» и вплотную поставленным к нему «копейке», на которой приехал Фокин, и второму «Мерседесу», служившему средством передвижения тому самому хромому, что был у группы захвата за старшего.

– У нас слишком много груза, – сжавшись в один комок мускулов и нервов, потому что к «КамАЗу» уже стремительно и вместе с тем осторожно, перебежками, приближались бойцы спецслужбы, бросил Свиридов окаменевшему от напряжения Фокину. – Нужно рискнуть...

В огромном теле «КамАЗа» что-то загудело, дрогнули гидравлические рычаги, и кузов самосвала начал медленно – слишком медленно! – подниматься.

Свиридов приоткрыл дверь и, используя ее как щит, несколько раз выстрелил в наступавших. Один упал, но и то, кажется, остался жив, хотя из игры был выключен наверняка. Остальные продолжали ползти. Именно ползти, потому что после выстрелов Владимира пока не рисковали подниматься.

Меткая очередь раскроила лобовое стекло, и верхний правый его угол выворотился и едва не упал на Афанасия, которому в эти секунды оставалось только злобно ругаться, подбирая все более и более красочные и многоэтажные синтаксические конструкции.

Тем временем кузов поднялся уже достаточно, чтобы гора кирпича высыпалась на машины, но словно что-то удерживало груз в исходной позиции. Вероятно, кирпичи встали так, что образовалось нечто вроде распорки.

Тем весомее и неожиданней будет падение.

– Быстрей, быстрей, ежкина праматерь! – вопил Фокин, а Свиридов осоловевшими от напряжения глазами наблюдал за передвижениями людей Хромого, которые приближались стремительно и неотвратимо.

А в пистолете оставался только один выстрел.

И в этот момент рухнуло! Многотонная груда кирпичей соскользнула по наклонной поверхности и обрушилась на крыши несчастных автомобилей. Жалобно всхлипнули разбитые стекла, и все потонуло в гулком грохоте и клубах неистово взметнувшейся красной пыли.

– Вперррред! – прохрипел Свиридов и, не дожидаясь, пока кузов снова опустится, ударил по сцеплению и газу.

В этот миг из красно-кирпичной пыли вынырнула фигура человека, который прорвался к самой кабине, пользуясь своеобразной дымовой завесой. Он поднял дуло автомата до уровня свиридовских глаз, жестокий оскал торжествующего тигра перечеркнул перепачканное лицо, но неуловимым движением Владимир вскинул пистолет и выстрелил прямо через лобовое стекло.

Ни Фокин, ни сам Свиридов не успели заметить, попал он или нет, потому что грузовик рванулся с места, переехал нырнувшего под колеса камикадзе и, под градом пуль проехав – за какие-то короткие мгновения – через весь двор, на полном ходу вышиб ворота и помчался по дороге от проклятой виллы.

– Ффу! – выдохнул Фокин.

– Еще не фу, – оборвал его Свиридов, – ты думаешь, мы вырвались?

– Надеюсь.

– А я вот знаю совершенно точно только одно.

– Что? – жадно спросил Афанасий.

– Что человек, которого я скорее всего все-таки подстрелил... который нырнул под колеса...

– Ну?

– Это был Чечеткин, – веско закончил Владимир.

* * *

– Они нас не догонят?

– Я же по возможности вывел из строя максимальное количество машин. Но это ни от чего нас не гарантирует... м-м-м... вот так.

Не успело последнее слово этой веской фразы сорваться с губ Свиридова, как он увидел в шестидесяти-семидесяти метрах перед собой стоящего посреди дороги человека. Владимир мог поклясться, что еще секунду назад его там не было, но теперь – ошибки быть не могло – совершенно неподвижная фигура человека, широко расставившего для большей устойчивости ноги, находилась прямо на пути мчащегося с бешеной скоростью «КамАЗа».

И в руках этого человека был направленный прямо в покалеченное лобовое стекло гранатомет.

– О, черт!.. – начал было Фокин. Свиридов резко вывернул руль, чтобы свернуть на обочину.

Но было уже поздно.

Машину неистово подкинуло, словно в нее вцепились и теперь неукротимо терзали сотни маленьких дьяволов, а потом все закружилось в неистовой карусели – остывающими и тающими перед глазами сиреневыми, алыми, желтыми звездочками...

Глава 9

– Ну что же, – сказал человек в светлых джинсах и потер аристократической кистью больную ногу, – неплохо. Машины, конечно, жаль, сильно они эти два многострадальных «мерса» отделали, но, откровенно говоря, я ожидал еще худшего. Как говорится, третий уровень моей игры они не прошли, а я ожидал от них большего. Все-таки нечужие люди. Сам учил. А ты хорошо сработал, Афиногенов.

– Они успели развернуть «КамАЗ», – произнес почтительно вытянувшийся перед шефом Афиногенов – невысокий плотный мужчина лет сорока, но уже с сильной проседью. – Я попал им в бок, машина перевернулась. Наверно, не столько из-за взрыва, сколько из-за чрезмерной резкости поворота.

– А ты седеешь, сынок, – спокойно проговорил шеф, хотя «сынок» был младше его самого ну максимум лет на семь.

– Поседеешь тут, Петр Дмитрич, – пробурчал тот, а потом вытянулся и четко ответил: – Седею, товарищ полковник. Значит, так положено.

– Ну-ну, – снисходительно протянул тот, а потом перевел взгляд на бледного то ли от страха, то ли от гнева Коваленко: – Ну что я тебе говорил, Сергей Всеволодович? Все в норме. Лежат твои архангелы под присмотром моего врача, отходят.

– Простите, не поняла... то есть как это – отходят? – спросила находящаяся тут же Аня. – Или это у вас такие замечательные каламбуры... товарищ полковник?

Последние два слова прозвучали с откровенным сарказмом.

– Можно охарактеризовать это и так, Анна Михайловна, – добродушно протянул Петр Дмитриевич – как назвал его немного ранее Афиногенов. – Конечно, они живы и если и не здоровы, то в очень скором времени будут таковыми. Уж больно живучи, сукины дети, иной кошке сто очков вперед дадут. Вот такие дела.

Аня пристально всмотрелась в лицо этого человека, все острее и неотвязнее ловя себя на ощущении, что этот человек ей определенно знаком. Просто она никак не могла вспомнить, где слышала эти ироничные менторские интонации, где видела эти плавные хищные жесты, которым позавидовал бы иной леопард... Лица она не помнила, да что-то к тому же подсказывало ей, что нет, не в лице тут дело, да еще в наш век пластической хирургии...

– Тридцать ваших людей не смогли толком справиться с двумя проходимцами, – тем временем раздраженно выговорил Коваленко. – Они разнесли половину моего двора, превратили в груду хлама мой «Кадиллак», и теперь придется делать очень значительный ремонт, чтобы снова привести его в норму. А ваш человек к тому же взорвал мой личный «КамАЗ»...

– И сходил по-большому в мой личный золотой унитаз, – язвительно перебил его Петр Дмитриевич. – Скажи спасибо, Сергей Всеволодович, что не разнесли по кирпичику все, что ты тут понастроил. Два проходимца! Эти два проходимца стоят всей твоей службы безопасности плюс еще столько же! Я же говорил тебе, как один из этих проходимцев легко и непринужденно снял пулей твоего акционера Рябинина, блаженной памяти Зиновия Евгеньевича Рабиновича, а потом сделал моего человека, которому удалось его отследить.

Коваленко сконфуженно замолчал.

– Кстати, насчет золотого унитаза есть замечательный анекдот, – доброжелательно и непринужденно, словно и не было этого уничтожающего окрика, продолжал полковник.

Афиногенов сдавленно хмыкнул.

– Приходит домой муж... пьянющий вдробадан, в общем. Открывает жена, начинает что-то там злобно квакать, а он ей: «Молчи, дура, жить не умеешь, мать-перемать... вот у людей унитаз золотой!»

Падает и вырубается.

Несчастная жена в совершеннейшем недоумении звонит подруге. «Кать, мой у тебя был?» – «Нет, не был, а что?» Звонит второй подруге: «Лен, мой был у тебя или нет?» – «Нет». Звонит третьей: «Был?» – «Был!»

«Так вот что, Оль... извини за интимный вопрос... но не у вас унитаз золотой?»

Та зажимает ладонью трубку и кричит: «Коль, я знаю, кто в твой тромбон насрал!»

Коваленко отрывисто захохотал, его поддержал Афиногенов, еще двое присутствующих, не считая Ани, подобострастно фыркнули.

– Так, – проговорил полковник, оставшийся совершенно невозмутимым даже в проявлении несколько сомнительного своего остроумия, – где Фокин и Свиридов? Даже если бы они были в коме, то давно следовало привести их в норму, а мне докладывали, что у них максимум по две царапины на брата. Эй! – крикнул он.

В ту же секунду вошел один из подчиненных Петра Дмитриевича.

– Эти двое сейчас будут, – сказал он, – а вот Чечеткин только что умер. Мы вызывали вертолет, теперь, очевидно, стоит сказать им, что вызов отменен.

– Чечеткин?! – воскликнул Коваленко. – Чечеткин... умер?

– А что же вы хотите? – угрюмо спросил вошедший. – Сначала пуля разнесла нижнюю челюсть и прошла навылет через шею, рана сама по себе такая, что я не знаю, как он после этого вообще мог еще прожить хоть минуту... а потом еще угодил под колеса... ногу ему... В общем, вот такие дела, – закончил он.

– Жалко Андрея, – сказал полковник, но на лице его не отразилось ни малейшего сожаления или даже легкой тени сочувствия. – Хороший был парень.

В этот момент в гостиную ввели Свиридова и Фокина. Нельзя сказать, что они были в том же безукоризненном состоянии, в каком покинули эту комнату максимум десять минут назад.

Светлая рубашка Свиридова была разорвана на правом плече и залита кровью – не запятнана, а именно залита, кровью пропитался весь рукав, и по мертвенно-бледному лицу Свиридова, исцарапанному и помятому, и его нетвердому шагу было видно, что кровопотеря была большой.

Однако на рану уже была наложена умелая повязка, и кровотечение прекратилось.

Фокин выглядел еще хуже. Очевидно, при взрыве и аварии машины он упал лицом вниз, и теперь оно превратилось в один сплошной кровоподтек. Левый глаз заплыл и совершенно не открывался, зато правый смотрел с нескрываемым презрением и неукротимым бешенством.

Он подволакивал одну ногу и, судя по гримасам боли, время от времени проскальзывавшим на его изуродованном лице, травма была достаточно серьезной.

– Добрый день, ребята, – просто и незамысловато сказал полковник, – рад вас видеть. Усадите их, черт возьми, – повысил он голос, грозно глядя на конвоиров, которые ввели Фокина и Свиридова.

– Не стоит труда, мы сами, – насмешливо сказал Свиридов таким тоном, словно и не было этой погони и лобового выстрела из гранатомета, а потом этого унизительного плена. Он сделал шаг вперед и непринужденно опустился в кресло, а Фокин отмахнулся от вознамерившегося было помочь ему эфэсбэшника и последовал примеру своего друга.

– Так-то лучше, – сказал Петр Дмитриевич.

Свиридов пристально посмотрел на него и вдруг расхохотался.

– Это и есть твой таинственный работодатель, Афоня? – сквозь смех едва выговорил он.

– М-м-м... а что? – не понял Фокин.

Конечно, он привык к эксцентрическо-неврастеническим выходкам Свиридова, но на этот раз обстановка была настолько неподходящей, что он несколько оторопел.

– А что? – еще раз проговорил он.

– И ты умудрился не узнать, кто нанял тебя расколоть мозги бедному Зиновию Евгеньевичу, единственной, но весьма существенной виной которого было только то, что он был не в меру богат?

– А что?

– Я вижу, Афанасий, что Свиридов более догадлив, чем ты. – Полковник поднялся с кресла, в котором он столь удобно, можно сказать, вальяжно, расположился, и, прихрамывая, прошелся под скрестившимися на нем взглядами собравшихся. Несмотря на эту хромоту, его походка казалась неуловимо легкой.

– Раньше у вас не было этой хромоты, товарищ полковник, – непринужденно улыбнувшись, проговорил Свиридов. – Последняя наша встреча не пошла вам на пользу.

– Да, – отозвался тот, – но хромоту я нажил вовсе не из-за того смехотворного падения со средиземноморского лайнера. Это другое...

Неподвижно сидевшая за столом Аня вдруг подняла голову и, взяв со стола недопитый бокал ананасового сока, нервно выпила его одним глотком, а потом сказала – спокойно и буднично, словно говорила с обычным старым знакомым, которого она давно не видела и даже сразу не узнала:

– Я тоже вспомнила вас, Петр Дмитриевич. Только почему у вас другое лицо? Прежнее шло вам куда больше.

Коваленко оторопело уставился на свою милую и добропорядочную супругу, которая казалась ему такой домоседкой и смиренницей, а теперь, как выяснилось, оказалась знакома с человеком, одно имя которого приводило Сергея Всеволодовича в трепет.

– Очень жаль, что вам не понравилось, Анна Михайловна, – добродушно проговорил Петр Дмитриевич. – Просто дела вынудили меня возвратиться в Москву, а мое лицо оказалось знакомо слишком многим, чтобы работать спокойно и качественно. Я и решил прибегнуть к такому простому и незамысловатому способу коррекции внешности.

И тут Фокин, который вовсе не был тугодумом или, как говорят в молодежной среде, «тормозом» – просто его сознание было замутнено еще не отпустившим похмельным синдромом вкупе с вновь приобретенными ранениями, – тут он все понял.

Пристально взглянув на полковника, Фокин совершенно машинально повернул голову направо, пытаясь понять, как же он не уловил такого очевидного факта, – и тут наткнулся взглядом на зеркало, до которых, как уже говорилось, хозяин виллы был большой охотник.

Кривое зеркало...

В нем он увидел то, прежнее лицо человека, который, усмехаясь, стоял перед ним.

– Господи... – пробормотал Афанасий. – Полковник Платонов... шеф «Капеллы»!

– Наконец-то ты понял, бедный мой «музыкант», – словно бы сочувственно проговорил Петр Дмитриевич. И тогда Фокин окончательно уверовал, что перед ним сидит именно его начальник и учитель по отряду «Капелла», потому что в этом элитном отделе ГРУ со звучным музыкальным названием все сотрудники именовались не иначе, как «музыканты».

Полковник Платонов был безнадежным меломаном...

Фокин вдруг подскочил на месте и, ударом локтя отшвырнув стоявшего возле него охранника с автоматом, хотел было броситься к выходу... Из его груди вырвался только один хриплый вопль:

– Сви-и-иррр...

В ту же секунду полковник Платонов прыгнул, как тигр, на Фокина, и схватил его за шею, а еще двое эфэсбэшников – все, кто оставался в комнате, – подскочили к Афанасию. Только один в следующую секунду полетел в угол, а второй – Афиногенов – отскочил и выстрелил в Свиридова, который и нанес удар, отбросивший напарника «гранатометчика» с таким ущербом для его здоровья.

Свиридов упал на одно колено, схватившись за простреленную левую ногу, а Фокин, обессиленный бурным утром и железной хваткой своего бывшего шефа, жадно хватанул ртом воздух и тяжело осел на пол.

– Держать их под прицелом, если что – стрелять на поражение! – приказал Платонов, бросив на Афиногенова и автоматчиков, быстро пришедших в себя после экзекуции, короткий свирепый взгляд. – Прыткие они... ублюдки! Сам учил.

Коваленко тупо смотрел на происходящее из своего угла...

* * *

– Простите, – вдруг заговорил хозяин виллы, – возможно, что я чего-то недопонимаю, но вот тут прозвучало, что именно вы, Петр Дмитриевич, организовали убийство Рябинина. Я полагаю, это очередное недоразумение? Иначе как вышло, что ваш же человек был убит при этом? Или вы будете отрицать, что Теплаков работал на спецслужбы, то есть, конкретнее, – на вас?

Полковник Платонов вздохнул полной грудью и уселся в кресло. Потом закурил и с удовлетворением откинулся назад.

– Я думаю, настало время объясниться, – сказал он.

– Да... конечно, да, – подтвердил Коваленко и посмотрел почему-то на Аню. – Будьте добры, Петр Дмитриевич.

– Хорошо. – Платонов посмотрел на Свиридова, приложившего пальцы, сквозь которые сочилась кровь, к левой ноге, и Афоню Фокина, растирающего посиневшую от стальной хватки Платонова шею и бормочущего что-то вроде: будь он в нормальном состоянии, он порвал бы в клочья и самого Платонова, и еще десяток его подчиненных. В случае чего прихватил бы их с собой на тот свет – перетапливать на сало для адских сковород.

У самого же Фокина, как то следует из всей его биографии в целом, были замечательные отношения и с богом, и с его оппонентом в преисподней, то бишь дьяволом.

Но сейчас не стоило искушать ни того, ни другого: прямо в затылки Фокину и Свиридову смотрели дула автоматов, а сбоку стоял с кривой улыбочкой на лице Афиногенов и поигрывал пистолетом.

– Хорошо, Сергей Всеволодович, – проговорил Платонов еще раз, – но прежде, чем я расскажу вам нечто для вас существенно новое, повторим, как говорится в школе, пройденный материал. Я сотрудничаю с вами уже около семи месяцев и за это время четко выполняю все пункты нашего взаимного соглашения. Ваша служба безопасности состоит полностью из порекомендованных мною людей, особенно когда это касается ключевых фигур. Именно поэтому я рекомендовал вам на пост главы службы безопасности по-настоящему высокопрофессионального человека, который к тому же не очень опасен для меня. Предыдущий был бывшим гэбистом и соответственно перестал меня устраивать, и потому в конце июня я дал указание Чечеткину вычеркнуть его из списков секьюрити концерна «Сибирь-Трансойл», где он значился под номером первым.

– Так это Чечеткин убил Павлова? – воскликнул Коваленко и побледнел, как мертвец.

– Он сам виноват, что перестал выполнять мои указания, – отозвался полковник. – Я не люблю, когда мои четкие и конкретные приказы трактуют на свой лад.

– Но он подчинялся не вам, а мне!

– Правда? – Ирония в голосе Платонова наросла до угрожающих обертонов и завибрировала холодным металлом. – Он пытался думать точно так же. И вот что из этого вышло... прописка на Новодевичьем.

Коваленко не выдержал:

– Вы забываетесь, полковник Платонов! – гневно воскликнул он. – Вы всего лишь мой консультант по вопросам безопасности, и я сейчас же звоню лично...

– Вы ему не позвоните. Директор ФСБ не для того существует, чтобы до него мог дозвониться всякий желающий из числа тех, кто посчитает себя ущемленным в своих правах. Помнится, я говорил ему это при личной встрече. – Платонов взглянул на часы и добавил: – А определенное неприятие вами моих действий я предугадал. Именно для этого... для профилактики я сделал неплохой, надо сказать, выстрел в ваше окно три дня назад.

– Что я говорил, Сергей Всеволодович? – громко сказал Свиридов и тут же почувствовал на своей шее дуло автомата. – А вы еще не хотели верить, что этот выстрел был только так, для психологического эффекта.

– Вот как? – медленно проговорил Коваленко. – Значит, уже не я, а вы хозяин положения... даже на этой даче я должен чувствовать себя незваным гостем, а то и того хуже... пленником? Ну нет!

Он вскочил с кресла и бросился к двум автоматчикам, державшим на мушке Свиридова и Фокина. Они также были из службы безопасности Коваленко.

– Василий, Саша, арестуйте-ка гражданина полковника, а то он что-то не в меру расхрабрился.

Те опустили глаза и продолжали стоять неподвижно. Полковник Платонов невозмутимо затушил сигарету в пепельнице и неторопливо закурил еще одну. Коваленко побледнел еще больше и крикнул:

– Ну!

– Не слушаются, – буркнул Фокин, которого, несмотря на гибельное положение, создавшаяся критическая ситуация начала забавлять.

Свиридов же и вовсе раскачивался в кресле взад-вперед, гнусавил под нос песню Максима Леонидова «Так что просто не дай ему уйти», одним словом, вел себя настолько неадекватно сложившимся обстоятельствам, что это не могло быть поименовано иначе, чем как полное и катастрофическое идиотство. И еще – он, не отрываясь, равнодушно смотрел на словно окаменевшую за столом Аню.

Платонов глубоко затянулся и сказал, глядя на как будто уже растерявшегося Коваленко:

– Вы ими неправильно командуете, Сергей Всеволодович. Давайте лучше я.

– Да я...

– Автоматы на боевую изготовку! – скомандовал Платонов, бесцеремонно обрывая беспомощно сползший до дрожащего тенорка голос Коваленко, обычно звучащий как солидный и сочный баритон. – Цельсь... пли!

Коваленко не успел ничего понять, как напротив его глаз очутились два черных дула – и два пустых, чужих взгляда, еще более черных, чем провалы автоматных стволов. Взгляды людей, которым он не раз доверял свою жизнь и в ком еще ни разу не обманулся.

Но ведь такого не может быть, потому что...

Две коротких автоматных очереди, слившихся в одну, сделали эту незаконченную мысль последней в жизни Сергея Всеволодовича Коваленко.

Глава 10

Жуткое молчание повисло в гостиной после того, как вице-президент «Сибирь-Трансойл» пошатнулся и, переломившись пополам, упал назад, спиной, упал жутко и неестественно, как уже не может падать живой человек, а разве что только бревно – плашмя с глухим деревянным стуком. И остался лежать, запрокинув голову и словно уставив стеклянный взор невидящих глаз в высокий лепной потолок с великолепной люстрой.

Два темных ручейка короткими росчерками смерти выбежали из-под его неподвижного тела и тут же остановились, разве что расширяясь и набухая, – словно и в них замирала еще недавно разгонявшаяся по венам жизнь.

Аня вышла из-за стола и сделала несколько шагов к телу мужа. Несколько коротких шагов, в которых еще не чувствовалось осознания того, что ты – не жена уже, а просто вдова. Опустилась на колени возле Сергея Всеволодовича, не заметив, как край платья упал в лужицу крови и теперь вбирает ее жадно и неистово, как добравшийся до оазиса измученный путник Сахары пьет настоящую – прозрачную и холодную – воду.

– Зачем? – спросила Аня, не глядя на Платонова.

Полковник двумя шагами преодолел разделявшее их пространство, сел рядом с ней на корточки, словно мальчишка-третьеклассник на перемене, и проговорил, с самым настоящим искренним сожалением, глядя на еще не замутненное страданием лицо женщины:

– Так было нужно. Он с самого начала был обречен, когда связался со мной. Слишком опасная игра, слишком опасные связи. Рябинин был первым, Коваленко – вторым. Теперь концерн плавно и естественно скатится в руки людей, которые давно хотели присоединить его к своей империи. Потому что теперь никаких препятствий к тому – после смерти Рабиновича и этого происшествия – нет.

– Господи... Петр Дмитриевич, на кого вы работаете? – стараясь говорить спокойно, проговорила Аня и поднялась с колен.

Полковник тоже выпрямился в полный рост.

– Я думаю, вы понимаете, что нет никакого смысла называть вам определенные имена. Будь то Борис Абрамович Березовский, Роман Аркадьевич Абрамович или даже Татьяна Борисовна.

– Какая Татьяна Борисовна? – проговорила Аня.

– Да она тут вовсе ни при чем, так что не стоит трепать ее имя так, для красного словца. Лучше давайте поговорим о том, что мы имеем на данный момент. Да вы садитесь, Анна Михайловна... Коваленко уже не помочь, да и он сам не хотел помочь себе.

Аня с выражением оцепенелого спокойствия на лице села в кресло и посмотрела на полковника из-под полуприкрытых ресниц так равнодушно и слепо, что Свиридову отчего-то показалось: вынеси ей Платонов смертный приговор, она не вздрогнет, не шелохнется, только тяжелым презрением повеет от полуоткрытых неподвижных губ и всего этого застывшего бледного лица.

– Я вас внимательно слушаю, Петр Дмитриевич, – сказала она, – конечно, я понимаю, что вы в любой момент можете прервать разъяснительную работу, сочтя вашу слушательницу не в меру тупой для того, чтобы уяснить ваши хитрые умозаключения. И тогда мне не миновать участи Сергея и вот этих молодых людей. – Она не посмотрела в сторону Свиридова и Фокина, но не требовалось большого ума догадаться, что речь шла именно о них.

– Все не так печально, Анна Михайловна, – четко произнес полковник, задумчиво глядя на замершее посреди гостиной тело Коваленко, – мне нет необходимости вас убивать. Более того, вы могли бы быть мне полезны. При определенных условиях.

Аня пожала плечами.

– Все состояние Коваленко переходит к вам, не правда ли? – продолжал полковник.

– Половина.

– Тоже недурно. Одним словом, мы можем обсудить детали дальнейшего с вами сотрудничества, но это произойдет, скажем, через три-четыре дня. После того, как я, скажем, утрясу несколько моментов... Ну так как?

Хозяйка виллы несколько секунд помолчала, а потом облизнула губы и с легкой хрипотцой в голосе сказала:

– Что буду делать я эти три-четыре дня?

– Вы останетесь здесь. Вашей безопасности ничто не будет угрожать, я гарантирую.

– А как вы намерены поступить с нами, добрый дяденька Петр Дмитриевич? – подал голос Владимир.

– Я подумаю. По-хорошему, так вас следовало бы замочить не глядя, но уж слишком жалко портить такой ценный и в высшей степени боеспособный материал, который к тому же я сам взрастил. Но и оставлять вас в живых слишком опасно.

Платонов покачал головой, а потом усмехнулся и произнес:

– Я поступлю куда проще. За эти четыре дня многое может измениться, и поэтому я изберу нечто промежуточное между смертью, которая давно по вас скулит в три ручья, и жизнью, для которой вы, ребята, не годитесь.

– Это как, простите? – пробасил Фокин, который уже оклемался после бесперспективной попытки удрать.

– Некое пограничное состояние. Вы подали мне неплохую идею, разъезжая на «КамАЗе», груженном кирпичом. Недавно я прочитал биографию Томаса Торквемады, Великого инквизитора веры в средневековой Испании. Самого последовательного и жестокого борца за чистоту католической веры. Кстати, сам он был мараном, то есть евреем-выкрестом. Но это так, лирическое отступление. Мне понравились его психологические этюды – не произведения, конечно, а эксперименты с людьми, которым он хотел внушить определенную идею.

– Понятно, – перебил его Свиридов, – Торквемада был еще тот шутник, я помню. То есть вы хотите замуровать нас заживо, товарищ полковник?

– Только на три дня. Максимум четыре. А дальше, – Платонов передернул атлетическими плечами и усмехнулся, – все будет зависеть от вас. Конечно, шансов на то, что вы умрете, у вас процентов девяносто пять. Но и пристрелить вас, как бешеных псов, я не могу. Афиногенов!

– Да, Петр Дмитриевич.

– Ты подготовил то, что я велел?

– Несут.

– То есть как это – несут?! Несешь, как я вижу, только ты, причем редкую околесицу! Я тут распинался полчаса, и за это время не могли донести? Где Караваев?

Появился человек в форме лейтенанта ФСБ и молча протянул что-то полковнику.

Этим «что-то» оказались два одноразовых шприца и стеклянная ампула без малейших признаков какой-либо поясняющей надписи на корпусе...

* * *

Свиридов только сейчас открыл глаза и удостоверился, что вид на мир с открытыми и закрытыми глазами совершенно идентичен. Глухая, непроглядная тьма. Он услышал тяжелое дыхание сидящего рядом с ним на корточках – лежать было негде – и еще не пришедшего в чувство Фокина и тотчас начал тормошить его.

– Афоня, просыпайся!

– М-м-м... гы... гыдее-е?

– Чего? – обрадованно спросил Владимир, чувствуя, как перспектива остаться одному в этом мертвом пространстве полезной площадью около полутора квадратных метров и общим объемом не более двух с половиной—трех кубических метров начинает стремительно таять.

– Гыде-е-е мы? – наконец членораздельно сформулировал Афанасий.

– Где-где? В самом потаенном месте прямой кишки коренного жителя Зимбабве, вот где, – исчерпывающе ответил Свиридов.

– М-м-м... похоже на то. А что это за гадость они нам впихнули в вену?

– Какая разница. Вырубает она здорово. Интересно, сколько мы тут уже сидим. – Свиридов попытался разогнуть затекшее тело и особенно ноги, которых он уже не чувствовал, но тут резкая пронизывающая боль прошила, как раскаленной иглой, левое бедро, и Влад вспомнил, что у него прострелена нога.

– Эх и жрать охота! – вздохнул Фокин и попытался распрямиться, но его сто девяносто восемь сантиметров, безусловно, смогли бы вытянуться в одну прямую линию разве что по диагонали этого жуткого, без малейшего просвета, каменного мешка.

– Непонятно, – сказал Владимир, пытаясь все-таки приобрести относительно вертикальное положение, несмотря на адскую боль в раненой ноге и на то обстоятельство, что метр восемьдесят восемь Свиридова были, конечно, не два метра Фокина, но и высота камеры едва ли превышала полтора метра, а то и метр сорок.

– Что непонятно?

– Все замуровано, а воздух откуда-то идет.

– Попробуем поискать...

– Все это, – проговорил Свиридов, – на редкость...

* * *

– ...на редкость хорошее у вас вино, – сказал Афиногенов, с блаженным видом прихлебывая из запотевшего от холода бокала, на треть наполненного рубиново-красным напитком. – Дело в том, что я уже давно не пил никакого вина, все больше водка да пиво, Россия-матушка, сами понимаете, Аня. Не какая-нибудь Франция.

– Это вино стоит около тысячи долларов за бутылку, – отозвалась Аня.

– Ско-о-олько? – Афиногенов поднял только что наполненный бокал, содержимое которого составляло, вероятно, не меньше одной пятой всего вина, что было в бутылке. Выходило, что он держал перед собой жидкую валюту на сумму в двести долларов, что по курсу ММВБ составляло более пяти тысяч рублей. – Неплохо живете, Аня, – проговорил он и с каким-то легким будоражащим ожесточением вылил вино в свою глотку.

– Не пейте так много, – предупредила его она, – это вино пьется превосходно, но оно сильно туманит рассудок. А вы, как говорится, на старые дрожжи... Смотрите, Дима, как бы не случилось как вчера, когда вы несколько переборщили со спиртными напитками с ребятами из секьюрити и этими тремя следователями из вашего ведомства и РУБОПа, которых прислал Петр Дмитриевич из Москвы.

– Нич-чо! – сказал Афиногенов, которому, очевидно, немало польстило такое внимание богатой, красивой и избалованной всеми прелестями жизни молодой женщины.

– Попробуйте лучше вон того лангуста. И не смотрите с таким вожделением на коньяк. Это старая французская марка, добьет вас с одной рюмки. М-м-м, – протянула Аня, глядя, как охмелевший Афиногенов наливает коньяк себе и ей. – Закусите вон той клубничкой, – с ироничной усмешкой добавила она.

Накануне на виллу приехал целый следовательский корпус, который усиленно делал вид, что копается в обстоятельствах и подробностях убийства нефтемагната.

Безусловно, они не знали, кто на самом деле инсценировал убийство Коваленко, но, вероятно, начальство – в том числе в лице полковника Платонова – намекнуло, что в деле замешаны высшие сферы и слишком усердствовать в попытках докопаться до истины, скажем так, не стоит.

Интересный факт. Как оказалось, полковник Платонов уже около полугода занимал в ФСБ один из ключевых постов и недавно стал генералом, но ближайшему окружению по старой памяти велел называть себя полковником.

Одна из милых эксцентричностей великолепного экс-шефа «Капеллы».

Нет излишней необходимости говорить, что убийство Рябинина и Коваленко признали единой тщательно просчитанной акцией, а на роль исполнителей рассматривались две кандидатуры. Разумеется, речь идет о многострадальных Владимире Свиридове и Афанасии Фокине.

И нет смысла еще раз подчеркивать, что в немалой степени эти подозрения основывались на реальном материале.

Впрочем, функции следователей свелись к тому, что они дали скупые пояснения попытавшейся было проникнуть на виллу прессе. Объяснения были настолько лаконичными, что им позавидовал бы сам царь Лакедомона (в просторечии Спарты) Леонид. Тем более что в его распоряжении не было такой замечательной фразы, как «В интересах следствия эта информация разглашению не подлежит».

Так или иначе, но вечером вся следственная группа по предложению радушной хозяйки дико напилась в огромной сауне, что находилась на первом этаже виллы. В безобразии участвовали и три горничные Анны Михайловны, а четвертая возмутительным образом проигнорировала следственное мероприятие по причине преклонного возраста.

Афиногенов, оставленный Платоновым за главного, пытался было протестовать против подобного аморального пренебрежения служебными обязанностями, но первые же пять «стопариков» русского народного напитка, который в неограниченном количестве был извлечен из холодильников, расположенных в подвале коваленковской виллы, привели его в приподнятое настроение и настроили в высшей степени благожелательно к мероприятию, быстро превратившемуся в обычную попойку.

Самой Ане удавалось с большим трудом ускользать от все более откровенных взглядов и поступков своих дорогих гостей. Наконец она забрала с собой Афиногенова и удалилась с ним на второй этаж, оставив всю компанию оживленно судачить, достаточно ли трезв их удачливый сотоварищ, чтобы отблагодарить хозяйку по расширенной программе за радушный прием.

На следующий день Афиногенов никак не мог вспомнить, что же, собственно, он и Аня делали в ее спальне. Единственное, что он помнил, – это то, что он нес какую-то околесицу про генерала-»полковника» Платонова и еще что-то.

Дальше провал.

И вот теперь, оклемавшись, Афиногенов принял утреннее предложение плотно позавтракать с задействованием элитарных вин, которые не были початы накануне. Надо признать, что достойный работник ФСБ стал единственным, кто вообще сумел приобрести вертикальное положение раньше полудня.

За исключением Ани.

И вот теперь – Афиногенов сидел за столом рядом с ней, пил вино и чувствовал, как его неудержимо захватывает жгучая волна довольства жизнью и хмельной вседозволенности.

– А что, Анечка, – проговорил он и даже не заметил, как она вздрогнула, когда он назвал ее «Анечка», – если не секрет... Вы в самом деле были очень хорошо... близко знакомы со Свиридовым?

– А какое это имеет значение? – быстро спросила она.

– Ну, – Афиногенов налил себе еще, – ну, возможно, в нынешних обстоятельствах и не имеет... Просто в свое время я был сам хорошо знаком и с Фокиным, и со Свиридовым. Заочно. Я был внештатным агентом КГБ, отслеживавшим внеслужебные контакты «музыкантов» отдела «Капелла». Разумеется, я отслеживал не всех... я отвечал только за Свиридова и частично Фокина. Там была разветвленная система двойного и тройного шпионажа, потому как заведение было очень засекреченное, а главное, не в меру элитное. Возможно, вы удивились, что полковник Платонов привез на ваш загородный дом тридцать человек, а еще шестеро на двух вертолетах находились поблизости.

– Нет, не удивилась.

– И это правильно, – ляпнул Афиногенов. – Это настолько опасные люди, что, честно говоря, я и сейчас, когда они надежно нейтрализованы, а у меня в этом здании минимум семь человек, чувствую себя... гм... не совсем в своей тарелке. Очень опасные люди.

– Если честно, я хотела бы, чтобы их как можно скорее вывезли за пределы моих владений, – холодно сказала Аня. – Меня совершенно не приводит в восторг мысль, что где-то в моем доме в свежезамурованном склепе находятся два трупа. Учтите это, Дима.

Тот несколько озадаченно посмотрел на нее.

– Вы что, Аня, уже считаете их трупами?

– А что, вы думаете иначе? В каменном мешке, с ранениями, без воды... ваш полковник на редкость гуманный человек, в чем уже успел убедиться мой покойный муж.

Лицо Афиногенова потемнело.

– Надеюсь, мы обойдемся без глупостей, Аня? – настороженно спросил он. – Не по моему профилю специализации быть откровенным, но я скажу, что Петр Дмитриевич предупреждал меня касательно вас.

– Опасная женщина? – усмехнулась Аня.

– Да, что-то в этом роде. Впрочем, он сохранил надежду, что вы будете благоразумны и не станете омрачать свое блистательное будущее нелепыми попытками вступиться за людей, чья песенка уже спета.

– Полковник сильно преувеличивает, – равнодушно сказала Аня, – у меня нет ни малейшего желания вступаться за Фокина и Свиридова, которые к тому же причастны к смерти Зиновия Евгеньевича Рябинина.

– Причастны? – воскликнул Афиногенов. – Да они не причастны, они просто убили его, и все тут!

– О чем же после этого говорить? – пожала плечами Анна Михайловна, и Афиногенов с бокалом вина расслабленно раскинулся в кресле, умиротворенный словами этой богатой равнодушной женщины, не желавшей вспоминать о человеке, с которым когда-то была близка и который теперь умирал где-то здесь, на узком пятачке каменного склепа. – Лучше продолжим...

* * *

– ...продолжим искать, – выговорил Свиридов, с трудом разлепляя пересохшие губы. – Может, этот проход для тока воздуха поможет нам как-нибудь. Как-нибудь...

По тяжелому дыханию прислонившегося к стене Фокина было очевидно, что никаких иллюзий на возможное освобождение – даже если бы они были совершенно здоровы и не так измучены! – он не питает.

– Нам не выбраться, Володька, – пробормотал Афанасий. – Платонов рассчитал точно. Если мы... если мы в самом деле еще нужны ему живыми, то он скоро получит нас полностью к своим услугам. Конечно... конечно, если бы меня выпустили сейчас и я завидел поблизости этого ублюдка, я бы... свернул ему шею, и пусть после этого что хотят, то и...

– Я думаю, что не зря нам ввели этот препарат, – отозвался Владимир, – Вероятно, он повышает эффект внушаемости. Если еще недавно казалось, что ни о каких соглашениях с Платоновым не может быть и речи, то теперь... в общем, еще несколько часов, а быть может, и минут, и все... мы упадем к его ногам, как перезрелые яблоки... не буквально, конечно, а фигурально. Только захочет ли он нас поднять?

– Теперь я понимаю, каково джинну просидеть тысячу лет в бутылке, – с довольно жалкой претензией на иронию попытался усмехнуться Фокин.

– Только джинн, в отличие от нас... бессмертен. – И Свиридов с силой ударил кулаком по безжалостной кирпичной кладке так, что тупая боль брызнула по всей руке, а на разбитых суставах выступила кровь.

– Неужели конец? – вдруг задумчиво спросил Афанасий.

– Самое ужасное, – тихо проговорил Владимир, – что мне уже становится все равно. Какая-то ватная пустота... я уже перестаю чувствовать боль. Наверно, это и называют смертью. Как ты думаешь, Афоня?

– Думаю? – тяжело ворочая языком, откликнулся тот. – Ты хорошего обо мне мнения... Лучшего, чем был при жизни. Тогда ты не допускал, что я могу думать... а теперь, когда уже все равно и когда все застывает... как битум на крыше дома... теперь ты говоришь, что я думаю?

«Вот теперь точно конец», – подумал Владимир и повернул голову направо. И хотя это было невозможно, он воочию увидел, как из-под разукрашенной кровавыми разводами и ссадинами кожи Фокина – которой он видеть не мог! – выступили белые кости скелета, тускло фосфоресцирующие желтовато-серыми отсветами.

– А как бы ты хотел умереть, Дима? – вдруг необычайно четко всплыл в ушах высокий и ясный голос. Совсем близко. Неужели... неужели это и есть смерть, когда все желаемое выплывает на расстоянии протянутой руки, но только на миг, чтобы затем растаять и оставить тебя наедине с тем адом, который ты заслуживал всю свою жестокую жизнь?

Потому что голос, который услышал Свиридов – спокойный, равнодушный, чуть ироничный, – был голосом Ани.

* * *

...Работники спецслужб почему-то удивительно склонны к алкоголю. И бывшие, и нынешние.

Это Аня ясно уяснила за последние полтора года своей жизни. Свиридов и Фокин были не единственными «небожителями» элитных силовых структур – пусть бывшими, – которые демонстрировали перед ней склонность к отравлению организма и замутнению рассудка таким популярным у русского народа способом.

Афиногенов не опроверг этого сложившегося у нее стереотипа. Он снова быстро набрался столь полюбившегося ему дорогого вина и коньяка, предложил выпить с Аней на брудершафт и после того, как она с легкой улыбкой выразила согласие, молодецки опрокинул пятьдесят граммов конька и полез целоваться.

И нельзя сказать, что это было воспринято хозяйкой дома совсем уж неблагосклонно.

После перехода на «ты» Афиногенов совсем уж разошелся.

– А что, Аннушка... м-м-м... что ты думаешь делать ближайшую неделю?

– Кто ты по званию? – неожиданно спросила та, словно не услышав вопроса.

– Ма...ма...

– Не матерись, Дима, – с неподражаемой усмешкой отозвалась Аня.

– Ма...йор, – наконец выговорил Афиногенов.

– Ну так вот, майор Афиногенов, по-моему, ты еще не выслужил достаточно высокого звания, чтобы делать различные предложения свежеиспеченной вдове нефтяного короля, – с неподражаемым очаровательным цинизмом сказала Анна Михайловна. – Вот полковник, он же генерал Платонов... над его предложением я еще могла бы подумать.

– Так я же еще ничего не успел предложить, – обиженно отозвался Афиногенов и икнул.

Аня сделала вид, что не заметила этого.

– Кстати, майор, – произнесла она после паузы, во время которой несколько обескураженный Афиногенов морщил лоб, пытаясь сообразить, а что же, собственно, он такого сказал, чтобы его настигла такая унизительная отповедь, – если не ошибаюсь, именно ты выстрелил из гранатомета в «КамАЗ», на котором ехали Свиридов и Фокин?

– Д-да.

– Я давно хотела у тебя спросить: а что чувствуешь, когда на тебя летит на огромной скорости здоровенный грузовик и ты знаешь, что можешь умереть вне зависимости от того, попадешь ли в него из гранатомета или нет?

Афиногенов покачал головой и выпил еще конька, а потом с тоской посмотрел на две пустые бутылки.

– Ну, – проговорил он, – что чувствуешь? Чувствуешь, что... да ничего не чувствуешь, все куда-то уходит... меня же учили отключаться от всего, что не имеет отношения к четко вычлененной из всего мира цели.

– Отвечаешь как по уставу, – одобрительно сказала Аня. – Видна школа. А вот еще... мне интересно, что же чувствовали в этот момент Свиридов и Фокин. Это еще интереснее, чем твои ощущения.

– Почему это ты вдруг заговорила о них, да еще... ик! По такому вопросу? – подозрительно спросил Афиногенов, растирая пальцами побагровевшую физиономию.

– Это не я, это ты, – усмехнулась Анна, – вчера ты напился и рассуждал о том, как, наверно, они удивились, когда увидели тебя с гранатометом прямо на пути следования их героического «КамАЗа».

– П-почему героического?

– Потому что ты сам так сказал. А потом начал говорить, как вы замуровали их в нашем подвале...

– А что... гкрм-м-м... я еще говорил?

– Да так, – сказала Аня. – Ничего особенного. Говорил, что хотел бы попрощаться со Свиридовым и Фокиным через стенку их склепа и попросить прощения за то, что ты стал причиной смерти таких выдающихся людей.

– Вероятно, я был пьян, – угрюмо пробормотал Афиногенов.

– Если так можно назвать это околостолбнячное состояние, то да.

– А почему бы нет? – вдруг пробормотал Афиногенов. – Вот сейчас возьму туда парочку ребят и пойду... в самом деле.

– А меня возьмешь? – негромко спросила Аня.

Афиногенов отчего-то нервно дернулся и проговорил:

– Я, конечно, разболтал тебе, где они находятся?

– Совершенно верно.

Майор покачал головой с сокрушенным видом человека, только что уверившегося в собственном идиотизме, а потом скроил на лице таинственную гримасу и, довольно бесцеремонно ухватив Аню за шею и притянув к себе, прошептал:

– Только ты не говори об этом Платонову... иначе не сносить мне головы... Петр Дмитриевич не любит лишней болтовни.

– Хорошо. Ну что, пойдем навестим гостей?

Афиногенов посмотрел на невозмутимое лицо сидящей перед ним молодой женщины, заглянул в ее ровно поблескивающие глаза и подумал: «...а почему бы нет... только безумец может рассчитывать на что-то в отношении Свиридова и Фокина, чтобы... Господи, надо меньше пить».

– И-им-м-м... идем.

Аня поднялась с кресла и изысканным движением светской женщины подала Афиногенову руку.

Они спустились со второго этажа, миновали первый, такой же пустой, как и второй, – люди из прокуратуры и ФСБ располагались совсем в другом крыле дома – и по широкой лестнице, идущей по спиральному проходу, залитому светом люминесцентных ламп, спустились в подвал.

Перед ними оказалась высоченная стальная стена, которую Афиногенов видел только второй раз в своей жизни. Аня подошла к этой стене вплотную и, отдернув пластиковую крышку на приборе рядом с огромной серой панелью стального барьера, набрала трехзначный код.

Что-то загудело, и стена бесшумно поднялась. За ней оказалось огромное пространство подвала, залитого светом горевшей лампы киловатт на десять, автоматически включившейся при подъеме стены.

Это был подземный гараж. Невдалеке находился уже знакомый черный «Кадиллак» покойного Коваленко, сильно покалеченный кирпичами, столь щедро вываленными на него Свиридовым. Возле него темно-зеленый «БМВ» с московскими номерами, канонический «Мерседес» и грязно-серый джип «Мицубиси».

– Дальше, – сказал Афиногенов, и тут же его занесло влево. – Это не здесь.

Аня с трудом сумела удержать своего не в меру неустойчивого спутника.

– Я знаю, – пробормотала она.

Подземный гараж был только половиной огромного подземелья. Второй отсек подвала был занят под хранилище несчетного количества спиртных напитков и съестных припасов, а также спортивного инвентаря и запчастей для автомобилей, катеров – словом, того, что Аня поименовала «хламом» и прямо при Афиногенове пообещала, что немедленно после того, как утрясется это дело с убийством Коваленко и орда этих работничков правоохранительных структур наконец найдет излишним свое дальнейшее пребывание в ее доме, она немедленно прикажет выкинуть половину из того, что здесь находится.

При этом она взяла в руки бейсбольную биту и сопроводила свои слова весьма энергичным движением.

В самой глубине подвала виднелась весьма неряшливая для такой шикарной дачи серая стена. В ней было несколько дверей, которые вели, вероятно, в кладовки, о которых Аня не имела ни малейшего представления.

Дверей было около десяти.

– Вторая слева, не так ли, Дима?

Афиногенов повернулся и посмотрел на ровно улыбающееся лицо Ани. В этот момент ее самообладание показалось ему просто-таки поразительным, потому что его самого трясло, и все это несмотря на внушительную дозу спиртного и блестящую психологическую подготовку образца еще старого союзного Комитета Госбезопасности.

Он чувствовал, что стоит отказаться от безумного замысла – и не мог. Словно что-то тянуло его к этой второй слева двери, за которой лежала короткая темная галерея метра в четыре, а в самом ее конце, в тупике, – свежевыложенная стена красного кирпича.

И еще – что-то демоническое и оттого магнетически завораживающее было в словах и движениях находящейся рядом с ним еще совсем молодой, но такой циничной и избалованной женщины, что он не нашел бы себе оправданий, если бы ушел... если бы...

«Просто я пьян», – должна была мелькнуть спасительная мысль, но она не приходила и не могла прийти.

– Вот-т мы и пришли, – запинаясь, наверно, от холода и сырости, царящих в этой наименее цивилизованной части подвала, – сказал он. Сказал, лишь бы вообще сказать что-то.

И открыл дверь.

– Там очень темно, – проговорила Аня.

– У меня есть спички.

– Правда, тут жутко? Словно пахнет смертью, – прошептала она, и голос ее наконец-то дрогнул – железное самообладание отказало ей.

Вероятно, она почувствовала близость тех, кого так скоропалительно и жестоко обрекли на мучительнейшую смерть, перед которой, быть может, осужденных ожидали страх, удушье – не столько кислородное, сколько удушье от ненависти – и безумие.

– Смерть? Да, пожалуй, – пробормотал Афиногенов и, сделав еще шаг по коридору, открыл было рот, чтобы позвать смертников. Но в этот момент его настигли тихие, спокойные и выверенные, как пуля в спину, слова:

– А как бы ты хотел умереть, Дима?

Он обернулся, чтобы увидеть выросший за спиной изящный женский силуэт и его опасное, гибельное движение. Но прежде чем он осознал, куда направлено это движение, отчаянным ударом бейсбольной биты Аня разбила ему голову.

Глава 11

Он упал, не издав ни звука, а она, перешагнув через его неподвижное тело, бросилась к стене, за которой ей почудилось какое-то движение. Господи, прошло уже почти двое суток, неужели они еще могут быть в сознании после всего, что с ними случилось.

– Володя! Афанасий! – слабо позвала она и прижалась виском к холодной стене.

– Если бы я был пьян, то сказал, что у меня начинается приступ белой горячки, – вдруг возник за стеной слабый задыхающийся голос.

– Свиридов... – пробормотала она и, не в силах противостоять внезапно начавшемуся неистовому приступу головокружения, села возле стены. – Значит, вы живы.

– Ну, это категория весьма относительная, – снова донесся глухой голос, – но как ты сюда попала?

– Это неважно, Володя. А почему молчит Афанасий?

– Потому что этот чертов Свиридов всю жизнь затыкает мне рот, аки последний козлище! – прогрохотал, как из бочки, сильно заглушенный, но все-таки мощный голос Фокина.

Господи, и в таком безнадежном, жутком положении они еще могут смеяться и иронизировать друг над другом!

– Что я могу сделать? – спросила Аня.

– Говори громче, Анечка, тут очень плохая акустика, – послышался голос Свиридова. – А лучше не говори, а найди какой-нибудь отбойный молоток и разбей к чертям эту стену.

– Там нет поблизости какого-нибудь лома? – спросил Фокин. – Пробей дырочку да просунь его нам, а мы уж как-нибудь сами, хоть тут и тесно, а нам куда больше охота уже не махать этой железякой, а спокойно протянуть ножки да прочитать друг над другом отходную молитву...

– Я найду, найду, – поспешно выговорила Аня, с которой улетучился весь и без того легкий хмель, – только не надо так шутить, Афанасий.

Аня вернулась через две минуты, неся в руках обычный лом, который ей удалось найти в одной из смежных кладовок. Разумеется, этот инструмент подходил для демонтажа стены куда больше, нежели уже использованная не по назначению бейсбольная бита.

– А теперь постарайся разбить им кладку. Только бей не в кирпич, а в цемент, – глухо прозвучал голос Свиридова, и Аня в который раз поймала себя на ощущении, что говорит не с живым человеком, а какой-то древнеегипетской мумией из пирамиды. Правда, из-за двух этих мумий она только что покалечила или вовсе убила человека, с которым мило общалась в течение полутора суток.

...Волосы уже слиплись на лбу Ани, а в глазах закружились звездочки, когда ставший неподъемно тяжелым лом наконец пробил стену и проскользнул в пустоту. И она тут же почувствовала, как с той стороны его схватили сильные руки и потянули на себя.

Лом исчез в пробитом узком отверстии, а Аня обессиленно прислонилась к холодной стене и легко соскользнула по ней на пол.

Несколько мощных ударов сотрясли кладку до основания, а потом из проделанного еще Аней отверстия полетели сначала пыль и мелкие осколки, а потом и целые кирпичи. Один из них попал в неподвижно лежащего на земле Афиногенова, и тот пошевелился и еле слышно застонал.

Через несколько минут отверстие расширилось настолько, что способно было пропустить даже огромного Фокина. Он-то и вылез первым из каменной могилы, которая не сумела-таки удержать бывших офицеров «Капеллы». Вылез и буквально свалился рядом с Аней, тяжело дыша и вытирая изодранным рукавом грязной рубашки льющийся со лба пот.

Он был настолько измучен, что даже не мог говорить, а только шумно дышал, пытаясь перевести дыхание.

Через несколько секунд из пролома появился и Свиридов. Даже при слабом и рассеянном тусклом свете, сочащемся из настежь распахнутой двери, было видно, насколько осунулось и потемнело его лицо и болезненно ввалились большие глаза. Оба друга заросли щетиной, были перепачканы грязью и замараны кровью из плохо подживших ран и мелких царапин, а лицо Фокина, разбитое при автокатастрофе с «КамАЗом», еще больше распухло и стало просто страшным.

Владимир же сильно хромал, а по его перекашивающимся при каждом шаге губам было видно, какая боль сопровождает малейшее его движение.

Тяжело дыша, он рухнул между Фокиным и Аней и обнял ее за плечи.

– Вот так, – выговорил он и уткнулся лбом в ее шею. – М-м-м... ты пила с утра? Сколько я тебе говорил, что нельзя... а ты...

Аня устало закрыла глаза, прислушиваясь к биению собственного сердца.

– А этот Дима... кто это такой?

– Который тут... валяется? – с трудом произнес все еще жадно хватающий воздух ртом Афанасий. – А ты что, не узнал этов-ва... пса?

– Не... нет.

– Это ублюдок, который подшиб нас из гранатомета.

– А как же он тут оказался?

– Он показывал мне, куда они засунули вас, – ответила Аня. – Кстати, у него выпал пистолет. Как весело... он даже завтракает со мной с пистолетом.

Свиридов пристально посмотрел на нее, а потом хрипло откашлялся – наглотался пыли, поднявшейся в душном пространстве кирпичного склепа во время того, как Свиридов и Фокин разбивали кладку, – и спросил:

– Как это все произошло?

– Потом расскажу. А сейчас нам надо спешить. Меня и Афиногенова могут хватиться.

Свиридов попытался подняться на ноги, но когда это ему не удалось из-за жуткой пронизывающей боли в ноге, Фокин почти на руках вынес его из кладовки, которая едва не стала им могилой.

– Нас уже могут разыскивать, – предупредила Аня. – Я первая выйду из подвала и, если что, подам знак.

В своих подозрениях она не ошибалась.

У выхода из подвала топтался один из людей Платонова, оставленных полковником под началом Афиногенова. Он не мог проникнуть в подвал, потому что не знал кода, поднимающего стальную перегородку.

– А, вот вы где, – проговорил он, увидев Аню. – А Дмитрий Валерьевич с вами?

– Да.

– Я искал его. Я хотел сказать, что через час, максимум через два здесь нарисуется... то есть прилетит на вертолете генерал Платонов.

– Вот как? – холодно произнесла Анна Михайловна. – Я не ждала его. Он же говорил, что прибудет через четыре, минимум три дня.

– Это не ваше дело. А где там застрял майор Афиногенов? Вы его, случаем, не замочили? А то, я слышал, генерал Платонов говорил, что вы дама горячая. Кстати, а с какой целью вы ходили в подвал? – сменив фамильярность на не менее оскорбительную подозрительность, спросил бравый работник ФСБ.

– Заниматься групповым сексом с крысами, – невозмутимо ответила Аня. Эфэсбэшник остолбенело взглянул на нее и тут же усугубил свое околостолбнячное состояние тем, что получил два превосходных удара в темя и в основание черепа, синхронно нанесенных выросшими за его спиной Фокиным и Свиридовым.

Ущемленный в самых светлых чувствах парень рухнул, как подрубленное дерево.

– Вот так. – Отчаянно хромая, Свиридов начал подниматься по винтовой лестнице, крепко сжимая в руке афиногеновский «ПМ». – Анька, пусть меня расстреляют или пришибет вознамеривший нарисоваться, как говорил этот парень, Платонов, но нам с Афоней нужно поесть, помыться, переодеться... и еще обработать и перевязать наши царапины.

– Да, это точно, – прохрипел Фокин, – а иначе и подохнуть недолго.

– У нас есть час, – сказала Аня. – Быстрее, ребята... Афанасий, Володя. Быстрее. Надеюсь, нам не попадется никто из платоновских или прокуратуры. Они ждут Платонова в другом крыле.

– Сколько в доме людей?

– Если не считать охраны, то пятеро. Хотя в последнее время я не знаю, чем они отличаются от платоновских головорезов.

– Ничего, – прошептал Фокин, – с этими-то я управлюсь.

Свиридов вздохнул и, едва удержав вертикальное положение на предательски подвернувшихся ногах, схватился за плечо вздрогнувшей всем телом Ани.

* * *

Свиридову и Фокину хватило получаса, чтобы полностью – насколько это вообще было возможно – привести себя в порядок. Свиридов надел едва ли не самый лучший костюм покойного Коваленко, с Фокиным оказалось сложнее, но он натянул на себя рубашку, джемпер и брюки одного из самых крупных охранников из еще недавно возглавляемой им секьюрити. Одежду из специального служебного гардероба, располагавшегося на первом этаже, принесла та самая пожилая горничная, которая накануне единственная из всех обитателей загородного дома не принимала участия в попойке.

Афанасий и Владимир съели совсем немного, потому что после двухдневного поста было вредно набивать до отказа живот, и после этого, почувствовав, что силы начинают в определенной мере возвращаться к ним, стали совещаться касательно дальнейших действий.

– Ты был прав, Афоня, – сказал Свиридов, – ты был прав, когда говорил, что нам пора уматывать из страны хотя бы на время.

Он взглянул на Аню, которая говорила ему то же самое еще раньше, но не стал напоминать об этом.

– Ты останешься здесь, Анечка, – проговорил он. – Ты не можешь рисковать жизнью, оставаясь с нами.

– А Афиногенов?

– А что Афиногенов? Мы возьмем его с собой в качестве заложника...

– У тебя что, есть какой-то план, Вован? – прервал его Фокин.

– Да. И точкой отсчета для его реализации послужит приезд, вернее, прилет Платонова. Я все-таки надеюсь, что он воспользуется именно вертолетом, – несколько понизив голос, добавил Свиридов. – Афоня, мобилизуй-ка охрану в вестибюле. Если не ошибаюсь, их там двое? Они тебя любят, а если этой любви недостаточно, возьми у них автоматы. Оружие нам будет очень кстати. Возьми мой пистолет.

– А ты?

– Мне нужно сказать два слова Анне Михайловне. Все-таки я еще остаюсь ее личным охранником, – с горькой иронией улыбнулся Свиридов.

Фокин молча принял пистолет и вышел из комнаты.

– И куда же вы намерены направиться? – сдержанно спросила Аня, все более бледнея.

– В Европу. Или в Америку. Или в Австралию. Словом, тем рейсом из Шереметьево-II, какой будет наиболее реален.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать этим, что мы будем угонять самолет.

Молчание последовало за этими просто и без особого выражения произнесенными словами.

– Вот поэтому я и не хочу, чтобы ты была с нами, несмотря на все то, что может ожидать тебя здесь. Тебе не место в компании убийц и террористов. То есть меня и милейшего господина Фокина.

– Ты сошел с ума, – сказала она. – Ты сошел с ума... а я все равно не могу оставаться здесь. Они убьют меня.

– Я не исключаю этого. Но они убьют тебя тем вернее, если ты полетишь с нами. Потому что, если честно, я рассматриваю наши шансы на то, чтобы благополучно скрыться, как очень невысокие.

– А Афиногенов? Ведь он рано или поздно расскажет, как я завела его в подвал.

– Афиногенов ничего не скажет, – спокойно сказал Свиридов, – дело в том, что с людьми случаются такие незадачи, которые в последующих некрологах именуют несчастными случаями. Не исключено, что подобный финал карьеры предначертан и ему.

Аня встала с кресла.

– Я не хочу, – твердо сказала она. – Довольно крови. Довольно. Вы с Афанасием и так наворотили слишком много дел, чтобы суметь их расхлебать. Ты не убьешь Афиногенова.

– Что же с ним делать? Он опасен прежде всего для тебя. Мне на него начхать, как начхать на всех этих милых ребят, кроме одного человека. Их шефа, полковника Платонова.

– Он уже генерал, – со слабой улыбкой на бледных губах поправила Аня. – Ему присвоили новое звание месяц или два назад.

– Вот как? Замечательно. Нужно непременно его поздравить. – Свиридов поднялся с кресла и, проковыляв к Ане, обнял ее и проговорил: – Пора прощаться, Анечка. Ты думаешь, что я не хочу взять тебя с собой? Если бы ты знала, как я... – Слова замерли на его губах, а потом он весело и открыто улыбнулся и закончил: – Я не хочу, чтобы ты умерла. Слышишь шаги? Это возвращается Афанасий. Один. Вероятно, ему пришлось расправиться с охранниками, потому что они слишком боятся Платонова. Тем более, – он покачал головой, – тем более генерала ФСБ Платонова.

Дверь отворилась, и вошел Фокин. В руках он держал автомат Калашникова и «магнум».

– Они отшатнулись от меня, как черт от ладана, – сказал он и усмехнулся, вероятно, вспомнив при этих словах, что еще два месяца назад был священником. – Пришлось применить контрмеры.

– Не насмерть? – уточнил Свиридов и насторожился, потому что в напрягшемся воздухе ему почудился шум вертолетных винтов.

– Нет. Кажется, кто-то летит сюда. Ты слышишь?

– Слышу, – мрачно проговорил Свиридов. – Конечно, слышу.

* * *

Вертолет, на борту которого находился генерал Платонов, пилот, ведущий машину, и один из коллег Петра Дмитриевича приземлился на ровной травяной площадке, подстриженной и обработанной по канонам английского газона. Их встретил бледный и помятый Афиногенов и один из его подчиненных.

Платонов легко выскочил из вертолета и крикнул Афиногенову:

– Что за кислый вид, Дима? Какие-то проблемы?

Из-за шума вращающихся лопастей Афиногенов не расслышал слова Платонова, да и выглядел он так, словно уже готовился услышать трубы архангелов.

– Все в норме? – по американскому анкетному образцу осведомился Платонов, подходя уже вплотную.

– Так точно, – выговорил Афиногенов и повторил: – Все в норме. Пройдем в дом, – проговорил он, а один из охранников поддержал пошатнувшегося майора.

Платонов подозрительно посмотрел на своего подчиненного и втянул носом воздух.

– Пьешь, сволочь? – свистящим злым шепотом проговорил Платонов. – С утра уже пьешь?

Они вошли в вестибюль. В кресле неподвижно лежал охранник, и Платонову сначала показалось, что он точно так же пьян, как и майор Афиногенов. Но, приглядевшись, он увидел темную струйку, пересекавшую висок с пульсирующей на нем голубоватой жилкой.

– Черрт! – рявкнул он и обернулся к Афиногенову, но тот уже куда-то исчез, а вместо него появилась ухмыляющаяся распухшая физиономия Фокина, а за ним – сумрачное лицо Свиридова с саркастически искривленным ртом. В руках первого был «калаш», и его дуло смотрело в лицо Платонову.

В левой руке второго был «магнум», а правую он и вовсе держал за спиной.

– Вот так, товарищ генерал. Иногда и вы допускаете ошибки. Кстати, мои поздравления с очередным честно заслуженным вами званием. Помнится, вы оставили государственную службу и занялись бизнесом. И вот теперь стоит отметить, что вы очень удачно вернулись к вашему истинному призванию.

– Как вам это удалось? – подавив первый всплеск удивления с быстротой и безжалостностью истинного профессионала, спросил Платонов, не двигаясь с места.

– Очень просто, – сказал Владимир, – вы недобросовестно относитесь к процессу сооружения кирпичной кладки. И мы с Афанасием...

– Все гораздо проще, – прозвучал голос Ани, вышедшей из-за огромной кадки с рододендроном. – Это я помогла им выбраться из того склепа...

– Аня! – крикнул Свиридов.

– ...это я два дня поила вашу братию, чтобы наконец получить информацию о том, где вы похоронили моих старых друзей.

– Аня!!

– И это я оглушила Афиногенова, чтобы потом...

– Да замолчи же! – воскликнул Свиридов, хватая ее за руку и грубо дергая к себе. – Что ты делаешь?!

– Не ори на меня, – строго сказала она, – и не выдирай мне руку. Ты же не хотел брать меня... вот я и сожгла все мосты.

– Зачем? Ты сошла с ума?

Она пожала плечами и перевела взгляд на Платонова.

– Скажите хоть вы ему, Петр Дмитриевич. Я знаю, что к вашему мнению он всегда прислушивается, несмотря на то что, быть может, через несколько минут один из вас убьет другого. Скажите... зачем я так поступаю? И есть ли смысл в моих поступках, если рано или поздно вы все равно прикажете устроить мне милую и добрую смерть?

Платонов улыбнулся.

– Она права, Свиридов, – проговорил он. – Ну что, Анна Михайловна, пройдем в вертолет. Так, что ли, вы хотели поступить, ребята?

* * *

В вертолет сели четверо – Платонов, Фокин, Свиридов и Аня. Ничего не понимающий пилот получил хороший тычок автоматным дулом в спину и настоятельный совет, что неплохо было бы в ближайшую минуту поднять вертолет в воздух и направиться к Москве.

Никто не посмел предпринять что-либо в отношении террористов, потому что в руках этой страшной парочки, сумевшей вырваться даже из каменных объятий смерти, был сам генерал Платонов, один из самых влиятельных людей в Центральном аппарате ФСБ.

Никто.

Застрекотали винты, вертолет легко оторвался от земли и взял курс на Москву.

– И ты думаешь, Свиридов, что сумеешь осуществить свой план? – спокойно проговорил Платонов. – Ты рассчитываешь на то, что...

– Я ни на что уже не рассчитываю, – холодно ответил Влад. – А вот на что рассчитываете вы, когда говорите мне все это?

– Я еще только просчитываю варианты, – спокойно ответил Платонов.

Свиридов отвернулся от Платонова и посмотрел на Аню. Она сидела совершенно неподвижно, с неожиданно светлым и счастливым лицом, и только нервно подергивался уголок рта. Почувствовав его взгляд, она подняла глаза и устало улыбнулась. Да, в самом деле, она была совершенно права – нельзя было поступить иначе.

– Ну что? – спросила она. – Я знаю, что ты скажешь. Что нас убьют, да? Что ты и Афанасий уже исчерпали лимит терпения божеского и человеческого? Все это я уже слышала. Ничего забавного.

– Это кто это нас убьет, хотел бы я посмотреть? – откликнулся сидящий у самого входного люка Афанасий. – Лично я уже сегодня умирал... это на завтрак... и я не желаю, чтобы у меня в день было больше смертей, чем приемов пищи.

Владимир, усмехнувшись, покосился на генерала Платонова.

– Иногда я вам просто завидую, – неожиданно сказал тот. – Особенно тебе, Свиридов. У тебя есть такой друг и такая любимая женщина, что просто удивительно, как ты до сих пор еще жив.

При словах «любимая женщина» Владимир печально усмехнулся и отвернулся к стене. В самом деле, Платонов прав. Он еще не успел задуматься над сегодняшними поступками Ани, череда стремительно сменяющих друг друга событий просто не оставляла такой возможности.

А ведь стоило задуматься.

– Кстати, – снова заговорил Платонов, – я получил поздравления по поводу генеральского звания, но ведь я был произведен в генералы уже достаточно давно, между тем как есть повод поздравить одного из нас с юбилеем, который приходится на сегодня.

– Это кто же? – встрял Фокин.

– Свиридову сегодня тридцать три года. Я не ошибаюсь, дорогой именинник?

– Разве сегодня тридцатое сентября? – спросил Владимир.

– Тридцатое сентября. Я хорошо помню твои анкетные данные еще по «Капелле», так что ошибка исключена. Мои поздравления, – с блуждающей саркастической улыбкой проговорил Платонов. – Очень жаль, что на такой день приходятся не самые лучшие события в твоей жизни.

– День еще не кончился, – серьезно произнес Свиридов, – откуда знать даже вам, как он может завершиться.

– Лично я предпочел бы завершить его распитием алкогольных напитков где-нибудь в Мельбурне или Токио, – заявил Фокин.

– Хорошая мысль. Только что-то далековато.

– Не дальше, чем ад! – с великолепным апломбом брякнул Афанасий.

«Полковник» Платонов пристально посмотрел на него, но ничего не сказал. Потом пододвинулся к нему ближе. Фокин насупился и подозрительно посмотрел на своего бывшего шефа.

– Возможно, нам придется упомянуть тебя в числе заложников, – говорил тем временем Свиридов, не глядя на Аню, зато самым пристальным образом рассматривая окрестности – уже в непосредственной близости от Москвы. – Платонов – это, конечно, уже неплохо, но для солидности нужен еще один ценный человек.

– Хорошо, что хоть так меня ценишь, – иронично усмехнулась Аня, – а то я уж было подумала, что гожусь только для демонтажа краснокирпичных кладок.

В ее слова ворвался трубный звук, который в первую секунду можно было принять за неполадки в двигателе. На самом же деле Фокин, измученный наложившимися друг на друга приключениями, безумствами и мытарствами последних дней, захрапел, уткнувшись головой едва ли не в плечо Платонова.

Свиридов не обратил на это никакого внимания. Что толку... все равно через несколько минут придется его будить, потому как настанет самая ответственная и рисковая для исполнения часть его плана.

– У меня предчувствие, – сказала Аня, – что все будет хорошо и мы...

Холодный порывистый ветер ворвался в вертолет, как группа захвата ОМОНа врывается на квартиру к преступному авторитету. Свиридов так и подскочил на месте и похолодел, но не потому, что его прихватило леденящим током воздуха.

Нет, просто он увидел, как Платонов, воспользовавшийся сном Фокина, разговором Ани и Владимира, а также тем обстоятельством, что они пролетали по фарватеру Москвы-реки, молниеносным движением распахнул люк и уже пружинисто согнул ноги, чтобы сделать роковой для них прыжок в реку, находившуюся в семидесяти метрах под ними. Свиридову уже было поздно что-либо предпринимать, потому как момент был бездарно упущен.

Но тут в пространстве между Владимиром и Платоновым молниеносно возникла огромная фигура. Вероятно, потоки свежего ветра благотворно воздействовали на сонливость Фокина, улетучив ее, и, приоткрыв глаза, Афанасий мгновенно среагировал на опасную выходку своего бывшего начальника.

Он вцепился ему в плечи и легко, словно бы играючи, повалил его на пол, но не очень удачно, так что голова и плечи генерала оказались уже за пределами салона вертолета и зависли над провалом в бегущие внизу волны Москвы-реки, а сам Фокин рискованно болтался в плохо зафиксированном положении, высунувшись из вертолета едва ли не наполовину.

Свиридов рванулся на помощь к своему другу, но в этот момент вертолет рвануло, Свиридов едва удержался на ногах, а Фокин с Платоновым скорее по инерции, нежели по какому-то злому умыслу, вывалились из вертолета...

– Афо-о-о-оня-а-а-а!!

...и полетели вниз, туда, где плескались свинцовые воды сентябрьской реки и из промозглого осеннего тумана выступала громада одного из мостов.

Платонов и Фокин падали именно на него.

– Афо-о-оня!!!

Вопль ужаса и безысходного, обвального потрясения, вырвавшийся из груди Свиридова, заглушил даже шум вертолетных винтов. Он повис в рамке настежь открытого люка и не отрывал оцепеневшего стеклянного взгляда от двух парящих в воздухе фигурок, окоченелой хваткой мертвецов вцепившихся друг в друга.

Казалось, их падение длилось целую вечность, но вот их перевернуло в воздухе, и кто-то – Владимир молил бога, чтобы это был не Афанасий, – кто-то ударился прямо о перила моста, сложившись, словно безвольная плюшевая игрушка, а потом оба, оглушенные этим соприкосновением с мостом – и кто-то смертельно, – соскользнули дальше и, подняв тучу брызг, упали в свинцово-серую воду.

– Господи...

– Вниз! – крикнула Аня и толкнула пилота в спину. – Вниз, сволочь мусорская! К мосту!!

Вертолет нырнул вниз и стремительно пошел на снижение. Через минуту он уже завис над тем местом, куда упали Платонов и Фокин, и Свиридов пытался высмотреть в волнах того, кого он до сих пор не мог представить себе мертвым...

На мосту уже собралась кучка любопытных, несколько проезжавших мимо катеров сбавили скорость и теперь нарезали круги возле рокового пятачка воды, где все-таки нашли свое последнее пристанище ученик и учитель, ставшие непримиримыми врагами...

– Неужели это все? – беспомощно спросил Владимир и посмотрел на Аню, словно она чем-то могла помочь. Она уже один раз спасла Фокину жизнь, но нельзя же спасать человека от смерти два раза в день, как сказал бы сам Афанасий...

Она ничего не сказала, только закусила дрожащие пепельно-серые от холода и потрясения губы.

– Больше нас тут ничто не держит, – чужим деревянным голосом выговорил Свиридов, – высади нас на мосту, брат.

Пилот вздрогнул, словно с куда большей вероятностью ожидал пулю в спину, чем этого простого слова – «брат».

– Я должен увидеть то место на перилах, о которое ударился кто-то из них, – пробормотал Свиридов. – Я почувствую, чья кровь на этом мосту. Почувствую...

– Но на что рассчитывал Платонов, когда собирался прыгать с вертолета? – тихо спросила Аня.

– Уйти от нас, что же еще. Вот и ушел... правда, не так, как хотел. Но если бы он прыгнул один, он бы выплыл, непременно выплыл. – Свиридов провел ладонью по лицу и глухо добавил: – Точно так же, как выплыл бы Афанасий. Если был бы один.

* * *

Он спрыгнул на асфальт, помог сойти Ане и махнул рукой пилоту: улетай. Теперь уже все равно. Нет ни Платонова, которым они могли прикрываться, как щитом – и в прямом, и в переносном смысле этого слова, – ни Афанасия, без которого сразу помутнел и подернулся гибельным туманом чужой и нелепый мир.

Владимир полностью отдавал себе отчет в том, что, не будь рядом Ани, его реакция на происходящее могла бы стать абсолютно неадекватной. Он мог расстрелять в упор вертолет с ни в чем не повинным пилотом, а если бы кто из собравшихся на мосту осмелился возмутиться и вызвать милицию... Кто знает, может, их постигла бы та же судьба.

Свиридов ощупал перила, мокрые от слабого дождичка, и тут же его пальцы окрасились алым. Кровь. Совсем свежая, совсем живая еще кровь.

Он поднял к глазам растопыренную пятерню и попытался сглотнуть, но в горле безнадежно застрял сухой хриплый ком, который душил Свиридова и не давал ни вздохнуть, ни сказать хотя бы слово.

И вдруг резким движением он разорвал словно бы стянувший смертоносной удавкой горло воротник рубашки и, сжав холодную руку Ани, медленно побрел по мосту, уже не представляя, куда и зачем он идет, и сдавленно бормоча под нос:

– Нет нужды добиваться иного... я так счастлив, ты только скажи мне... что ты будешь со мной и что снова завтра утром мы будем чужими...

– Ты что? – Аня схватила его за плечо и пристально посмотрела в наполненные тоской глаза. – Ты что?

Он засмеялся глухим смехом приговоренного к смерти и произнес, бессмысленно глядя на нее в упор:

– Не покажется горько и странно уходить от объятий упруго... пить холодную воду из крана... и уже не смотреть друг на друга.

А потом повернулся и, увлекая ее за собой, легко побежал по мосту, словно не было никакой огнестрельной раны бедра. Или концентрация боли – физической и душевной – достигла столь высокой отметки, что Владимир уже отказывался воспринимать ее.

«Пить холодную воду из крана... Наверно, Пастернак», – отчетливо прозвучало в мозгу молодой женщины.

Эпилог

«– Сегодня в Мельбурнском аэропорту приземлился самолет, накануне захваченный террористами. Напомним, что этот самолет следовал рейсом Москва – Нью-Йорк, но террористы потребовали изменения курса с тем, чтобы доставить их в Австралию. На борту самолета находились сто двадцать пассажиров. После переговоров сто из них были освобождены террористами, которых, как вы знаете из предыдущих выпусков новостей, двое. В переговорах террористов и администрации аэропорта помимо австралийской полиции участвовали и представители ФСБ.

Присутствие в аэропорту российских спецслужб неудивительно. Напомним, что накануне двое киллеров, которые, по данным Федеральной службы безопасности, выполнили заказ на убийство известного нефтемагната Зиновия Рябинина и вице-президента концерна «Сибирь-Трансойл» Сергея Коваленко, захватили вертолет с генералом ФСБ Платоновым и Анной Коваленко, вдовой покойного вице-президента «Сибирь-Трансойла». Вскоре после захвата один из преступников, Афанасий Фокин, и генерал Платонов погибли, упав в Москву-реку с высоты приблизительно сто метров.

Оставшиеся в живых Владимир Свиридов и Анна Коваленко, оказавшаяся в сговоре с преступниками, захватили самолет, который сегодня приземлился в Мельбурнском аэропорту.

Переговоры продолжаются».

«– В аэропорту Мельбурна успешно проведена операция по захвату террористов, захвативших самолет компании „Аэрофлот“, следовавший курсом Москва – Нью-Йорк. В операции участвовали двадцать бойцов спецназа ФСБ Российской Федерации. Операция прошла успешно, никто из пассажиров, членов экипажа и участников операции по захвату не пострадал. К сожалению, террористов взять живыми не удалось. Они оказали серьезное вооруженное сопротивление, и бойцы спецназа были вынуждены открыть огонь на поражение.

Как говорилось ранее, личность преступников установлена. Это Свиридов Владимир Антонович, 1966 года рождения, находящийся в федеральном розыске за ряд заказных убийств, и Коваленко Анна Михайловна, 1976 года рождения, жена убитого два дня назад вице-президента концерна «Сибирь-Трансойл» Сергея Коваленко.

Сейчас отрабатывается версия о причастности Анны Коваленко к этому преступлению».


– Не-на-ви-жу! – заорал хриплым басом человек, сидевший перед телевизором последние сутки и буквально не отлипавший от экрана из боязни пропустить какое-либо важное сообщение. – Все п...ят, скоты! Не мог... ну не мог Володька так глупо подставиться под их пули, да еще так, что никто из них не пострадал. Он бы половину этих уродов, как щенков... Нет!!

– Успокойся, Афанасий, – сказал высокий парень лет двадцати трех – двадцати четырех, лицом, фигурой и манерой двигаться сильно напоминавший Свиридова, – ради бога. Я не знаю, зачем все это, но если Владимир погиб, то... я не знаю, какой смысл...

Он сел на диван рядом с забинтованным и израненным Фокиным, перед которым уже стояли две опорожненные бутылки водки, и хлопнул его по плечу.

– Налей мне стакан, старина, – выговорил он и тут же осекся, словно наконец вступило в голову осознание непоправимого. Тяжелой, невосполнимой потери. Того, во что он так долго не мог и не хотел верить.

– Сейчас, Илюшка, – пробормотал Фокин, трясущимися руками открывая новую бутылку и плеская водку мимо стакана. – Погоди... сейчас...

– За день рождения моего брата, – тяжело выговорил Илья.

– Лучше бы я утонул, – четко сказал Фокин и, не чокаясь, выпил свою порцию. – Лучше бы... да что там говорить! Господи! И Аня с ним. Ее-то за что, боже мой?

Илья выпил сначала один, потом второй стакан, а затем лег на диван лицом вниз и долго лежал так, лишь изредка вздрагивая всем телом...

Часть II.

Двумя именами меньше

Пролог

Взрыв в аэропорту

– Что же делать, Володя?

Свиридов обернулся. Перед ним, бледная и растрепанная, стояла она, лучшая женщина в его жизни. Его Аня. Ее тонкие пальцы конвульсивным объятием легли на рукоять пистолета, который был направлен на несколько десятков перепуганных, жмущихся в креслах авиасалона людей. Слепые, пепельно-серые лица, загнанный в одну точку взгляд – словно эти люди уже свыклись с тем, что им не жить на этой земле, и если они и коснутся ее вместе с этим – угнанным – авиалайнером, то только для того, чтобы превратиться в груду дымящихся дюралюминиевых лохмотьев с редкими кляксами человеческой крови.

– Что же делать? – повторила она. – Я не знаю, как быть дальше... только что на моих глазах умер старик... у него не выдержало сердце. Я не знаю... может, это будет малодушием – отступать после того, что нам удалось... но только такой ценой вырывать собственную свободу... не знаю... – Ее голос пресекся, и она полуприкрыла глаза, словно пытаясь всего этого не видеть, но одновременно сознавая, что это невозможно.

Свиридов покачал головой.

– Но...

– Наверно, ты был прав, – быстро перебила она его, – наверно, ты был прав, когда говорил, что мне лучше было остаться там, в Москве. Конечно, мне рано или поздно устроили бы милосердный конец люди генерала Платонова... но, быть может, так и должно быть. Просто...

На этот раз перебил Свиридов:

– Ты не должна так говорить, Анечка! Ты не должна. Все идет так, как я и рассчитывал. Да, это тяжело, но мы сами выбрали... мы волки, понимаешь ты это! Идет облава! Конечно, это вовсе не значит, что мы из-за этого... что не будем ставить и в грош жизнь этих людей... но этот старик... Сама подумай, быть может, сын или внук этого старика сейчас вставляет в автомат полную обойму, чтобы всадить эти пули в... тебя и меня! – И Свиридов резким движением опрокинул обратно в кресло толстого мужчину с совершенно ошалевшим лицом, который, видя, что террористы поглощены очень важным разговором, попытался было вцепиться в плечи Свиридова.

– По-хорошему я должен был пристрелить этого человека, как бешеного пса, – продолжал Владимир, искоса глядя через плечо на потерявшего сознание пассажира, – и несколько лет назад, когда я еще был офицером «Капеллы», я так бы и поступил. Теперь я изменился. Но все равно... дороги назад заказаны... мы будем просить политического убежища в Австралии.

– А если нас выдадут российским властям?

– Надо договариваться таким образом, чтобы вероятность этого была минимальна, – медленно проговорил Влад.

Аня бросила на него быстрый тревожный взгляд.

– Как же это?

– Нам осталось совсем немного, чтобы узнать это, – отозвался Свиридов. – Полтора часа... до Мельбурнского аэропорта.

* * *

Из сообщения информационных агентств тридцатого сентября:

«– Сегодня в Мельбурнском аэропорту приземлился самолет, накануне захваченный террористами. Напомним, что этот самолет следовал рейсом Москва – Нью-Йорк, но террористы потребовали изменения курса с тем, чтобы доставить их в Австралию. В Дакке, столице Народной Республики Бангладеш, самолет был дозаправлен с тем, чтобы продолжить путь до Мельбурна.

На борту самолета находились сто двадцать пассажиров. После переговоров с мельбурнскими властями сто из них были освобождены террористами, которых, как вы знаете из предыдущих выпусков новостей, двое. В переговорах террористов и администрации аэропорта помимо австралийской полиции участвовали и представители ФСБ.

Компетентные источники утверждают, что представители российских спецслужб не исключают силового решения проблемы, потому что террористы чрезвычайно опасны и могут пойти на срыв любых договоренностей.

Присутствие в аэропорту российских спецслужб понятно. Напомним, что накануне двое киллеров, которые, по данным Федеральной службы безопасности, выполнили заказ на убийство известного нефтемагната Зиновия Рябинина и вице-президента концерна «Сибирь-Трансойл» Сергея Коваленко, захватили вертолет с одним из руководителей аппарата ФСБ генералом Петром Платоновым и Анной Коваленко, вдовой покойного вице-президента «Сибирь-Трансойла».

Вскоре после захвата один из преступников, Афанасий Фокин, и генерал Платонов погибли в результате возникшей на борту вертолета схватки, упав в Москву-реку с высоты приблизительно сто метров.

Тела погибших пока не обнаружены.

Владимир Свиридов и Анна Коваленко, оказавшаяся в сговоре с преступниками, захватили самолет, который сегодня приземлился в Мельбурнском аэропорту.

Переговоры продолжаются».

* * *

– И вы думаете, что он отпустит этих заложников? – холодно спросил человек в форме подполковника ФСБ. Спросил по-английски, потому как этот вопрос был адресован коменданту Мельбурнского аэропорта.

– Но ведь отпустили же они первую сотню.

– Это еще ничего не значит.

– Господин подполковник, – проговорил комендант аэропорта, – если бы вы были в Москве, ваши слова, несомненно, имели куда больший вес. Но мы на территории Австралии, и потому не трудитесь чрезмерно усердствовать в подаче советов.

Подполковник покачал головой и обратил свой взгляд на неподвижно стоящий в ста метрах от них самолет, оцепленный австралийской полицией. К выходному люку авиалайнера уже подъехал спусковой трап, но, несмотря на то что это произошло вот уже десять минут назад, трап был пуст: ни один человек не выглянул наружу и тем более не попытался спуститься по ступенькам.

– Господин комендант, – подбежал к коменданту один из полицейских, – террорист заявил майору Данкану, что хочет говорить с русским специалистом.

Подполковник ФСБ с удовлетворением кивнул.

– Я же говорил, – произнес он, – что без нас не обойдется.

Эти слова были сказаны по-русски, так что не вызвали раздражения коменданта Мельбурнского аэропорта. Тем более что у него застрекотал «мобильник», и, судя по тому, как почтительно вытянулось его и без того длинное лицо с лошадиной британской челюстью, звонил кто-то шибко высокопоставленный. Возможно, из руководства страны.

– Подполковник Федеральной службы безопасности России Книгин слушает, – тем временем сочно отчеканил в трубку российский контрразведчик, подбоченившись перед множеством видеокамер.

– Книгин? – раздался спокойный голос Свиридова. – Вот и хорошо, а то мне надоело втолковывать этим болванам по-английски, что российские спецслужбы не имеют права действовать на территории Австралии. В общем, так, товарищ подполковник... конечно, в противотеррористической акции на мне можно заработать неплохое повышение по службе и прочее. Но я не рекомендую вам участвовать в операции передачи заложников мельбурнским властям. Сейчас я потребую этого от австралийцев, но прежде мне хотелось сказать вам, что сработали вы довольно оперативно. Я не ожидал, что вы сумеете за мной угнаться так... стремительно, – в голосе Влада прозвучала ирония.

– Я хотел передать вам, Свиридов, предложения моего руководства. Лично. Пропустите меня в самолет. Возможно, после этого нашу проблему можно будет уладить.

Молчание. Потом отдаленный женский голос и – ответ Свиридова:

– Только без фокусов, господин Книгин.

* * *

«– В аэропорту Мельбурна успешно проведена операция по освобождению от террористов угнанного ими самолета компании „Аэрофлот“, следовавшего курсом Москва – Нью-Йорк. В операции участвовали двадцать бойцов спецназа ФСБ Российской Федерации. Операция прошла успешно, никто из пассажиров, членов экипажа и спецназовцев не пострадал.

Перед началом операции командир спецназа подполковник Книгин по требованию террористов поднялся в самолет и изложил требования российского руководства. Они были отвергнуты. После того как подполковник Книгин покинул салон авиалайнера и отдал приказ своим бойцам выполнять поставленную перед ними задачу, в салоне самолета прозвучал взрыв. Причины его выясняются.

После взрыва стало очевидно, что террористы потеряли контроль над ситуацией. Из самолета по трапу хлынули перепуганные люди – те, кто уцелел после взрыва. Напомним, что в самолете оставались двадцать пассажиров. Один из них, пожилой мужчина, умер от инфаркта еще до прибытия в аэропорт и до освобождения ста пассажиров. Кроме того, на борту самолета находилось четыре пилота и стюардесса.

От взрыва погибли пятеро пассажиров и стюардесса.

Сразу же после этого началась операция «Захват», в которой принял участие российский спецназ.

К сожалению, террористов взять живыми не удалось. Они оказали серьезное вооруженное сопротивление, и бойцы спецназа были вынуждены открыть огонь на поражение.

Личности преступников установлены. Это Свиридов Владимир Антонович, 1966 года рождения, находящийся в федеральном розыске за ряд заказных убийств, и Коваленко Анна Михайловна, 1976 года рождения, жена убитого два дня назад вице-президента концерна «Сибирь-Трансойл» Сергея Коваленко».

Глава 1

Старый враг

– Не-на-ви-жу! – хриплым басом рявкнул Фокин, сидевший перед телевизором последние сутки и буквально не отлипавший от экрана из боязни пропустить какое-либо важное сообщение о судьбе его друзей, выбравших такой страшный и опасный путь вырваться из собственной страны. – Не мог... не мог Вовка глупо подставиться под их ментовские пули, да еще так, что никто из них не пострадал. Он бы половину этих уродов положил!

Он повернулся к высокому парню лет двадцати трех, лицом, фигурой и манерой двигаться сильно напоминавшему Владимира Свиридова, и пробормотал:

– И еще этот взрыв. Сразу после этого подполковника... с-суки!! Это наверняка подстроено... ну зачем... зачем Володька пустил его в самолет... наверняка это провокация... он оставил в салоне взрывчатку, этот урод из ФСБ!

– Ну успокойся ты, – проговорил Илья Свиридов, – ради бога. Я не знаю, но если Влад погиб, то... я не знаю, какой смысл...

Он присел на диван рядом с забинтованным и израненным Фокиным, перед которым уже стояли две опорожненные бутылки водки, и хлопнул его по плечу.

– А может, все это брехня? – с жаром выдохнул Афанасий, держа руку на собственном горле. – Может... ведь сказали же они, что я погиб после падения с этого самого вертолета... а я же жив? А, Илюха? Жив, а?

– Жив, – отозвался тот и ткнулся лбом в смятую подушку...

* * *

...Утро этого дня выдалось свежим и погожим. На дымный пылающий лик солнца, которое добросовестно отнеслось к своим обязанностям и оттого немилосердно жарило с семи часов, то и дело набегали легкие облачка и тучки, наводя приятную прохладу. Легкий ветерок обрывал с веток деревьев капли ночного дождя.

Из огромного белого здания Мельбурнского аэропорта вышел высокий статный мужчина в легком кремовом костюме, стильных солнечных очках и с небольшим черным чемоданчиком в правой руке. По всей видимости, ему стало жарко, потому сразу же после того, как он покинул прохладное помещение зала ожидания, напичканное кондиционерами, он снял пиджак и перекинул его через плечо. Огляделся по сторонам и направился к самолету, стоящему на третьей взлетной полосе.

Авиалайнер через несколько минут должен был лететь в Москву.

...Расположившись в удобном кресле, он снял солнечные очки и, вынув из кармана пиджака зеркальце, внимательно посмотрел в него и тронул пальцем еле заметные шрамы возле переносицы и на подбородке. Потом прищурил темно-серые глаза и, скривив угол рта, положил зеркальце обратно в карман.

Эти шрамы остались после взрыва, прозвучавшего в этом аэропорту два месяца назад.

На этой же самой взлетной полосе.

Многое из того, что случилось за эти два месяца, не отложилось в памяти Владимира Свиридова – а это был именно он.

И теперь вместо полноценной картины его жизни на протяжении последних двух месяцев (это можно назвать скорее полубессознательным существованием) в его голове крутилась какая-то разрозненная пестрая мозаика из смутных воспоминаний, обрывков фраз, калейдоскопа склонившихся над ним полуразмытых лиц, на которых застыло слепое, жестокое недоумение – словно вследствие того обстоятельства, что он, Свиридов, все еще жив.

...Когда он открыл глаза, то никак не мог понять, где он и что вообще могло произойти, что он, Влад Свиридов, валяется на кровати, чувствуя в себе сил не больше, чем в разбитом параличом дряхлом старике.

– Где я? – с третьей попытки удалось выдавить ему.

– Там же, где и я.

Он повернул голову на подушке и вгляделся в зависшее над ним спокойное широкое лицо совершенно без признаков растительности, непринужденно переходящее в абсолютно лысый же череп.

– Как самочувствие, герой? – добродушно спросил лысый. По всей видимости, это был врач.

– Где я? – повторил Влад.

– Трудно сказать, – словоохотливо откликнулся лысый. – До того, как ты задал этот вопрос, ты был в коме. Теперь, очевидно, в сознании. А вообще ты, конечно, в клинике.

– В каком городе?

– А, вот ты о чем? А какая тебе разница? Что Россия, что Австралия – тебе пока все едино. Вот встанешь на ноги, тогда и посмотрим, где ты.

– Что с Аней? – пробормотал Влад.

– С Аней?

– Да... молодой женщиной, которая... она была со мной... когда меня...

– Вот уж не знаю, что за Аня и что с ней такое, – искренне ответил лысый. – Тебя привезли сюда без всяких Ань, зато с такими огнестрельными ранениями, что я думал – кранты тебе. Правда, от таких лекарств, которыми тут тебя пичкали, и мертвый встанет. А ты, брат, конечно, крепкий парень – всего неделю провалялся. Если то, что я краем уха о тебе слышал, правда, через месяц так поправишься, что будешь в одиночку штурмовать Грозный.

– Грозный? – пролепетал Свиридов.

– Да это я так... фигурально. Ладно, отдыхай... террорист.

...Следующий обрывок воспоминания связан с визитом в палату, где лежал уже довольно хорошо чувствующий себя Свиридов, какого-то средних лет усатого мужчины с острым ястребиным носом и холодно поблескивающими светло-серыми глазами. Это лицо показалось Владу смутно знакомым, и тут же перед глазами выплыла короткая беззвучная вспышка, еще недавно так гибельно сплющившая и завертевшая его, Свиридова, как в роторе турбины.

...Да, этот усатый, с острым хищным носом и почти неуловимо косящими глазами – это он, подполковник Книгин. Это он устроил взрыв в салоне самолета, приведший к таким гибельным последствиям.

...Каким же последствиям?

И что с Аней?

– Как самочувствие? – спросил Книгин.

– Хреново, – коротко ответил Влад. – Болит все. Хотя обезболивающее, судя по всему, мне тут колют лошадиными дозами.

– Есть претензии к медикам? – с нажимом спросил человек с ястребиным носом.

– Ужасные, – отозвался Свиридов и приподнялся на подушке. – Ни одной приличной медсестры. В смысле приличной как женщина. А медбраты меня не устраивают – в детстве мне сделали прививку от педерастии.

– Шутить изволите? – невозмутимо сказал подполковник и сел на стул рядом с кроватью Владимира.

– А что мне еще остается? – усмехнулся Свиридов. – Где нахожусь – не знаю, зачем меня лечат, вместо того чтобы пристрелить как собаку или отправить в нормальный вонючий СИЗО – тоже не пойму. На тюремную больницу явно не похоже... разве что на австралийскую больницу, а не на отечественную. Может, хоть вы скажете, где я нахожусь? И где Анна Михайловна?

– Меня зовут Игорь Анатольевич, – представился усатый. – Подполковник Книгин... вы должны помнить меня по аэропорту.

– Да уж помню, – буркнул Влад.

– У меня к вам есть очень важный как для вас, так и для нас разговор.

– Для кого это – для нас? – переспросил Влад. – ФСБ... или все-таки как?

– Да нет, – ответил тот, – ближе. Я вовсе не ФСБ. Просто исполнял функции ФСБ, благо получил предписание из Москвы. Вообще я работаю в резидентуре по здешнему региону. Океания, знаете ли.

– А-а-а... – протянул Свиридов. – Понятно.

– Ваше старое ведомство, Владимир Антонович. ГРУ. В котором, если мне не изменяет память, вы состояли с восемьдесят восьмого по девяносто третий годы. Вплоть до расформирования спецотдела «Капелла».

– И зачем же я понадобился родной разведке, кроме как не для того, чтобы пустить в расход как киллера и злостного, чуть ли не международного террориста?

– Все не так однозначно, Владимир Антонович, – сказал усатый. – Такими специалистами, как вы, не разбрасываются. Хотя для специалиста вы слишком много говорите.

– Обычно я говорю куда меньше, – не замедлил отпарировать Влад, – но сейчас, судя по всему, я отхожу от наркоза... вероятно, меня чинили после взрыва. То-то у меня дико болит лицо и шея. А если вы когда-нибудь кайфовали после операции, когда вас медленно отпускают зверские дозы разнокалиберных морфинов, то должны знать, что в этом состоянии язык – что помело. Да... кстати! Откуда вообще взялся этот взрыв? Не иначе это вы оставили взрывное устройство?

– Совершенно верно, – ответил Книгин. – Я очень удивился тому, что вы не заметили, как я оставил баночку из-под «пепси» с вмонтированнной в нее израильской пластиковой взрывчаткой. Вам меньше надо общаться с расстроенными дамами вроде вашей Ани. Такой специалист, как вы, не должен размениваться на их умиротворение в такой важный момент.

– Все понятно. Я совершенно не учел, что вам все равно, какая цена заплачена за вашу спасительную провокацию. Взрыв произошел по вине террориста, и дело с концом. Специалист... вообще... откуда вам знать, какой я специалист? – повел головой Свиридов. – Наш отдел был засекречен, в живых остались единицы из тех, кто там работал или просто знал о нем, да и работали мы автономно...

– Не надо думать, что со смертью бывшего руководителя «Капеллы» полковника Платонова исчез последний источник информации об этом отделе, – мягко прервал его Игорь Анатольевич. – Мы располагаем вашим досье, Владимир Антонович, и в нем содержится более чем подробная информация о вашей деятельности за последние годы.

– И последние пять? – насмешливо осведомился Влад.

– Кое-что есть.

Свиридов прикрыл веками глаза, в которых возникла тяжелая давящая боль: вероятно, они еще не привыкли к дневному свету. Потом слабо пошевелился и сказал:

– Мне не о чем с вами разговаривать. Прежде чем вы не сообщите мне, где я и что сейчас с Аней... с Анной Михайловной... я ни о чем с вами говорить не собираюсь.

– Не надо так горячиться, Владимир Антонович, – вкрадчиво проговорил разведчик. – Вы находитесь в мельбурнской частной клинике, принадлежащей сотруднику нашего ведомства. Австралийские власти выдали вас России, и номинально вы уже репатриированы в Москву. В виде трупа. Так что, можно сказать, вас уже нет. Равно как нет и Анны Михайловны, вашей спутницы.

Свиридов открыл глаза, и пепельно-серые пятна смертельной бледности проступили на его и без того изжелта-бледном лице, а четкий болезненно-восковой профиль еще больше заострился.

– Она... вы... она умерла?

– Я же сказал, что ее нет точно так же, как нет вас. И вы можете с честью выпутаться из всей этой скверной истории и сохранить жизнь себе и ей.

Несмотря на то что резкая боль в груди мгновенно пронизала все тело, Влад приподнялся на одном локте и глянул прямо в лицо своему загадочному собеседнику, который с довольно-таки неприятной усмешкой уперся в него холодными, металлически поблескивающими маленькими глазами.

– Вы меня что... шантажируете? – проговорил он. – Прикончить сразу было так сложно?

– По всей видимости, вы еще не готовы для этого разговора, – сухо констатировал разведчик. – Хорошо... увидимся через неделю. Я думаю, ваше состояние существенно улучшится и мы сможем повести деловую, конструктивную, как любят выражаться наши дражайшие политики, беседу.

Он действительно пришел через неделю. Это произошло в тот самый момент, когда Свиридов сидел на кровати и рассматривал в зеркало свое лицо. На котором почти не осталось последствий взрыва.

– Я вижу, вы уже почувствовали себя другим человеком, – с претензией на тонкую ироничную двусмысленность произнес Игорь Анатольевич. – Хотя и раньше вы были видным мужчиной, но теперь – прямо голливудская суперзвезда. Мои поздравления, Владимир Антонович. С вами поработал выдающийся специалист. Вас хотели вообще перекроить на новый лад, но потом мы сочли, что серьезная пластическая операция – это перебор. Это просто излишне. Особенно если учитывать ваши актерские способности, при помощи которых вы способны перевоплотиться в кого угодно. Так что вам сделали восстановительные процедуры... ну там подтянули кожу, подкорректировали... что-то там с рубцами... я не разбираюсь. Я вот тоже все хотел подправить себе нос и подбородок, да не дело это... чтобы сотрудники внешней разведки лепили себя заново, как какие-то фотомодели.

– Зачем все это? – холодно спросил Влад.

– Ну... не думаю, что австралийские власти будут в восторге, если узнают, что человек, чьей выдачи мы так долго и настойчиво требовали, до сих пор пребывает на территории их страны и более того – по всей видимости, будет готовиться для какой-то очередной и в высшей степени подозрительной операции. Не пластической, а диверсионной.

– Если вы думаете, что мне стало хоть на йоту яснее, какого черта вы тут химичите, то жестоко заблуждаетесь, – сказал Свиридов.

– Вот затем, чтобы объяснить это, я и пришел сюда, – сказал тот. – По поручению людей, которые не хотят нецелесообразно обращаться с ценным человеком, волею судьбы попавшим в сложные обстоятельства.

– Одним словом, вы хотите мне предложить работать на вас, а за это мне всемилостивейше будет сохранена жизнь, – откомментировал Влад. Он приподнялся еще выше и добавил: – Ну... излагайте, зачем явились. Может, это меня позабавит.

– Не думаю, – проговорил разведчик. – В том, что я вам изложу, забавного чрезвычайно мало. Я от лица своего руководства предлагаю вам обмен: две жизни за одну. Две жизни – ваша и жизнь Анны Михайловны Коваленко, которая, кажется, дорога вам больше собственной. За жизнь одного человека.

– Я больше не государственный киллер, – сухо ответил Свиридов. – Если вы действительно прочитали в вашем пресловутом досье всю мою жизнь, то должны знать это не хуже, чем я сам.

– И даже не частный, – нимало не смутившись, проговорил Игорь Анатольевич. – Мы и не просим вас быть киллером. Все дело не в самой проблеме, а в том, с какой стороны подходить к ней, как ее излагать. Разве то, чем занимается наша армия в Чечне, – это серия массовых убийств? Ничуть. Несмотря на то что, как верещат на весь свет миролюбивые и незлобивые деятели НАТО, это нарушение прав человека и гуманитарная катастрофа, потому как гибнет мирное население. Как будто это говорят не те же самые люди, что убивали безоружных сербских...

– Короче! – негромко проговорил Влад.

Игорь Анатольевич осекся и задержал на Свиридове взгляд.

– Хорошо, – произнес он, – я буду предельно конкретен. Мне поручили передать вам, что вы – один из наиболее тяжких преступников этого года в России. Что терроризм и убийства нельзя искупить не чем иным, кроме как антитерроризмом. К сожалению, не бывает антиубийств. – Он отвернулся от Влада и продолжал, уже угрюмо сверля глазами белую стену, а не помятое лицо Свиридова: – Бесспорно, таких, как вы, надо расстреливать. Но тут решаю не я... В общем, перед вами будет поставлена задача – уничтожить учебную базу террористов, которая, по последним оперативным данным, находится в Москве. Именно эти люди организовали ряд терактов в Москве. И ничто не гарантирует, что подобное не повторится. Потому что эти люди – не кавказцы. Их нельзя отловить по визуальному отбору в толпе. Они – русские, украинцы, белорусы, прибалты, поляки, сербы. Но все они – просто хорошо организованная команда, которую держит в кулаке и которую учит человек, известный вам. Он уже сталкивался с вами, и тогда вы проиграли ему, Владимир Антонович. Если убрать этого человека, то во многом жизнь в столице и в России станет куда спокойнее.

– О ком вы говорите? – хмуро проговорил Свиридов.

Игорь Анатольевич тяжело, исподлобья посмотрел на Влада и проговорил так тихо, словно боялся, что его кто-то услышит:

– Я говорю об Адриане Паниче по прозвищу Кардинал. Он же Антон Шевченко. Он же капитан Альберт Чекменев – ведь именно под таким именем он работал в спецгруппе Главного разведывательного управления «Капелла», не так ли, Владимир Антонович?

...Свиридов знал Кардинала. Этот человек заслуженно считался одним из самых опасных террористов на всем пространстве бывшего Союза. Но в отличие от Басаева и Хаттаба, чьи имена давно навязли в зубах, в отличие от Басаева и Хаттаба, действующих только на Северном Кавказе и не рискующих делать выезды в глубь враждебной им огромной страны, Кардинал мог появиться где угодно.

Настоящая его фамилия была, по-видимому, Шевченко, но, как говорится, не исключаются варианты.

Человек с сотней имен, сотней лиц.

Утверждалась его причастность к двум десяткам терактов в ряде горячих точек, в том числе в свое время в Боснии и в Чечне.

Говорили о его связи с экстремистской западноукраинской организацией УНА УНСО и особенно с полевыми командирами чеченских бандформирований.

Затем говорили о том, что террористические группы, которые закладывали по полтора центнера гексогеново-тринитротолуоловой смеси в московские дома, готовил тоже он – бывший элитный офицер спецназа ГРУ, специалист высочайшего класса, неуловимый Кардинал.

Хотя до конца ничего не доказано, за исключением вопиющего, но не самого кровавого на фоне московских и волгодонской катастроф (как это ни цинично звучит) преступления в московской клинике, в отделении пластической хирургии. Здесь Кардиналу должны были сделать очередную пластическую операцию по коррекции лицевых тканей. Профессор Александр Бланк и два его ассистента погибли, потому что Кардинал распознал ловушку и убил тех, кто его выдал спецслужбам, а потом в одиночку расправился и с группой захвата, оставив в палате взрывное устройство и рассчитав так, чтобы рвануло в тот момент, когда в операционную палату ворвались омоновцы.

А затем началось сначала заочное, а потом и личное знакомство с Кардиналом Владимира Свиридова и его лучшего друга Афанасия Фокина.

Им предложили от имени вице-мэра волжского города, в котором они тогда жили, поучаствовать в операции по перехвату группы террористов, готовивших взрыв Ельховского военного завода химического и бактериологического оружия. Понятно, к каким последствиям это могло привести в масштабах всей страны, не говоря уж о городе.

Предложение само по себе было сделано при странных обстоятельствах, почти таких же невероятных, как те, при которых говорили в австралийском городе Мельбурне Свиридов и сотрудник внешней разведки Игорь Анатольевич. Обстоятельства эти были таковы: накануне Свиридов и Фокин были арестованы по обвинению в убийстве человека со смешным киношным именем Семен Семенович Горбунков (это не шутка, такие имена встречаются и в жизни!).

В убийстве был обвинен не кто иной, как родной брат Свиридова Илья. На пистолете, из которого предположительно был убит Горбунков, остались отпечатки его пальцев. По крайней мере, именно так заявил производивший арест подполковник ФСБ Панин.

Труп был найден в квартире Свиридова, в которую он заглядывал довольно редко, чаще предпочитая обитать у брата Ильи. Причем накануне мать этого парня пришла к Владу с просьбой помочь ей найти его – все-таки у Влада большие связи в городе, в том числе среди такой публики, о которой упоминают исключительно в криминальных сводках.

И на тебе! – арест. Но это было только начало. Предложивший им сотрудничество высокопоставленный сотрудник ФСБ был тем самым, кто производил их арест прямо в квартире Свиридова. И он же, то бишь подполковник Панин, доставил Свиридова и Фокина к вице-мэру города Андрею Борисовичу Козенко, курировавшему спецслужбы области, и он ознакомил их с удивительным досье на Кардинала.

Досье было удивительно уже по той причине, что содержало несколько разных фотографий с разными лицами. Лицами одного и того же человека, Антона Григорьевича Шевченко по прозвищу Кардинал.

Нет, это вовсе не означало, что г-н Шевченко был чем-то вроде человеческой ипостаси многоглавого Змея Горыныча. Просто он имел обыкновение менять свое обличье модным в конце нашего века способом – методом пластической хирургии. Причем делал это у лучших специалистов, которые не могли потом сказать, кого они, собственно, оперировали.

Иные – по той простой причине, что просто ненамного переживали окончание операции. Как профессор Бланк. Прочие – потому, что и в самом деле не знали, кем является их респектабельный и солидный клиент с поистине великосветскими манерами.

– Ловко, – сказал тогда Владимир, – только думает ли господин Шевченко о том, что от такой частой смены обличья его может постигнуть судьба Майкла Джексона, у которого уже сейчас нос сильно смахивает на квелый огурец, а физиономию словно посыпали порошком против тараканов?

...Тогда они все-таки приняли участие в операции по перехвату террористической группы и поехали на комбинат, находившийся в восьмидесяти километрах от города. Еще бы – за это им обещали прощение по всем пунктам и снисхождение для Ильи, который хоть и не мог на самом деле убить Горбункова (очевидно, что кто-то подставил обоих Свиридовых), но легко мог быть осужден по этому обвинению.

Но далее события начали разворачиваться по совершенно непредсказуемому сценарию.

Командир группы спецназа капитан Купцов и его первый заместитель Бондарук неожиданно стали действовать так, словно Свиридов с Фокиным и террористы – это одна и та же группа злоумышленников. Веселуха началась с того, что начальник охраны комбината майор Малышев был застрелен прямо на глазах Влада.

Стреляли с крыши главного корпуса.

И далее – совсем уж неожиданно. Омоновцы напали на Свиридова и Фокина и начали стрелять на поражение. Пришлось обороняться...

Свиридова и Фокина схватили. Для этого использовали довольно редкое оружие – пневматический пистолет, заряженный стрелами с нервно-паралитическим препаратом, способным той дозой, что применили против Влада, свалить даже медведя или тигра.

И через день Влад узнал настоящее имя Кардинала. Произошло это так.

Лейтенант Бондарук, пришедший навестить пленников, был встречен витиеватыми ругательствами и требованиями сообщить, что его боссу – а что он работает на Кардинала, Свиридов не сомневался, – так вот, что его боссу надо от Влада и Афанасия. И сказать наконец, кто такой Кардинал...

Бондарук маслено улыбнулся и поставил видеокассету с записью телеканала НТВ.

Оказывается, происшествие на заводе химического и бактериологического оружия получило общероссийский резонанс. Пока Свиридов, сваленный нервно-паралитическим зарядом, трое суток был без сознания, об этом инциденте вещали все электронные средства массовой информации.

Итак, НТВ:

«– Только что мы получили свежую информацию о попытке теракта на территории завода химического и бактериологического оружия в ...ской области. Погибли четыре человека, включая начальника охраны объекта майора Малышева, – проговорила дикторша. – Как сообщалось накануне, в попытке взрыва комбината, теракта, который повлек бы за собой масштабную экологическую катастрофу и ущерб в миллиарды долларов, подозревается известный террорист Антон Шевченко, в криминальных кругах известный под именем Кардинал. Сегодня вице-мэр областного центра Андрей Козенко в интервью нашему корреспонденту заявил, что получены неопровержимые доказательства причастности Шевченко к этому теракту. Так, в распоряжении следственной комиссии есть видеопленка с камеры наружного наблюдения, установленной при въезде на территорию завода».

Свиридов помнит, как он медленно-медленно (еще не восстановились естественные реакции организма после трех суток отключки) перевел взгляд с экрана на мрачное лицо Бондарука, и смутная, жуткая догадка зародилась в его еще не высвободившемся из плена вязкого и гулкого оцепенения мозгу...

«– Эти кадры были переданы господином Козенко нашему корреспонденту, – говорила дикторша, – и теперь мы имеем возможность показать вам наиболее интересные из них».

И тогда на экране возник знакомый фрагмент территории завода перед корпусом. Свиридов как бы со стороны увидел все то, что произошло на комбинате, и многое стало беспощадно ясно.

Он впервые увидел, как ракета, пущенная Бондаруком, попала в вышку и разнесла ее до основания, как пылающие обломки рухнули перед корпусом комбината...

А потом на экране среди бегущих на фоне горящей вышки фигур возник он, Свиридов. Он лежал на земле, а охранник бежал на него, и вот он извернулся и, совершив эффектный кувырок, уложил того выстрелом с колена.

Какой-то великолепный режиссер подобрал кадры так удачно, что не оставалось сомнений в том, кто именно – главное действующее лицо всей этой кровавой пантомимы.

«– Арестованные прибывшей вовремя опергруппой под руководством подполковника Панина и капитана Купцова два члена преступной группы показали, что операцией действительно руководил Кардинал. Он хорошо виден на записи. Стоит отметить, что свидетельство задержанных очень важно, потому что Шевченко, будучи в федеральном розыске с тысяча девятьсот девяносто пятого года, несколько раз полностью, так сказать, кардинально, менял свою внешность хирургическим путем. Сейчас он выглядит так».

На экране появилось лицо.

Это было лицо Владимира Свиридова.

Он должен был стать Кардиналом в глазах всей страны. И, вероятно, эту грандиозную подставу оформил и смикшировал настоящий Антон Шевченко.

«– Расследование ведется полным ходом, – продолжала диктор, – к сожалению, в нем не может участвовать подполковник Панин, так блестяще проведший эту операцию. В ходе ее он был убит.

Удалось установить настоящее имя Кардинала. Это Свиридов Владимир Антонович, уроженец одного из подмосковных городов. В свое время он был офицером Главного разведывательного управления Генштаба вооруженных сил СССР, а потом Российской Федерации, участвовал в заключительном периоде афганской кампании. В составе войск спецназа некоторое время принимал участие в войне в Чечне. Потом демобилизован по ранению. Существует ряд версий о причастности Свиридова-Шевченко к нескольким терактам на российско-чеченской границе, а также серии громких убийств, в том числе убийству профессора Бланка в московской клинике и взрыву опергруппы под руководством майора Тесленко через несколько минут после этого преступления. Скорее всего у террориста налажен постоянный контакт с чеченскими полевыми командирами. Было предположение, что сам Кардинал тоже чеченец по линии матери, более того, что фамилия его матери – Дудаева и что она была близкой родственницей генерала Джохара Дудаева. Но компетентные источники не подтвердили эту информацию. Впрочем, и не опровергли ее.

Правой рукой Свиридова предположительно является другой бывший офицер ГРУ, Афанасий Фокин. Парадокс в духе времени... но до недавнего времени Фокин был священником в одном из крупных храмов.

Ведется активный розыск Свиридова и членов его банды». * * *

Эти воспоминания не такого уж далекого прошлого тяжело провернулись в голове Свиридова, словно куски мяса в мясорубке, и, очевидно, он еще не восстановил полностью контроль над своими эмоциями, тот контроль, что был у него до ранения и недельной комы, – потому что все эти эмоции промелькнули у него на лице, словно кадры той роковой видеохроники на экране.

Сколько совпадений. Их слишком много, чтобы он мог так легко согласиться на предложение этого самого Игоря Анатольевича. Даже ради того, чтобы спасти себя и Аню.

Еще неизвестно, жива ли она вообще.

– Где вы держите Анну Михайловну? – угрюмо спросил Влад.

– Вот это уже конкретный разговор, – сказал разведчик. – Она жива, не сомневайтесь. Если хотите, мы можем показать ее вам. Но только не непосредственно. Мы записали ее слова к вам, уважаемый Владимир Антонович, на видеокамеру.

Опять видео!

– Если хотите, вы сможете просмотреть эту запись тогда, когда приступите к комплексу восстановительных процедур. Они рассчитаны на полтора месяца. Подумайте обо всем хорошенько. Если вы сумеете выполнить наше поручение, вам гарантируют счет на сто тысяч долларов в любом банке планеты, отпущение всех грехов и счастливую жизнь за границей. Потому как, разумеется, в России вам жить уже не рекомендуется.

Только – умирать, прошелестело в голове Владимира.

Игорь Анатольевич тем временем поднялся и прошел к двери. На пороге обернулся и проговорил:

– Я приду завтра. За окончательным ответом. Не хочу вам угрожать, но вы понимаете, что ваш отказ в наших планах совершенно не предусмотрен. А потом будем говорить предельно конкретно.

Прозвучало впечатляюще. Куда более внушительно и зловеще, нежели тривиальная угроза из разряда «не потерррплю!», «рразоррю!» или «удавлю!».

Но отказываться не стоило. У него, Владимира Свиридова, старые счеты с Кардиналом. Тем более что он должен спасти себя и Аню во что бы то ни стало.

Он примет предложение людей, которые вот-вот должны стать его палачами.

Совершенно законными палачами.

Глава 2

Возвращение

Как странно... он улетел из России, когда в осенней Москве уже разливалось леденящее дыхание подступающей зимы, когда красно-желтые листопадные дни еще сохраняли тепло августовского дыхания, но ночи уже бились в агонии рваных ветров, судорожно остывали и о чем-то сдавленно бормотали холодными, десять часов напролет, дождями, – а тут, в Австралии, он находит пеленающе жаркое и сонное лето и таких же, как это лето, улыбающихся, сонных, радушных и равнодушных людей. И теперь он улетает совсем другим человеком, весь словно пропитанный этим расслабляющим солнечным теплом, – в зимнюю заснеженную Москву, застывшую – словно от холода – в преддверии чего-то кардинально нового... но все-таки в этой стылой оцепенелости несравненно больше жизни, чем во всей этой счастливой, солнечной и ни о чем не мечтающей стране.

И он, Влад Свиридов, летит обратно на родину для того, чтобы заслужить право на жизнь. Себе и еще одному человеку. И для этого ему нужно убить другого человека.

Впрочем, стоит ли называть его – человеком?

...Ему так и не дали повидать Аню. Ограничились тем, что прокрутили видеозапись, на которой она выдавила из себя несколько беспомощных слов. Тем более беспомощных, что она пыталась говорить спокойно и уверенно.

Свиридову показалось, что ее накачивают какими-то сильными препаратами еще больше, чем его самого. Конечно, после огнестрельных ранений грудной полости такое не особенно удивительно.

Восстановительный комплекс процедур, как мило назвал цикл тяжелейших и сложнейших курсов психофизической и специальной тренировки, призванный довести уровень подготовки Свиридова до его лучших кондиций в бытность содержания в «Капелле», давался ему нелегко. Бег, плавание, стрельба, спецметодики, единоборства, сильнейшие спарринг-партнеры – в основном здоровенные боровы из числа бывших призеров Австралии и Новой Зеландии по различным видам спорта, откормленные, самодовольные, уверенные в своих силах и в том, что они без особого труда сумеют сломать сопротивление этого смертельно бледного – по австралийским критериям загара – и довольно тощего, несмотря на несомненно крепкое сложение, русского.

Поначалу так оно и было: астралийцы легко побеждали еще не восстановившегося после травм Свиридова, а когда экс-чемпион Зеленого континента по пулевой стрельбе и бывший офицер американского спецназа почти вдвое перекрыл предварительные результаты тестпроб Влада на стрельбище, тренеры Свиридова – из числа сотрудников внешней разведки – посмотрели на него откровенно косо: это тот самый знаменитый «Стрелец» из легендарной «Капеллы»? Тот самый человек, который, по рассказам очевидцев, попадал из снайперской винтовки «В-94» в двухрублевую монету с расстояния в два с половиной километра? Тот самый, что выбивал немыслимое количество очков и в стрельбе по движущимся целям, и в стрельбе в темноте, и в тестпробегах с применением различных едва ли не акробатических приемов?

Впрочем, вскоре Влад стал набирать форму. Толстых австралийцев стали заменять жилистыми русскими парнями – бывшими спецназовцами из числа охраны хозяина клиники и виллы, на которой теперь обитал Свиридов.

Экс-чемпион Австралии заявил, что больше никогда не возьмет в руки ни пистолета, ни винтовки после того позора, коим увенчалась его очередная тренировка со Свиридовым: Влад побил его по всем пунктам.

Свиридову выпало счастье тренироваться в одном бассейне с великим российским пловцом Александром Поповым, который, как известно, тренируется в Австралии. Он даже сделал с ним два заплыва на сто метров. Конечно, он проиграл ему, но не настолько, чтобы сказать – Свиридов никуда не годен.

Что это какая-то рыхлая баба, а не элитный офицер спецназа ГРУ.

Пусть даже в отставке.

И вот настал день, когда Игорь Анатольевич Книгин и Валентин Гольдин – именно так звали хозяина дома на побережье, где так усердно готовили Свиридова, – вызвали его к себе (разумеется, под конвоем охраны) и сообщили, что он готов к вылету в Россию.

– Владимир, – почти по-дружески проговорил Книгин, – тебе рекомендуется воздерживаться от опрометчивых поступков. Дело в том, что ты человек рисковый и можешь захотеть повести собственную игру. Мы решили предупредить подобное развитие событий... – Он сделал эффектную паузу и добавил: – Одним словом, в Москве за тобой установят жесткий контроль. Малейшее отклонение от заданного курса – и можешь считать, что ты на небесах. Милосердная и тихая смерть... она уже сидит в тебе, но ты еще ничего не знаешь о ней.

– Не понимаю, – недоуменно отозвался Свиридов. – Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что тебе не рекомендуется отъезжать от Москвы дальше чем на сто километров. А также, если почувствуешь настоятельную потребность пойти к врачу, никогда не допускай попадания в твой организм рентгеновских лучей.

– Но...

– Это все! – резко перебил его Книгин, а потом протянул Свиридову небольшой черный чемоданчик со словами: – Здесь все, что тебе нужно. Российские паспорта – загранпаспорт и паспорт на российское гражданство – на имя Каледина Алексея Валентиновича. Деньги. Билеты на самолет. Некоторые не столь существенные мелочи.

– Когда мы увидимся? – сухо спросил Свиридов.

– Когда ты выполнишь свою часть договоренности.

* * *

...После того как Свиридов узнал, что Кардинал – это не кто иной, как якобы он сам, ему и Фокину удалось бежать из той квартиры, в которой их держали как пленников.

И тогда Свиридов решил разобраться, кто же тот человек, по чьей воле он стал известен всей стране под чужим прозвищем Кардинал. Свиридов решил найти настоящего Кардинала.

Им удалось выйти на некоего Морозова – по профессии риэлтора, человека, который мог знать о том, кто же стоит за хитросплетением событий, запутанным клубком обрушившихся на Свиридова и Фокина.

Оказалось, что с Кардиналом связан не кто иной, как сам вице-мэр Андрей Борисович Козенко. Возможно, именно по его сценарию развернулись события в огромном дворе Ельховского химкомбината. Именно на разговоре с вице-мэром поймал Морозова Свиридов.

И говорили они определенно не о проблемах сдающихся под ключ кооперативных жилплощадей. Морозов докладывал Козенко, что террористы, которых ищут все правоохранительные органы города, – у него дома.

Через несколько минут после поспешного ухода Влада и Афанасия с квартиры Морозова последнего убили. Убил лично капитан Купцов. Оказавшийся одним из прихвостней Кардинала. И тут же позвонил своему шефу.

– Адриан, – четко выговорил Купцов, – мы их не взяли. Морозова раскололи.

Так впервые было произнесено имя Адриана Панича. Свидание Свиридова с могущественным, но все еще незримым врагом близилось.

И оно произошло в ночном клубе «Менестрель», где Свиридов потребовал объяснений от вице-мэра Козенко. Потребовал, разумеется, с оружием в руках и с верным Фокиным за спиной, мастерски оставив не у дел охрану численностью не меньше десятка амбалов.

– Мне нужен Кардинал, – без обиняков отчеканил он тогда, – должен же я наконец познакомиться со своим прототипом. Он где-то здесь, Андрей Борисович. Конечно, я не допускаю мысли, что он и вы – одно и то же лицо. Вы явно не дотягиваете до того демонического героя, которым вы мне представили моего оппонента.

Вице-мэр отбивался, как мог. Он сказал, что Фокин и Свиридов и сами не понимают, чего хотят. Что они пожалеют о том, что связались с этим страшным человеком – Кардиналом. Свиридов был неумолим.

– Ну хорошо... – пробормотал вице-мэр и огляделся по сторонам, скользнув жадно ищущим чего-то взглядом по застывшим в угрюмом бессильном оцепенении лицам своих людей, и выдавил: – Сейчас... только съем кусочек... он говорил, что если...

Не договорив фразы, он приоткрыл крышку своего столового прибора (Влад застал его за ужином в отдельном роскошном номере на втором этаже ночного клуба), и внезапно клинок яркого пламени из-под крышки прибора ударил прямо в лицо Андрея Борисовича и отшвырнул его к стене.

Послышался жалобный звон разбивающегося стекла, и все пространство комнаты тотчас же перечеркнули стремительно разбухающие щупальца молочно-белого бьющегося дыма. Одно из этих сочащихся ядовитым терпким ароматом щупалец обвило шею Свиридова, и он почувствовал жуткое тошнотворное ощущение... что он теряет контроль над собой и окружающим пространством, что мир переворачивается и расползается, как бесформенная клякса на странице ученической тетради.

Последним осознанным усилием он выхватил из ядовитой кутерьмы мощное плечо Фокина и поволок его к выходу из номера, но в проеме выросла чья-то рослая фигура, и голос, смутно знакомый, но все равно пугающий и чужой, выговорил:

– Ты хотел меня видеть, Свиридов?

Влад попытался тогда поднять глаза на самого могучего и неуязвимого врага, который когда-либо у него был, но словно провалился в давящую липкую тьму...

* * *

Самолет прилетел в Москву рано утром. Посадка была затруднена, потому что по взлетным полосам полз густой туман, сквозь который с трудом пробивались огни аэродрома. Так что самолету пришлось сделать несколько кругов над Шереметьево, прежде чем он пошел на посадку.

– Прибыли, – сказала вторая стюардесса и с ослепительной улыбкой посмотрела на задремавшего мужчину лет около тридцати, очень красивого, с довольно длинными светлыми волосами и, кажется, похожего на какую-то голливудскую знаменитость. – Москва! Снаружи мороз, а вы, гражданин, в легком пиджаке. Смотрите не простудитесь, это же вам не Мельбурн. У нас сегодня по календарю первое декабря. Первый день зимы.

Свиридов приоткрыл сонные глаза и проговорил:

– Благодарю.

...Да, это в самом деле был не Мельбурн. По аэродрому шнырял неприятный, рваный холодный ветер, то и дело меняющий направление, гонял по полосам крупные хлопья снега, тормошил и завивал их в прихотливые спирали. Лез под одежду, шарил по телу и выдувал последнее полусонное тепло.

Свиридов надел плотный черный плащ и нашел, что он не здорово защищает от холода. Даже под прикрытием массивного корпуса авиалайнера на самых верхних ступеньках выходного трапа.

Таможенный досмотр. Скучные формальности. Проверка и оформление документов.

...Его ждали. Невысокий плотный человек в темной драповой куртке окинул его быстрым цепким взглядом и сказал:

– Все благополучно? Поедемте, я подкину вас до гостиницы.

Свиридов молча кивнул: значит, так надо. Так легко чувствовать себя человеком, которому уже нечего терять.

– Никуда не выходите, пока вам не позвонят и не уведомят, что делать дальше, – сказал таксист. – Снимите номер на сутки.

...В дальнейшем он планировал купить более подходящую для зимнего сезона одежду и снять скромную квартиру. Впрочем, все это продекларировал ему тот же таксист – вероятно, сотрудник спецслужб.

Ну что ж, значит, так надо. Тем более что тот, кем он, Свиридов, был сейчас – Алексей Каледин, человек без имени и лица, без прошлого и, весьма возможно, без будущего, – этот человек был совершенно чужим в огромном холодном городе.

Каледин...

Кажется, так звали какого-то белогвардейского генерала, убитого на Дону.

В гостиничном номере он включил телевизор.

По какому-то телеканалу демонстрировали одну из последних разработок спецов МВД – противовзрывное устройство «Фонтан», похожее скорее на прикроватный пуфик, чем на продукт передовых технологий. Его создали на волне антитеррористической кампании в Петербурге и теперь собирались внедрять по всей России.

«Фонтан» почти полностью блокировал эффект от взрыва шестисот-семисот граммов гексогена. Показали в деле: на взрывное устройство на полу одноэтажного кирпичного здания надели купол «Фонтана» и привели взрыватель в действие. Легкое облачко пыли, небольшое сотрясение – и все.

Эквивалентный заряд взрывчатого вещества, не изолированный от внешнего мира «Фонтаном», в повторном эксперименте разрушил строение до основания.

Влад покачал головой: конечно, устройство сильно облегчит жизнь саперам ФСБ и МВД, но против килограммов взрывчатки – килограммов, от детонации которых взлетели на воздух два московских дома, – использовать любые «Фонтаны»...

Свиридов открыл записную книжку, которая в числе прочего находилась в черном чемоданчике, переданном ему Книгиным, и просмотрел несколько номеров и адресов, написанных четким рубленым почерком Игоря Анатольевича.

– Что же он имел в виду? – пробормотал Свиридов. – Что же он имел в виду, когда говорил, что мне нельзя делать рентгеновский снимок? Ну... не выезжать за пределы Московской области – это еще понятно, но при чем здесь рентгеновские лучи?

После многочасового перелета он чувствовал себя утомленным, потому решил вздремнуть. Хотя обычно легко переносил авиарейсы.

...Проснулся он от телефонного звонка. Свиридов привык к мягкому стрекотанию аппаратов последнего поколения, а тут, в номере, стоял телефонный монстр еще советского времени, и потому его оголтелый пронзительный звон показался просто трубами Страшного суда.

Да, не те уже нервы. Не те. Еще несколько лет назад он мог спокойно перенести звук пистолетного выстрела, не подчищенный глушителем, над самым ухом. А вот теперь вздрагивает и от телефонного звонка.

– Я слушаю.

– Алексей Валентинович? – прозвучал в трубке звучный баритон.

– Д-да, – с запинкой проговорил Свиридов.

Он еще не привык к своему новому – быть может, последнему в его жизни – имени.

– Меня зовут Иван Севастьянович. Я только что говорил по телефону с Игорем Анатольевичем. Он сказал, что вы совершенно готовы для работы. Мне необходимо встретиться с вами через час.

– Хорошо, – ответил Свиридов и машинально взглянул на настенные часы: ого, уже четверть седьмого вечера. Что-то он заспался. – Где?

– Пусть будет кафе «Нептун». Это такое довольно безлюдное заведение в двух кварталах от вашей гостиницы. Приходите и садитесь за столик. Я сам к вам подойду.

– Хорошо, – повторил Свиридов и тут же услышал в трубке короткие гудки.

Так. Кажется, игра началась. Игра совсем не по его правилам.

Свиридов подошел к зеркалу и внимательно рассмотрел свое лицо. Влад всегда полагал, что для человека со столь опасным родом занятий у него имеется очень существенный недостаток: чрезмерная яркость внешности. Даже странно, что в разведке не подумали, что не пристало серьезному специалисту иметь внешность звезды эстрады или киноэкрана.

Рассматривая в свое время многочисленные лики Кардинала, Влад обратил внимание на то примечательное обстоятельство, что Шевченко никогда не делал себе оригинального лица – он всякий раз с той или иной степенью приближенности копировал черты какого-нибудь известного человека, тип лица который был близок к его собственному.

Однажды он сделал себе лицо Пирса Броснана, ирландского красавчика, последнего и самого импозантного агента 007 Джеймса Бонда на голливудском киноэкране.

Еще раз он заказал себе лицо суперзвезды мирового и английского футбола Дэвида Бэкхэма. Правда, Бэкхэм из него вышел несколько постаревший и с непривычно пронизывающим для британского идола взглядом глубоких глаз.

Свиридов еще раз внимательно посмотрел на себя в зеркало и вздохнул: так и есть. Киноактер, черт бы побрал эту харю с тонкими, точеными, идеально правильными чертами. Ироничный росчерк породистых бровей и зачесанные назад волнистые темные волосы оттеняли высоту чистого широкого лба.

Какой-то Лео ди Каприо в русском варианте – постаревший на десяток лет, заматеревший и приобретший наконец ту благородную мужественность облика, которой так недостает кумиру малолеток.

Влад глухо засмеялся, в очередной раз поймав себя на забавной мысли, что, не отрывая взгляда от зеркала, он непроизвольно, без участия сознания выбрал выражение лица позначительнее и поскорбнее, а позу погорделивее.

Вы так и не сумели изменить отношение к собственной внешности, Владимир Антонович, подумал Свиридов. Все тот же нарциссизм в предпоследней стадии.

А последняя стадия, как он любил повторять, – это когда начинаешь ощущать эротическое возбуждение от собственного облика...

Глава 3

Шоу «Колизеум» в ночном клубе «Центурион»

Свиридов вошел в кафе «Нептун», после вечернего пятнадцатиградусного мороза с наслаждением окунувшись в тепло полуподвального помещения. Надо же, не особо респектабельное кафе, а дизайн и условия отдыха совсем неплохие.

Гардеробщица, миловидная девушка в обтягивающем сером платье, посмотрела на красивого молодого человека с сожалением и затаенным восхищением: в самом деле, здесь редко появлялись такие красивые и одновременно такие замерзшие мужчины.

– Да что же это вы так легко одеты, – проговорила она, принимая у Влада его черный австралийский плащ.

– Честное слово, всю жизнь копил, на другой не хватило, – весело ответил он, время от времени выдавая продолжительную дробь зубами.

Девушка покачала головой и окинула его пристальным взглядом, куда более пристальным, чем хотелось бы, скажем, старающемуся не афишировать свое нахождение в пределах столицы человеку.

Нет, все-таки переборщили они с этой рукотворной хирургической красотой, сказал про себя Свиридов, входя в просторный полупустой зал кафе.

– Что желаете? – подскочил официант и подал меню.

– Мне чашечку кофе с лимоном, да погорячее, – проговорил Влад, подумав, что до прихода таинственного Ивана Севастьяновича неплохо бы и воздержаться от спиртных напитков. – А там посмотрим.

А Иван Севастьянович не задержался. Это был высокий лысеющий мужчина лет около сорока пяти. Он вошел в кафе, приглаживая зализанные на лбу редкие каштановые волосы, и, окинув зал коротким, словно бы рассеянным взглядом, тут же остановил его на Свиридове и, чуть помедлив, направился к нему.

– Добрый вечер, Алексей, – проговорил он, присаживаясь за столик Свиридова. – Вы разрешите называть вас так?

– Если угодно, Иван Севастьянович, – ответил вежливостью на вежливость Свиридов.

– Что пьете? – осведомился тот. – А-а-а, кофе? Это несерьезно. Какой кофе? Эй, любезный, позвольте, – и он подозвал официанта.

Тот подошел.

– Принесите нам бутылочку «кристалловской» и чего-нибудь закусить... на ваш вкус и цвет, как говорится, – широко улыбаясь, проговорил Иван Севастьянович и кивнул официанту: действуй. – А то эдак мы и не сработаемся, а, Леша? Водку вообще пьете, или как?

Свиридов с готовностью качнул головой и иронически улыбнулся: ну конечно, добрый дяденька из спецслужб, разумеется, все так. Выпить? Да запросто! Если вы рассчитываете меня напоить и таким образом выдоить из меня что-то особенно пикантное, то это напрасно: в бытность собутыльником Афони Фокина приходилось выпивать столько, что загнулся бы весь центральный аппарат Главного разведуправления.

Впрочем, какой смысл его поить, если переиначенный в какого-то Каледина Влад Свиридов и так у них в кулаке, аки божия букашка: хочу – раздавлю, хочу – отпущу на волю.

– Моя фамилия Бах, – представился его собеседник. – Да, как композитор. Более того, – он широко осклабился, открывая превосходные крупные зубы, – более того, я полный тезка композитора. Естественно, в русском эквиваленте. Его как звали-то?

– Иоганн Себастьян Бах, – непринужденно отозвался Свиридов.

– Вот именно, – одобрительно проговорил однофамилец великого немецкого композитора. – Иоганн Себастьян Бах. А меня – Иван Севастьянович, что, можно считать, одно и то же.

– Прекрасно, – кивнул Свиридов. – А по званию и принадлежности?

– Майор ГРУ. – Бах посмотрел на него острым глубоким взглядом, который совсем не вязался с его простой и естественной манерой держать себя, и после незначительной, но очень насыщенной паузы проговорил: – Я слышал о вас много интересного, Алексей. Не в моей компетенции копаться в вашем прошлом, мне просто даны указания направлять вас и, если что...

В глазах Ивана Севастьяновича тускло пробежала мгновенная металлическая искорка, она тут же угасла, дав место уже обычной мягкой приязни, но Владу хватило этого мгновения, чтобы понять: да, этот человек сделает все от него зависящее, чтобы выполнить инструкции своего руководства, чтобы сдержать Влада в поставленных ему жестких рамках и в случае какого-либо эксцесса – ликвидировать Свиридова.

Тем временем принесли водку и обильную закуску. Бах налил сначала Свиридову, а потом себе. Они чокнулись и выпили, Иван Севастьянович закусил, а Свиридов нет.

– Вам определено постоянное место жительства, – проговорил Бах. – Вот ключи от квартиры и брелок к ним.

– А адрес?

– Адрес написан у вас в паспорте. Впрочем, если у вас нет его при себе, то вы можете прочитать адрес прямо на брелке.

Свиридов взял протянутые Иваном Севастьяновичем ключи и прочитал адрес.

– М-м-м... по-моему, это не особенно далеко отсюда, – сказал он. – Хорошо, – оборвал он сам себя. – Что еще?

– Еще?

– Вы же понимаете, многоуважаемый Иван Севастьянович, что для работы мне потребуются не только паспорта на имя Алексея Валентиновича Каледина и ключи от квартиры, где, надеюсь, деньги все-таки лежат, потому что мои кончаются, – Свиридов определенно лукавил, потому что истратить за два дня (один из которых был проведен в самолете) две тысячи долларов – вещь все-таки малореальная.

Свиридов прищурился и продолжал свою в высшей степени содержательную речь:

– Вы понимаете, что мне потребуется оружие и...

– Все ясно, – мягко прервал его Иван Севастьянович, который, пока говорил Влад, медленно, со вкусом дела разливал водку, – давайте выпьем.

После того как это было исполнено, Бах с достоинством закусил отбивной и сказал:

– Ну разумеется... ну разумеется, вы найдете в вашей новой квартире все необходимое. Некоторая сумма денег – вы сами знаете, как безобразно финансируются российские спецслужбы, – и пистолет.

– Макарова? – довольно холодно спросил Свиридов.

– Я не знаю, какая марка, но он, безусловно, есть.

Они обговорили кое-какие детали, попутно допив бутылочку, и в заключение разговора Бах спросил:

– Вам известно, куда вы направитесь сейчас?

– Конечно, – с почти естественной беспечностью ответил Сверидов, – в ночной клуб «Центурион».

– Прекрасно. А почему вы направитесь именно туда?

– А вот сие для меня тайна. Просто получена такая наводка.

– И что вы там намерены делать?

– Безобразничать, – сказал Влад и выпил рюмку водки. И опять не закусил. – Безобразничать как можно основательнее. Чтобы приметили. Поверьте, уж что-что, а бесчинства выходят у меня особенно вдохновенно.

Бах пристально посмотрел на Свиридова и наконец еле заметно кивнул...

* * *

Эти хождения по ночным клубам с вполне определенными целями – выловить того или иного человека или на шаг приблизиться к тому, чтобы достать его, – никогда не кончались добром.

Не исключение и то – предыдущее – свидание с Кардиналом в ночном клубе «Менестрель». Встреча, которой не помнит Влад, – потому что взрыв, смявший вице-мэра Козенко, как тряпичную куклу, высвободил из камуфлета отравляющее вещество нервно-паралитического типа, и самого Кардинала Свиридов увидел уже на излете сознания.

Его отвезли в корпус областного управления ФСБ и водворили в подвальную камеру. Но там он оказался не один.

Человек, который оказался соседом по камере и товарищем по несчастью, считался погибшим, и об этом уже оповестили всю страну.

Это был подполковник Панин.

Нет надобности говорить, насколько озадачил Свиридова этот неожиданный поворот событий. Хотя осторожность и в этом случае не следовало признавать излишней. Того же мнения был подполковник Панин, которого подставили точно так же, как Свиридова.

– Из болтовни никогда и ничего хорошего не выходило. Откуда я знаю, что тебя нарочно не подсадили ко мне? – сказал он.

Впрочем, лед недоверия оказался вскоре сломан, и угодившие в капкан поделились друг с другом своими соображениями о том, что же все-таки произошло с ними и кто и с какими целями прокручивает такую изощренную комбинацию.

И пришли к выводу, что Кардинал по каким-то причинам просто собирается исчезнуть навсегда, убедив всех в собственной смерти. А так как Кардиналу умирать по-настоящему ни к чему и недосуг, то он определил на роль собственной персоны Владимира Свиридова.

Но почему именно его?

Потому что фигура Свиридова в роли Кардинала выглядит довольно-таки удобоваримо, это понятно: все-таки бывший офицер союзного ГРУ, весьма зловещее прошлое в глазах постсовкового обывателя. Но этого недостаточно.

И когда Свиридов потребовал у пришедшего Бондарука устроить ему встречу с таинственным террористом, Бондарук принялся смеяться.

– Я понимаю, что он как-то не особо жаждет сюда спускаться, – сказал Влад, – но все же...

– Почему же не жаждет? – проговорил Бондарук. – Хочешь увидеть Кардинала, посмотри. Обернись – и посмотри.

Свиридов машинально повернул голову и увидел выплывшее в полосе света улыбающееся лицо подполковника Панина...

Все перемешалось в голове Свиридова: смерть Козенко, Кардинал, подполковник Панин... и вдруг трагически убранный с арены действий, безвинно пострадавший сотрудник ФСБ оказывается тем самым – неуловимым, непостижимым, вездесущим супертеррористом.

– Значит, ты и есть Кардинал? – выдавил Влад. – Но зачем тогда весь этот маскарад?

– Ты знаешь, у меня слабость к театральным эффектам. Так же, как, впрочем, и у тебя. Кроме того, всегда приятно услышать мнение о себе, так сказать, из первых уст. А теперь мы закончим так эффектно начатую и продолженную комбинацию. Кардинал является и исчезает навсегда.

План Панина оказался прост: он устраивает очередной теракт, при котором погибает Свиридов, его опознают – опознают как Кардинала и объявляют во всеуслышание, что великий террорист мертв. Вероятно, его и его правую руку Фокина убили собственные сообщники. Вот и все. Все гениальное по-прежнему просто.

– Но почему я?

– Потому, мой дорогой Владимир Антонович, что мы уже имели счастье водить с вами знакомство. Несколько лет назад... в «Капелле». Когда мы выполняли особое задание в Чечне. Впятером. Мы тогда были лучшими в России гроссмейстерами смерти. Ты, Фокин, Окрошевский, Виноградов и Чекменев.

– Но...

– Я числился там под именем Альберта Чекменева, капитана Главного разведывательного управления Генштаба, – отчеканил Кардинал. – Не исключено, что это и есть мое настоящее имя.

Свиридов оторопел: Чекменева разорвало в клочья выстрелом из гранатомета на его глазах. Тогда, в Чечне, в начале девяносто четвертого.

– Нет, только изуродовало, – словно подслушав его мысли, проговорил Кардинал, – правда, не осталось и живого места. Потом меня подобрали чеченцы, приняли за своего... я в самом деле им почти свой, родился в Грозном, говорю если не по-чеченски, так уж на смешанном вейнахско-дагестанском наречии свободно. А когда я назвал им свою мать... ведь тебе известно, что в газетах и по телевидению муссировалась версия, что моя мать – родственница генерала Дудаева. Ну так вот, это совершенная правда. Я вообще космополит... впрочем, что тебе пересказывать мою биографию, если ты умрешь через несколько минут?

Свиридов оцепенело сидел, вытянувшись в струну, и смотрел на этого непостижимого человека.

– После всего этого я сделал ряд серьезнейших пластических операций в Штатах на деньги чеченцев... по сути дела, перекроил себя заново, потому как на мне живого места не было. А потом уехал на заработки в Боснию... все-таки мой отец серб. Сам понимаешь, каким образом я там зарабатывал деньги на жизнь. Там я и стал Кардиналом. А потом вернулся – и с меня потребовали отработать должок. Басаев, Радуев и компания.

– Отработать?

– Ну да. Уничтожить всех пятерых, кто причастен к смерти, – Кардинал сделал паузу, – кто причастен к смерти генерала Дудаева. Помнишь эту великолепно проведенную спецоперацию? Я сказал им, что Чекменева и Окрошевского нет в живых, они погибли еще тогда, в девяносто четвертом. Виноградов... я узнавал... Виноградов убит в перестрелке с частями генерала Дустума два года назад. Он служил у талибов наемником. Остались двое – ты и Фокин. И очень удачно, что я нашел вас вместе.

– Сколько тебе за это заплатили? – с невозмутимым ледяным презрением спросил Свиридов.

– Неважно. Важно только то, что я развяжусь со всеми своими долгами и перестану быть Кардиналом. Признаться, громкая слава этого имени меня тяготит. Я человек скромный и не переносящий яркого света.

...Тогда Свиридову чудом удалось избежать гибели. Дурную шутку с Кардиналом сыграло его чрезмерное самомнение. Он недооценил класса тех двоих, которые призваны были стать искупительными жертвами в его грандиозной игре.

Но он смог уйти, когда Влад и Афанасий думали, что все, партия выиграна и Кардинал окажется в их руках.

Кардинал перехитрил его и ушел.

Но теперь настало время для второй партии с самым сильным, виртуозным и жестоким противником, какого когда-либо имел Свиридов. Противником, ни в чем не уступавшим ему самому.

* * *

Клуб «Центурион» был открыт не так давно, но уже считался одним из самых скандальных столичных заведений. Нет, он вовсе не был гей-клубом или мафиозным казино, в котором то и дело происходили стычки вплоть до применения огнестрельного оружия. Просто его развлекательная программа была очень насыщенна и включала в себя несколько очень примечательных номеров, постоянно вызывающих ажиотажный наплыв посетителей. Что же касается цен и фэйс-контроля, то все это нельзя было признать очень уж жестким.

Именно в это заведение и направил свои стопы Свиридов. Естественно, не по собственной прихоти, а потому, что это заведение значилось в перечне московских достопримечательностей, отмеченных у него в блокнотике Игорем Анатольевичем Книгиным.

Там ему следовало нащупать нити к пока еще достаточно мифической организации Кардинала.

Правда, перед этим он зашел в свою новую квартиру и осмотрел ее.

Что ж, все в ней было весьма скромно и в то же время довольно прилично. Конечно, нельзя и близко ставить те условия, в которых он жил в Мельбурне и кои предоставлены ему в столице. Но Влад привык ко всему. Лишь бы жить.

В физическом смысле этого слова, всегда бывшем для Свиридова особенно актуальным.

После визита на квартиру он зашел в первый попавшийся магазин и купил себе одежду. Потому как существование в австралийском прикиде в условиях зимней Москвы абсолютно невозможно. Возвратился на квартиру, переоделся, нацепил парик и, умело наложив особый грим и вставив линзы, меняющие цвет глаз, отправился в заданное место.

...Клуб «Центурион» был великолепен. Залитый неоновыми огнями, со светящейся изнутри огромной головой в древнеримском шлеме на самом входе, он был виден издалека. Все пространство в квартале от него было забито машинами. Среди них преобладали, разумеется, иномарки, но время от времени попадались «Волги» и «Жигули» всех модификаций и даже пара старых «Москвичей-412».

Свиридов не без труда пробился к входу, возле которого стояло несколько молодых людей богемной внешности и разговаривало, видите ли, на английском языке. Иностранцы, ек-ковалек.

Процедив упрямое «motherfucker» после того, как один из гостей столицы пребольно наступил ему на ногу, Свиридов под пристальными взглядами охраны приобрел входной билет и вошел в фойе.

Оно было великолепно не менее, чем парадный вход.

В пол были встроены огромные фосфоресцирующие пластины, медленно набрякивающие тусклыми сине-зелеными, цвета морской волны, переливами, разрастающимися до яркого фитоплактонного свечения, и потому каждому идущему к гардеробу и к входу в основной зал ночного клуба казалось, словно он идет по воде. По воде, под которой ворочается огромное фосфоресцирующее существо, что-то вроде огромного электрического ската. От этого захватывало дух.

Сам гардероб походил на диковинный грот в скале и светился изнутри пульсирующим розовым светом.

Стойка представляла собой сложную конструкцию из скрещенных мечей и копий, ее венчал громадный щит, за которым стояла девушка-гардеробщица.

Она была одета как жительница Древнего Рима – в короткой шелковой тунике, больше подчеркивающей и разоблачающей, чем скрывающей формы ее стройного тела, в наброшенной на хрупкие плечи просторной накидке, – вроде она называется паллием, подумал Свиридов, вручая очаровательной даме свое новоприобретенное пальто.

Триста долларов, между прочим. Может, для этих мест и дешево.

– Очень стильный у вас клуб! – проговорил Влад, уголками губ обозначив вежливую улыбку.

– Приятного времяпрепровождения, – откликнулась та, без запинки выговорив сложное слово.

Свиридов прошел в зал.

В то же мгновение – совпадение, характерное разве что для кинофильмов да еще романа Дюма о графе Монте-Кристо, – огромные настенные часы пробили полночь.

Клуб «Центурион» был куда больше, чем то могло показаться снаружи.

Огромный, залитый мягким розоватым светом зал. Стойка бара – длиной едва ли не в пятьдесят метров, несколько мини-подиумов, широкая площадка на богато иллюминированном возвышении, изрядно напоминающая собой боксерский ринг, и, наконец, – у самой дальней стены – большая сцена, источающая полупрозрачную нежно-сиреневую дымку.

В этой дымке под струями льющихся с потолка струй воды, в лучах света сверкающих брызгами радуги, вокруг полированных металлических столбов извивалось несколько почти полностью раздетых девушек в блестящих, под золото, крошечных трусиках и каких-то сложных комбинациях из разлетающихся от попеременно то резких, то вкрадчиво плавных, хищных движений танцовщиц полос.

– Ого, – проговорил вслух Свиридов. – Ничего себе заведеньице.

Неудивительно, что клуб был набит битком и свободных столиков не оказалось. Даже стойка бара была сплошь оккупирована посетителями и посетительницами столь плотно, что не было никакой возможности протиснуться и заказать у бармена какой-нибудь коктейль.

Впрочем, как оказалось, нет ничего проще. Достаточно только обладать примечательной внешностью, и тебя немедленно позовут.

– Что, некуда сесть? – весело окликнули его из-за ближайшего столика, где под сенью огромной люстры расположилась группа молодых людей и девушек явно навеселе. – Давай к нам, а то эдак ты будешь ходить неизвестно сколько.

Что и говорить, весьма раскованные нравы у здешних завсегдатаев.

Свиридов сел на освободившийся стул, и откуда-то сверху на него тут же свалилась какая-то хохочущая девица в милом сердцу мужчины коротком платье и со съехавшим набок париком-каре. Влад едва не икнул от неожиданности, и сквозь захлебывающийся смех до него долетело:

– Терпи, брат, коли к нам прибился!

Как сказал Жорж Милославский в знаменитой комедии «Иван Васильевич меняет профессию»: это я удачно зашел.

* * *

А потом началось шоу.

Перед этим Свиридов успел напоить всю честную компанию до поросячьего визга, хотя, если по правде говоря, такого визга ни один мало-мальски уважающий себя поросенок издавать не станет.

Но его целью было иное.

Он окончательно решил для себя, что главной целью его сегодняшнего визита сюда будет разжигание грандиозного скандала. Или еще чего-то столь же экстраординарного.

– А щас нач-чнется, – с трудом выговорил один из экспресс-собутыльников Свиридова и медленно сполз под стол. Влад едва успел подхватить его и начал вытягивать назад, как большую, зловредную, насквозь пропитанную алкоголем репку. – Вв-в...

– Что начнется-то?

– Да ты, Леша, что, в самом деле первый раз? – отозвалась девица, которая с колен Свиридова передислоцировалась прямо на столик, задрав при этом подол платья к вящему удовольствию окружающих. – Гы-гы-ы...

– Чего?

– Гы-ладиаторские бои, – наконец родила та и схватила за руку пробегавшего мимо с огромным подносом официанта. – Гы... гы-арсон!!

А в самом центре зала, под огромной люстрой, широко раскинувшейся во всем своем хрустально-золоченом великолепии, затевалось нечто. Возможно, это и было то самое действо, ради которого, как мотыльки на огонь, слетались сюда люди самого разного возраста, профессии и социального положения.

Как там сказала эта мымра? Гладиаторские бои?

Гладиаторские бои.

...Это в самом деле сильно смахивало на бой. Правда, ни экипировка, ни вооружение, ни даже пол противоборствующих сторон не гармонировали с традиционным пониманием гладиаторских боев.

Свиридов довольно небрежно смахнул с колен совершенно раскисшую девицу и, бодро махнув двухсотграммовую дозу коктейля, протолкался сквозь плотные ряды обступивших ринг любителей ночной жизни и приблизился к месту действа настолько, что стало видно, как напряженно пульсирует жилка на виске высокой девушки в некоем подобии короткой алой туники, перехваченной расшитым золотыми нитями кожаным поясом. Она стояла вполоборота к Владу, и сквозь прорезь ее полупрозрачного одеяния была видна словно окаменевшая стройная нога, пружинисто полусогнутая как будто в преддверии мощного упругого прыжка.

Ее соперница, одетая примерно так же, только не в алые, а в молочно-белые цвета, находилась в другом углу ринга и была видна Владу хуже, тем не менее он смог наметанным взглядом оценить ее сильное, гибкое молодое тело с гармонично развитыми формами.

В руке она держала некий дамский вариант сабли с богато украшенным эфесом и гардой. Владу хватило одного взгляда, чтобы понять, что это чистой воды бутафория. Лезвие не заточено, а закругленный кончик, вне всякого сомнения, смог бы проткнуть разве что лист бумаги.

Картон уже не возьмет.

А у ее соперницы, одетой в алое, на вооружении состояла сеть, весьма смахивающая на рыболовную, и трезубец.

Ну конечно. Пародия на тему классических гладиаторских боев. Ретиарий и мирмиллон. Два гладиатора, вооруженных соответственно мечом и щитом и сетью и трезубцем.

Подпольная игровая индустрия в России угрожающе прогрессирует, не без сарказма подумал Владимир.

Ничего себе. Прямо Гонконг какой-то. Впрочем, нынешняя Россия может дать сто очков вперед азиатским криминальным тиграм вроде Таиланда, Тайваня и того же Гонконга.

Тем временем на ринг бодрой поступью вышел молодой человек в вульгарном желтом смокинге, вероятно, призванный играть роль распорядителя торжеств и по совместительству рефери, и провозгласил:

– Дамы и господа! А сейчас мы начинаем разминочный бой между божественной Алой Пантерой и неподражаемой Белой Акулой.

В этот момент воздух упруго пронизали знакомые могущественные аккорды, словно взвихрившие и всколыхнувшие туго спеленутое застывшими лучами светового шоу пространство вокруг ринга.

– Ваши ставки, господа! – за секунду до первого аккорда изрек рефери и протянул вперед обе руки: принимать щедрые даяния посетителей.

...Бетховен? «Судьба стучится в дверь»? Вот уж что Владимир точно не ожидал услышать в этих стенах.

Разноцветные лучи дрогнули и медленно поползли по кругу. И, словно повинуясь им, по кругу двинулись и соперницы. Под все нарастающий вой благодарных зрителей они обменялись двумя впечатляющими ударами – лезвие сабли в руке девушки в белом распороло ткань на груди Алой Пантеры, та резко изогнулась, гася инерцию удара, обрывки ткани разлетелись, открыв не обремененную никакими бюстгальтерами грудь. И Свиридов, невольно поморщившись от резкого приветственного вопля одного из самых восторженных поклонников женского гладиаторского искусства, все немедленно понял.

Бой в самом деле был бутафорией. Прекрасно подготовленные девушки, не исключено, что и бывшие спортсменки-фехтовальщицы высокого класса (сейчас много мастеров меняет большой спорт на большой шоу-бизнес), показывали охочим до клубнички зрителям оригинальную разновидность стриптиза. Смысл противоборства состоял не в том, чтобы поразить свою соперницу, а в том, чтобы содрать с нее одежду, и без того скудную. Вероятно, бой кончался тогда, когда одна из соперниц оставалась в чем мать родила.

Аппетитная игра, подумал Свиридов. Быть может, не менее азартная, чем казино, да еще несравненно более привлекательная.

– Давай, гаси эту рыбешку!

– Порви киске писку!

– Как раз по ней диаметр!

– Вв-в-ва-а-а!!!

– Гитлер капут! – заорал какой-то толстый господин. И тут же получил фундаментальный пинок от охранника – тому не понравилось, что господин, не в меру разохотившись, вознамерился взобраться на ринг, чтобы, вероятно, принять участие в схватке на стороне больше приглянувшейся ему девушки-гладиатора.

Толстяк крякнул и тяжело отпрянул назад, едва не придавив Владу ногу.

...Алая Пантера оказалась попроворнее и побыстрее своей одетой во все белое соперницы. Она парировала профессионально нанесенный удар и, одним мгновенным, как выстрел, как взблеск кинжала, движением выбросив вперед левую руку, опутала голову и плечи Белой Акулы сетью. И, пока та конвульсивно освобождалась от губительных ячей, двумя выверенными движениями разорвала белую ткань на боках противницы.

Когда та наконец содрала с себя предательскую сеть, туника жалобно взвизгнула и окончательно порвалась – и тотчас же упала на пол под вой восторженной аудитории.

И взглядам судорожно колыхнувшейся толпы предстало совершенно обнаженное стройное тело, украшенное двумя царапинами на нежной коже учащенно вздымающихся боков. Обнаженное – если не считать ничего не скрывавших трусиков.

– Уу-у-у...

– Победила Алая Пантера, – под нестройный гул довольных и разочарованных (были и такие – те, кто проиграл свои ставки) голосов объявил вульгарный господин в желтом смокинге.

– Жаба! – идя вразрез со всеми зоологическими канонами, отрядил в атмосферу толстяк, которого так немилосердно пнул охранник. Вероятно, этот человек, слабо разбирающийся в фауне планеты, болел за девушку в белой тунике и теперь тяжело переносил утрату долларов, внесенных в виде ставки на победителя.

...Вскоре Владу стало понятно, почему бой легкомысленно назвали разминочным.

– Кто из господ выражает желание занять место побежденного? – объявил рефери. – Начальная ставка – двести долларов.

– Тррриста-а-а! – хрипло рявкнул толстяк и наступил-таки Владу на ногу.

Свиридов поморщился и сделал легкое движение локтем, от которого бедолага, и так немало претерпевший из-за своей неуклюжести и скверного характера, отлетел в толпу, едва устояв на ногах.

– Четыреста!

– То же и еще полста! – прокатился чей-то важный начальственный бас.

Неугомонный толстопуз подскочил к Владу и по-петушиному проверещал дурным голосом:

– Да ты че, брат, в натуре?..

Влад неодобрительно покачал головой и повернулся к рингу, оставив толстяка изрыгать слюну и проклятия.

На ринге тем временем уже обозначился какой-то заметно нетрезвый господин довольно-таки «новорусского» вида. По крайней мере, сакраментальные цепь и мобильник при нем наличествовали.

Он деловито осмотрелся по сторонам, задержал цепкий взгляд на застывшей в обворожительной позе – словно распустившийся цветок – девушке в алом и гаркнул, обдав рефери смесью табачного и крепкоалкогольного запахов:

– Ну че, типа, чем мне там телку табанить? Пять «кать» баксов за нее всежки!!

Молодой человек в желтом смокинге даже не поморщился – вероятно, такое поведение клиентуры было ему не в диковинку. Он выписал в воздухе замысловатый пасс левой рукой и воскликнул:

– Оррружие господину гладиатору!

Тем временем вплотную к рингу подтащили два столика, уставленных столовыми приборами и бутылками, заваленных разнокалиберными закусками: вероятно, это друзья новоиспеченного бойца решили вплотную ознакомиться с фехтовальными навыками своего приятеля.

Один из столиков оказался самым что ни на есть бильярдным. Причем не от «американки», а от русского бильярда.

Тем временем тот принял из рук вышедшей на ринг дамы в шлеме римского легиона довольно-таки увесистый меч, покачал его в руке (вероятно, в эпоху первоначального накопления капитала в бытность свою рэкетиром он точно так же держал монтировку для мочиловки отстойного лошья), а потом попробовал заточку режущей кромки и громогласно объявил, что это никуда не годится, потому как жульничество чистой воды.

– Этим тупым бутором даже обрезание жиду не сделаешь!

– Но позвольте, Кирилл Ген... – начал было ведущий, но был перебит громогласным:

– Н-не позволю! Дайте мне нормальную заточку, а не этот, понимаешь ли...

– Но ведь...

– Да ты че, баклан? Думаешь, я твою киску покарябаю? Она мне... м-м-м... и самому еще на че сгодится... ишь, какая профура центровая! – И он нагло схватил Пантеру за шею и сделал попытку потянуть к себе.

Та легко, одним неуловимым движением высвободилась и заняла исходную позицию.

– Че за рамсы?!

Мелкоуголовный жаргон невоспитанного Кирилла Ген... сопровождался пыхтением и маловразумительной жестикуляцией, отчего ведущему дважды едва не перепало по сыто ухмыляющейся физиономии. Впрочем, сейчас в этой сытости появился оттенок некоторого беспокойства.

– Простите, Кирилл Геннадьевич, но кому, как не вам, должны быть прекрасно известны все правила нашего «Колизеума»? Что никакое боевое оружие в рамках нашего шоу не применяется, – продолжал вполголоса увещевать несговорчивого завсегдатая распорядитель. – Можно покалечить девчонок, а им еще работать...

– Плачу «тонну»!!

– Тысячу долларов? – На медовом лице ведущего появилось нечто вроде угловатой резиновой полуулыбки. – Но, Кир...

– Пол-то-ры!

Желтый смокинг смерил назойливого Кирилла Геннадьевича пристальным взглядом, облизнул губы и наконец медленно проговорил:

– Хорошо... Катя!

Застывшая фигурка девушки в алом дрогнула.

– Катя, иди сюда!

Алая Пантера медленно приблизилась и вопросительно взглянула на ведущего. Тот оглянулся на агрессивно почесывающего бритый затылок Кирилла Геннадьевича и прошептал несколько слов на ухо девушке.

На ее лице появилось сначала недоумение, потом пробежала хрупкая тревога, а потом медленно, словно изображение на выползшей из «Полароида» мгновенной фотографии, проступила приглушенная, оцепенелая покорность:

– Да.

– Прекрасно, Кирилл Геннадьевич, – проговорил ведущий, широко улыбаясь. – Сейчас вам принесут другое оружие.

Глава 4

Работа для паяца

...На ринге бушевало настоящее, подлинно захватывающее шоу. В спину Свиридова кто-то барабанил, но он этого не замечал: не до этого было.

Он был захвачен иным.

Два столика быстренько переместились к самому рингу, и толпа возбужденных зрителей, среди которых было немало лиц женского пола, смотрели на захватывающее действо, страшное и одновременно комичное, что разворачивалось в двух метрах от них.

Страшное – потому, что Кирилл Геннадьевич, несколько раз пребольно стукнувшись о пол после ряда неудачных выпадов, кажется, потерял над собой контроль. Девушка по имени Алая Пантера, по всей видимости, пробудила в нем зверя. Еще бы... сначала растормошить в пьяном мужчине – своим полуобнаженным стройным телом – алчущего самца, потом разжечь азарт борьбы, а под конец, после того как он пытался несколько раз грубо смять ее своей огромной массой, хватаясь за ее тупой клинок голыми руками, – раз за разом терпеть фиаско... В нем запенилась ярость.

Ядовитый смех окружающих и обидные реплики из стана собутыльников – особенно из-за и из-под бильярдного стола – превратили эту гремучую смесь эмоций в дымящуюся слепую злобу.

Но, несмотря на то что, по всей видимости, здоровенный Кирилл Геннадьевич понимал толк в обращении с холодным оружием, девушка в алом легко парировала его неуклюжие и порой даже смехотворные – вероятно, от немалой дозы выпитого – выпады.

Правда, пару раз ему удалось пробить ее защиту, но единственным от того уроном Алой Пантере был моральный дискомфорт от легко надорванной на плече туники.

– Что, Кирюха? Небось гандоном легче бы в нее попал, чем этой железной херью! – выкрикнул с места один из дружков незадачливого гладиатора.

Кирюха крякнул и, головокружительно выругавшись, запустил в девушку «железной херью» – хорошо заточенным мечом, прекрасно сработанным под антиквариат эпохи Древнего Рима.

Она успела уклониться, и меч попал прямо в ведущего – хорошо еще, что удар пришелся рукоятью, а не острием, не то господин в желтом смокинге непременно испытал бы чувства, какие испытывает протыкаемый вертелом молочный поросенок, предназначенный для жаркого.

И тут началось.

На ринг выскочили два охранника и, схватив Кирилла Геннадьевича под руки, попытались убрать его оттуда. Да не тут-то было!

Здоровенная туша развернулась, и оба амбала разлетелись по углам ринга, словно щенки.

– Ге-е-еть!!

А он неплохо владеет своим телом, этот Кирилл Геннадьевич, отметил Влад, которого продолжали настойчиво наколачивать в спину. Не исключено, что если бы не катастрофическая доза спиртного, он сумел бы пробить защиту этой девушки в алом.

...Она стояла совершенно неподвижно и смотрела на все происходящее взглядом, который более уместен при просмотре сводящего скулы бездарностью американского боевика. Словно и не в одной реальности с ней происходила нелепая свалка на арене.

Влад обернулся: один из ударов в спину оказался довольно болезненным. Он увидел того самого толстячка, который весь вечер путался под ногами у честной публики, заполонившей клуб «Центурион».

– Ты, плешивый отстой, – медленно проговорил Влад и поймал на себе ироничный взгляд своих сегодняшних собутыльников. – У тебя жена есть?

Тот оторопел: вероятно, выяснение его анкетных данных в планы почтенного толстопуза не входило.

– Е-есть.

– И как же она удерживает при себе такого обворожительного мужчину, как ты?

Собутыльнички Свиридова хихикнули. Кирилл Геннадьевич продолжал толкаться с охранниками, его приятели демонстративно пили за его здоровье, кричали, визжали и улюлюкали, но в происходящее не вмешивались. Зачем портить такое удовольствие?

– А известно ли тебе, что твоя жена не одинока в своем горе? Что женщины разных народов тоже пыхтят вокруг своих мужей? – Свиридов фыркнул: повод устроить занимательный чудовищный скандал, кажется, нашелся.

К тому же Влад вошел в роль не только благодаря врожденному актерскому таланту, но и изрядной дозе термоядерных коктейлей.

– Каждая жена хороша в своем духе, – продолжал Свиридов, стальными пальцами сжимая плечо толстяка. – Каждая не отпускает муженька по-своему. Немка – питанием, англичанка – воспитанием, чешка – властью, испанка – страстью, кубинка – пляской...

– А-а? – промычал толстячок, который почувствовал, что сильные руки, которым бесполезно противодействовать, легко отрывают его от пола.

– ...полька – лаской, – продолжал задумчиво Влад, скроив мудрую мину, – китаянка – лестью, мексиканка – местью, гвинейка – пением, грузинка – терпением, негритянка – умением, гречанка – красотой, армянка – полнотой, француженка – телом...

– В-ва... ым-м-м!! – Толстяк, как куль с мукой, поднялся над головами клубных завсегдатаев в полном соответствии с задумкой Свиридова и засучил ногами.

Собутыльники Влада от смеха опрокинули соседний столик вместе с теми, кто за ним сидел.

– ...американка – делом, – ритмичный речитатив Владимира словно вколачивал слово за словом в череп несчастного забияки, – итальянка – шиком, еврейка – криком, японка – грацией, а русская – судом и парторганизацией!

При последних словах Свиридов пружинисто привстал на носках и легко, словно это была маленькая девочка, а не тяжеленный рыхлый мужчина, – перекинул толстяка через ограждения ринга – бутафорные канаты с вплетенными в них люминесцирующими световодами – прямо на арену.

Да так удачно, что угодил прямо в Кирилла Геннадьевича, только что в очередной раз повергнувшего ниц обоих охранников.

– По крайней мере, суд и парторганизация были при коммунизме, – живописно отряхнув руки (словно они были чем-то запачканы), сказал Свиридов.

– Бис! – заорала какая-то девица – а, ну конечно, все из той же компании – и полезла целоваться. Свиридов отряхнулся и от нее и легко запрыгнул на ринг, откуда на него негодующе взирали уже две пары глаз – толстяка и Кирилла Геннадьевича.

Ведущий шоу быстро-быстро говорил что-то в мобильник... Заметив на арене новое лицо, он вопросительно взглянул на него.

– Я хотел бы провести сеанс фехтования с той милой дамой, – проговорил Влад.

– Вы же видите, что я не могу, – быстро отозвался тот, – этот бык Кирилл опять скандалит. Мы в свое время уволили его из охраны, вот он тут с дружками и ошивается.

– Ничего страшного, – сказал Влад, – разрешите?

Это он сказал уже толстяку, которого несколькими мгновениями раньше так нелюбезно сопроводил на ринг, а теперь отстранил картинным жестом прожженного позера – и проговорил прямо в гневно набрякшее синими жилами лицо Кирилла Геннадьевича:

– По-моему, вы несколько пьяны. Как говаривал Антон Павлович Чехов, тезка моего почтенного родителя, водка бела, но красит нос и чернит репутацию. А эта последняя, репутация, стало быть, у вас, кажется, не ахти.

– Да ты че, парень... в своем уме? – пробормотал тот и запыхтел, как тюлень.

– Врежь ему, Кирюха!

– Заряди в табло крашеному пидору!

– Пришли в торец этому в маечке!

(Пиджак Влад тоже уже снял и отдал в древнеримский гардероб, оставшись в белой обтягивающей майке с короткими рукавами – он всегда предпочитал надевать под пиджак и даже под костюм майку, а не рубашку.)

Кирюха все понял. Он поднял здоровенную ручищу и попытался ткнуть ею Свиридову в лицо, но эта попытка провалилась еще более позорно, чем предшествующие ей потуги пробить оборону девушки-гладиатора, которая, кстати, не подавала признаков жизни, стоя в углу ринга на манер манекена.

Влад без особых усилий перехватил руку здоровяка, сжал пальцами толстенное запястье так, что кровь бросилась тому в лицо, и потом развернул Кирилла Геннадьевича с легкостью, с коей танцовщик кружит свою партнершу, и оделил его здоровенным тычком в основание черепа, от которого перед глазами буяна закружились звездочки и с надсадным уханьем наползла мутная дурнотная пелена.

Он рухнул на подломившихся коленях, а потом ткнулся носом в красную обивку ринга и растянулся во весь свой немалый рост.

Желтый смокинг икнул и изумленно уставился на изящного и статного молодого человека, казавшегося таким изнеженным, расслабленным и несерьезным, позволявшего себе такие идиотские выходки, как выкидывание на ринг различных жиртрестов, – и вдруг двумя легкими касаниями этот человек вырубает громилу, с которым не сумели справиться двое охранников «Центуриона»...

– Теперь я могу пофехтовать с девушкой? – спросил Свиридов и непринужденно уселся на спину упавшего без чувств Кирилла.

– М-можете. Только... только, кажется, у нас возникнут проблемы. Ну ничего... сейчас сюда придет начальник охраны с ребятами, они наведут порядок.

– А, нам бы только ночь простоять да день продержаться! – усмехнулся Влад. – Только, кажется, парни из числа друзей вот этого господина, – и хлопнул Кирилла Геннадьевича по заднице, – вскарабкаются на ринг немного раньше.

– Уу-у-у... – протянул «рефери» и тут же свалился на пол, потому что со спины на него напал какой-то субъект мелкоуголовного вида в синем пиджаке и от души приложился к уху штатной единицы «Центуриона».

Вслед за первой ласточкой в синем пиджаке на ринг взобрались еще несколько человек, находящихся в последнем градусе алкогольной лихорадки и, по всей видимости, тоже когда-то работавших в охране. Если исходить из габаритов и выражения лиц.

– О! – сказал Свиридов и встал с «трупа» Кирилла Геннадьевича. – Кажется, меня сейчас будут бить. Возможно, ногами. Как говаривал персонаж незабвенной книги классиков. Вы читали «Двенадцать стульев»?

Со звукосочетанием «двенадцать стульев» до ближайшего наперсника Кирилла Геннадьевича долетела сочная владовская оплеуха, тот отшатнулся, полетел на пол и пропахал физиономией полринга.

Свиридов взял выпавшую из рук ведущего тупую саблю, которой фехтовала еще Белая Акула, и картинно кивнул Алой Пантере:

– Благоволите подойти к барьеру.

Та сделала вид, что не слышит.

Тем временем музыка оборвалась, и в гулком пространстве – у помещения были бесспорные акустические достоинства – заклубились нестройные голоса.

– Ты глянь, Леха, какой децил!

– Отвязной комп получился!

– Ща, по ходу, кипешнет администряк!

– Чо?

– Кто счубайсил мой стакан?

– Не, в натуре, ща!..

– Аа-а!

– Нет, пришли спокойно посидеть, в самом деле, и тут не могут обеспечить порядок. За такие деньги.

– Спокойствие, гос-спода!

– Отзынь, козел, че ты м-меня торрркаешь...

– Зима, весна, в-веселые каникулы!!

...Свиридов чувствовал себя актером в большом бенефисном спектакле. Ему всегда – еще в «Капелле», говорили, что в его лице театр и кинематограф потеряли не меньше, чем приобрели секретные спецслужбы.

Он прекрасно понимал, что все эти люди, друзья и товарищи Кирилла Геннадьевича, несмотря на их грубую физическую мощь, не в состоянии справиться с ним или хотя бы причинить какой-нибудь вред. И потому, не выпуская из левой руки толстостенного бокала с рубиново-красным коктейлем, с нарочитой картинностью, сильно смахивающей на издевательство, он давал грубиянам урок хороших манер.

Эффектные, отточенные удары, за которыми следовала показная неторопливая дегустация содержимого бокала, тот эффект, который вызывали у приятелей Кирилла Геннадьевича эти удары, – все это, как магнитом, притянуло взгляды возбужденных посетителей еще похлеще гладиаторского стриптиз-шоу.

Больше всех досталось Кириллу Геннадьевичу, который совершенно не ко времени очнулся и полез в драку. Свиридов провел прямой удар с левой ноги прямо в челюсть бойца за справедливость, и тот, по всей видимости, временно потерял не только способность безболезненно жевать, но и дар членораздельной речи.

Впрочем, потерять такой дар, какой щедро наличествовал у Кирилла Геннадьевича, – это фактически означает ничего не потерять.

– Стой, братец! – внезапно прогремел чей-то властный насмешливый голос. – Погоди потрошить этих голубков. Хорош... и так видим, что крутой.

Влад отпустил запястье последнего из парней, которому он только что выкрутил руку и уже примеривался, как бы поэффектнее отправить его к товарищам, валяющимся по всему рингу и вяло пускающим кровавые пузыри, но насмешка, звучавшая в голосе, заставила его остановиться.

Он обернулся и увидел, как под ограждением арены пролазит невысокий плотный человек лет сорока пяти, с сильной проседью в каштановых волосах и сардонической складкой на переносице.

По всему было видно, что это большой и острый балагур. Тонкий рот растягивался в длинной насмешливой улыбке, которую неисправимый романтик Александр Дюма любил называть улыбкой тигра. Небольшие проницательные глаза смотрели весело и открыто.

За ним следовали несколько одинаковых, словно подогнанных один под другого парней – в серых костюмах, с табличкой «Служба безопасности» на груди, с индифферентными широкими лицами и аккуратными проборами закрепленных лаком коротких темных волос.

– Паясничаем, братцы? – спросил он. – Буяним, добры молодцы?

– Кирилл Геннадьевич начал... он, – заговорил было молодой человек в желтом смокинге, но человек с насмешливым лицом бесцеремонно перебил его:

– Да не то ты говоришь, Коля. Почему вот эти два охламона пьяные? А? Опять с Кирюхой безобразничают? Кирюху уволили, он тут тусуется, это его право – плати деньги и заходи. Но эти... на рабочем месте... охраннички!

– Я так понял, что двое из шести ребят работают под вашим началом в охране этого заведения? – спросил Свиридов, носком туфли поддевая лежащую на полу полупустую бутылку джин-тоника и, подкинув ее высоко в воздух, поймал за спиной с видом циркового акробата.

Начальник охраны «Центуриона» окинул его взглядом и спросил:

– Ты, брат, случаем, в цирке не работал?

– Нет, не работал. Но, я думаю, это у меня получилось бы.

– Почему-то я тоже так думаю. – Невысокий подошел к Свиридову вплотную и неожиданно рассмеялся. – А весело это у тебя вышло. Прямо артист. Как в мультфильме про остров сокровищ, где доктор Ливси дерется с тремя пиратами, ухмыляется и демонстративно нюхает цветочек... так его эти пиратские наскоки мало занимают. Чего это ты с Кирюхой сцепился?

– Я? – Свиридов широко улыбнулся и выписал ногами нечто похожее на старомодный книксен, которым институтки в дореволюционной России приветствовали свое начальство. – Да он сам на меня накинулся. Я хотел пригласить девушку на сеанс... а этот тип приревновал и хотел меня поколотить. Нехорошо, паньстфо.

И Свиридов, одним глотком допив джин-тоник и демонстративно раздавив в пальцах бутылку, уронил осколки на Кирилла Геннадьевича.

Потом поднес к глазам ладонь с длинными тонкими, как у пианиста, пальцами.

Ни одной царапины.

– Это как? – резко спросил шеф охраны.

– Что – как? – переспросил Влад.

– Вот это... как ты сделал? С бутылкой... чтобы не порезаться?

– Это просто, – скроив умную мину, ответил Свиридов и откинул назад упавшие на лоб светлые пряди, – нужно особым образом нажимать на стекло, чтобы оно при демонтаже не пошло колом и не покалечило пальцы. Разумеется, воздействовать на стекло нужно с известной силой. Вот так.

Он вытянул вперед левую руку с зажатым в ней толстостенным бокалом и сломал его так, словно это была жестяная банка кока-колы.

И опять ни одного пореза.

– Да ты фокусник, брат, – одобрительно проговорил начальник секьюрити и подобрал с пола осколки бокала, в то время как его люди с куда меньшей церемонностью поднимали пострадавших от свиридовского произвола задир. – Нет... не фокусник... черт, ну и силища! Где тебя всему этому научили, брат?

– Да так, – неопределенно ответил Влад и подмигнул слепо упершемуся в него бледным взглядом «рефери» в желтом пиджаке. – Много где.

– А щас что делаешь?

Свиридов смерил того пристальным взглядом и махнул рукой:

– В основном ничего. А что? Вы хотите дать мне шанс изменить свою судьбу, как это складно говорится в подобных душещипательных случаях? Нескафе – изменим жизнь к лучшему, так, что ли?

– Люблю веселых людей, – ответил тот. – Когда веселье уместно. Впрочем, – он пристально посмотрел на Влада и снова рассмеялся, не обратив никакого внимания на то, что за его спиной один из разделанных Свиридовым под орех молодых людей зашевелился и тут же попал под раздачу вторично, уже силами охраны «Центуриона», – впрочем, такого обостренного чувства смешного, как у тебя, я давно не встречал. – Он энергично зажестикулировал охранникам, вероятно указывая, что делать, и снова повернулся к Владу с похвальными словами: – Это надо же – пить коктейль, беседовать с девушкой и между делом раздернуть по полной программе шестерых остолопов. Ты прирожденный шоумен, братец. Паяц – в лучшем смысле этого слова. Я мог вмешаться сразу, но ты в тот момент троих уже вырубил, так что дело оставалось за малым – вырубить еще троих. Вот что... – он сразу посерьезнел, и Влад понял, что он может сказать, – пойдешь к нам работать?

– Мочить кого-нибудь? – беспечно проговорил Свиридов. – Или как?

Тот положил руку ему на плечо и сказал:

– Ты вот что... как тебя зовут?

– Алексей.

– А я Николай Алимович. Мои зовут меня проще – Налимыч, или Налим. За глаза, понятное дело. Ты вот что, Алексей... пройдем наверх. Поговорим.

– О чем?

– Хотя бы о том, что появилась вакансия после того, как только что уволил двух этих уродов. Из компании Кирюхи Казакова.

* * *

– Выпьешь? – спросил Налимыч.

– Почему бы и нет. Нальете – выпью.

– А теперь о деле. Откуда ты такой прыткий взялся?

– Вообще-то примерно оттуда же, откуда и вы, Николай Алимович. Пока что иных способов воспроизведения потомства не выдумали. Правда, клонирование практиковали, но так то с мышами...

– Спецназ?

Это прозвучало серьезно и резко, как выстрел. Предупредительный контрольный выстрел в голову, как говаривал в таких случаях Афанасий Фокин.

Влад с готовностью кивнул.

– Воевал?

– Ну да. Афган. Война в Персидском заливе... в составе американских морпехов. Босния и Герцеговина. Приднестровье. Чечня, разумеется.

Свиридов не врал: он в самом деле рассказывал биографию Алексея Каледина, реального человека, наемника, убитого в девяносто пятом в одной из секретных операций российских спецслужб. Этот человек, чью биографию отдали Свиридову, был отморозок и беспредельщик. Даже несмотря на то, что к его услугам прибегали и ФСБ, и ГРУ.

Жизненный принцип один: кто платит, тот и прав. Достаточно сказать, что он принимал участие в войне против Ирака на стороне американцев (в то время, как Россия выступала против), потом в Боснии убивал все тех же американцев и их европейских союзничков-миротворцев.

Милый и законопослушный человек.

А биография Каледина – компьютерная распечатка на листе формата А4 – была вложена в паспорт, врученный Владу еще Игорем Анатольевичем Книгиным.

По мере того, как Свиридов продвигался от начала к концу своего боевого списка, лицо Николая Алимовича все более вытягивалось, а затем он хлопнул широкой ладонью по колену и воскликнул, выразив в коротком возгласе целую гамму обуревающих его чувств:

– Ну чтоб я сдох!..

– Зачем же это? – резонно поинтересовался Свиридов. – По-моему, у вас вполне цветущий вид, Николай Алимыч.

– Ничего... просто давно не приходилось слышать такого послужного списка. Ну что... хотите работать у нас, если, разумеется, это вам подходит?

Николай Алимович аж перешел на «вы», что случалось с ним примерно раз в год. Да и то високосный.

– Кем?

– Пока охранником, – ответил тот. – А там... там посмотрим.

– То есть?

– То есть для тебя всегда есть перспективы роста. Нет, я все-таки не пойму, в чем фокус. Вот этот... со стаканами. Раздавить – это еще ничего, но как ты при этом умудряешься не порезаться, это, конечно, здорово. Не пойму...

– Это как в анекдоте, – сказал Свиридов, – явился «новому русскому» дьявол и говорит: выполняю три любых твоих желания, а ты мне подписываешь договор и отдаешь душу. Ну, «новый русский» говорит: лады. Значит, так, брателло, типа доставь мне пятьсот «тонн» баксов.

Сделано.

Еще, говорит, подгони товарный состав типа с цветными металлами.

Готово.

«И еще, значит, – говорит „новый русский“, – документы мне подчисти, а то, понимаешь, налоговая чисто совсем заколебала... Пропало желание – заплати налоги, вощем... Нет, мужик, типа я не пойму... в чем тут прикол?»

Налимыч усмехнулся.

– Ты хочешь сказать, что я не желаю видеть очевидного?

– Ну... зачем же так серьезно.

– Ладно... Девушка та понравилась? – спросил начальник службы безопасности «Центуриона».

– Которая? Которая киска или которая рыбка?

– Да хоть обе!

– А что, вы хотите предложить их мне за счет заведения? – вкрадчиво спросил Свиридов.

Николай Алимович весело рассмеялся – в который раз за время их короткого знакомства.

– Это зависит от ряда обстоятельств, – сказал он. – Например, от того, примешь ли ты мое предложение. Отдел кадров в претензии не будет.

– Какой еще отдел кадров? Это который принимает на работу в цех станочников широкого профиля?

– Угу. Ну так как? По рукам?

– Мне надо подумать, – проговорил Свиридов и, приложив указательный палец правой руки ко лбу, застыл на несколько секунд в позе роденовского мыслителя. Потом скривил угол рта – все в той же картинно-шутовской манере – и сказал: – Подумал.

– И как?

– Это зависит от многих обстоятельств, – явно перекликаясь с недавними словами начальника охраны, отозвался Влад. – Как однажды Наполеон спросил у коменданта порта, где при его приближении почему-то не дали из пушек торжественного салюта: «В чем дело?» – «О, тому есть двадцать две причины, сир. Во-первых, нет пороха...»

– Денег, что ль, сколько положим? – быстро спросил Николай Алимович.

– Вы все-таки умеете смотреть в корень проблемы, – сказал Свиридов с тем выражением, который у девушки назвали бы кокетливым. – Двадцать два обстоятельства, но главное все равно – одно.

Николай Алимович назвал цифру.

– Так, так, – резюмировал свое впечатление от услышанного Свиридов, – конечно, это не сокровища Древней Индии и не «Бэнк оф Нью-Йорк», но все-таки порой в жизни приходится довольствоваться малым. Прикажете приступать к исполнению обязанностей с сегодняшнего вечера встреч?

– Узнают коней ретивых по высоким чепракам, – разве что не пропел Николай Алимович. – Да не спеши ты так. Еще успеешь. Кроме того, будет второе условие.

– Это еще какое? – настороженно спросил новоиспеченный охранник «Центуриона».

– Непременно научишь меня ломать стаканы.

– Вот этого не обещаю, – хитро прищурившись, сказал Свиридов.

Глава 5

Наставник алой пантеры

– Интересно, кто бы победил, если бы ты попробовал спарринг с нашим главным инструктором?

Перед Свиридовым на нескольких подушках, выгнувшись всем телом так, как это может сделать только очень гибкий человек, полуприкрыв глаза, лежала девушка. Почти обнаженная, если не считать скомканной простынки где-то в ногах.

– М-да-а-а... – протянул Влад, проводя по ней взглядом так, как за несколько минут до того проводил рукой, – как вас, таких, только вылепляют? А, Катя?

Катя – та самая Алая Пантера, что показала такой класс фехтования и позирования на ринге, – дрогнула веками, и ее затянутые влажной дымкой глаза остановились на улыбающемся лице человека, в чьи объятия ее бросили так неожиданно – и так счастливо, как оказалось чуть позже.

– Я не понимаю, Алеша... – пробормотала она.

– А я не понимаю, как тебе отвечать про твоего главного инструктора. Он что, вас тренирует... или как?

– Общефизическая подготовка.

– Откуда ты нахваталась таких казарменных терминов?

– А это еще когда я занималась сначала спортивной гимнастикой... до пятнадцати лет, а потом фехтованием. Я же мастер спорта международного класса.

– По гимнастике или по фехтованию?

– По... фехтованию. Даже на Олимпиаде была... почти. Отправили в обоз в последний момент.

Свиридов кивнул и, положив руку на горячее – как и полагается Алой Пантере – бедро девушки, спросил:

– А в ночной клуб что подалась?

– А что мне делать... большой спорт – это же игра на выживание. Рулетка. Чуть что, и оттирают. И тогда – конец. Если ты становишься невыездной, то можно отправляться на вокзал просить милостыню.

– Понятно, – протянул Влад. – Кто же, в таком случае, может тренировать бывших спортсменок экстра-класса... ведь у вас много таких?

– Да, в основном. Девчонки из гимнастики, опять же фехтования, есть теннисистки... пловчихи. Фигуры у всех дай боже, ну там пластика, тренировка... А наш инструктор... я не знаю, кто он, но говорят, что бывший спецназовец. Спецназ ГРУ, слыхал такое? Или сам работал? Ты ведь много где послужил? Влад облизнул губы. Конечно, шансов на то, что вот так, глупо, наобум, напролом, он сможет нащупать след Кардинала или выйти на него самого, тем более бессмысленно предполагать, что этот инструктор и есть Кардинал... но ведь это может оказаться и так.

– Спецназ ГРУ? – переспросил он. – Нет, не работал. Хотя знаком с некоторыми.

– Да? Может, тогда ты знаешь Свиридова?

Владимир поднялся на локте и пристально посмотрел сначала на ровно вздымающуюся высокую грудь Кати, потом статную шею и, наконец, добрался до полуоткрытых ярких губ, еще не остывших от его поцелуев. Губ, которые только что – непостижимо, непонятно! – но назвали его фамилию. Его настоящую и такую гибельную теперь фамилию.

– А где ты слышала это... о Свиридове?

– Да ну, – покачала она головой, – наш Иван Сергеич только и делает, что читает про него самые разнокалиберные публикации. И нам зачитывает. Значит, ты знаком с ним?

– Что за Иван Сергеич?

– Тихомиров. Наш инструктор. Все уши прожужжал про своего Свиридова.

«Кто такой Тихомиров, не помню такого», – едва не сказал Свиридов, но тут же вспомнил, что он уже не принадлежит самому себе и потому не может говорить от имени Владимира Свиридова.

– Владимир Свиридов умер.

Последнюю фразу он все-таки сказал вслух, и Катя легла на него всем телом и проговорила в самое ухо:

– А вот Тихомиров говорит, что такого не может быть. Свиридов – это его чуть ли не самая любимая тема для разговоров. И еще церковь.

– Церковь? – удивленно спросил Свиридов.

– Ну да... он удивительно набожный человек. Молится... странный он, конечно, но специалист... специалистов такого уровня в Москве можно пересчитать по пальцам. Ты сам увидишь... Налимыч собирается еще чуть-чуть проверить тебя... потренировать. Хотя, откровенно говоря, то, что он мне наговорил про тебя за минуту... столько комплиментов, например, про меня он не говорил за все время работы. А я тут уже год. Даже немного больше.

– Вероятно, интересный человек этот ваш Тихомиров, – сказал Влад. – Непременно с ним познакомлюсь.

– Только, пожалуйста... – Голос девушки понизился почти до шепота: – Только не говори Николаю Алимычу, что я говорила тебе про Тихомирова. Он почему-то не любит, когда про Тихомирова... вот так.

Влад с готовностью кивнул, отмечая, что девушка, несмотря на свою явную нетрезвость и естественное возбуждение от близости с мужчиной, что-то упорно не желает выпускать из себя. Недоговаривает.

Ну что ж, это ее право. Право на молчание. Быть может, напрямую сопряженное с другим правом – правом на жизнь. Не исключено, что, потеряв одно право, она рискует потерять и второе.

– Расскажи, как это тебе удается... с теми бутылками и стаканом, – проговорила она, – это же, наверно, большая тренировка нужна.

– Ну да, – устало протянул Свиридов, которому уже изрядно прискучила эта стаканно-деструктивная тематика, – сначала на спичках тренировался. Зажимаешь спичку между большим пальцем и мизинцем и ломаешь. Потом между безымянным и большим – и снова ломаешь. На грецких орехах там... А один мой приятель рвал колоду карт. Это еще потруднее будет...

...Катя давно заснула, по-детски свернувшись калачиком, а Свиридов все лежал с широко распахнутыми глазами и смотрел в зеркальный потолок, на который легли тусклые блики ночника, и думал о том, что его уже нет... несмотря на то что он молод, красив, полон сил и здоровья. Но все равно – его нет. Он – отрезанный ломоть от полновесного пирога жизни.

Той самой жизни, что, невзирая на глубокую ночь, не желала замирать в этом огромном городе и наполняла собой каждую улицу, каждый дом, каждый отсвет фонаря в подмерзшей оттепельной луже и каждую клеточку зависшей над постелями москвичей цепкой дремотной тишины.

«...Как я люблю это страдальческое нытье, – упруго билось в висках Влада... – нытье наедине с собой, способное превратить буквально любого человека, истерика, неудачника, просто болвана – в собственных глазах – в душещипательный аналог байроновского героя. Лишнего человека. По образцу – я особенный, ешьте меня таким, бесчувственные троглодиты».

Рефлексия. Термин, придуманный неудачниками.

...И все-таки он может. Он еще все может исправить. Много раз небытие стояло у его изголовья и манило пальцем, тонким и изящным, как вот у этой молодой красивой самки, раскинувшейся рядом с ним. И всякий раз он говорил себе, что в нем слишком много сил и достоинства, чтобы сдаться на милость победителя.

И вот теперь он, даже не Владимир Свиридов, а просто – человек без лица и имени, без прошлого и, быть может, без будущего, к возрасту Христа – тридцати трем годам – не имеющий в своей жизни ничего, что стоило бы того, чтобы эту жизнь продолжать – цели, увлеченности, любви, – должен сделать то, что не смогли осуществить спецслужбы нескольких государств.

Найти Кардинала.

И все это – ради одной, последней ниточки, на которой он, как кукольный паяц, висит в руках того незримого, что мы зовем богом, жребием или судьбой. Ради Ани.

Уже не его Ани.

* * *

– Ну как Катя? – весело спросил Налимыч, глядя на Свиридова весело поблескивающими глазами. – Хорошая кошечка... пантера, а?

– Ничего, – ответил Влад, – вкусная девчонка.

– А ты что – людоед?

– Блядоед, – в тон руководителю службы безопасности «Центуриона» отозвался Свиридов. – Ну так как, Николай Алимыч, кого приспело время мочить?

– Ты вот все шутишь, – негромко произнес тот, не гася улыбки на своем ироничном лице, в то время как глаза сузились и стали совсем холодными, – а я вот навел о тебе справочки. По своим каналам. Ага... справки. Ух и прожженная же ты особа, Алексей Валентинович Каледин! Одно успокаивает – репутация у тебя, кажется, приличная. Аж в федеральный розыск попадал.

– Не понял, – сказал Свиридов. – При чем тут моя репутация? Да еще какой-то федеральный розыск. И какие еще каналы?

– Ну-ну, остынь, – перебил его Николай Алимович. – Я это так, без всякой задней мысли.

Свиридов посмотрел на него беззаботным взглядом и подумал, что неспроста Николай Алимович проверял его по своим каналам. И что это за каналы? Свои люди в контрразведке, в просторечии – ФСБ?

– Поехали, – сказал Николай Алимович, – ты готов для вечерней работы? Можешь не отвечать. Я собираюсь познакомить тебя с одним человеком. Стаканов он, быть может, ломать и не умеет, но зато умеет все остальное.

* * *

Джип Николая Алимовича Якубова подъехал к большому девятиэтажному дому, нижний этаж которого занимал спортклуб с большими тонированными витринами. Что это именно спортклуб, явствовало из надписи на небольшой черной табличке, прикрепленной возле внушительной железной двери с фигурной ручкой.

– Ну, проходи, – проговорил Налимыч, и рослый парень из службы безопасности «Центуриона» распахнул перед Свиридовым дверь. Якубов пошел вторым, охранник остался ждать на улице.

Свиридов и Налим в молчании прошли довольно длинным коридором, одну стену которого полностью занимали зеркала, и Влад через шаг поглядывал на собственное отражение, такое чужое и такое несопоставимое с его первым, подлинным обликом. И если вдруг – по какой-то счастливой прихоти событий – ему в самом деле удастся признать в инструкторе Кардинала, то можно не сомневаться – тот не узнает своего старого знакомого.

Они вошли в большой и пустынный спортзал, заставленный тренажерами, оборудованный кортом для тенниса и баскетбольной площадкой.

– Вот он, – негромко проговорил Налимыч.

...Свиридов видел только одну обнаженную мускулистую спину человека, который играючи, раз за разом, отжимался от пола на одной руке. Вторую он завел на поясницу.

Рельефные мускулы красиво играли под кожей, тяжело переваливались мощные лопатки, и по всему было видно, насколько тренированное тело у этого массивного сильного мужчины.

Свиридов прищурил глаза: человек отжимался не просто на одной руке, он упирался в пол одним – указательным – пальцем, остальные были сжаты в кулак.

– Иван Сергеич, оторвись от своих разминок, – весело бросил ему в спину Якубов, – я тут тебе нового подопечного привел. Боюсь только, что он тебя заломает.

– А, приплыл, Налимыч? – не прерывая упражнения, отозвался тот приятным низким голосом. – А я вот тут опять под раздачу попал.

– Что на этот раз?

– Да изнасиловали меня.

Свиридов почувствовал, как по его спине, цепляя позвоночник маленькими колючими коготками, спирально завиваясь, бежит будоражащий терпкий холодок.

Потому что он узнал этот голос. И не мог не узнать.

Он прекрасно знал этого человека, ему приходилось расставаться и встречаться с ним много раз, но никакая встреча не была столь неожиданна, как эта.

– Те-ебя? – протянул Николай Алимович и сел за тренажер. – Опять, что ли, в групповуху влип?

– Ну да, – буркнул инструктор и, пружинисто оттолкнувшись от пола, словно на батуте, встал на ноги и потряс длинными, как у обезьяны, мускулистыми руками, сбрасывая напряжение.

И повернулся.

Это был очень высокий, с широченными плечами и мощной грудью, коротко остриженный мужчина с широким открытым лицом и небольшими, но чрезвычайно живыми и выразительными серыми глазами. Вероятно, он не брился уже дня три, потому что на щеках и подбородке вылезла густая черная щетина, впрочем, нисколько не портившая инструктора, а напротив, придававшая ему некий дополнительный шарм.

– Ну, кто там? – Его пристальный взгляд остановился на Свиридове, и Влад невольно вздрогнул, ощутив, как его умело измененное наложенным гримом лицо буквально ощупывают эти выразительные – пронзительно знакомые! – светлые глаза.

– Вот этот хлюст? – пробормотал он с сомнением, прищуриваясь на красивое холеное лицо и киношную прическу Влада, однако не без одобрения рассматривая статную атлетическую фигуру пришедшего с Якубовым человека. – Добрый день, – сказал он уже обычным своим голосом и повернулся к Николаю Алимовичу: – Новый охранник?

– Вот именно, – кивнул Якубов, – конечно, ему больше пристало бы работать в цирке, а не у нас, но ты уж будь добр, Иван Сергеевич... посмотри его. Только сам не облажайся – парень серьезный.

Иван Сергеевич махнул рукой, и одно это движение подняло в Свиридове бурю воспоминаний – так взбаламученный ил с дна водоема выплывает на поверхность, когда в спокойную стоячую воду бросают тяжелый камень.

...Несмотря на сбритую бороду, несмотря на чуть подкорректированные – вероятно, точно так же, как и у него, Свиридова, – в палате пластической хирургии – черты, всего остального не изменить. Иван Сергеевич Тихомиров продолжал оставаться тем, кем он был всю свою тридцатичетырехлетнюю жизнь. Бывшим офицером спецотдела ГРУ, бывшим священником и лучшим – дополнение «бывшим» никогда не осквернит последующих слов, – лучшим другом Свиридова Афанасием Фокиным.

Афоней, с которым они вместе, бок о бок, прошли огонь, воды и медные трубы. Причем в функции последних выступали разнокалиберные средства массовой информации, в свое время представившие Влада и Афанасия как шайку террористов Кардинала, а в последнее время титулующие их одними из самых опасных террористов России.

При одном существенном дополнении – о террористах говорили в прошедшем времени. Стало быть, официально и Фокин, и Свиридов мертвы.

Влад с трудом подавил в себе восторг и желание сжать Афанасия в крепких дружеских объятиях – так, значит, ты не умер, Афоня! Не размозжил голову о перила того моста через Москву-реку... значит, это не твоя кровь обагрила асфальт и не твой труп упал в темные осенние воды, чтобы двумя днями позже всплыть где-нибудь в пяти километрах вниз по течению!

Но ведь Афанасий, без сомнения, также считает его умершим.

Свиридов вспомнил слова Кати: «А вот Тихомиров говорит, что такого не может быть. Свиридов – это его чуть ли не самая любимая тема для разговоров...»

Значит, даже перед возможностью попасть в руки властей, выдав себя разговорами о покойном террористе как о друге, в смерть которого упорно не веришь, Фокин не опустил головы и не захотел отдать память о Владе тому страху, что мог ползать в его жилах... ведь он объявлен киллером и страшным преступником.

И не без оснований.

Тем временем Иван Сергеевич Тихомиров, в девичестве Фокин, окинул Влада еще одним пристальным взглядом и сказал:

– Хороший парень. Что, мне протестировать его?

– Ну да. Кстати, – Якубов повесил на гриф штанги несколько блинов и легко отжал от груди несколько раз, потом определил штангу обратно на держатели стоек и продолжал: – кстати, Алексей показал мне занимательный фокус.

– Алексей? – переспросил Фокин.

– Это я, – сказал Влад и протянул ему руку. – Будем знакомы. Алексей Каледин.

– Тихомиров, – отозвался тот, пожимая руку Свиридова, – Иван. Налимыч почему-то называет меня по имени-отчеству: Иван Сергеич.

– Так вот, о фокусе, – весело продолжал Налимыч, – Алексей вчера устроил показательное шоу в «Центурионе»... вчера снова завалил Кирюха Казаков и давай дебоширить. А с ним трое его дружков, и потом еще двое наших присоединились. Катьку чуть не убили. А Леша залез на ринг и так спокойно всем пояснил, что они не правы.

– И в чем же фокус? – спросил Фокин. – Пьяного Казакова со товарищи уделать – не велика премудрость. Он и трезвый-то не особенно блистал – все больше брюхо выставлял вперед, как главную ударную силу.

И он вопросительно посмотрел на Николая Алимовича.

– Посуду портил, – отозвался тот. – Берет стакан и ррраз его! – и в порошок.

– А, ну да, – кивнул Фокин. – Знакомый фокус. Так ты, говоришь, хорошо проделываешь это? Вот так?

Он взял со стоявшего в нише коричневого двухкамерного холодильника граненый стакан и, облапив его своей здоровенной пятерней, сжал... легкий жалобный хруст засвидетельствовал, что одним питьевым сосудом стало меньше.

– И ты умеешь? – удивленно проговорил Якубов. – Ну и ну!

– Может, нас учили вместе? – вполголоса проговорил Влад.

– Не думаю, – покачал головой Фокин. – Меня учили в закрытом учебном заведении. Одним выпуском. Так что не обессудь, Леха. А засим – приступим к тренировке.

* * *

– Так что, Иван Севастьянович, в службу безопасности «Центуриона» я внедрился. Правда, мне до сих пор никто не потрудился объяснить, почему я должен копать именно здесь и кто конкретно из его сотрудников вызывает наибольшее подозрение.

Бах посмотрел на Свиридова своим обычным доброжелательно-непроницаемым взглядом и ответил:

– Вы знаете, Владимир Антонович, все дело в том, что никаких точных данных у нас и нет. Просто поступала агентурная информация, что при клубе существует школа террористов. Которую тренирует некто Тихомиров. Вы видели его?

– Да, – после некоторой паузы ответил Влад. – Вы что, хотите сказать, что он...

– Да, мы давно ведем вашего приятеля Фокина Афанасия Сергеевича, ныне удачно переименовавшего себя в гражданина Тихомирова И Эс. По всей видимости, его тоже ведет кто-то очень значимый... вы понимаете, о ком я говорю.

– Вы что, хотите сказать, что Фокин станет готовить террористов, которые потом будут взрывать его сограждан... детей, женщин, стариков? – с вызовом проговорил Влад. – Да никогда не поверю в такую чушь!

– А то, что следы от взрывов на Каширском шоссе и Печатниках ведут в службу безопасности «Центуриона», вам ничего не говорит? Возможно, что ваш друг Афанасий Сергеевич и подготовил кадры диверсантов, которые осуществили эти страшные злодеяния! – холодно проговорил Бах, с которого мгновенно улетучился весь налет добродушия и некоторой бесшабашности, которыми он так бравировал в первую его встречу со Свиридовым в кафе «Нептун».

– Этого не может быть.

– Почему же тогда он по собственной инициативе изменил имя, обзаведясь фальшивыми документами? Да еще подкорректировал свой весьма запоминающийся облик? Кстати, совсем не в худшую сторону.

– А кому, как не вам, уважаемый Иван Севастьянович, знать, почему он сделал это? Кому, как не вам, знать, что Фокин находится в федеральном розыске по пунктам «терроризм» и «заказное убийство»? То есть находился в нем, потому что официально он считается мертвым. Впрочем, фактически это одно и то же, и если вы не арестовываете Афанасия, то это только потому, что хотите использовать его для достижения каких-то своих целей.

– Целей в интересах государственной безопасности, которую подрывает ваш дружок Фокин... да и вы тоже, если уж на то пошло, – проговорил Бах. – Так что ваш тон обвинителя по меньшей мере неуместен.

– Но вы не понимаете, что... – начал было Владимир, но собеседник прервал его:

– Вы что, отказываетесь повиноваться?

– Я не буду играть против Фокина. Я не верю, что он в чем-то виновен. Он никогда не станет делать такой подлости. А то, что он тренирует людей из службы безопасности клуба и занимается физической подготовкой с персоналом шоу-программ, так это еще ничего не...

– Владимир Антонович, я вынужден сделать вам серьезное предупреждение, – холодно проговорил Бах. – То, что я обращаюсь с вами как с коллегой, ровным счетом ничего не значит, как ничего не значит ваше мнение. Возможно, вы подумали, что можете изображать из себя свободного художника, который волен дойти в своей работе до определенной точки, а потом отступить... остановиться, когда он сочтет, что предел положен. Что он не может переступить определенной черты. Вам уже кажется, что я говорю муторно и скучно? И правильно кажется. Потому что в такой форме я пытаюсь изложить вам, что вы не вольны в ваших поступках. Вы будете делать только то, что вам продиктуют. Иначе вы умрете, и нам совершенно необязательно прикладывать к этому руку. Смерть уже в вас. Вероятно, Игорь Анатольевич уже доводил это до вашего сведения. Мне осталось только немного конкретизировать.

– Что вы имеете в виду? – тихо спросил Влад.

– Я имею в виду, что для полного контроля над вами... а вы, как известно, человек опытный, изощренный и в своем роде специалист высокого класса... так вот, при пластической операции вам вшили микрочип, содержащий резервуар со смертельным ядом. Как только вы прибыли в Москву, микрочип активировали. Он в любой момент может выбросить в вашу кровь препарат, противоядия которому не существует. Даже микроскопические его дозы убивают безотказно.

– Вот как? – цепенея, переспросил Свиридов. – И что же удерживает этот замечательный микрочип от того, чтобы убить меня?

– Сигнал передатчика. Пока чип принимает этот сигнал, вы живете. Как только сигнал прерывается – например, вы пытаетесь отъехать от Москвы дальше чем на сто километров или, упа-си боже, попытаетесь просветить свой организм рентгеновскими лучами для того, чтобы определить нахождение чипа... ну что ж, господь тогда вам судья. Сигнал прервется – а это конец. Мирный и безболезненный.

– Вы очень предусмотрительны, господа из спецслужб, – сказал Влад. – А что, если меня вывезут за радиус действия этого вашего передатчика не по моей воле?

– Ваше дело, чтобы этого не случилось, – ответил Бах, – для этого я и сообщил вам все это.

– Но почему не раньше?.. Почему Книгин не сказал всего тогда, в Австралии?

– Я же сказал вам, что вам не следует обсуждать указания руководства, – проговорил Иван Севастьянович уже обычным своим доброжелательным голосом. – А в целом я вами доволен. Вы даже превзошли мои ожидания. Теперь остается только ждать.

– Чего ждать?

Бах еще раз покачал головой и встал из-за столика, давая понять, что разговор закончен...

Глава 6

Этюды о прошлом

– Я отказываюсь работать, Адриан. Отказываюсь... я больше не могу смотреть, как потом... и теперь новая подготовка... да что же это...

– А ты понимаешь, милая Катя, что тебе может стать очень плохо. И не потому, что я прикажу что-то сделать с тобой. Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Но... но ведь ты не поступишь так со мной? После всего, что нас связывает... ты не сделаешь так, правда?

– А почему ты отказываешься работать?

– Просто... вчера я проезжала мимо этих развалин. Очень больно, это очень больно. А я ведь помню тот подъезд совершенно иным... чистеньким, свежеокрашенным. Когда я вышла из него, мне навстречу шел мальчик в синем шарфике... наверно, гулял. А ночью...

– Что-то ты ударилась в лирику, Катька. Ну ладно... иди. Позже с тобой разберемся. Уладим. Кстати, как тебе ваш новый сотрудник?

– Алексей... Каледин его зовут, что ли?

– Он, родимый. Ловок, черт, конечно, не хуже Тихомирова, а то и похлеще. Бывший беспредельщик. Я наводил справки по соответствующим каналам. Налимыч его уже прощупывает... возможно, что и привлечем к сотрудничеству. Только опасно с ним... вдруг подослали? Хотя, конечно, не похоже. Так что, он понравился тебе, а?

– Пон... ну какая разница? Сам подсунул мне мужика, а теперь спрашиваешь, как он?

– Да вообще-то я для того и подсовывал, как ты выразилась.

– Мужик как мужик. И ничего он там не говорил, что ты мне надиктовал...

– Я так и думал.

– Ну, я пошла?

– Да, иди.

Мягко хлопнула дверь иномарки, и Алая Пантера упругой походкой проследовала к парадному входу ночного клуба «Центурион». Мужчина проследил ее взглядом, а потом вынул «сотовик» и, нажав на одну кнопочку, проговорил:

– Катя спеклась. Я думаю, что ее пора увольнять. Выполняйте.

* * *

Начало первого рабочего дня (точнее, рабочего вечера, переходящего в рабочую ночь) Свиридова выдалось довольно тихим и без особых эксцессов – если вообще можно назвать тихим времяпрепровождение, когда грохочущая музыка (в этот день была дискотека) не дает услышать собственного голоса. Ну, и если не приравнивать к эксцессам обнаружение в женском туалете обколотого героином молодого человека, завалившегося в кабинку на манер мешка с мукой и там вырубившегося.

Да так основательно, что его не сумели привести в чувство ни обнаруживший его охранник, ни присланный на подмогу с входного фэйс-контроля Влад.

...Вероятно, впервые в профессиональной карьере Свиридова его использовали в таком сугубо утилитарном качестве, на которое вполне можно было подвигнуть любого привокзального грузчика.

Хотя совсем недавно Иван Сергеевич Тихомиров дал очень высокую оценку его физическим кондициям и спецподготовке.

Гладиаторских боев в этот день не было, и потому Алая Пантера и ее подруги сидели в зале на общих правах и, как видел Свиридов, расплачивались за выпивку и еду точно так же, как это делали все остальные.

Свиридов даже один раз присел за столик к девушкам из гладиатор-секс-шоу и выпил бокал слабоалкогольного коктейля. Налимыч в то же самое время сидел у себя наверху и вовсю квасил с какими-то заезжими важными бизнесменами, так что Влад мог не опасаться, что он разделит судьбу тех двоих, что рискнули накануне напиться с Кириллом Геннадьевичем и тут же потеряли работу.

...Девушки были сильно навеселе.

После двенадцати они пошли танцевать, и только Катя, которая, кажется, набралась особенно основательно, не осчастливила своим посещением танцпол. Она обняла Влада за шею и начала сбивчиво говорить какие-то глупые, раздавленные, незначащие слова, которые тут же срывало и уносило мощным музыкальным шквалом.

Фокин всегда называл его «веерным».

– Ты понимаешь... вот я... значит... когда мы тут работали... – доносилось до Влада сквозь грохот мощнейших «маршалловских» колонок, – мы тут как отстой... хватай и беги... в-вот...

Все это решительно не поддавалось никакому анализу, и Свиридов собирался уж было встать и уйти, как вдруг услышал нечто, что заставило его замереть в изумлении:

– А вот ты не знаешь... ты думаешь, что тут главный этот... Нили... Налим. Он так, плывет по течению... а этого ты не видел... Адриана. Он страшный... я не знаю, как я могу оставаться тут, нужно бежать без оглядки куда-нибудь на юг Африки... М-мадагаскар, только подальше от него... но меня просто тянет каким-то магнитом... он жуткий и самый лучший... вот.

Это имя – Адриан – произвело впечатление удара молнии. Влад резко повернул голову и скороговоркой произнес:

– Как ты сказала?

– А... что именно?

– Адриан? Ты ведь именно это имя назвала?

– Да... Адриан. А что? Ты его знаешь?

Несмотря на темноту и судорожные, рваные блики светового шоу, Свиридов успел заметить, как тень конвульсивного животного страха перекосила ее лицо: как будто она почувствовала, что сказала непозволительную глупость человеку, который, быть может, передаст ее неосторожные слова тому, кто вызывал у нее такой страх и одновременно какое-то неизъяснимое, цепкое, ни на секунду не отпускающее чувство преклонения и благоговейного трепета.

– Нет. Просто ты так говорила о нем, что я почувствовал ревность.

Это был верный ход. Девушка как-то сразу расслабилась, и на ее лице появилось нескрываемое облегчение и нечто очень смахивающее на радость: Влад удачно польстил ее женскому самолюбию.

– Да он совсем другой, чем ты... ты все не так понял, Алеша... просто...

Катя явно замялась: вероятно, в ее одурманенное возлияниями сознание начала грубо, неудержимо вторгаться мысль, что она говорит ненужные и опасные вещи – опасные прежде всего для нее самой.

– Редкое имя – Адриан, – проговорил Свиридов и поднялся со своего места.

– Ты куда? – испуганно спросила она.

– Я же на работе, Катя. Если я буду сидеть сложа руки и говорить с тобой о разных занимательных вещах, то это может не понравиться Николаю Алимычу.

Девушка хрипло засмеялась.

– На-а-алимычу? Да что он значит? Он «шестерка»... только и знает, что укладывать девчонок под всяких выгодных ему уродов... вроде тебя!

Она с силой толкнула Влада куда-то в район бедра, он чуть пошатнулся и, с ироничной усмешкой погладив ее по голове, направился от столика к выходу из клуба, где сегодня сидел на фэйс-контроле.

...Девчонка явно в состоянии аффекта, думал он. Говорит об Адриане, хотя это имя явно жжет ей губы. Адриан... этого редкого имени не забудет и он, Влад Свиридов. И если она в самом деле имела в виду Адриана Панича, человека со множеством имен и со множеством лиц, то, в таком случае, ей может угрожать опасность.

Никогда не стоит произносить всуе имя Адриана Панича.

Возможно, она видела его сегодня, и его поведение внушило ей тревогу, и теперь она напилась, чтобы заглушить это упорно прорастающее, словно трава сквозь асфальт, смутное, будоражащее и тоскливое чувство обреченности.

В этот момент в фойе клуба вошел Иван Сергеевич Тихомиров, в девичестве Афанасий Фокин. Его появление прервало бесплодные размышления Свиридова.

– А, мое почтение! – воскликнул он, увидев Свиридова. – Рад тебя видеть, Леха. А то тут обычно торчат мерзкие хари вроде уволенного на прошлой неделе Кирюхи Казакова.

– У него, конечно, не мерзкая, – пропела античная гардеробщица, кокетливо теребя край своей белой туники, – а вот у тебя, Иван Сергеич... почему ты позавчера пробил «стрелу», а, мерзкий тип? Ведь обещал же прийти, сукин ты кот!

Афоня и тут в своем репертуаре, усмехнулся Свиридов. Вовсю канифолит мозги девицам, динамит их направо-налево, а потом банально кидает.

– Извини, дорогая, я был очень занят, – скроив соболезнущую мину, пропел в ответ Афанасий. – У меня был срочный инструктаж для...

– Да знаю я, кого и как ты инструктируешь, – отмахнулась та, – ладно, свободен. Можешь проходить, на сегодня расчленение отменяется. Иди, иди... если, конечно, тебя Алексей пустит.

– Пустит, – весело ответил Фокин, которого весь этот монолог нисколько не задел, – мы с ним уже свои люди. Как я тебя на спарринге припечатал, а?

– Угу... один раз, – буркнул Влад, – а я тебя три. И в тире я тебя по очкам...

– Да охота тебе вспоминать всю эту статистику, – перебил его Фокин, – пойдем лучше выпьем. Или тебе нельзя – на работе-то?

Влад хотел сказать, что, вероятно, не стоит, но поднял глаза на улыбающееся лицо друга, который хоть и не узнавал в нем Владимира Свиридова, но продолжал свято верить в то, что он уцелел... и невольно улыбнулся в ответ:

– Конечно, какие разговоры! Вместо меня тут Дима с Максом постоят, пока мы с тобой...

Он хотел прибавить: «Афоня», но вовремя спохватился и сделал сидящим на некотором отдалении двум охранникам короткий повелительный жест. Фокин пристально посмотрел на него, но ничего не сказал.

В зале Влад прямо направился к столику с Катей, Афанасий следовал за ним.

Здесь он застал смехотворно выглядящую со стороны, но, быть может, в чем-то драматичную сцену.

Катя уже не сидела за столиком, она стояла в двух метрах от него, а над ней громоздились фигуры двух здоровенных парней – вероятно, из числа охраны «Центуриона». Один из них махал руками и смахивал с лица остатки салата, секундой ранее запущенного в него Алой Пантерой. Второй жестикулировал менее энергично, зато с силой тащил девушку за руку, вероятно намереваясь выдворить ее из клуба.

Свиридов несколькими широкими шагами достиг охранников и, сжав пальцы на запястье здоровяка, вцепившегося в Катю, проговорил:

– В чем дело?

Тот поднял на Влада полный недоумения и свирепости взгляд.

– В чем дело, дорогие мои? Какой наглец осмелился... сломать двери в царское помещение? Разве их для того делали, чтобы вы их ломали?

Этот монолог из какого-то кино закончился сдавленным стоном несчастного парня: Свиридов так стиснул ему руку, что едва не хрустнули кости. Парень отпустил локоть Кати.

Та, изощренно матерясь, рухнула на стул.

– Да мы просто хотели сказать ей, что так вести себя не стоит, – скороговоркой выпалил второй охранник, тот, что был перемазан салатом, – вы, Алексей Валентинович, не подумайте чего такого... просто она кинула стулом в иностранца...

– Каким стулом? – озабоченно переспросил Свиридов. – Жидким?

– Да нет, деревянным... в иностранца. А мы хотели сказать ей, что так поступать не стоит, хоть она тут и работает. А она швырнула в меня салатом и пообещала Саньку оторвать, извиняюсь за выражение, яйца.

– Чего ж тут извиняться? – добродушно проговорил Свиридов, отпуская запястье и без того пострадавшего от попустительства Алой Пантеры Санька. – Вот если бы на самом деле оторвала, тогда другое дело. Ладно, идите, ребята, я сам проведу с ней воспитательную беседу.

Охрана ретировалась.

– Быстро ты их, – одобрил Фокин, – грозишь сделать головокружительную карьеру. Первый день работаешь, а они тебя уж по имени-отчеству.

– Ты что, Катька, с цепи сорвалась? – спросил взъерошенную девушку Свиридов. – Зачем ребят обижаешь? Они же на работе.

Она вскинула голову и обожгла Свиридова яростным взглядом. Впрочем, ярость быстро угасла и сменилась растерянностью.

– Я думала... я думала...

– Что ты думала?

– Я думала, что это из-за... из-за него, – выдавила Катя, не сводя с Влада остановившихся невидящих глаз.

– Из-за кого?

Девушка молчала.

– Ну хорошо. Я скажу сам. Из-за Адриана, да?

– Тише ты! – пробормотала она, глядя на выросшую из-за спины Свиридова массивную фигуру Фокина. – Это Иван Сергеич... он не должен слышать.

– Что, он тоже с ними? – в самое ухо Кати проговорил Свиридов.

– Я ничего не знаю... просто не должен слышать... с кем – с ними?

– А ты парень не промах, – прогрохотал Фокин, садясь за столик, – самую лучшую мою ученицу загреб.

– Что сделал? – переспросил Свиридов, до которого из-за плохой слышимости донеслись только две последние буквы слова «загреб». – Ты это самое, Афоня, не трынди попусту. Тут серьезное дело.

Даже тут Влад не сумел отказать себе в театральном эффекте: пользуясь тем, что Фокин едва ли мог внятно расслышать сказанное, он демонстративно назвал его Афоней.

...Как сказал полковник Платонов, в свое время возглавлявший «Капеллу»: тебя, Свиридов, сгубит любовь к театральным эффектам.

– Это из-за Адриана, да? – повторил Свиридов, снова повернувшись к Кате. На этот раз так тихо, что она прочла роковое имя только по движениям его губ. – Ты думала, что это из-за него?

Она кивнула.

– Он угрожал тебе?

– Нет. Он никогда не угрожает. – Она поднялась и помахала Свиридову рукой: – Сейчас я вернусь.

– Дойдешь сама до туалета-то? – иронично спросил Свиридов.

Катя изогнулась и растворилась в сторукой беснующейся толпе танцующих...

* * *

– Ты умеешь подчинять себе людей, – проговорил Фокин, – давно я не видел такого почтения на рожах этих остолопов из службы безопасности. Хотя ты больше походишь на голливудского кривляку, чем на серьезного бойца... ты только не обижайся.

– Да нет, было бы из-за чего.

– Мы никогда не встречались раньше?

– Не думаю.

– Просто мне кажется очень знакомым... нет, не твое лицо, а скорее то, как ты себя ведешь... интонации голоса, техника борьбы, манера стрельбы... да все! Мы наверняка были знакомы раньше.

– Ты же так упорно это отрицал только сегодня... при нашей первой встрече.

– Мало ли что я отрицал. Я могу думать совсем иначе, а говорить то, что мне выгодно. Тем более что я не припомню, когда я говорил, что мы не могли быть с тобой знакомы. Я говорил, что мы не могли вместе учиться – и только.

– Где же провалилась эта мымра? – перевел разговор на другую тему Влад. – Что-то она долго.

– А куда она пошла? Блевать, что ли?

– Надо думать.

– А во-он... не ее там сводят с лестницы со второго этажа?

Влад резко повернул голову: по находящейся в десяти метрах от них лестнице два парня в темных рубашках медленно вели под руки Катю. Это были другие парни, не те, что пытались утихомирить разбуянившуюся танцовщицу гладиатор-шоу.

Но это была и совсем другая Катя.

Она производила впечатление сильно выпившей... голова свесилась на грудь и болталась, как у кукольного паяца. Ноги выписывали замысловатые пируэты.

Влад мог поклясться, что нельзя за две минуты прийти в такое безобразное состояние. Разве что залпом выпить стакан водки. Не запивая и не закусывая.

– Она что, еще тяпнула? – словно подтверждая его сомнения, спросил Фокин. – Сколько я ее знаю, никогда не видел в таком состоянии. Она и пьет-то редко... а чтобы до такой кондиции, то это и вовсе какая-то ненаучная фантастика.

– Да? – процедил Влад. – Не нравится мне все это. Погоди, Иван Сергеич, пойду посмотрю, что к чему. Наверно, опять дурочку охрана забрала.

– Охрана? – с сомнением отозвался Фокин. – Что-то не видал я этих ребят тут раньше. Хотя погоди... вот тот, кажется, Кирюха Казаков. Его тут недавно уволили... со скандалом.

Несмотря на то что Владимир не мог слышать этих слов Фокина – благо Афанасий и сам не слышал их из-за бушующего в зале «Bailamos»'а, суперхита Энрике Хулиовича Иглесиаса, – он все равно прочитал по губам спортинструктора «Центуриона», что тот сказал.

– А, Кирилл Геннадьевич? М-м-м... превосходно. Кто-то скажет, что это не мое дело, но когда эта мымра весь день поминала какого-то Адриана и шарахалась от каждой тени, думая, что это присланные этим самым Адрианом киллеры... имеет смысл разобраться.

И Свиридов поднялся из-за столика, не выпуская из рук стакана с коктейлем (кстати, носившим многозначительное название «Опухоль мозга»).

Под лестницей находилась дверь, которая вела в многочисленные служебные помещения: кухни, гримерки, кладовые и так далее. Доступ к ним осуществлялся через коридор, которым двое молодцов довольно-таки бесцеремонно потащили Алую Пантеру.

За ними шел третий, а далее, на некотором отдалении – Свиридов.

Коридор оборвался узкой дверью, в проеме которой зияло зажатое массивами типовых девяти– и шестнадцатиэтажек звездное небо. Подмораживало. И Катя, которая была в одной легкой блузке и облегающих джинсах, тоже мало уберегающих от холода, вздрогнула всем телом и, подняв к одному из молодцов – кажется, это и был гражданин Казаков – голову, что-то проговорила.

Или попыталась проговорить, не суть важно. А важно то, как он отреагировал на ее слова – вероятно, просьбу дать ей что-нибудь из одежды или захватить из гардероба ее собственную.

Он просто ударил ее по лицу и втолкнул в стоявшую у самого черного входа в клуб «БМВ». До Свиридова долетел только легкий жалобный визг, словно разбился тонкий хрустальный бокал.

И тут он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он резко повернулся, синхронно выхватив пистолет, и дуло уперлось в широченную грудь бесшумно подкравшегося к Владу человека. Настолько бесшумно, что любой другой и не заподозрил бы его присутствия, будь он даже в нескольких сантиметрах от него.

– Однажды вот точно так же я чуть не убил мужа одной дамочки, – прозвучал знакомый голос, – я подумал, что он – это не он, а бригада СОБРа. Убери пистолет, Леха. Это свои.

Свиридов покачал головой и произнес:

– Ее увозят.

– И что? Ты хочешь их преследовать? А ты не подумал о том, что парни, которые ее упаковали и вывезли с территории, могут быть просто людьми ее ухажера, которому срочно потребовалось отпыжить ее во все дыры?

– В том числе в ту, которую едва не пробил в ее черепе браток, что был от нее по правую руку, – не удержался от сарказма Влад и скользнул к выходу. На его пути вырос какой-то человек в белом колпаке, вероятно, повар. Свиридов отстранил его, а Фокин взял с подноса в руки ошалевшего аса гастрономии жареного поросенка и, смачно откусив едва ли не половину, положил обратно и последовал за Владом.

«БМВ» с тремя парнями и Катей уже отъезжала с заднего двора.

Свиридов не колебался ни минуты: он просто подошел к первой попавшейся машине (это оказалась «Нива» новой модификации – с удлиненным салоном) и швырнул в боковое стекло бокал из-под коктейля (который он столь удачно захватил из клуба) с такой силой, что тот превратился в стеклянную труху, а тонированные осколки разлетелись по всему заднему двору «Центуриона». Открыл темный салон... врубилась сигнализация, но Свиридов с четкостью и быстротой, которой позавидовал бы любой автоугонщик, выключил ее. Надсадные вопли сигнализации смолкли почти в один момент с первым фырканьем заводимого двигателя.

– Черррт! – остолбенело пробормотал Фокин, которого, судя по всему, поразило не только мастерство Свиридова, но и что-то еще. – Я думал, что только один человек, которого я знал, способен на такое...

И он распахнул вторую дверцу и ввалился в салон.

– Я с тобой.

Влад даже не взглянул на него: он добил раскуроченный им стартер и, сорвав машину с места, въехал в арку, в которой несколькими секундами ранее скрылась «БМВ».

Фокин пристально и серьезно смотрел на Свиридова, и в выражении его лица все больше и больше появлялось какое-то светлое, почти благоговейное изумление.

– Вон они, – проговорил он. – Поехали по...

– Да вижу я, куда они поехали, – пробормотал Свиридов, ежась от врывающегося в разбитое окно пронизывающего ветра, – хорошенькое начало работы в клубе. Интересно, чья это машина, на которой мы только что едем?

– Эта? – Фокин покачал головой и медленно перевел взгляд на бардачок, на котором честь честью красовалась наклейка с изображением голой красотки. – Эта, кажется, моя...

– Чего-о?! – воскликнул Влад.

– Да я поставил ее на заднем дворе неделю назад... стартер барахлил, а Налимыч сказал, что мне ее починят, как говорится, без отрыва от производства.

– А на чем же сейчас ездишь?

– Да взял «девятку» у приятеля погонять... вчера разбил, правда.

Свиридов перевел взгляд на с наигранным смущением ухмыляющегося Афанасия и вдруг громко и отрывисто захохотал...

* * *

Свиридов почти не сомневался, что человек, о котором говорила Катя в «Центурионе» и чьих людей она так опасалась, и есть Кардинал. И потому «БМВ», в которой находилась Катя и ее похитители, вполне могла вывести его на след неуловимого Адриана Панича, который недавно так удачно провел его, Влада.

Еще свежи в памяти те дни, когда ему пришлось доказывать, что Кардинал и он, Владимир Антонович Свиридов, – совершенно разные люди.

Равно как сидящему с ним рядом человеку – тогда еще носившему имя Афанасия Фокина – приходилось доказывать, что он вовсе не состоит в террористической организации Кардинала.

А вот теперь – по какой-то невероятной прихоти судьбы – могло оказаться, что Иван Сергеевич Тихомиров, тот, в кого перевоплотился Афанасий, – все-таки имел какое-то отношение к Кардиналу.

И спросить у него об этом напрямую пока не представлялось возможным.

...»БМВ» тем временем завернула на пустырь на самой окраине города. Неподалеку, в ста метрах от плохо асфальтированной дороги, высилась одинокая недостроенная девятиэтажка с застывшим подъемным краном.

С другой стороны пустыря начиналась лесополоса.

Впрочем, «БМВ» не поехала в глубь этого пустыря. Она приблизилась к посадкам, в свете фар один из парней выволок из салона девушку и, швырнув ее на землю, поднял руку, в которой блеснул металлический предмет вытянутой формы.

И обернулся, потому что в этот момент прямо на них вылетела фокинская «Нива», за рулем которой сидел Владимир Свиридов.

– Мусора?! – метнулся короткий сдавленный крик, и тут же две или три вспышки прорезали ночной мрак. Парень запоздало вскинул пистолет, но тут же схватился за грудь и ничком упал на грязный снег: Свиридов выстрелил в него через разбитое боковое стекло.

Катя, закрыв голову руками, пыталась откатиться к лесополосе...

Влад выскочил из машины и, бросившись на землю, в отточенной за многие годы манере четко исполнил кувырок и с колена выстрелил в высунувшегося из-за капота «БМВ» бритого кавказца, который вел по нему плотный огонь из полуавтоматического «ствола».

Фокин выскочил из «Нивы» и бросился наперерез третьему, Кириллу Геннадьевичу, который кинулся было бежать наутек, петляя, как заяц.

Влад тем временем настиг подстреленного кавказца и выбил у него оружие. Но тот оказался не так прост. Он отскочил, зажимая рукой рану на плече, а потом окровавленной рукой выхватил нож и метнул его в Свиридова.

Если бы не оттренированная многими годами профессиональная реакция, клинок, бесспорно, нашел бы Влада. Но он успел уклониться и, прянув вперед, мощным встречным ударом с солнечное сплетение (профессионал не должен пропускать такие удары, мелькнуло в голове Свиридова) почти опрокинул противника. Тот согнулся в три погибели, утробно взвыл и попятился. Свиридов еще раз вложил ему с левой ноги – сильнейшим ударом по голени. Что-то глухо хрустнуло, кавказец пошатнулся и упал – неловко, на бок, как падает уже потерявший от боли самоконтроль и координацию движений человек.

И застыл – вероятно, от болевого шока просто потерял сознание.

Свиридов нагнулся и подобрал с земли пистолет кавказца.

– Неплохо, – вдруг услышал он за своей спиной знакомый низкий голос Фокина, – и я вот дерьмом разжился.

И Фокин толкнул на освещенный фарами «БМВ» пятачок пустыря здоровенного верзилу с выбитыми передними зубами и залитой кровью коротко остриженной головой. Вероятно, он не хотел сдаваться Фокину без боя.

– Ругался матом, – сообщил Афанасий, – как в детском саду.

Свиридов бережно поднял со снега находящуюся в полубесчувственном шоковом состоянии Катю и накинул на нее свой пиджак. Она что-то сдавленно пробормотала и буквально рухнула на заднее сиденье «Нивы», куда уложил ее Свиридов.

– Н-да, – резюмировал он, – в самом деле она наглухо. Пусть проспится. Не иначе как эти уроды ее еще поили.

– А это легко проверить, – отозвался Фокин и, зябко передернув мощными плечами, тряхнул своего попорченного «языка»: – Эй, дятел, вы девку поили?

– По-по... пошел ты на х... – пробормотал тот, сплевывая кровь.

– Интересное предложение, Кирилл Геннадьевич, – сказал Свиридов, – а известно ли тебе, что идиоматические выражения «пошел на х...» наряду с «пошел в п...» являет собой две составляющие бинарной классификации всего сущего?

– Ч-чаво? – оторопело выдавил тот, стеклянно уставившись на Влада.

– Ниччаво, – солидно сказал Свиридов, – кроме того важного момента, что применять табуированную лексику очень вредно для здоровья. Твоего здоровья, между прочим.

И он выкрутил Казакову руку так, что лишившийся передних зубов бедняга взвыл и ткнулся окровавленным лбом в ботинок Фокина.

– Кто велел вам пустить в расход девчонку, ты, сраный козел?

– О-о-о...

– Да говори, падла! – рявкнул Влад и рванул руку парня так, что хрустнули кости.

– О-о-он!!! – взвыл амбал.

– Кто – он?

– Адриан!

– Где я могу его найти?

– Я н-не знаю!

– Где?! – И Свиридов пнул того ногой так, что тот захрипел и замотал головой, словно стреноженная лошадь.

– Я правда... н-не знаю... но я его видел... один раз... только отпусти меня.

Влад медленно выпустил руку громилы и сказал:

– Не нравится? А насильно поить девчонку и потом бить ее по лицу – нравится?

Амбал сел на снег и начал лихорадочно отирать лицо рукавом драпового полупальто, расстегнутого на все пуговицы. Кровь крупными каплями падала с подбородка и пятнала светлые джинсы и грязный истоптанный, по-ноябрьски хилый снег.

– Кто принимал заказ на девчонку?

– Сергей... третий, вы его сразу шлепнули. По телефону ему приказали.

– Где ты видел Адриана?

– В «Центурионе»... дня четыре назад. Он прошел мимо меня, а Анвер сказал мне, что вот это и есть Адриан.

– Кто такой Анвер?

– А вон он... лежит у тебя за спиной.

– А, это вон тот бритый чурка?

– Ну... да.

– Что тебе известно об этом человеке?

– Об Анвере?

– Да на хера мне твой Анвер? Я, в случае чего, сейчас у него самого кое-что спрошу, как очухается. Я хочу узнать, что тебе известно об Адриане.

– Да почти ничего. Какая-то шишка... владелец «Центуриона».

– Но «Центурион» оформлен на другого человека. Это что, подставное лицо, как то обычно водится у доморощенных мафиози?

– Да... наверно. Я слышал, под ним не только «Центурион», но и несколько казино в центре Москвы... рестораны, клубы. Шли слухи, что он в близких отношениях с чеченцами... московскими чеченцами. Но это только слухи... я ничего не знаю.

– Мелочь ты пузатая, да? Разменная монетка, так что тебе серьезной информации не доверяют.

Кирилл Геннадьевич сдавленно замычал, как бык, которому немного ткнули вилами в его мужское достоинство.

– Как выглядит Адриан?

– Да обычный мужик... в пальто он был... длинном. Охраны вокруг полно... кавказцы и наши.

– Кто – наши?

– Ну... русские.

– А, вот ты о чем. Пальто длинное... а больше ты ничего не заметил?

– Ну... брюнет. По сотовому он еще говорил, – Казаков пошевелил разбитыми губами, вероятно что-то припоминая, и уточнил: – Про какого-то Фунтикова... нет, Фомкина.

Лицо Свиридова словно окаменело. Он выпрямился во весь рост и сухо произнес:

– Может, Фокина?

– А может, и Фокина. Фокина... да, такую фамилию он произнес.

– А как могло произойти, что ты слышал, какую фамилию он назвал?

– Так он же орал... на пол-улицы... – пробормотал бандит.

– Ценная информация. Правда, Афоня? – холодно проговорил Свиридов.

Иван Сергеевич Тихомиров выпрямился. Он был смертельно бледен, а на широком лбу крупными каплями выступил пот – словно все его тело прошило нечеловеческое, жуткое стылое напряжение.

– Что... ты хочешь этим сказать? – медленно проговорил он. – А... Алексей Валентинович? Или ты не Алексей Валентинович? А? – Фокин отступил на шаг и невольно принял угрожающую позу.

– А ты еще не понял, кто я? У меня временами создавалось впечатление, что ты, несмотря на всю эту бутафорию, – Свиридов провел ладонью по своему точеному лицу, – и на скорректированный голос, я же всегда мог говорить любыми голосами, хоть женскими... так вот, у меня создавалось впечатление, что ты все-таки признал меня. А, Афоня?

И он широко улыбнулся, не обращая внимания на то, что покалеченный амбал пытается подняться с земли.

Фокин оцепенел.

– То есть... как это? – Он прикусил нижнюю губу, словно стараясь отогнать наваждение. – Неужели... на самом деле? Что... ты на самом деле жив? Володя?!

– Ну да, – просто проговорил Свиридов.

Фокин широко шагнул вперед, наступив на полу казаковского пальто и максимально уменьшив тому шансы подняться со снега, и схватил Влада за плечи широченными ладонями:

– Да че... это на самом деле ты... Вовка?

– Я, Афоня, я. Я такой же Каледин, какой ты Тихомиров. Так что вот так.

– Но они говорили, что тебя убили при операции в Мельбурне. Тебя и Аню. Все телеканалы и газеты об этом трезвонили!

– Ну, охота тебе верить этим журналистам, – снисходительно улыбнулся Свиридов. – По ним, так выходит, что Иисуса Христа распял не кто иной, как мэр Москвы Лужков. Между прочим, про тебя тоже писали, что ты погиб... дескать, вывалился из вертолета – и башкой о перила моста. Да и размазал по ним мозги, а потом возмутительно утонул в Москве-реке.

Фокин широко улыбнулся.

– Это не я шмякнулся о перила... это Платонов. Понятно, что после этого у него если и остались шансы выплыть, то только дня через три где-нибудь уже в Оке. А я выплыл. Хотя нельзя сказать, что это было очень уж просто. Особенно если учесть, что я впечатался в донный ил.

Глава 7

Школа террора

Кирилл Геннадьевич все-таки поднялся с земли. Свиридов поднял на него глаза и спросил:

– Ты куда это собрался?

– Ты же обещал, что... отпустишь меня, – дрожащим голосом ответил тот.

– Я обещал, что отпущу твою руку, чтобы тебе не было больно, – проговорил Свиридов. – Я это сделал. А теперь... теперь ты слишком много слышал, чтобы я оставил тебя в живых. Тем более что я и не собирался этого делать.

Тот вздрогнул и на подломившихся ногах упал обратно на снег. Закрыл голову руками, словно защищаясь от удара, и так – скорчившись, жалко съежившись, втянув голову в плечи – застыл.

– Не знаю, что и делать с этой падалью, – проговорил Влад. – Замочить?

Фокин пожал плечами.

– Противно, – ответил он. – Да еще безоружного... нет, Влад, я не буду этого делать. Если бы он хотя бы сопротивлялся, я бы свернул ему шею, и дело с концом... а так – как кисель резать.

Свиридов подошел к Казакову и резко спросил:

– Ты знаешь, кто мы такие? Только говори честно, если хочешь сохранить хоть какие-то шансы выжить.

– Ты... н-не знаю. Второй раз вижу. Ну... вчера ты был в «Центурионе».

– Надо же, запомнил, – задумчиво проговорил Влад. – А я думал, что я тебе память отшиб.

– А меня? – спросил Фокин.

– Тебя... знаю, – выдохнул гоблин, – ты – Тихомиров. Инструктор... тренер «центурионовских».

– Что это там такое? – вдруг тревожно произнес Афанасий и обернулся.

В воздухе просвистел нож, Свиридов уклонился с быстротой и грацией пантеры, и острое лезвие вошло в горло сидящего на земле Кирилла Геннадьевича как сквозь масло и, разбив шейные позвонки позвоночного столба – так мощно был брошен этот клинок, – вышел из шеи возле основания черепа.

Тот, вероятно, просто не смог понять, что он, в сущности, уже мертв. Короткий клокочущий хрип, словно не было выхода распирающему легкие воздуху, мгновенные конвульсии – и бандит рухнул на спину, захлебнувшись потоками собственной крови из разорванной шеи.

С ним все было кончено.

– Ага, Анвер, – проговорил Свиридов, спокойно окинув взглядом измочаленную фигуру кавказца, выросшую в пяти метрах за спиной Фокина, – кажется, ты метил в меня?

– В тэбя, сука!

– А ты редкий наглец. Думаешь, твоя холуйская преданность Адриану тебя спасет?

– Адриан вас парвет, даже еслы вы мэня порэшите, – произнес тот с такой ненавистью в голосе, что Влад невольно содрогнулся.

– Именно так я и намерен поступить, – после короткой паузы ответил он и, вскинув пистолет, несколько раз выстрелил в Анвера. – Благодарю за откровенность.

– Зачем? Ты же хотел что-то от него узнать! – вскинулся Фокин.

– Он все равно ничего бы нам не сказал, – покачал головой Свиридов. – У него болевой шок. А я не гестапо. Кроме того... кроме того, он ничего не знает. У этой троицы примерно одинаковый уровень осведомленности, и рисковать сохранностью ушей и волос, допрашивая этого зверя, я не хочу. Вопросы надо задавать другим людям.

– Кому?

– Николаю Алимовичу Якубову и... Кате.

– Но кто такой Адриан? – недоуменно спросил Фокин. – Владелец «Центуриона»... я работаю при «Центурионе» уже полтора месяца и не знаю никакого Адриана.

– Еще бы, – отозвался Влад. – Еще бы ты знал. Человек оплел своими сетями пол-Москвы, а о нем не имеют представления даже его подручные. Но ты все-таки знаешь его. Под другими именами.

– Это еще какими?

– Например, под именем Кардинала.

* * *

«Нива» Фокина, за рулем которой по-прежнему сидел Свиридов, подъехала к серой типовой девятиэтажке в одном из спальных районов Москвы.

Здесь вот уже два месяца снимал двухкомнатную квартиру Афанасий Фокин. И он настоял, чтобы Свиридов привез Катю именно к нему. И сам остался ночевать.

Свиридов пытался протестовать, говорил, что Афанасий не знает, какие обстоятельства привели его в столицу, что это может быть опасно для самого Фокина, но тот не стал и слушать.

– После того как вы с Аней угнали самолет, вас объявили мертвыми. Меня – официально – тоже, но я получил неопровержимые доказательства того, что меня все-таки ищут, – рассказывал Афанасий по пути домой. – Поэтому я поменял ФИО и влегкую подмалевал у пластических хирургов физиономию. Деньги, кстати, дал Илья.

– Мой брат? – вздрогнув, переспросил Свиридов. – Вот ему, я тебя прошу, ничего не говори. Не стоит впутывать его во всю эту темную историю. Когда я сочту возможным, я сам позвоню ему.

– Потом я устроился на работу в «Центурион», и теперь, после того, что сообщил нам этот Казаков, думаю, это произошло не случайно. Меня выбрали, выхватили из толпы по чьей-то наводке.

– А при каких обстоятельствах это произошло? – спросил Влад, вспоминая, что Иван Севастьянович Бах тоже знал, кем является инструктор службы безопасности ночного клуба «Центурион» на самом деле.

– Да можно сказать, что ни при каких. Я занимался в тренажерном зале... ко мне подошел мужик и предложил работу. Сказал, что присматривался ко мне, пока я занимался, и весьма удивлен моими статями и физическими кондициями. Это не я придумал, он так и сказал: статями и физическими кондициями. И ты этого мужика знаешь.

– Николай Алимыч?

– Николай Алимыч. Налим собственной персоной. Теперь я думаю, что меня вели.

– Ты думаешь, Налимыч работает на Кардинала?

– Тут все не так просто. Кардинал – такое имя вообще тут никому не известно. Наш хамелеон в очередной раз поменял цвет. Возможно, что при этом не меняя обличья. Ему и так было достаточно – от множества пластических операций рожа мигом сковырнется. М-да... – Фокин помолчал, а потом многозначительно добавил: – А Якубов – человек не простой. Это только с виду он такой простачок.

– Я уж понял, – задумчиво протянул Влад.

...В квартире было тепло и уютно. Несмотря на свою безалаберность и склонность к разгульной жизни, Фокин имел какое-то удивительное свойство делать комфортным любое свое обиталище. Можно сказать, что его жилье приобретало какую-то особую ауру... словно в доселе холодную атмосферу впускали теплый дремотный воздух, пахнущий уютом и обжитостью.

В квартире Катя пришла в себя. По всей видимости, она толком и не помнила, что с ней произошло. Обрывочные воспоминания не давали ей возможности восстановить картину недавних событий хотя бы в общих чертах.

С первого взгляда Свиридов понял, что никаких мало-мальски внятных сведений от нее ждать не приходится.

– Есть хочешь?

– Зы-вы... заф-ф-фтра, – выдавила она и снова впала в «прожиточный минумум». Так Свиридов называл состояние, при котором воспринималось наименьшее число сигналов из окружающей среды.

Девушку уложили спать. После этого Влад и Афанасий по настоятельному требованию Свиридова отправились обратно в клуб.

– Что ты скажешь Налимычу?

– Если что заподозрит, скажу, что какие-то ослы угнали твою машину, а мы их преследовали. Не удалось.

– Но для этого же нужно ехать не на этой машине!

– Ну разумеется, – проговорил Влад, – сейчас мы ее грохнем.

– Что-о-о?

– Съедем на обочину, красочно впечатаемся в столб, и дело с концом. Ничего с нами не случится... вспомни, как в «Капелле» нас учили бить машины при скорости сто километров. А потом поймаем тачку до клуба. Не исключено, что там я стану играть в открытую. Хотя нет... это зависит от того, что скажет нам Катя.

– Она проснется не раньше завтрашнего утра.

– Это радует, – отозвался Влад. – Налимыч, вероятно, валяется в коматозе со своими заезжими бизнесменами на втором этаже «Центуриона». Так что шансы на то, что нас с тобой заметут, не столь велики. Тем более что на заднем дворе нас никто не видел. Ну что, Афоня, разыграем красочную автокатастрофу, а?

Фокин покачал головой и с видом пресыщенного ставками и невезением игрока махнул рукой: ну что ж, валяй, переживем и это...

«Нива» выехала на встречную полосу, пересекла ее и на скорости около девяноста километров в час врезалась в фонарный столб. С грохотом разлетелось лобовое стекло, с жалобным скрежетом бампер вмялся, словно был из пластилина, лопнула левая фара...

Через несколько секунд внутри салона послышались сдавленные ругательства, и затем посыпались удары в дверцы: очевидно, их банально заклинило при деформации корпуса. Затем мощнейший удар сотряс до основания все искореженное тельце «Нивы», и синхронно с двух сторон двери были выломаны и отброшены в сторону.

– Ну, вот тебе и автокатастрофа с последующим исчезновением пассажиров автомашины «Нивы» темно-красного цвета, номерной знак такой-то, – откомментировал Свиридов.

Фокин что-то недовольно буркнул...

* * *

Они вернулись в клуб тем же путем, что оставили его. Была уже половина шестого, и через полчаса ожидалось прекращение дискотеки. Именно тогда присутствие Свиридова, который руководил дежурной сменой охраны, было обязательно.

Влад оказался прав: Якубов в самом деле мирно дремал где-то на втором этаже. Один из охранников сказал, что шеф напился, хотя любителем спиртного никогда не слыл.

После окончания дежурства Свиридов и Фокин вернулись на квартиру Афанасия и легли спать. Хотя поговорить нужно было о многом, они потратили на беседу только десять минут, в течение которых Свиридов вкратце изложил ситуацию. О том, что с ним произошло в последние месяцы, он рассказал Фокину еще раньше, так что теперь оставалось только анализировать факты.

– Этот Бах знает, что Тихомиров и Фокин – одно и то же лицо. Тут какая-то сложная игра, которую нам очень важно понять. Но первое – это выйти на Кардинала. И, быть может, Катя что-то знает о нем. Немного больше, чем эти Кирилл Казаков и Анвер.

...Свиридов поднялся еще в половине двенадцатого, что было для него достаточно рано, потому как он нередко вставал и в два, и в три, и толкнул в бок лежавшую рядом с ним девушку, которую он по привычке назвал Аней. Однако после того, как она пробормотала что-то злобное и непрезентабельное, Влад вспомнил, что это вовсе не Аня, а Катя – господи, как иной раз клинит мозги! – и соскочил с кровати.

Из соседней комнаты доносился апокалиптический храп Фокина.

Бодро напевая под нос: «Что-то с памятью моей ста-алось... то, что было не со мно-ой, по-о-о-омню...» – Влад прошел в ванную и начал умываться.

В этот момент зазвонил мобильный телефон, который Свиридов носил во внутреннем кармане пиджака. Пиджак висел на вешалке в прихожей.

– М-м-м... слушаю, – проговорил Свиридов и добавил, повысив голос, потому что в трубке сохранялось молчание: – говорите, я слушаю!

– Алексей Валентинович? – раздался знакомый голос. Якубов. – Это Николай Алимович говорит. Вы не смогли бы подъехать к двум часам в «Центурион»?

– А что такое?

– У меня к вам есть разговор. Довольно серьезное дело. Так как – подъедете?

Свиридов машинально взглянул в висевшее напротив него зеркало: спокойное, уверенное, свежее лицо человека, довольного жизнью. Нарочно не придумаешь.

– Да, разумеется, – произнес Влад. – У вас ко мне предложение?

– Это не телефонный разговор, Алексей.

В голосе Якубова, доброжелательном, спокойном, звучали обычные добродушно-иронические нотки.

– Но все благополучно?

– Да не совсем. Хотя вас, по всей видимости, это касаться не должно.

Свиридов положил трубку обратно в пиджак, и в этот момент на него из своей комнаты вышел Фокин. Вышел с пейджером в руке.

– Что за черт? – недоуменно спросил он. – У меня тут сообщение: «К двум часам дня приезжай в „Центурион“. Якубов».

– Угу, – кивнул Влад, – у меня что-то наподобие. Я только что говорил с Налимом.

– Да ну?!

– Он просил меня приехать к двум. Надо будить Катьку. – И Свиридов направился в комнату, где до сих пор дремала Алая Пантера.

– Подъем! – весело скомандовал он приоткрывшей глаза девушке. – А степнаа-ая трава па-ахнет горречью... ммолодые ветра зе-э-элены... пррросыпаемся мы... и гррохочет над поллл... ночью то ли гроза-а, то ли... Да просыпайся же, ты, дама сердца, е-мое!

– Где... я? – пробормотала она, все более – вероятно, от удивления – стряхивая с себя сон.

– Там же, где и я, – сообщил ей Свиридов. То же самое сказал ему врач мельбурнской частной клиники, когда он приходил в себя после наркоза.

– А ты где?

– В квартире у Тихомирова.

– Да? А что... в-вв... я тут делаю?

– Этот резонный вопрос ты лучше задавала бы себе вчера, когда влипала во все перипетии...

– Сквозь прошлого перипетии и годы войн и нищеты я молча узнавал России неповторимые черты, – злобно продекламировал Фокин.

Нервничает Афоня. На стихи потянуло.

– Дело в том, Катя, что ты, кажется, влипла в историю, – сказал Свиридов. – Скверную историю. Одним словом, тебя хотели убить. И это почти удалось.

И он под застывшим взглядом расширенных глаз Алой Пантеры наскоро поведал ей о калейдоскопических событиях прошлой ночи, о том, что за ее, Кати, жизнь, заплатили своей жизнью трое парней, из них один – хорошо знакомый ей Кирилл Казаков, а также пущена в расход фокинская таратайка. Так Влад назвал многострадальную «Ниву».

Катя слушала, не перебивая, и ее и без того бледно-зеленое с перепоя лицо приобретало какой-то пепельно-серый, синюшный оттенок.

– Ох, – только и смогла сказать она, когда Свиридов подвел черту под их общими злоключениями и заметил, что, вероятнее всего, самое интересное еще только начинается.

– А теперь, Катя, ты поможешь нам и, естественно, себе. Ты расскажешь, за какие такие прегрешения Адриан решил тебя убрать.

Она что-то сдавленно пробормотала, а потом поднялась на подушке и попросила чего-нибудь от головной боли.

– Лекарств не держу, – сказал Фокин, – конечно, лучшее средство от головной боли – это гильотина, но у меня есть средство погуманнее. Вот, выпей.

И он протянул девушке бокал, в котором до половины было налито что-то мутно-желтое, с редкими апельсинными проблесками.

– Что это?

– Это мой любимый контрапохмельный коктейль, который меня научили делать еще в «Капелле», – провозгласил Фокин. – Снимает все недомогания, как кот слизывает сметану. Выпей, Катька.

Та послушно приняла запотевший от холода бокал и жадно проглотила его содержимое. Фокин весело переглянулся со Свиридовым.

– Щас будет как новенькая, – сказал он. – Сам вот увидишь.

– Да знаю я, – хмуро сказал Свиридов.

Он хотел добавить, что содержащиеся в напитке психостимуляторы и мертвого поднимут и заставят восторженно болтать по делу и без оного, но удержался: все-таки в их положении язык нужно попридерживать даже в самых невинных ситуациях.

Фокин оказался прав: Катя быстро начала приходить в себя. Лицо ее порозовело, сухие серые губы увлажнились и приобрели обычный свой здоровый цвет, и вообще – она просто расцвела на глазах.

– Что ты мне дал, Иван Сергеич? – почти весело (!) спросила она. – Запиши рецептик этого напитка, а?

– Позже, – отозвался Фокин. – А пока вспомни: за что Адриан мог отдать приказ уничтожить тебя. Говори, не стесняйся... дело идет о твоей и о нашей жизни.

Катя с сомнением покачала головой.

– Я даже не знаю... – начала было она.

– Хорошо, – перебил ее Свиридов, – станем действовать по-другому. Я буду задавать тебе вопрос, а ты будешь на него отвечать. Как в телеигре «О, счастливчик!». Я давно собирался выиграть там миллион, да вот ума не хватает.

– Задавай, – тихо отозвалась девушка.

– Ты видела вчера Адриана?

– Да.

– Он просил тебя о чем-то?

– Н-нет... то есть да.

– О чем?

– Он просил меня продолжать работу. У него возникли новые планы. Новый заказ из...

Она осеклась.

– Ну-ну, договаривай, – произнес Свиридов, – новый заказ из Грозного, не так ли?

Катя побледнела и, очевидно, не найдя в себе сил говорить, просто кивнула.

– Значит, ты знала, что Адриан Панич, он же Кардинал, сотрудничает с чеченскими боевиками?

– Я... я... он запугал меня... всех нас. Он сказал, что теперь мы всецело зависим от него и никто из нас не посмеет уйти от него, потому что мы связаны одной нитью... кровавой нитью. И еще...

– Что еще?

– Еще... он посадил нас на иглу. Сначала нам незаметно добавляли в напитки, а потом он сам сказал в лоб, что... что у меня уже наркозависимость... ну, и так далее.

– Понятно, – мрачно отозвался Влад.

– Не знаю, чем это он нас там пользовал, но ничего лучше в жизни я не ощущала. Все бои на ринге я проводила под этим кайфом... и уже не представляю, как без него... но в то же время я не знаю, что это за препарат, где его брать... кроме как у него... у Адриана.

Свиридов вспомнил олимпийски спокойное, отстраненное от всего происходящего лицо Алой Пантеры, когда вокруг нее бушевала драка с проламыванием черепов и демонтажом зубов и ребер, и подумал, что уже тогда почувствовал что-то неестественное в ее поведении. И потом, когда она спокойно пошла заниматься с ним сексом, так просто и буднично, словно ее посылали вынести мусор, а потом эти восторженные разговоры и Фокине-Тихомирове. И ни одного слова об Адриане.

Он повернулся к Фокину и резко спросил:

– Теперь ты догадываешься, кого именно и для каких целей ты тренировал?

– А что? – коротко и мрачно спросил тот. – Ну... у меня были подозрения... но, конечно...

– Ты простодушный идиот, Афоня, – отчеканил Свиридов, – ты готовил кадры высококлассных террористов и не видел этого в упор. Конечно, делать гексогено-тротиловую смесь учил их не ты, и работе с радиовзрывателями – тоже не ты. Зато именно ты привел их в выдающуюся физическую форму и сделал практически невидимыми и неуязвимыми. Разве не ты учил их двигаться вслепую в темноте с большим грузом так, что самый внимательный патруль не заметит в пяти шагах? Разве не ты за считанные недели отточил их искусство самообороны? Разве не ты занимался с ними в тире и на стрельбище? Я мог бы еще долго перечислять, если бы в этом был какой-то смысл. А смысл состоит в том, что Адриан Панич – великий человек. Его даже не назовешь негодяем и мерзавцем – не тот масштаб. Из бывших спортсменок мирового класса он сделал сначала танцовщиц в своих ресторанах и ночных клубах, а потом террористок – тоже мирового класса. Ведь это так, Катенька?

Та, бледная как полотно, только кивнула.

– Препарат, который скорее всего принадлежит не к седативным наркотикам, а к психотропным стимуляторам, атрофировал у этих девушек моральные устои. Смерть воспринималась как игра, горе – как этическая условность. Я говорю это так уверенно, потому что и нам с тобой, Афанасий, это хорошо знакомо. Помнишь, тогда, в «Капелле», когда нас учили по Кестлеру, что человек – это вырожденец обезьяньего рода, злокачественная мутация? Помнишь, как Саша Пчелкин умер от передозировки?

Фокин глухо выругался.

– Значит, Катя, ты отказалась работать на него и впредь. Но почему?

– Я... я увидела сюжет по НТВ... показывали эти развалины. Тогда, когда это произошло, все это пролетело мимо меня, как дурной сон... я была постоянно на игле. А теперь он стал уменьшать дозы, и мир изменился. Словно сломался калейдоскоп. Он сказал, что у него есть еще одно задание для меня и еще нескольких девчонок, и тогда все – к моим услугам...

Катя всхлипнула и закрыла лицо руками, и Свиридов, вспомнив ее той, какой она была позавчера на ринге «Центуриона», никак не мог убедить себя, что эта сломленная, сломанная, съежившаяся девушка – та самая победоносная и невозмутимая Алая Пантера.

– О каких развалинах ты говорила? – спросил Фокин.

– Развалины... дом на Каширском шоссе.

– А в Печатниках?

– Не знаю... наверно, там работали другие... другие люди Адриана.

Свиридов взглянул на часы и произнес:

– Без двадцати два. Нам пора, Афоня.

Катя даже не заметила, что Влад назвал ее наставника Тихомирова Афоней. Она продолжала сидеть неподвижно, уткнувшись лицом в сложенные ладони.

– Что решим с ней?

Тело Кати словно прошил электрический разряд. Она подняла к Свиридову белое измученное лицо и пролепетала:

– Только не убивайте меня...

– Глупенькая, – проговорил Влад, – зачем нам убивать тебя, если накануне мы тебя спасали? Сделаем так. Ты тихо сидишь в этой квартире, никому не открываешь, на телефонные звонки не отвечаешь.

– Я оставлю тебе свой пейджер, – сказал Фокин.

– Правильно, – одобрил Свиридов, – в случае чего мы сбросим на него сообщение. И не волнуйся, – он легко приобнял ее за плечи и неловко поцеловал куда-то в ухо, – все будет хорошо...

Глава 8

Новая маска Кардинала

Свиридов и Фокин вошли в фойе «Центуриона» вместе. Вошли настороженно и медленно, как войска вступают на территорию, на которой, быть может, еще затаился противник.

Здесь их ждали. Охранник широко и почтительно улыбнулся и сказал:

– Я провожу вас к Николаю Алимовичу. Он ждет вас на втором этаже.

...Якубов был один. Он одну от другой прикуривал сигареты и стряхивал пепел прямо на полированную поверхность журнального столика, пренебрегая стоящей тут же пепельницей.

– Ага, – проговорил он, – молодцы, не опоздали. Ну что же, присаживайтесь, ребята. Быстро вы сдружились, правда?

Свиридов и Фокин переглянулись: начало разговора им определенно не понравилось.

– Выпить не хотите?

– Нет, спасибо, – отозвался Свиридов.

– Ну да ладно. Не будем терять времени, начнем по порядку. У меня к вам есть один вопрос и одно предложение. Сначала вопрос: где вы были сегодня ночью?

– Правильно, я ожидал этого вопроса, – сказал Свиридов, – а сегодня ночью мы были в коротком отъезде. Какие-то уроды на наших глазах угнали машину Ивана Сергеевича с заднего двора, и мы их ловили.

– Несомненно, – сказал Николай Алимович. – Вот это не подвергается никаким сомнениям. Повар Судаков сказал, что он действительно видел людей, угонявших «Ниву»... а за минуту перед этим какой-то нахал сожрал полпоросенка, приготовленного им лично для моих гостей. И он утверждает, что этим нахалом были вы, Иван Сергеевич.

– Не вижу тут никакого несоответствия, – отозвался Фокин, – а за поросенка прошу великодушно извинить. Голод напал, знаете ли.

– Прекрасно, – сказал Николай Алимович, – осталось только, чтобы вы столь же удовлетворительно ответили и на остальные мои вопросы.

– Это что... допрос? – не замедлил ощетиниться Свиридов.

– Да нет, что ты, Алексей. Какой еще допрос? Мы, слава те, господи, не в прокуратуре. Просто мы общими усилиями выясняем детали одного в высшей степени щекотливого дела. И только. Так вот... дело в том, что в то же самое время известный вам господин Казаков, его приятель Анвер и третий – некий Сергей Глазов – забрали из «Центуриона» тоже прекрасно вам обоим известную Екатерину Вавилову. За которую вы перед этим так рыцарски вступились, когда твои новые подчиненные, Алексей, призывали ее к порядку.

– И что?

– А то, что, если верить словам повара Судакова, то отъезд перечисленной троицы с Вавиловой на борту – они ехали на «БМВ» – и угон «Нивы» господина Тихомирова произошел примерно в одно и то же время. Случайное совпадение, да, Леша?

И Николай Алимыч с неприкрытым интересом посмотрел сначала на Свиридова, а потом и на Фокина, словно видел их в первый раз.

– Я не знаю, что там за совпадения, – раздраженно заговорил Фокин, – меня это совершенно не интересует... но я знаю только одно: что у меня угнали машину, которую ты, Налимыч, клялся и божился починить чуть ли не на Коране. Что загонят ее в авторемонтный центр и там отделают как новенькую, и все такое.

– Как же ее смогли угнать, если она, как ты мне говорил, была не на ходу? – ехидно вставил Налим.

– Я не говорил, что она была не на ходу, я говорил, что у нее барахлил стартер и что нужно было менять аккумулятор, – заявил Фокин. – А какой-то умелец распорядился ею более умело, чем твои работнички.

– Значит, по-вашему, картинка вырисовывается следующая, – проговорил Налим. – Какие-то уроды угнали «Ниву» и на ней поехали за «БМВ», в которой были Глазов, Анвер и этот болван Кирилл Геннадьевич. А также Катька. Потом «БМВ» свернула на пустырь, «Нива» за ней, там ваши угонщики разделали Катиных кавалеров под орех, Катю увезли, а потом врезались на «Ниве» в столб и вне себя от досады покинули ее салон. А что все так оно и было, я не сомневаюсь, потому что на пустыре, где до сих пор валяются трупы Анвера, Кирилла и Сергея, обнаружены следы зимних шин, в точности соответствующих тем, которые были на тихомировской «Ниве». Даже заплатка такая же.

– Нич-чего себе! – воскликнул Фокин. – Так, значит, мою машину... разбили?

Якубов засмеялся.

– Я не буду уточнять, вы ли убили тех парней или нет. Меня это не интересует. Гораздо интереснее другое. Что человек, который и послал этих троих отморозков замочить Катьку, совершенно уверен в том, что их отработали именно вы, и никто иной. И очень хочет с вами познакомиться. Не для того, чтобы отомстить за троих шавок, которых он, в сущности, в грош не ставил. А для того, чтобы предложить сотрудничество людям, которые с такой легкостью распотрошили его парней. Он передал это мне, и теперь в три часа на условленном месте вас ждет «Вольво» с его людьми. Они отвезут вас к нему. Ведь вы так давно хотели добраться до Кардинала, не правда ли, господин Каледин?

Свиридов бросил в начальника службы безопасности пронизывающий взгляд – словно метнул кинжал.

– О чем вы говорите?

– Я говорю только о том, что сообщил мне Иван Севастьянович Бах, ваш куратор в столице, – произнес Николай Алимович. – Да-да, тот самый полный тезка великого композитора. Майор ГРУ. Того самого Главного разведывательного управления Генштаба, которое, кажется, хочет опередить ФСБ в деле поимки знаменитого террориста.

– Вы работаете на ГРУ? – с сомнением спросил Свиридов и ощупал в кармане пистолет.

Якубов понимающе улыбнулся.

– И уже достаточно давно, – сказал он. – А именно два месяца. Все это время я собирал информацию о Кардинале, отслеживал его, пытался внедрить в его структуры своих людей. Меня вело ГРУ. И нельзя сказать, что мне это не удавалось. Ведь порекомендовал же я ему господина Фокина, его старого знакомого, за которого он радостно ухватился обеими руками. А потом – разве не я рекомендовал ему Алексея Каледина, в котором он увидел человека, способного стать самым лучшим его исполнителем? Ведь он считает тебя беспредельщиком. Отморозком, которому все до фени. Человеческая жизнь или же много человеческих жизней. И убийство Казакова со товарищи только подтвердило его мнение о тебе – и неважно, ты ли убил их или кто другой. Вот такие пироги с крысятами.

– Ага... то есть это вы сообщили спецслужбам, что на Кардинала можно выйти через принадлежащий ему клуб «Центурион»?

– Совершенно верно.

– И мне не говорили про вас потому, что не доверяли до конца?

– Да.

Якубов поднялся с кресла и взволнованно прошелся по комнате.

– А сегодня мы можем его взять, – сказал он. – Взять Кардинала. Наконец-то.

– Надеюсь, то, что вы так великодушно сообщили мне, неизвестно Адриану?

– Откуда? – развел руками Николай Алимович.

– Да хотя бы из ваших собственных уст.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь, – сухо произнес Якубов.

– А где гарантия, что вы говорите хотя бы относительную правду? – проговорил Свиридов.

– Я не понимаю, Алексей... какие вам еще нужны гарантии? Майор Бах сообщил мне, что в Мельбурне в вашу правую руку... – Якубов сделал многозначительную паузу, которая больше смахивала на осечку человека, побоявшегося, что он сказал лишнее. Свиридов воспользовался этой паузой:

– Хорошо. Я вас прекрасно понял. Теперь я верю, что вы в самом деле от майора Баха. Осталось только выработать план действий. Так что мне осталось только наложить грим и войти в роль.

И он, обернувшись, посмотрел на Фокина тяжелым, угрюмым взглядом, в котором тлела такая отчаянная решимость загнанного в угол, что Афанасия невольно передернуло...

* * *

Темно-серая «Вольво» – по иронии судьбы – стояла у того самого кафе «Нептун», где произошла первая встреча Свиридова и его большого друга из ГРУ – майора И. С. Баха.

Свиридов и Фокин подошли к ней со стороны проезжей части.

– Ну... с богом, – пробормотал Фокин.

Свиридов открыл дверь и, усевшись на заднее сиденье, проговорил точно так же, как Данила Багров в известном боевике «Брат»:

– Здорово, бандиты.

Сидящий за рулем обернулся и кинул на Свиридова и Фокина короткий оценивающий взгляд.

– Оружие с собой есть?

– А то как же, – сказал Свиридов. – Есть. Только не при себе. А что?

Ребята, по всей видимости, шутки не оценили.

– Ты Каледин?

– Я.

– А тот, значит, Тихомиров?

– Ага.

– Ну, поехали.

«Вольво» проехала несколько кварталов и остановилась возле белого «РАФа» – такие используются в службе «Скорой помощи» – с закрашенными белой краской окнами. Вероятно, чтобы изнутри нельзя было понять, куда тебя везут.

– Вам сюда, – коротко сказал водитель. – Давайте выходите.

– Замысловато все у вас, – проговорил Свиридов, – прямо как у шпионов. Плотно работаете, парни.

Тот косо посмотрел на Влада, но ничего не сказал.

Свиридова и Фокина втолкнули в «рафик». Тут сидело двое рослых парней с пистолетами-автоматами системы «Борз». У бедра одного из них к тому же болтался «ТТ». Калибра 7, 65 миллиметра, отметил Свиридов.

«Рафик» завелся и поехал.

Ну вот, мелькали пугающе четкие мысли в голове Свиридова... он в нескольких минутах езды от логова зверя, за голову которого ему предложили так много. Его собственную жизнь и жизнь Ани. Ани, которая словно бы ушла в далекое прошлое, имя которой не произносилось, но Влад всегда ощущал, как холодок в спине, как короткое будоражащее прикосновение тонких пальцев, ее незримое присутствие рядом с ним. Пусть даже она на другом краю мира.

Хотя, быть может, все это ловушка, от которой он не в силах отказаться. Быть может, все учтено и предрешено. И это не Якубов работает на спецслужбы, а офицер ГРУ Бах сотрудничает с мафией.

И тогда Владу конец.

Впрочем, к чему сто раз повторять, что жизнь отняли у него много раньше – тогда, в Мельбурнском аэропорту, на ласковой австралийской земле. Выпили его дыхание, тяжело, неподатливо, колючим горьким комом впихнули в грудь чужую сущность и, как ярлык, навесили чужое имя и едва не приклеили чужое лицо.

Все решится сейчас. Через несколько минут.

* * *

«Рафик» вез их минут пятнадцать. Наконец Свиридов почувствовал, как машина поворачивает, сдает назад – и все. Остановка.

Парни с автоматами распахнули перед ними двери, и тот, на бедре которого болтался «ТТ», сказал:

– Приехали.

Влад выпрыгнул на улицу и едва не попал в огромную лужу, в которой плавало грязное месиво полурастаявшего снега со строительным мусором.

Вслед за Свиридовым спрыгнул Фокин и угодил в самую середину лужи. Брызгами окатило и Влада, и провожатых с их автоматами.

Свиридов замысловато выругался свистящим шепотом и краем глаза иронично посмотрел на досадливо отряхивающегося охранника.

Их провели через обычную деревянную дверь по скрипучей деревянной лестнице. Вероятно, это была обычная коммуналка. Кто бы мог подумать, что встреча с великим террористом произойдет в таких жалких апартаментах.

А может, у Кардинала финансовый кризис?

Первым шел охранник с «ТТ», следом – Влад и Афанасий, а замыкал молчаливое шествие второй охранник с наведенным в широкую спину Фокина дулом «Борза».

Коридор был нескончаемым. Вероятно, раньше тут жило не меньше двадцати семей. Теперь квартира пустовала, и можно было только гадать, что сталось с ее обитателями.

Идущий впереди охранник повернул налево и постучал в массивную железную дверь, предварительно отдернув затягивающую ее тяжелую темную штору.

– Открыто, – раздался ленивый бархатный голос.

Парень молча распахнул дверь и посторонился, пропуская вперед Свиридова и Фокина.

– Проходите, господа, проходите. А вот ваше сопровождение свободно. Эй, вы... подождите за дверью.

Свиридов шагнул вперед, и его настороженный взгляд уперся в бледное лицо человека, неподвижно сидящего в глубоком темно-бордовом кресле. Он крутил в пальцах сотовый телефон и неотрывно смотрел на Влада.

Это лицо бесспорно было знакомо Свиридову, но он догадался о том, кто перед ним, не столько по чертам лица, сколько по цепкому взгляду холодных буравящих глаз, по угрюмой, уверенной, литой неподвижности статного тела, наконец, по толстому, очень умело наложенному слою косметики на лице, много раз подвергавшемся пластическим операциям, на котором не осталось ни одной не тронутой скальпелем хирурга черточки, лице, наконец поплывшем от злоупотребления могуществом современной медицины, – по всему этому Свиридов признал в сидящем перед ним человеке Адриана Панича.

Кардинал.

Тот самый человек, которому он однажды уже проиграл по всем статьям.

За спиной Панича, опершись на его кресло, неподвижно стояли двое: высокий черноволосый мужчина с красивым правильным лицом, в чертах которого лишь едва-едва угадывалось его кавказское происхождение; и плотный здоровяк с рубленым шрамом на левой брови.

– Добрый день, Алексей Валентинович, добрый день, Иван Сергеевич, – с интонациями Евгения Киселева, приветствующего в студии энтэвэшных «Итогов» лидеров думских фракций, произнес Кардинал. – Я рад, что вы не побоялись принять мое приглашение. Присаживайтесь.

– Пока что ничего страшного мы не видели. Кроме той лужи в вашем дворе, – отозвался Свиридов, опускаясь на низкий диванчик. Фокин последовал его примеру. – Николай Алимович сказал нам, что вы имеете предложить нам приличную сделку.

– Это верно, – проговорил Кардинал. – Конечно, вы не совсем хорошо поступили с моими людьми... ну да бог с ними.

Фокин хмыкнул. Кардинал тут же поднял на него проницательный, ясный взгляд светло-серых, с прозеленью, глубоко посаженных глаз.

– А ты, Афоня, нисколько не изменился, – проговорил он. – Без твоего дружка Свиридова идешь на поводу у каждой бляди вроде твоего Николая Алимыча.

– При чем тут Свиридов? – отозвался Фокин.

Влад едва не вздрогнул: ему показалось, что Кардинал узнал его даже несмотря на то, что в данный момент Влад абсолютно не походил на себя самого.

– А при том, что без него из тебя еще может получиться что-то путное. Если тебя направлять, разумеется. Как то не без успеха делал досточтимый Петр Дмитриевич Платонов, руководитель спецгруппы «Капелла». Да-да, бедный Петр Дмитрич, которому ты так жестоко размозжил голову о перила моста через Москву-реку. При нем ты очень удачно делал то, что лучше всего у тебя получается в этой жизни. То бишь отсеивал особей, чье дальнейшее существование представлялось ненужным.

– Риторика, конечно, дело хорошее, но не пора ли о деле? – вмешался Влад, пытаясь слушать свой «игровой» голос со стороны и подсознательно чувствуя, как от Афанасия начинает исходить глухая, свирепо ворочающаяся в глубинах его существа ярость. – Лично мне не очень интересно слушать о гражданине Свиридове, хотя он, без сомнения, умер очень красивой смертью. Об этом так красочно расписали газеты и громогласно возвестило телевидение.

Кардинал усмехнулся.

– Ну хорошо, – произнес он. – О деле. Вы не страдаете сентиментальностью, господин Каледин?

– Да вроде нет.

– У меня сложилось такое же впечатление. Прекрасно. Вы хотите заработать, скажем, пятьдесят тысяч долларов?

Свиридов передернул плечами.

– Скажете тоже... кто же откажется?

– Вот и чудно, – сдержанно улыбнулся террорист, показывая великолепные белые зубы. Вероятно, тоже не свои природные.

– Что, надо кого-нибудь шлепнуть? – вкрадчиво произнес Свиридов. – Правильно?

– Правильно, да не совсем.

В этот момент стоявший за спиной босса кавказец зашевелился и, тронув рукой плечо Кардинала, произнес:

– Что-то не так... шум какой-то, что ли...

Кардинал прислушался. А потом медленно поднялся и шагнул к Владу.

– «Хвост» привели?!

– Об этом ты лучше спроси у своих ребят, которые везли нас сюда с пятью пересадками, так боялись нарваться на геморрой в оперативном «камуфляже», – спокойно ответил Свиридов.

– Афоня... твоя работа? – резко бросил Адриан. – Грехи замаливаешь?

– Нервным ты что-то стал на старости лет, – проговорил Фокин. – Заговариваться начал.

Кардинал повернулся к своим людям вполоборота и отчеканил ледяным голосом:

– Мне кажется, я ошибся в своем выборе. Эти господа не подойдут нам для последующего сотрудничества.

Дальше все развивалось словно по стремительному сценарию голливудского детектива.

Черноволосый кавказец за спиной Кардинала выхватил пистолет и в упор выстрелил в Свиридова. Тот, однако, успел броситься на пол, но пуля все-таки зацепила плечо. Черноволосый шагнул вперед и, опустив пистолет, выстрелил еще раз – теперь уже наверняка.

Вероятно, даже ящерица не сумела бы уйти от этого выстрела с трех метров в упор, но Влад, не обращая внимания на боль в простреленном плече, перекатился по ковру и, схватив за ноги Кардинала, не ожидавшего от него такой прыти, поднял его в воздух и швырнул в кавказца и второго – светловолосого с широким лицом.

Дверь распахнулась, и влетел охранник с пистолетом-атоматом, но он не успел пройти и двадцати сантиметров в пределах комнаты, как на него обрушился страшный удар Афанасия Фокина, которым он в свое время на спор разбивал офисные столы.

Парень упал с проломленным черепом, даже не пикнув.

Фокин вырвал «ствол» из руки оглушенного им громилы и короткой очередью прошил бросившегося на него светловолосого.

Свиридов прыгнул на Кардинала, упавшего прямо на кресло, и зафиксировал его шею в жестком захвате, одновременно выбив пистолет из руки кавказца прямым ударом правой ноги.

Хрррясь!

Тот взвыл, пистолет, вылетев из его перебитой кисти, угодил в огромное зеркало на стене и пробил его примерно посередине. По поверхности зеркала зазмеились трещины, и оно с грохотом и звоном рухнуло десятками больших и малых осколков на пол.

– Сука-а-а! – прорычал Кардинал, извиваясь всем своим мощным телом и безуспешно пытаясь разжать стальную хватку Влада. – Сдал... коззел!!

В этот момент за дверью послышались шаги быстро приближающегося человека, и в следующую секунду в дверном проеме возникла фигура парня в черной кожаной жилетке, с пистолетом-автоматом «узи».

– Адриан, собровцы! – сорвавшимся на визгливый фальцет голосом крикнул он, Фокин вскинул на него пистолет, но тут, опережая действия Афанасия, прозвучала короткая очередь, и бандит упал лицом вперед, и в комнату хлынули вооруженные автоматами Калашникова здоровенные парни в спецназовской «камуфляжной» униформе и черных масках с прорезями для носа, глаз и рта.

– Всем находиться на своих местах! – крикнул один из них. – Ррруки!

– Ну вот, кажется, ты серьезно попал, Адриан, – сказал Свиридов своим обычным голосом. – Раньше ты был в куда лучшей форме. А сейчас распустился, зажирел. Плохо, капитан Чекменев.

Кардинал вскинул на него взгляд мутных темных глаз, в которых не осталось ничего человеческого, и прохрипел сквозь сжатые зубы:

– Значит, это все-таки ты, Свиридов...

...Последним из группы спецназа в комнату вошел человек в черных брюках, темной рубашке и надетом поверх нее бронежилете.

Это был Николай Алимович Якубов, начальник службы безопасности «Центуриона».

Увидев его, Кардинал откинул голову назад и прошипел:

– Так это ты, сука, меня сдал?

– Да не спеши ты так. Еще не сдал. Не так все просто. Эти ребята – просто личный состав охраны «Центуриона». Твоего ночного клуба, между прочим. Впрочем, вероятно, он скоро станет моим, – проговорил Налимыч, глядя, как его люди надевают наручники знаменитому террористу.

– Как же ты нашел меня, мудила? Ведь я никогда не был столь глуп... чтобы встречаться с тобой... на своей территории?

– А очень просто, – ответил Якубов, – вот у этого молодого человека в тело вшит микрочип новейшей конструкции, служащий для контроля над его носителем. Он не только принимает сигнал, но и подает. Так что обыскивай – не обыскивай, пеленгуй – не пеленгуй, толку никакого. Последняя разработка, что ж ты хотел...

– Удачно вы прибыли, – сказал Фокин, – еще бы чуть-чуть, и нам несдобровать.

Якубов посмотрел на него и сделал какой-то неуловимый жест рукой, и в ту же секунду Фокина ударили прикладом по голове. Подло, сзади.

Не ожидавший того Афанасий издал какой-то раздавленный квакающий звук и мешком осел на пол.

Свиридов заревел, как раненый медведь, и мощным ударом убрал в нокаут протянувшего к нему руки «центуриона». Но противников было слишком много, они накинулись на него со всех сторон...

– Подлая тварь, – прохрипел Влад, которого общими усилиями пяти человек повалили на пол и защелкнули за спиной наручники, – что же ты творишь?

– А все очень просто, – сказал Якубов. – Разве ты не слыхал, что за этого законопослушного гражданина Российской Федерации, – он ткнул пальцем в Кардинала, – обещана награда в миллион долларов? Ну да, откуда ж тебе знать... ты все это время был в Австралии, а когда приехал, телевизор тебе смотреть было некогда.

Влад застонал: господи, как глупо и как банально все повернулось!

– Деньги уже перечислены в государственный наградной фонд одной крупной нефтекомпанией, которой перед выборами срочно нужен политический капитал, – продолжал Якубов. – Там еще лежит миллион за голову Басаева и полмиллиона за голову Хаттаба. Так что вот такие дела... я сдам Кардинала в органы и честно увеличу свой лицевой счет на один миллион баксов. Разумеется, и хлопцы внакладе не останутся. – Он похлопал по плечу здоровенного амбала, упершегося коленом в поясницу лежащего на полу Свиридова, и засмеялся: – Вот такие дела.

– А как же майор Бах? – прохрипел Свиридов. – Он тебе за такие фокусы... ничего?

– А что майор Бах? Глупости все это. Сейчас я посажу тебя в пустой вагон поезда от Павелецкого вокзала... у меня там прихват есть. А потом все строго по песне: «На Тихорецкую соста-ав отправится-а-а... вагончик тронется, перрон останется-а... стена кирпичная-а, часы вокзальные-е, платочки белые, глаза – печальные-е-е-е!..» – довольно фальшиво пропел он.

Амбал хмыкнул.

– Как только поезд отъедет от Москвы дальше чем на сто километров... сам поймешь, что с тобой произойдет. А потом пусть майор Бах и вся его братия гадает, кто замочил их верного пса.

Свиридов заскрипел зубами и ткнулся носом в пол, мокрый от крови людей Кардинала.

– Одно жаль, – продолжал Николай Алимович, – что ты так и не научил меня фокусу со стаканом...

Глава 9

Скорый поезд из Москвы

...Это был обычный пассажирский вагон. Только главное отличие его от всех вагонов состояло в том, что в нем не было тех, кто, в сущности, и дал ему это название – пассажирский вагон.

Не было пассажиров.

Бывает так, что не все места в поездных вагонах обеспечиваются билетами. Просто не рассчитывают, что будет такое большое количество желающих поехать этим поездом. И тогда один или несколько вагонов идут совершенно пустыми, без пассажиров.

Как вот этот вагон.

...Впрочем, нет, один пассажир был. Странный пассажир. Он лежал не на полке, а на пыльном, давно не мытом полу, связанный по рукам и ногам крепкими веревками, не дававшими ни малейшего шанса освободиться даже такому сильному человеку, как Влад Свиридов.

Вагон плавно покачивался в такт ритмично постукивающим колесам: тук-тук, тук-тук. Словно незримый метроном отбивал ритм последних мгновений его, Влада, жизни.

Кто знает, сколько еще осталось проехать километров, сотен или даже десятков метров до того рубежа, когда расстояние, разделяющее активированный микрочип где-то в его теле, и передатчик, находящийся в одном из миллионов московских зданий, станет слишком большим, когда под кожу ему наконец впрыснется безотказный, неотвратимо убивающий яд и подведет итог этому жестокому, безалаберному и все равно такому желанному существованию его, Владимира Свиридова, на этой заснеженной декабрьской земле...

Быть может, передатчик находится на ближней окраине Москвы, и тогда до этого рокового момента будут еще томительные километры, проплывающие за окном голые деревья в серой дымке и качающиеся под ветром провода на телеграфных столбах... будут станции, остановки и чужой, странно обжигающий говор незнакомых людей за окном, людей, которым нет дела до того, что здесь – соединенный с жизнью только тонкой распадающейся нитью – лежит на полу он, Влад Свиридов.

А если передатчик ГРУ находится на дальней окраине, наискосок через всю Москву... то нить вот-вот оборвется.

И тогда уже нет смысла бороться.

Свиридов поднял голову и посмотрел в окно. Поезд, судя по всему, набирал скорость, потому что ритмичное постукивание колес становилось все чаще, гигантский метроном набирал ускорение... нужно было что-то делать.

Легкое позвякивание в углу купе, под столиком, заставило Влада опустить голову и посмотреть туда.

Стакан.

Это был обычный граненый стакан – из числа тех, которые проводницы ставят в металлические фигурные подстаканники. Он лежал на боку и мерно перекатывался, постукивая своим пыльным краем о стенку купе.

Свиридов измерил взглядом расстояние, отделяющее его от этого стакана, и внезапно рассмеялся – глухо и нелепо, насколько позволял вставленный в рот кляп. Этот смех больше смахивал на эйфорическое бормотание глухонемого.

Гулкое эхо жутковатым резонансом отдалось по пустому вагону и заглохло где-то в тамбуре.

Этот стакан спасет его. Его, безоглядно обреченного на смерть, подстреленного, связанного – в общем, без шансов на спасение.

Свиридов перекатился с боку на бок, изогнулся, не обращая внимания на жуткую боль в сильно кровоточащем плече, и поддел стакан носком туфли. И с силой дернул на себя. Стакан покатился по полу, и Влад, перевалившись на другой бок, высвободил три пальца правой кисти и попытался подцепить стакан, теперь катавшийся у него за спиной.

С пятой или шестой попытки ему это удалось.

Теперь дело за малым.

За фокусом, которому так хотел научиться Якубов. Хотел, но так и не научился.

Влад высвободил оставшиеся пальцы правой руки и плотно сжал стакан в ладони. Так. Вероятнее всего, ему не удастся избежать порезов: уж слишком неудобна его поза. Главное, чтобы ему удалось мобилизоваться и вложить в свои пальцы всю силу своего измученного организма. А этих сил оставалось еще достаточно, чтобы выбраться из того переплета, в который его ввергли хитроумные ходы Николая Алимовича.

Но надо было действовать как можно быстрее: плечо кровоточило, и от потери крови уже начинало шуметь в ушах, а перед глазами начали свой зловещий танец багровые полосы...

Влад резко выдохнул и что было сил сжал стеклянные грани. Стакан не поддавался. Тогда Свиридов навалился на него всем телом и попытался подпрыгнуть, чтобы обрушиться на стакан всей массой.

Тот выскользнул и покатился в сторону, и Свиридову стало беспощадно ясно, что если он хочет получить от этого стакана спасительные острые осколки, то он может сделать это только одним путем. Он не имеет возможности ни разбить его о твердое, ни пнуть его ногой. Только раздавить в пальцах. Так, как он делал это в ночном клубе «Центурион».

Стакан снова оказался в правой ладони, и тонкие длинные пальцы, пальцы пианиста-виртуоза, дрогнув, скользнули по граненой поверхности и – вдруг застыли в жутком усилии, так, что, казалось бы, от напряжения завибрировал воздух.

Жалобно хрустнуло стекло, и Свиридов почувствовал, как острые края осколков раздавленного стакана впиваются в его ладонь и, стекая по пальцам, капает на грязный пол свежая кровь.

Свиридов нащупал крупный осколок и, невероятным изгибом пальцев поднеся его к веревкам, начал свою кропотливую работу...

Через несколько минут ему удалось освободить руки, и он, морщась от боли, перерезал оставшиеся путы на ногах и, встав на колени, сделал несколько телодвижений, разминая затекшие члены.

Но это еще было не все. Даже освободившись, он продолжал оставаться пленником этого стремительно несущегося к его смерти состава.

Влад взялся за поручень и резким рывком распахнул окно купе. Порыв леденящего ветра ударил ему в лицо. Сразу же закоченели израненные пальцы.

Скорость поезда составляла не меньше восьмидесяти, а то и девяноста километров в час, определил Свиридов. Конечно, будь он совершенно здоров и в норме, он, без сомнения, не побоялся бы прыгнуть с несущегося поезда. В бытность обучения и работы в «Капелле» их учили прыгать с поезда вплоть до скоростей в сто десять километров в час.

Без единой царапины.

Но сейчас, без сомнения, это было невозможно. Свиридов чувствовал, что рана в плече нарушила точнейший баланс всех систем его натренированного тела, понизила чувствительность и координацию движений.

Да и просто – по рукам и ногам уже плыла, набрякивала гибельная ватная слабость. Нельзя. Нельзя прыгать – тело не соберется, ноги не вынесут его на откосе, и тогда только смерть – быть может, долгая и мучительная, с переломанным позвоночником и изуродованными руками и ногами.

Нет.

Но как же тогда? Ведь поезд вот-вот пересечет роковую черту, и тогда – все? К чему тогда вся эта борьба, мучительные усилия удержаться на плаву, не стушеваться, выиграть?..

И тут он вспомнил слова Якубова. «Майор Бах сообщил мне, что в Мельбурне в вашу правую руку вшили...». В правую руку! Он сказал – в правую руку! Вероятно, эту информацию, о которой не имел понятия сам Влад, майор Бах сообщил Налиму в порыве откровенности. И на старуху бывает проруха.

Свиридов поднес к глазам свою правую руку и начал внимательно, миллиметр за миллиметром, осматривать кожу.

Нужно удалить этот чертов чип, который делает его рабом спецслужб.

Но как?

Влад закрыл окно и обернулся. На глаза ему тут же попалась маленькая кучка окровавленного стекла, еще недавно бывшая стаканом...

* * *

Фокин очнулся от легкого похлопывания по плечу. Он открыл глаза и, с трудом разлепив веки, ощупал гудевшую, как надтреснутый колокол, голову и только потом повернул ее, чтобы поглядеть на того, кто воззвал его к жизни.

Перед ним с легкой улыбкой на лице стоял Николай Алимович Якубов.

– Ну что, как твое самочувствие, Иван Сергеич? – спросил он.

– Да как оно может быть, черт возьми? Хреново! – Он приподнялся с дивана, на котором лежал, и еще раз ощупал здоровенную шишку на тыльной части черепа. – А где... Каледин?

– А вот это и я хотел бы узнать, – проговорил Николай Алимович.

Фокин тяжело приподнялся на локте и недоуменно взглянул тому в лицо широко раскрытыми глазами:

– То есть... как это?

– Мы на секунду потеряли контроль над одним из людей Кардинала, он шлепнул тебя прикладом по голове... началась новая заварушка, во время которой Алексея как ветром сдуло, – с выражением искренней тревоги и участия произнес Налимыч.

Фокин долго смотрел куда-то в угол, а потом пробормотал:

– Ну что ж... я надеюсь, все это скоро разъяснится.

– Ну конечно, – ответил Якубов. – Ладно, пока лежи здесь, сейчас я пришлю тебе поесть и выпить.

– А это что, «Центурион»?

– Ну да. Номер «люкс». Лежи, приходи в норму.

И Николай Алимович вышел из комнаты, а Фокин с хриплым вздохом вытянулся на диване и тяжело, неотрывно смотрел на закрывшуюся за шефом службы безопасности дверь...

* * *

– Иван Севастьянович? Это Якубов.

– Ну что, Николай Алимович, начинаем операцию?

– Вы знаете, товарищ майор, – с еле улавливаемой иронией проговорил Налим, – график несколько сместился. Дело в том, что все произошло несколько раньше. Мы взяли Кардинала.

В трубке воцарилось молчание. Потом голос Баха со взволнованной хрипотцой осведомился:

– Когда?

– Да буквально полчаса назад. Сейчас он в «Центурионе». Двадцать человек охраны.

– Вот это да! Но... но это точно он? Кардинал?

– У вас же есть образцы его крови полугодичной давности. Так что легко проверить. Анализ ДНК и все такое.

– Уф-ф, – майор Бах, вероятно, все еще не мог поверить, что вот оно, свершилось: самый неуловимый террорист пойман, – а где Каледин?

– А вот этого я тебе сказать не могу. Смылся под шумок или как – сейчас сложно судить однозначно. Зато Фокина можешь забирать хоть сейчас. После поимки Кардинала держать его на свободе больше не имеет смысла.

– Так мы и поступим, – сказал Бах. – Сейчас беру ребят из спецназа и еду.

– А ты помнишь о...

– Я все прекрасно помню.

– Ну смотри. А то, кажется, тут уже журналистская братия наклевывается.

Закончив разговор, Якубов с приятно улыбающимся лицом не пошел, а скорее покатился по коридору, как колобок, умасленный, аппетитный и в высшей степени удовлетворенный своим существованием.

Навстречу ему попался повар Судаков – тот самый, что пострадал от неумеренного чревоугодия Афанасия Фокина прошлой ночью. В руках он держал внушительный поднос с закрытым прибором на одну персону.

– А в каком номере Тихомиров? – спросил он.

– Я же сказал, в одноместном «люксе»! – отозвался Николай Алимович и собрался было спускаться по лестнице, но тут услышал брошенное в спину:

– Так я там и был. Наверно, какая-то ошибка.

Якубов резко обернулся.

– А ну-ка пойдем, – скороговоркой выдохнул он, – разберемся, куда ты там ходил.

Он опрометью прошел по коридору – куда более высокий и длинноногий Судаков не успевал за ним – и ворвался в помещение, где буквально пять минут назад он оставил больного и охающего Фокина, свято поверившего в то, что он стал жертвой одного из людей Кардинала...

Номер был пуст.

Якубов поднял глаза и увидел приотворенную створку окна. И все стало ясно: Афанасий не поверил Николаю Алимовичу и, почуяв недоброе, ушел через это окно.

И за это время, что истекло с того момента, как Николай Алимович оставил его, мог уйти уже довольно далеко.

Налим судорожно схватил мобильник...

* * *

Свиридов сошел с поезда на одной из станций примерно в семидесяти километрах от Московской кольцевой автодороги. Прежде всего ему требовалось восстановить силы и «подштукатурить» – как иной раз выражался Афанасий Фокин – свои порезы и повреждения.

Он зашел в здание маленького вокзала и, наскоро перекусив и перевязав кровоточащую руку и плечо, стал размышлять, что же делать дальше. Впрочем, долгого размышления это не требовало – надо было возвращаться в Москву.

У него есть с кем и о чем там поговорить.

...Свиридов приехал в Москву вечером того же дня. Этот вечер был вьюжным. Когда Влад вышел из попутки, на которой он и добрался до столицы, его едва не снесло порывом ветра, взвихряющего и колко бросающего в лицо мелкую снежную пыль.

Куда идти?

Свиридов не сомневался ни минуты: на квартиру ни к себе, ни к Фокину идти нельзя. Хотя вряд ли его могут ждать: ведь Якубов был убежден, что посылает его на верную гибель...

И тут он вспомнил. Катя. Они оставили ее в фокинской квартире сегодня утром, и с тех пор она там.

Если там...

Влад больше не колебался. Он поймал такси и доехал до квартиры Фокина. Посмотрел на окна третьего этажа, которые, по его расчету, и должны принадлежать жилплощади Афанасия: света в них не было.

Влад вскарабкался по пожарной лестнице, не обращая внимания на то, что правую руку опоясала тупая боль и по ней потекло. Прошел по обледеневшему карнизу и перекинулся через перила балкона.

Ну что же, Афанасий его простит...

Влад натянул рукав пальто на кулак и ткнул в в угол стекла в балконной двери. Оно треснуло с глухим булькающим звуком, который тотчас же отнесло порывом ветра. Влад протянул руку и отпер шпингалет.

Вторая балконная дверь оказалась незаперта, и Свиридов беспрепятственно открыл ее и проскользнул в приятный, обволакивающий теплом полумрак фокинской квартиры.

Он на цыпочках прошел по комнате и приник ухом к двери, ведущей в зал.

Тихие приглушенные голоса донеслись до него. Быть может, это Афанасий и Катя. Быть может, существует и другой вариант. Нужно проверить.

Свиридов потянул на себя ручку двери, и голоса стали вырисовываться яснее и выпуклее:

– Метель-то какая, а? Так и воет за окном.

– Зря мы тут паримся. Он не придет. Я слышал, что этот парень, что сбежал из «Центуриона» под самым носом этого хваленого Якубова и его чудо-богатырей, захвативших этого Кардинала... в общем, этот парень – бывший офицер союзного спецназа ГРУ, и его просто так, голыми руками не возьмешь.

– Какая тебе разница? Не придет, так еще лучше.

– А этот Кардинал сейчас где?

– Как – где? В сизо, наверно.

– А чего мы тогда сидим в темноте, если этот самый Тихомиров, или как его там на самом деле... у этих ребят по пять имен и по двадцать пять паспортов... в общем, если он все равно не придет?

– Я так понял, что он тут уже был. Забрал шмару, которая тут по всей квартире свое белье раскидала, и умотал.

Свиридов вздохнул и бесшумно закрыл дверь. Значит, Афанасий все-таки был тут и забрал Катю. По крайней мере, именно это может следовать из разговора двух этих людей, ну вот совершенно не имеющих отношения к правоохранительным органам!

Он легкой тенью проскользнул обратно, услышав где-то за стеной:

– Холод откуда-то пошел. Ты не чувствуешь, а, Валек?

...Он спустился тем же путем, что и поднялся. Хотя можно было просто спрыгнуть: все-таки только третий этаж.

Теперь оставалось решить только одно: где остановиться на ночь? Все остальное отходило на второй план перед немеющей тупой болью в руке и простреленном плече, перед чувством голода в пустом желудке.

Где?

На свою квартиру Свиридов идти не собирался: мало ли какие сюрпризы могли поджидать его там? Ведь сидят же эти голубки-мусорки на фокинской хате, воркуют за жись... почему бы другим таким же не устроить засаду на квартире, к тому же предоставленной Владимиру не кем-нибудь, а сотрудником секретных спецслужб.

Илья. Эта мысль скользнула в голове Свиридова как-то сама по себе, без участия сознания. Ну конечно! Брат!

Оставалось только вспомнить, где тот живет, потому как Свиридов был на его московской квартире только один раз, да и то – несколько месяцев назад.

* * *

Он позвонил в большую, обитую довольно-таки потертым дерматином дверь. Подпрыгнул на одной ноге, потому как промерз до костей.

Открыли не сразу. Влад позвонил еще два раз, прежде чем услышал за дверью шаги и приглушенный ленивый голос спросил:

– Ну кто там еще?

– Илья Свиридов здесь живет? – весело проговорил Влад, который не мог не узнать этого голоса.

– Здесь... А кто это? – Дверь открылась, и в щели, которую позволяла образовать цепочка, показалось лицо Ильи. – Вы кто?

– Ты что, Илюха, меня не узнал? – выдохнул Свиридов и прислонился к стенке. – Вероятно, я здорово изменился с момента нашей последней встречи...

Илья издал горлом какой-то клокочущий звук и звякнул цепочкой. Дверь распахнулась, и вырвавшийся из прихожей яркий свет лег на бледное лицо и длинные светлые волосы нового Владимира Свиридова.

– Влад... – пробормотал Илья. – Значит... значит, ты жив?

Он буквально втащил брата в квартиру и, захлопнув дверь, закрыл ее на несколько замков. В тот же момент распахнулась дверь, и в прихожую вошел не кто иной, как... Афанасий Фокин.

– Кого там еще приносило, Илюха? – настороженно спросил он. И увидел Свиридова.

– Тшерррт! – пробормотал он. – Ну надо же... прямо к ужину! – Он подпрыгнул на месте, как первоклашка, получивший первую пятерку, повернул голову и заорал: – Катька... смотри, кто к нам пожаловал!!

Свиридов опустил голову, чувствуя на себе взгляды брата и Афанасия, и подумал, что впервые за долгие месяцы – хоть несколько часов – может почувствовать себя если не счастливым, так хоть просто спокойным...

* * *

Пятое декабря, воскресенье, было особенно удачным для Николая Алимовича Якубова. Как ни странно, государство сдержало свое обещание: он торжественно, перед бесчисленными оками телекамер и вспышками фотообъективов получил из рук одного из высокопоставленных чинов федеральных спецслужб свой честно заработанный миллион долларов, назначенный за голову знаменитого террориста.

Он рассыпал улыбки и интервью, с удовольствием позировал многочисленным фотожурналистам и вообще – чувствовал себя превосходно. Можно сказать, самым счастливым человеком на земле.

Вечером того же дня он устроил грандиозный банкет в ночном клубе «Центурион». Приглашенных было так много, что даже огромный центральный зал клуба с трудом вмещал всех присутствующих.

Программа была неслыханно насыщенной: гладиатор-стриптиз-шоу, лазерное шоу, роскошный банкет и так далее.

А в три часа ночи виновник всего этого торжества, Николай Алимович Якубов, был убит двумя выстрелами на пороге «Центуриона». В окружении многочисленной охраны и гостей.

Пули попали в сердце – смерть наступила мгновенно.

Вердикт экспертов был однозначен: работал профессионал высокого класса.

* * *

– Добрый день, Иван Севастьянович. Вы меня не узнаете?

– Кто это?

– Да, не узнаете. Это говорит ваш недавний подопечный Каледин. Только не надо нечленораздельно мычать в трубку. Да, как видите, я жив. Более того, если вы рассчитывали убить меня этим вашим микрочипом, то совершенно напрасно. Вот он, сейчас у меня в руке. Я нашел и вырезал его. Чудо? Согласен. Если бы вы еще знали, при каких обстоятельствах это чудо состоялось... Но это не первое чудо в той цепи чудес, которые вы тут себе организовали. Как говорится, ты сам придумал сказку, ты сам ее разрушил... Ну да ладно. Надеюсь, вы помните, что без меня вам не видать Кардинала как своих ушей. Ну так вот... если через три дня я не увижу Анну Михайловну Коваленко в назначенном мною месте и в назначенное мною же время, то, боюсь, мы не сможем сохранить друг о друге только хорошие воспоминания. Тем более что вы чтите честь своего мундира.

– Вы что, издеваетесь?

– В самом деле... про честь мундира это я что-то загнул, – в голосе Влада прозвучал откровенный сарказм.

– Я не о том. Это вы убили Якубова?

– Как говорится, вопрос на засыпку. Напоминает мой любимый вопрос из репертуара доблестной таможни: «Оружие и наркотики при себе имеются?» И следует отвечать: а как же, ек-ковалек! Ну так что? Мы договоримся?

– Я думаю, нам обоим не нужны лишние проблемы, – сухо проговорил майор Бах. – Где и когда вы желаете видеть гражданку Коваленко?..

Эпилог

И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. Продолжение про молодость Ленина и юный Октябрь впереди уже не актуальны, но первые две строчки известной песни всегда определяли ритм жизни Свиридова.

Сотрудники ГРУ сдержали свое обещание: они выдали Свиридову Аню. Ее привезли в Москву и в заранее обговоренном месте пересадили в машину Свиридова. Разумеется, Влад и Афанасий приняли все мыслимые меры предосторожности на случай возможной провокации.

Все это время Аню держали в Москве. Из Австралии ее перевезли на следующий день после того, как Свиридов покинул Мельбурн. Ее выдали при одном настоятельном условии – чтобы Свиридов никогда больше не появлялся на территории Российской Федерации.

По крайней мере, под именами Свиридова Владимира Антоновича и Каледина Алексея Валентиновича.

Эту ситуацию лучше всего откомментировал Афанасий Фокин через неделю после того, как он и Свиридов в сопровождении Ани и Кати (да-да, той самой Кати, которая удачно переквалифицировалась из террористки в подружку террориста, причем сначала Свиридова, а потом Фокина) покинули пределы России и отправились в Барселону, где, по уверениям Фокина, едва ли не самые лучшие европейские пляжи.

Так вот, Фокин сказал:

– Ну что ж, Вовка, теперь у тебя стало двумя именами меньше. Но это не беда – у одного нашего хорошего знакомого их было четыре или пять... так что тебе еще расти и расти!

Думается, не надо уточнять, кого подразумевал Фокин под «хорошим знакомым с четырьмя или пятью именами»...


home | my bookshelf | | Когда стреляет мишень |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 3.9 из 5



Оцените эту книгу