Book: Вам — задание



Вам — задание

Николай Чергинец

Вам — задание

1

ВОЛОДЯ СЛАВИН

Лето 1941 года выдалось жарким. В голубом, безоблачном небе ярко светило солнце. Володя Славин смотрел на спокойную гладь озера и представлял, как он проведет лето. Окончен седьмой класс, впереди — каникулы, встречи с друзьями, спортивные игры, рыбалка. Да мало ли других не менее интересных занятий!

Сюда прибегал он уже третий день подряд. Еще 18 июня воды Свислочи начали заполнять огромный котлован, и сейчас мальчишка, стоя на обрывистом берегу, с интересом наблюдал, как на его глазах преображаются знакомые места.

Володя отломал от ольхи сухой сук, запустил его в большой зеленый куст, что проплывал мимо, стрельнул черными глазами в сторону стоящей поблизости девочки:

— Ну, что, Лена?.. Пошли.

Не отвечая, девочка подняла камешек, швырнула в воду. От всплеска разошлись широкие круги. После этого она подошла к Володе. Они направились к видневшимся вдали домам. Некоторое время Лена шла молча, потом наклонилась, сорвала крупную ромашку, спросила:

— Завтра пойдешь на открытие озера?

— Конечно! Все наши ребята пойдут.

Лена неожиданно бросила в него ромашку и, смеясь, побежала.

— Завтра я тебе устрою крещение в озере! — озорно крикнул ей вдогонку Володя и навзничь упал в густую траву.

Он немного полежал на спине, прислушиваясь к ритмичному перестуку молотков: совсем рядом за густым лозняком косцы отбивали косы. Потом Володя подумал о школе, о ребятах, с которыми учился в одном классе. Прямо над ним появился самолет. Это была двухкрылая «стрекоза». Машина сначала пошла по кругу, затем сделала «мертвую петлю», за ней — «горку». «Здорово! — восхищенно смотрел парень. — Вот бы мне так!.. А может, пойти на летчика учиться? А что? Закончу десять классов и пойду. — Он представил себя в летной кожаной куртке, увидел завистливые взгляды мальчишек. — Надо будет с отцом посоветоваться», — Володя поднялся с земли.

Дома он пообедал и, предупредив мать, пошел на улицу к ребятам, а когда вернулся, то на кухне сидел уже отец и с аппетитом ел. Володя сел рядом:

— Папа! Завтра пойдешь на открытие озера?

— Завтра? Нет, не могу. Мне — работать.

Отец поужинал, встал из-за стола, прошелся по комнате. Невысокого роста, и в свои сорок шесть лет он выглядел по-юношески статным, подтянутым. Голубые глаза обычно светились веселым любопытством. Короткие волосы непокорно топорщились над высоким лбом. Володя любил отца. Всегда и во всем старался походить на него. Вот и сейчас, увидев отца непривычно серьезным, задумчивым, и сам притих.

Отец подошел к матери, тихо сказал:

— Спасибо. Я, пожалуй, пойду спать. Устал что-то. Да и завтра надо вставать в пять. Поставь будильник.

Володя взял два ведра, пошел за водой. У калитки встретил сестренку Женю. Та предложила:

— Дай мне одно ведро. Помогу.

— Не надо, сам донесу.

Жене недавно минуло восемнадцать, но она выглядела еще совсем подростком. Девушка чувствовала это и старалась держаться перед братом покровительственно.

Они вошли в дом. Володя взял газету, которую принес отец из типографии, где работал наборщиком, и пошел в свою комнату. Он, как и отец, любил почитать перед сном. Приятно было раньше других узнать самые свежие новости. Отец уснул и сразу захрапел. Раздеваясь, сын с улыбкой представил, как сейчас за тонкую перегородку к отцу зайдет мать и скажет: «Ну вот! Расшумелся, паровозик», — и заставит его повернуться на бок.

Володя, немного почитав, отложил газету и почему-то вспомнил о милиционере, который вчера приходил во двор, что-то выяснял у соседей. «А может, пойти в милицию? — подумал Володя и тут же вообразил себя работником уголовного розыска. — Интересно, как к этому отнеслись бы родители? Собственно, чему им удивляться? Ведь есть же у нас в роду и милиционеры».

Владимир вспомнил своих двоюродных братьев. Один из них — двадцатипятилетний Алексей Купрейчик пригласил Славиных в воскресенье на свадьбу. Но родители отказались — отцу надо на работу.

«Жаль, что не поехали, — подумал парень, — в деревне сейчас хорошо. Ночью костер можно было бы разжечь, а днем — в сене поваляться, красота! — но тут же себя перебил: — Постой, о чем же это я думал? А, о милиции». — И вспомнил своего второго двоюродного брата по линии матери — Мочалова Петра. Тот постарше Алексея — ему тридцать пять. Работает в районе участковым уполномоченным.

«Странно, как я мало знаю своих двоюродных братьев, даже видел их всего несколько раз. Надо будет отпроситься у родителей да съездить к каждому из них. Только будут ли они с пацаном возиться? Вон, у Петра уже двое детей, а мне еще и шестнадцати нет».

С этими мыслями Володя уснул. Во сне он то обнаруживал вооруженных до зубов преступников, то преследовал опасного рецидивиста, вступал с ним в рукопашную схватку, то вдруг, легко оторвавшись от земли, ощущая при этом приятную невесомость, летел в воздухе над широкой рекой, приближаясь к небольшому зеленому островку...

2

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК

Алексей считал себя самым счастливым человеком на земле. Отслужив в пограничных войсках, он закончил офицерскую школу милиции и был направлен в Гродно. Так он стал оперуполномоченным уголовного розыска. В то время Алексей встретил Надю Кирьянову и подружился с ней. Девушка закончила медицинское училище и работала в Гродно. Оказалось, что они с Надей из одной деревни. И не были знакомы только потому, что родители Алексея переехали туда сравнительно недавно, когда Алексей служил в Красной Армии. Шло время. Вскоре они оба поняли, что встретились с любовью.

И вот сегодня свадьба. Алексей уже в который раз рассматривал себя в старом, побитом ржавыми пятнами, еще, наверное, дореволюционном, зеркале, стоявшем в доме его родителей.

Черный коверкотовый костюм, белая рубашка очень шли ему. Алексей озорно подмигнул себе и выглянул в окошко: как бы не испортилась погода, ведь свадьбу решили гулять прямо в саду. Удовлетворенно хмыкнул: «Порядок! Погода как по заказу, специально для воскресного дня».

Подумал немного и вслух негромко добавил:

— И для свадьбы.

В комнату вошел двоюродный брат Алексея — Петр:

— Ну как, готов к застольным битвам?

— Готовлюсь, — ответил Алексей и, чтобы скрыть смущение, добавил: — Свадьба же первая.

— Уверен, что и последняя.

Петр прошел через всю комнату и присел на деревянную скамью:

— У нас с тобой ни среди близких, ни среди дальних родственников двоеженцев не было. Все прожили или живут с той, которую полюбили в молодые годы.

Петр только сегодня приехал, и поговорить они еще не успели. Петр был участковым уполномоченным, старшим лейтенантом. Работал и жил он в деревне.

Алексей относился к двоюродному брату с уважением. Еще бы! Петр был не только старше его по возрасту и званию. Ему довелось многое повидать в свои тридцать пять. Может, поэтому он и в милицию пришел с некоторым опозданием — в двадцать восемь лет.

Алексей сел рядом с братом. Они поговорили о своей работе. Петр рассказал о семье: жене Татьяне, десятилетней дочери Юле и восьмилетнем сыне Ванюшке.

— Знаешь, — говорил он, — Ваня точно пойдет по моим стопам. Очень любит милицейскую форму. Напялит, бывает, фуражку — и айда к хлопцам. Сразу игры затевает — то в бандитов, то в шпионов.

— Жаль, что ты жену и ребятишек не взял, посмотреть бы на них. Давненько не виделись.

— Но ты же знаешь: Таня ребят из школы и своих детей в пионерский лагерь повезла. Что поделаешь, у них, учителей, свои заботы. По ничего. Получишь отпуск и приезжай с Надей к нам, вроде бы как свадебное путешествие совершите. У нас сейчас хорошо! Дом большой, места много, да и продуктов хватает, не то что десять лет назад.

Заговорившись, они и не заметили, как пролетело время. Постепенно начали собираться гости. Алексею надо было зайти в дом родителей Нади и уже потом вдвоем прийти к столу.

Он вышел во двор и у ворот столкнулся с милиционером. Алексей не знал его фамилии, но в лицо уже успел запомнить: как ни как, они вместе работали в одном отделе. Милиционер, увидев Купрейчика, поднес руку к козырьку:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! А я — за вами.

Купрейчик удивленно взглянул на тревожное лицо милиционера.

— Как это за мной? У меня же свадьба!

Милиционер посмотрел прямо в глаза Алексею и дрогнувшим голосом сказал:

— Товарищ лейтенант, война!

3

ВОЛОДЯ СЛАВИН

Это воскресенье уже никого не могло радовать. Открытие озера, праздничные гуляния не состоялись.

Ярко светило солнце. Было жарко. Жизнь в городе будто потекла по другому руслу. Люди утратили покой, душевное равновесие, суетились, то там, то здесь собирались группами, что-то тревожно обсуждали.

По булыжным мостовым громыхали пароконные упряжки, порожние и груженые «газики», ЗИСы. Предостерегающие трамвайные звонки звенели чаще, чем обычно.

В 12 часов громкоговорители разнесли официальное сообщение о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. «Война!» — теперь это слово обрело не отвлеченное, а совершенно конкретное значение. Война со всеми ее несчастьями ворвалась в родной дом. Правда, в сознании пятнадцатилетнего парня она все еще представлялась лихими кавалерийскими атаками, стремительными походами советских танков, победными маршами. Поэтому Володя никак не мог разделить опасений взрослых людей. Внимательно вглядываясь в их суровые, озабоченные лица, он сам себя спрашивал: "Что случилось? Враг напал? — И тут же находил успокоительный ответ: — Ясно каждому, даже младенцу, что зарвавшиеся фашисты получат отпор. Ведь недаром в песне поется: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом». Володя и думать не мог, что гитлеровцы придут сюда.

Прошло несколько дней, и среди жителей поползли слухи, что немцы приближаются к Минску. Вскоре по городу бесконечной вереницей потянулись беженцы, разрозненные воинские части. Володя вместе с соседскими ребятами бегал на окраину города, где стояли красноармейские подразделения. Мальчишки видели, как лихорадочно они свертываются и вместо того, чтобы направляться в сторону фронта, почему-то идут в обратном направлении.

— Драпают, — хмуро бросил кто-то из мальчишек.

— Что ты мелешь? — оборвал его Володя. — Не драпают — в обход пошли. Чтобы с тыла врезать по фашистам.

Сказал так, а сам продолжал мучиться мыслью: «Как же так? Почему в городе только и слышно об отступлении?»

Когда Володя пришел домой, то увидел, что мать лихорадочно собирает пожитки, готовит семью к отправке на восток. Неожиданно зашел отец, обращаясь ко всем, сказал:

— Никуда не собирайтесь. Мы остаемся. — И, перехватив тревожный взгляд матери, добавил: — Остаемся потому, что так надо.

Он больше ничего не сказал, выхватил из буфета кусочек ветчины, немного перекусил, выпил кружку кваса и сразу же ушел из дому.

28 июня оккупанты ворвались в Минск. Они показались как-то неожиданно. Словно из густых черных облаков дыма горящих домов. По улице, мимо дома, где жили Славины, медленно прошли какие-то небольшие диковинные машины на гусеничном ходу.

Одна из них остановилась недалеко. Володя не выдержал и решил посмотреть, какие они — немцы, взял ведро и направился к водокачке. Он шел не торопясь, внимательно приглядываясь к странной машине, с торчавшим стволом пулемета впереди и с белыми крестами на бортах. Позже парень узнал, что это — танкетка.

Из танкетки вылезли двое. Один в шлеме и с пистолетом на боку, второй без головного убора, в руках держал автомат. Они молча и настороженно осматривали улицу. Тот, который был с автоматом, кивнул в сторону парня и что-то на непонятном языке сказал, и они оба стали смотреть на приближавшегося Владимира. Володе стало страшно, ему захотелось повернуться и задать стрекоча, но он переборол страх, убеждая себя, что воды же все равно надо принести и если пойдут взрослые, то немцы наверняка их зацепят. Немцы молча проводили его глазами, но не остановили. Володя стал набирать в ведро воду, а сам искоса поглядывал на пришельцев. Неожиданно из ближайшего двора выскочила небольшая лохматая собачонка и заливисто начала облаивать незнакомцев. Немец поднял одной рукой автомат и стал целиться.

«Он убьет ее!» — забеспокоился Володя и поднял с земли небольшой камешек, взял в левую руку наполненное ведро, быстро направился обратно. Приблизившись к танкетке, он прикрикнул на собаку: «Пошла вон!» — и запустил в нее камешек. Собака убежала во двор, а немец неожиданно перевел автомат на поравнявшегося с ним парня. Володе захотелось бросить ведро, закричать и бежать, но он заставил себя идти тем же неторопливым шагом.

«Не будет же он в меня ни с того ни с сего стрелять», — успокоил он себя.

В то время он еще не знал о зверствах фашистов, которые не видели разницы между собакой и мальчишкой. Позже Володя Славин убедится в этом, а сейчас он, сдерживая себя, медленно шел под дулом автомата. Расстояние в двадцать метров ему показалось огромным, и когда он вошел в коридор и поставил ведро на лавку, то его стало знобить. Владимир прошел в свою комнату и лег на постель. В мыслях все перемешалось: немцы, танкетка, собачонка и дуло автомата как-то странно мелькали в глазах.

А город быстро наполнялся немецкими войсками. Потекли бесконечные колонны солдат. В клубах пыли, густо чадя гарью из выхлопных труб, с грохотом двигались танки, проносились грузовики с военным снаряжением, по окраинным улочкам сновали немецкие мотоциклисты. Слышалась чужая резкая речь. Городское население затаилось, улицы опустели. Кто не успел уйти на восток, сидели за закрытыми дверями и ставнями, зашторенными окнами, через щелки в занавесках настороженно следили за оккупантами. А те чувствовали себя хозяевами, громили магазины, рыскали по домам, автоматами косили кур.

— Тяжело нам будет, сынок, — горевала мать. — Ты уж без разрешения не ходи на улицу.

Отец за эти дни сильно изменился, стал хмурый и неразговорчивый и чаще обычного попыхивал цигаркой. В квартиру вошли тревога, ожидание чего-то неизвестного.

...А война катилась все дальше на восток.

Ребята теперь собирались в огороде, в тени вишен, и разговор вели только о боевых событиях. Как-то Лена сказала:

— Слышали? Немцы Немигу и Танковую обносят колючей проволокой. Говорят, будто туда жителей сгонять будут. Это у них гетто называется. Чудное какое-то слово. — И, помолчав немного, добавила: — Страшное слово...

Володя уже слышал от взрослых, что немцы хотят заключить в гетто всех евреев. Он не мог представить, что Лева Соловейчик, Роман Фишман, с которыми он дружит и почти ежедневно встречается, будут жить там, за колючей проволокой.

— Ребята, давайте посмотрим, что они там делают, — предложил Володя. Ребята согласились и тут же направились на улицу Танковую. Шли группой, прижимаясь друг к другу. Еще бы! Это был их первый выход в город. Немцев по улицам ходило много. Ребята уступали им дорогу, сходя с тротуара на проезжую часть. Володя заметил, что чужаки не обращают никакого внимания на детей.

Вскоре ребята оказались на высокой горе, с которой открывался вид на Танковую. Внизу протянулись ровные ряды проволочных ограждений. На вышках были установлены пулеметы. Чуть левее, возле двухэтажного каменного дома, веселились полураздетые немцы. Они с гоготом обливали друг друга водой, горланили песни. Недалеко от них дымилась походная кухня. Ребята молча, не сговариваясь, направились в сторону площади Свободы.

— Пацаны, стойте! — крикнул кто-то из мальчишек. Они увидели большой лист бумаги, наклеенный на стену дома. Это было «Воззвание к жителям занятых областей». Ребята подошли поближе к стене, стали читать. Почти каждая строка «воззвания» угрожала суровыми карами: за неподчинение германским военным или гражданским властям — расстрел без суда и следствия, за помощь бойцам Красной Армии, попавшим в окружение, — расстрел, за хранение огнестрельного и холодного оружия — расстрел на месте.

Лена чуть слышно прочитала вслух: «В случае невозможности обнаружения виновных германские власти будут вынуждены принять насильственные меры против всего населения. Во избежание расстрела невинных заложников, сжигания домов и других суровых наказаний все население обязано стараться обеспечить спокойствие и порядок...»

Девочка повернулась к ребятам:

— Что же это такое получается? За одного или нескольких виновных должно отвечать все население? Выходит, за любую провинность они могут убить?

Мальчишки молчали. Подавленные, расстроенные, они пошли дальше. Володя, сжимая кулаки, с ненавистью поглядывал на проходящих мимо оккупантов. «Чего они пришли сюда? Что им надо? — думал он. — Нет, я не буду сидеть сложа руки».

Дома он весь вечер думал, как сражаться с врагом: «Вот если бы достать пистолет. Я бы их по одному, гадов, бил!»

А назавтра Володе пришлось быть невольным свидетелем страшного зрелища. Мать иногда ходила на Комаровский рынок, чтобы выменять на одежду или другие домашние вещи какие-нибудь продукты. На этот раз она взяла с собой и сына. Не успели подойти к рынку, как всю близлежащую площадь оцепили солдаты в мундирах мышиного цвета. Резкий визгливый голос, прорывавшийся через невидимый громкоговоритель, предупреждал:



— Ахтунг! Ахтунг! Внимание! Сейчас ви будет немношко посмотреть, как немецкий командование поступайт с теми, кто нас не подчиняется.

Володя увидел, как со стороны улицы Цнянской вели связанных друг с другом людей. Это были две женщины, трое мужчин и маленькая девочка лет шести. По бокам у них, с автоматами наизготовку, в касках, с засученными рукавами, шли конвоиры. Людей подвели к каким-то сооружениям, которых Володя раньше не видел.

— Господи! Так это же виселица! — воскликнула в отчаянии мать и притянула к себе сына. Володя только теперь понял, что затевают фашисты. Он не верил глазам, даже представить себе не мог, что вот сейчас повесят этих людей, эту девочку, которую тоже обвиняют в сопротивлении. Гитлеровцы, не развязывая арестованных, каждого поставили на табуретки, размещенные под виселицей. Девочка стояла ближе всех к Володе, и он видел, что она единственная, у кого руки были свободны. Девочка молчала, недоуменно вертела головкой и вопросительно глядела на толпу, согнанную на площадь. Потом, пытаясь слабенькой ручонкой снять наброшенную на ее шейку грубую веревочную петлю, повернулась к людям, приведенным на казнь.

— Мама! — только и смогла воскликнуть она в предчувствии беды.

И тут же по всей площади разнесся истошный женский крик:

— Доченька-а!!! Люди добрые! Да за что же они губят нас? Мы ни в чем не повинны. Отпустите хотя дитя! Она еще ничего в жизни не видела...

Один из фашистов подошел к табуретке... Мать схватила Володю за плечи, повернула лицом к себе, закрыв ему уши руками, притянула голову к своей груди... Ее губы исступленно шептали: «Не смотри, не смотри!»

Домой они вернулись потрясенные, долго сидели на кухне, не зажигая света.

4

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Прошло только три недели, как началась война, а Татьяне Андреевне Мочаловой казалось, что прошли годы.

Мочалова вся извелась от постоянной тревоги за судьбу мужа. Петр уехал из деревни на свадьбу к двоюродному брату. Свадьба должна была состояться 22 июня, в воскресенье, и вдруг — война.

Первые два дня ушли на то, чтобы побыстрее доставить из пионерского лагеря детей. А затем началось мучительное ожидание. Татьяна дни напролет стояла на краю деревни, глядела до рези в глазах на дорогу, а Петра все не было.

Новости в деревню приходили с большим опозданием, но от красноармейцев, которые спешно проходили через деревню и направлялись на восток, люди знали, что немец наступает. Как-то над проселочной дорогой, тянувшейся от деревни к лесу, появились два самолета с крестами на крыльях. Они низко пролетели над головами людей, идущих с котомками в руках по пыльной дороге, развернулись и хлестнули вниз из пулеметов.

После того как стервятники улетели, местные жители похоронили шестнадцать человек, оставшихся лежать на дороге и в кювете. На четвертый или пятый день войны к Татьяне в дом пришел председатель колхоза. Похудевший, с черным изможденным лицом, он сказал:

— Тебе, Татьяна Андреевна, надо с детьми уходить на восток. Может так случиться, что немцы придут сюда, а у тебя муж — участковый, сама — учительница, и ждать тебе от них добра не надо.

— Я буду ждать мужа, — твердо ответила Таня и привлекла к себе сына. — Должен же он сюда вернуться, а потом уж на фронт идти.

Она нисколько не сомневалась в том, что Петр вернется. Татьяна понимала, что он, конечно, пойдет на фронт, но сначала, хоть на денек, хоть на часок, он обязательно забежит домой, попрощается и скажет, что ей и детям делать, как поступать дальше. Она так и сказала тогда председателю. А тот глухо ответил:

— Гродно, Татьяна Андреевна, далеко, и все может случиться в пути. Тем более, он человек военный, его могли призвать в армию и оттуда. Так что послушай моего совета — и уходи!

Но Татьяна стояла на своем, и председатель ушел.

Молодая женщина надеялась не только на то, что муж вот-вот заглянет домой, но и на то, что немцы не дойдут сюда. «Должна же наша армия где-то их остановить, — думала она, — не будут же им Минск сдавать».

И она ждала. Но проходили дни, а Петра все не было. В деревню дошли слухи, что немцы уже в Минске, но Татьяна не поверила и даже отругала соседку, которая рассказала об этом. По однажды через деревню днем прошла немецкая автоколонна. Машины здесь не остановились и понеслись дальше. Вид чужих людей в серо-зеленой форме убедил Мочалову в том, что немцы уже пришли. Татьяна Андреевна пыталась что-то делать по хозяйству, начала собирать вещи, которые нужно взять с собой, когда вернется Петр и им надо будет уходить, но все у нее валилось из рук.

И вот уже три недели как она ждет мужа.

Татьяна Андреевна теперь не ходила на край села, она целыми днями сидела во дворе. Там ее и застала соседка Марфа Степановна. Оба сына Марфы Степановны находились в Красной Армии, жила она в небольшом старом домишке, рядом с Мочаловыми. Марфа Степановна повздыхала, поохала о судьбе людской, а потом сказала:

— Знаешь, что я хочу тебе сказать, милая?

Сердце Мочаловой затаилось в тревоге: неужели что-нибудь с Петром случилось? И стараясь сохранить спокойствие, села на валявшееся у забора бревно.

— Ко мне домой сегодня приходили два каких-то незнакомых мужика, сказали, что они людей переписывают, якобы к уборке урожая готовятся, да заодно и детьми и учителями интересуются, вроде бы к учебному году школу хотят открыть. Спрашивали, здесь ли ты, где муж твой. Ну, а когда ушли, я в оконце проследила за ними, они твой дом стороной обошли, значит — неспроста приходили. Вот я и решила предупредить тебя.

Татьяна облегченно вздохнула, когда поняла, что не с дурной вестью о Петре пришла соседка, и сначала даже не почувствовала для себя никакой опасности, но потом постепенно до нее стал доходить смысл сказанного.

Так, не вставая с бревна, и просидела до вечера, думала, что ей делать. «Фашисты, конечно, дознаются, кто у меня муж. Ну и что? Скажу, что как ушел накануне войны, так домой и не вернулся. Что они мне сделают? Не будут же они меня от детей забирать, в тюрьму сажать. Если будут заставлять идти в школу работать — не пойду! А там — гляди — и наши вернутся. Не станут же они нас на зиму в оккупации оставлять, или можно будет с деревенскими мужиками связаться, что в лес подались».

Постепенно Татьяна начала успокаиваться, опять вспомнила мужа, молодые годы. Вспомнила, как познакомилась со своим Петром, который демобилизовался в двадцать восьмом году из армии. Как подружились, а в тридцатом поженились.

Глядя на ребят, которые играли возле калитки, вспомнила свое детство. Тяжелым оно было. Отец погиб в первую мировую войну, мать умерла в тяжелом двадцатом году.

Стала жить десятилетняя Таня у бабушки. Все пришлось испытать: и голод и холод. Но росла девочка всем на зависть: веселой, симпатичной, старательной. После семилетки поступила в педучилище. Закончив его, снова вернулась в деревню.

Улыбнулась Татьяна, вспомнив, сколько женихов вокруг нее увивалось, но понравился ей не свой деревенский парень, а Петр. Она знала, что во время службы дрался молодой боец с бандами басмачей, а когда впервые увидела и заглянула в его черные глаза, то поняла, что наступил и ее черед...

Так задумалась мать, что и не заметила, когда подошли к ней дети. А они стали рядом и с тревогой смотрят на нее.

Татьяна поднялась и улыбнулась:

— Ну, что, родненькие, приуныли? Пойдемте, я вас покормлю.

И она, обнимая Ванюшку и Юльку за худенькие плечики, повела их к дому...

5

АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК

С того воскресного дня, когда свадьба не состоялась, прошло немного времени, но все казалось таким далеким, помнилось смутно: слезы родителей, Нади, быстрая езда на попутном грузовике в город, который встретил его уже клубами дыма. Горели жилые дома и здание еще дореволюционной фабрики.

Купрейчик заскочил в общежитие, сменил праздничный костюм на форменный и сразу же направился к месту службы. Управление настраивалось на военный режим работы. Зачитывались приказы, объявлялись распорядок работы и порядок довольствия. В лихорадочной суете прошла ночь, а на утро следующего дня к Алексею прямо в управление прибежала Надя.

Они вышли из здания и сели на скамейку в сквере. Алексей грустно пошутил:

— Странно у нас складывается семейная жизнь: по документам мы с тобой муж и жена, а на самом деле?

Надя густо покраснела, и на глазах у нее неожиданно навернулись слезы.

— Милый, война все откладывает. Я ведь медицинский работник и иду на фронт.

Алексей в растерянности вскочил:

— Как на фронт? А я?

Надя за руку усадила его на скамейку и, уткнувшись лицом в его грудь, громко расплакалась:

— Лешенька, родной, я так была счастлива, я так люблю тебя... Война проклятая разъединяет нас. Но я клянусь тебе, что до конца своей жизни, слышишь, до конца, буду верна тебе...

Больше Надя не смогла говорить. Она громко плакала, обнимая Алексея.

Он как мог уговаривал ее. Когда Надя успокоилась, они договорились, что встретятся на следующий день, когда она в военкомате получит направление. Как сложится его судьба, Алексей пока тоже не знал.

Проводив жену, он пошел в управление. По дороге думал: «Если Надя на фронт, то и мне надо туда немедленно. Приду и сразу же напишу рапорт. Я служил в армии, и теперь мое место там!»

Но война часто поворачивает судьбы людей совсем не так, как они хотели бы сами.

К вечеру большая группа сотрудников милиции, в которую входил и Купрейчик, была срочно направлена на уничтожение немецкого десанта. Этот десант был сброшен с самолетов на лес, который находился недалеко от города. Трое суток сотрудники милиции с помощью красноармейцев прочесывали лес, уничтожали десантников.

В перестрелке Купрейчик был ранен. Алексей обходил стороной густой кустарник, из которого короткими злыми очередями огрызался десантник. Неожиданно впереди, метрах в восьмидесяти, мелькнула фигура еще одного гитлеровца, он явно хотел ускользнуть в глубь леса. Алексей вскинул винтовку и выстрелил, фашист упал. Купрейчик решил обойти отстреливающегося из кустарника автоматчика с тыла. А немец, который только что упал, неожиданно выстрелил. Купрейчик почувствовал сильный толчок в плечо и, заваливаясь на левый бок, упал в траву.

Не веря, что ранен, Алексей отыскивал глазами место, где должен лежать фашист, но туда со всех сторон бросились красноармейцы, и вскоре лейтенант увидел, что они ведут пленного десантника. Только сейчас Алексей посмотрел на свое правое плечо и спереди на гимнастерке увидел темное пятно. «Ранен?» — мелькнула мысль, и голова слегка закружилась, появилось неприятное ощущение тошноты.

Алексей встал, взял винтовку в левую руку и пошел к своим. А навстречу пригибаясь уже бежал лейтенант Острога:

— Что, Купрейчик, ранен?

— Кажется, немножко есть, — виновато улыбнулся Алексей. Он действительно почувствовал себя виновным, что еще не попал на фронт, а уже ранен...

После уничтожения группы десантников командир решил отправить Алексея в город. Но в это время их группа встретилась с пехотным полком. Командир полка, подполковник, обеспокоенный появлением вражеского десанта, взял их группу под свое начало, а раненого приказал поместить в санчасть.

События на фронте развивались быстро. Полк по радио получил команду развернуть свои позиции километрах в тридцати восточнее того места, где он находился. Спецгруппу, в которую входил Купрейчик, командир полка отпустил, а Алексей остался в санчасти. Решили, что он останется в расположении полка до выздоровления, а затем прибудет к месту службы сам.

Но случилось так, что Купрейчик остался в полку. И немалую роль в этом сыграл майор Миронов — начальник разведки. Он узнал, что Алексей оперативный работник, ранее служил в погранвойсках, и убедил командира оставить его в распоряжении майора. И когда рана у Купрейчика затянулась, он получил взамен милицейской формы общевойсковую, с лейтенантскими квадратами на петлицах.

Вскоре полк, после короткой стычки с врагом, снова снялся со своих позиций и начал отходить на восток.

Купрейчик стоял рядом с майором Мироновым. Они оба наблюдали за движением колонн красноармейцев. Миронов мрачно поглядывал на безоблачное голубое небо и уже в который раз ворчал:

— Оторвемся от леса, и налетят, гады, ей-богу, налетят! Докладывал подполковнику, просил, как отца родного, чтобы уходили ночью, так нет же, ссылается на приказ.

Купрейчик, чуть побледневший и осунувшийся за время болезни, спросил:

— Неужели немцы успели за такой короткий срок подтянуть такие силы, что нам драпать надо?

Майор ничего не ответил. Он увидел, как из лесу выехала черная «эмка» командира полка, и тихо сказал:

— Пойдем командира встретим, — и первым двинулся к пыльной проселочной дороге, по которой все шли и шли красноармейцы.

Купрейчик пошел рядом с Мироновым. Они были похожи друг на друга. Оба высокого роста, черноволосые и кареглазые.

Это, очевидно, заметил и командир полка, потому что, выйдя из машины, пошутил, обращаясь к майору:

— Вы, Николай Кузьмич, наверное, специально оставили лейтенанта в полку. Присмотришься к вам обоим: ни дать ни взять, родные братья, даже походка одинаковая! — И спросил у Купрейчика: — Как себя чувствуете?

— Спасибо, товарищ подполковник, нормально.

— Ну что ж, раз нормально, значит к бою готов.

— Так точно, готов.

— Чего-чего, а боев на нас с тобой хватит.

— Пока почти их не было, товарищ подполковник. Если честно сказать, то не пойму, почему мы отступать должны... — Эти слова прозвучали у Купрейчика как-то резко и зло.

Подполковник хмуро, одними уголками губ улыбнулся, посмотрел почему-то вверх, на небо, затем взглянул туда, где недавно стояли у грузовика Миронов и Купрейчик, и только после этого как-то глухо и недовольно ответил:

— А ты этот вопрос задай командующему или в Москву позвони в Наркомат обороны, а у меня, брат, не спрашивай, потому что не знаю.

И не желая больше на эту тему говорить, командир полка обратился к Миронову:

— Разведка ушла вперед по маршруту?

— Так точно, как было приказано.

— Следите, чтобы далеко не отрывались, в любой момент маршрут может быть изменен.

— Меня воздух волнует...

— Меня тоже, — прервал майора командир, — накликаете!

Он повернулся к стоявшему у задней дверки машины начальнику штаба:

— Аким Иванович, проследи, чтобы зенитчики и слухачи не дремали, в любой момент могут налететь.

Миронов спросил:

— Разрешите начинать движение и нам?

— Движение, майор, начинайте когда хотите, но мне информацию по обстановке обеспечьте.

Миронов и Купрейчик, откозыряв, двинулись к своей крытой брезентом полуторке. Только они приблизились к опушке, как послышались крики: «Воздух! Воздух!»

В безоблачном небе из-за леса появились фашистские самолеты. Оглушительно и резко ударили зенитки, которые, как оказалось, были недалеко.

6

ВОЛОДЯ СЛАВИН

В городе обстановка с каждым днем становилась сложнее. Оккупанты чувствовали, что сопротивление становится все более организованным и упорным. Стараясь подавить его, фашисты шли на все: почти ежедневно устраивали облавы, за появление в ночное время без специальных пропусков люди расстреливались на месте. Обыски устраивались уже не в отдельных домах, а в целых кварталах, искали подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, даже тех, кто по данным гестапо до войны был передовиком труда.

Фашисты одних расстреливали или вешали сразу же, других, прежде чем убить, долго и изощренно пытали.

Город будто начисто вымер. Но это была только кажущаяся тишина... Почти ежедневно, то в одном, то в другом конце города проводились диверсии.

Не сидел без дела и Михаил Иванович Славин. Он часто уходил из дома, где-то пропадал, бывало, целыми ночами.

Изредка к нему приходили незнакомые люди. Вместе с хозяином дома они закрывались в отдельной комнате, о чем-то говорили.

Но отец по-прежнему был хмур, неразговорчив. Его похудевшее, заросшее щетиной лицо светлело лишь тогда, когда тишину города нарушал очередной взрыв.

Со слов соседей Володя знал, что подпольщики вывели из строя подстанцию, поджигали поезда на запасных путях. Вооруженные до зубов фашисты осмеливались ходить по улицам только группами, особенно ночью. Многие из них бесследно пропадали даже днем.

Однажды вечером, когда Володя уже ложился спать, отец привел незнакомого мужчину и, обращаясь к матери, сказал:

— Анастасия! Посмотри за улицей да заодно и Бориса Плоткина встретишь. Скажи, пусть заходит к нам.

Мать накинула старый отцовский пиджак, вышла во двор. Михаил Иванович заглянул в Володину комнату, громко спросил:

— Вова, спишь?

Сын не ответил. Он притворился спящим, чтобы услышать, о чем будут говорить мужчины. Вскоре пришел Плоткин. Володя знал, что он до войны вместе с отцом работал в типографии.

Михаил Иванович пригласил гостей в спальню. Володя через тонкую стенку хорошо слышал их беседу. Незнакомый мужчина, обращаясь к отцу Владимира и Плоткину, сказал:

— По решению руководства подполья вам, товарищи, необходимо устроиться на работу в типографию.



— На какую работу? — возмутился отец. — Мы здоровые люди и будем бить фашистов.

— Не горячитесь, Михаил Иванович! Нам нужно организовать регулярный выпуск газет и листовок. Это не менее грозное оружие в борьбе с оккупантами. Так что никаких возражений. Идите и работайте. Задания будете получать от меня. А сейчас я пошел. Скоро наступит комендантский час.

— А кто уничтожит предателя? — спросил отец.

— Придется вам это задание выполнить, — ответил гость.

Володя слышал, как мужчины вышли в кухню, а затем — в коридор. Минут через пять отец и мать вернулись домой. Ох, как хотелось Володе в этот момент вскочить, подбежать к отцу, сказать, что он тоже будет бить фашистов. Но, немного подумав, он решил иначе: «Сейчас соваться к батьке нельзя. Узнает, что слышал разговор, может по шее надавать...»

На следующее утро Володя с соседскими мальчишками провел против немцев первую «боевую» операцию. На заброшенной стройке нашелся карбит. Принесли пустые бутылки, заполнили водой, вырезали деревянные пробки. В бутылки с водой засыпали карбит и обернули их старыми тряпками. Это для того, чтобы они не разбились, когда их надо будет бросать. После этого мальчишки притаились за забором, благо уже наступили вечерние сумерки.

Вскоре по улицам медленно начала двигаться колонна тяжелых грузовиков. Ребята прочно закупорили бутылки, и в кузовы полетели самодельные «заряды».

Отбежав в дальний угол осеннего сада, мальчишки остановились под старой грушей, весело переговаривались и смеялись: «Вот будет переполох, когда наши „гранаты“ начнут рваться!» Ребята, конечно, понимали, что существенного вреда их «гостинцы» немцам не причинят. Но хлопот непременно зададут.

Ночью Володя проснулся от шума. Это пришел отец. Он был в хорошем настроении. Все обступили его. Он обнял мать, сына, дочку:

— Нет, не быть им здесь хозяевами! Не будет гадам покоя ни днем ни ночью!

— Папа, что случилось?

Отец хитро улыбнулся:

— Это длинная сказка, сынок. Как-нибудь потом расскажу.

Только позже Володя узнал, что не избежал сурового возмездия предатель, его покарали патриоты-подпольщики, среди них был и отец Володи.

Предателя выслеживали целую неделю. Он почти не появлялся на улице один. Словно чувствуя опасность и спасая свою шкуру, на работу он ходил в окружении трех-четырех полицейских или немецких солдат. Многих подпольщиков он хорошо знал в лицо, и немцы словно ищейку водили его по улицам, базару, нередко сажали его утром на заводской проходной, где он, ощупывая глазами каждого проходящего мимо рабочего, отыскивал патриотов. По указке предателя фашисты схватили уже четырнадцать человек, среди них девять были активными подпольщиками. Патриоты понимали: чем дольше на свободе будет находиться предатель, тем больше погибнет их товарищей. Поэтому торопились обезвредить иуду.

Жил предатель один, на втором этаже небольшого двухэтажного дома. Соседями его были семьи четырех полицаев. Рядом стоял большой одноэтажный дом, где поселился немецкий офицер. Дом охранялся.

Долго советовались между собой подпольщики, прежде чем придумали смелый и дерзкий план.

Под вечер у дома, где жили полицаи, остановились две подводы с дровами. Шестеро мужчин начали не торопясь носить дрова в сараи. Полицаев в это время дома не было. Открыли сараи и указывали грузчикам, куда сложить дрова, их жены.

Так получилось, что только сарай одного предателя остался без дров. Посоветовавшись, «грузчики» решили ждать хозяина. Они сели прямо у ворот на виду у немецких часовых и стали есть. Достали несколько бутылок самогона и, громко переговариваясь между собой, жестами приглашая немцев присоединиться, распили их. Часовые, конечно, не могли отлучиться с поста и понимающе улыбались.

Вскоре появились и хозяева. Они были довольны, что не забыли о них в управе и прислали дрова. «Грузчики» попросили предателя открыть свой сарай и начали носить туда дрова. Предатель стоял у самых дверей сарая. Уже вечерело, и инстинкт самосохранения подсказывал ему, что до наступления темноты работа должна быть окончена.

«Грузчики» старались вовсю, чуть не бегом сновали по двору, таская дрова. Улучив момент, когда предатель не был виден полицейским и их женам, один из «грузчиков» опустил ему на голову березовое полено, и тот беззвучно сел на землю. Прошло минут десять, и из двора толпой вышли «грузчики». Своих двух товарищей они тащили под руки. Часовые понимали, что это самогон оказался для этих двух слишком крепким, и весело наблюдали, как их укладывали на подводы.

Устроив «пьяных», «грузчики» уселись сами и, распевая песни, поехали по улице.

И только утром следующего дня немцы нашли мертвым своего слугу.

7

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ МОЧАЛОВ

Командир роты старший лейтенант Мочалов устало брел по глухой лесной дороге. Почти целую неделю лил дождь. А сегодня с утра начал идти снег. Воздух стал еще более холодным и влажным. Земля была вязкой и разбухшей. Но люди шли, стараясь не обращать внимания ни на холод, ни на снег, ни на скользкую мокрую дорогу. Они отступали и торопились вырваться из готового вот-вот сомкнуться вражеского кольца.

Уже в который раз Мочалов и его новые товарищи, с начала войны вот так, как и сейчас, выходят из окружения. Было мучительно думать о том, что враг топчет родную землю, а они, советские воины, вынуждены прятаться и отступать.

— Когда же это все кончится? Когда мы в конце концов выйдем к своим? — нервно и зло спросил шагавший рядом лейтенант.

Но Мочалов в ответ только взглянул на него, а сам думал, что сколько вот таких разрозненных батальонов, рот, взводов и маленьких групп красноармейцев и командиров глухими тропами отходят на восток с надеждой, что где-то впереди наконец появится четкая линия фронта, где будешь видеть врага только перед собой и сражаться с ним.

Не менее мучительной и тревожной была дума о жене и детях. «Как они там? Что думает обо мне Таня?»

В этот момент к Мачалову подошел боец в рваной плащ-палатке:

— Товарищ старший лейтенант, вас майор Гридин вызывает.

Мочалов вслед за бойцом ускорил шаг, обгоняя устало и тяжело идущих людей.

Петр снова вспомнил, как двадцать второго июня быстро шел по пыльной дороге. Было жарко. В голове стучала только одна мысль: «Война, война, война!» Машины, которые проносились мимо, не останавливались. После такого страшного сообщения никому не было дела до одиноко идущего человека. Пришла большая беда, но Петр не растерялся.

За те несколько часов, что прошли после того, как он ушел из дома двоюродного брата, Мочалов обдумал свои действия. Он решил поскорее добраться домой, проститься с семьей, а потом пойти в военкомат и потребовать, чтобы его немедленно направили в действующую армию. Кому, как не ему, бывшему красноармейцу, имевшему большой опыт борьбы с басмачами, идти на фронт?

До наступления темноты он во что бы то ни стало хотел добраться до города. Там коллеги помогут сесть на поезд, идущий до Минска, и уже завтра он будет у себя в деревне.

По пути в небольшом поселке Мочалов спросил у стариков, как побыстрее добраться до города. Ему посоветовали прямо за поселком повернуть налево и через лес выйти к большой дороге, которая ведет к Гродно. По ней проходит много машин, и на какой-нибудь можно будет доехать до города.

Петр миновал последний дом, свернул на узенькую дорогу и направился к большаку. И действительно менее чем через час он оказался на шоссейной дороге. Здесь ему повезло. Не прошло и десяти минут, как около него остановился грузовик. В кабине сидели двое, и водитель махнул на кузов — садись.

Петр Петрович легко перемахнул через борт. Заурчал мотор, и машина тронулась. Мочалов пробрался мимо каких-то деревянных ящиков к кабине. Взглянул на часы — семнадцать тридцать. Машина шла быстро, и Мочалов прикинул: «Километров тридцать осталось, минут через тридцать пять — сорок буду в городе. Если все будет хорошо, то успею к поезду, который отходит в двадцать сорок».

Но в этот момент грузовик начал догонять длинную колонну автомашин легковых и грузовых. Они тянулись вереницей.

Скорость упала, через некоторое время Мочалов обернулся и увидел, что сзади к их машине уже пристроились десятки грузовиков и легковушек.

«Да, война уже чувствуется, хотя по-настоящему местное население может о ней и не узнать: фашисты будут отброшены и война пойдет на их территории».

Мочалову надоело стоять, и он провел рукой по дощатому верху ящика — не грязно ли — и осторожно присел на него.

Ветер перестал бить в лицо. Петр Петрович от нечего делать попытался посмотреть через заднее стекло в кабину, но разглядеть приборы было невозможно, так как в кабине было гораздо темнее, чем в кузове. Солнце стояло еще высоко, одаривая землю щедрым летним теплом и светом. Неожиданно Мочалов услышал какой-то странный звук. Он сливался с ровным натужным гулом мотора и становился все сильнее. Вдруг по машине одна за другой пронеслись какие-то тени и заскользили вперед по дороге, по машинам... Мочалов поднял вверх голову и увидел казавшиеся черными самолеты. О том, что они немецкие, старший лейтенант даже и не подумал. Его удивило, что слишком низко они летели над машинами. В этот момент где-то впереди несколько раз подряд сильно рвануло. Мочалов вскочил на ноги и поверх кабины увидел огромные черные столбы дыма и огня. Машина резко затормозила и стала.

Мочалов снова посмотрел на проносившиеся один за другим самолеты. Теперь он разглядел на них черные, в белой обводке, на желтоватых крыльях кресты: «Черт возьми, так это же немецкие! Откуда они взялись?»

Он застыл в каком-то оцепенении. Впереди и сзади послышались мощные взрывы, машину так сильно тряхнуло, что она развернулась и встала поперек дороги. Мочалов оглянулся и увидел, что задний грузовик почти полностью разбит и горит. Страха у Петра не было, и он продолжал следить за происходящим. На миг гул прекратился, но вот он опять усилился, и самолеты, развернувшись, снова начали «утюжить» огромную колонну.

Наконец до его сознания дошло, что надо спасаться. Он соскочил с кузова и заглянул в кабину. Там — никого. «Сбежали, черти, хоть бы предупредили!» — подумал Мочалов и бросился через кювет к видневшемуся метрах в ста от дороги лесу. Только теперь он увидел, что по полю к лесу бегут люди, а низко над землей проносятся самолеты, поливая их огнем из пулеметов. Пригибаясь, Мочалов еще быстрее помчался к спасительному лесу. Ворвался в кустарники и заставил себя оглянуться. На дороге творилось что-то страшное. Там стоял густой черный дым. Каждое мгновение взлетали новые фонтаны взрывов и пламени. Рядом с Мочаловым упал какой-то мужчина, и Петр крикнул ему:

— Надо дальше в лес уходить, а то здесь нас накроют! — Но голоса своего не услышал. То ли он пропал, то ли утонул в грохоте взрывов, реве самолетов. Мужчина продолжал лежать. Мочалов наклонился и потянул его за руку. Но тот закрыл уши ладонями, еще больше уткнулся лицом в траву. Петр бегло осмотрел его спину, голову, повреждений не заметил.

«Испугался», — догадался старший лейтенант и силой заставил мужчину подняться на ноги и потащил его за собой в глубь леса. Они бежали долго, пока не выбились из сил и не прекратился над головой противный вой самолетов...

Когда дыхание восстановилось, Мочалов предложил:

— Пошли. Стоять нельзя. — И первый двинулся, как ему показалось, параллельно дороге. Шли долго и только перед самым наступлением темноты наткнулись на небольшую деревеньку. У местных жителей выяснили, где они находятся. Оказалось, что сильно отклонились в сторону и теперь до города было гораздо дальше, чем от дороги, где они попали под налет немецкой авиации.

Высокий старик, устало облокотившись на плетень, рассказал, что в сторону Гродно на протяжении дня все время летали «германские» самолеты.

Мочалов подумал: «Значит, город бомбили и, конечно, в первую очередь железнодорожный вокзал, движение по железной дороге наверняка нарушено. Если я сейчас пойду туда, то попаду не раньше утра, а там опять налетят, так и уехать не удастся».

Чем больше размышлял Мочалов, тем больше склонялся к мысли, что нужно ехать попутным транспортом не в Гродно, а в Минск.

— Дедушка, далеко ли отсюда дорога на Минск?

— На Минск? Вы когда хотите идти?

— Как когда? — не понял Петр.

— Сейчас или переночуете?

— А это что, важно?

— Можно лесом прямиком, это километров пять будет, но в темноте вы с пути собьетесь. А можно по нашей деревенской шоссейке вокруг леса, но это в два раза дальше. Поэтому и спрашиваю, когда пойдете — сейчас или переночуете.

Нет, не мог Мочалов заставить себя остаться на ночлег и ждать до утра.

— Я останусь ночевать здесь, — заявил попутчик Мочалова. — Мне в Минск же не надо, а утром двинусь домой.

«Еще не совсем стемнело, — думал Мочалов, — и если до шоссе километров пять, то быстрым шагом минут за сорок дойду. Зато впереди целая ночь, если найду попутную машину, то ехать будет сподручнее, самолеты не налетят. Эх, была ни была!»

И он сказал:

— Пойду через лес, покажите, где дорога.

Мочалов задумался и шел по скользкой дороге за бойцом автоматически, не видя, куда они двигаются. Из воспоминаний его вывел голос бойца:

— Вам сюда, товарищ старший лейтенант. Вон, видите под деревом командиры стоят? Там и майор Гридин.

И он, откозыряв, направился чуть левее, к группе солдат, которые дымили цигарками. «Связные», — подумал Мочалов и направился к офицерам. Пройдя метров двадцать, он увидел Гридина. Майор был маленького роста, коротконогий, с заметным брюшком. Он внимательно рассматривал карту, которую положил на колено согнутой ноги, упершейся в поваленную березу.

Мочалов поднес руку к козырьку и доложил:

— Товарищ майор, старший лейтенант Мочалов по вашему приказанию прибыл!

Майор рассеянно кивнул головой и молча продолжал смотреть на карту. Вдруг он оторвался от карты, как-то внимательно и даже удивленно посмотрел в глаза Мочалову и перевел взгляд на офицеров:

— Хоть один не забыл, что он служит в армии, а то подошли некоторые и голос стыдятся подать, как на вечеринку пришли. — И тут же майор резко сменил тему: — Я пригласил вас, чтобы посоветоваться: идти ли дальше, или, пока еще не совсем стемнело, сделать остановку, чтобы люди успели подготовиться к ночлегу.

— А где мы находимся? — спросил пожилой капитан и подошел к майору, чтобы заглянуть в карту. За ним потянулись и другие командиры. Получалось, что они находились почти в центре большого лесного массива. Решение было единодушным: остаться на ночлег здесь. Гридин осторожно сложил, а затем спрятал в планшетку карту и приказал:

— Тогда объявляйте остановку. Вы, товарищ капитан, оставьте охранение. Остальным — быстро за работу.

Колонна остановилась, и вскоре в лесу послышались удары топоров. Несмотря на усталость люди действовали быстро и сноровисто. Буквально на глазах появились шалаши, сооруженные из жердей, тонких стволов деревьев и ветвей, кое-где раскинулись палатки, забренчали котелки, вспыхнули костры. Гридин и шесть командиров, в том числе и Мочалов, разместились в большой штабной палатке. Наскоро перекусив, легли спать. Гридин предупредил, что их поднимут в пять часов, проведут совещание, а в шесть сыграют подъем всем бойцам.

Мочалов лежал на толстом слое ветвей, уткнувшись в шинель. Ныли натруженные ноги, болело все тело, а мысли снова вернули его к первому дню войны.

Может, и к лучшему, что все сложилось именно так. Мочалов вспомнил, как он, войдя в лес, увидел, что сумерки сгущаются, и побежал. Бежал он долго, и когда решил, что большая часть пути уже позади, перед ним как из-под земли выросли две солдатские фигуры с винтовками наперевес:

— Стой! Руки вверх!

Мочалов еле остановился, чуть не упершись грудью в дуло винтовки. Но руки поднимать не стал, так как никогда этого не делал, и даже в такой неожиданной обстановке постеснялся поднять их.

— Я свой, сотрудник милиции. Тороплюсь к шоссе, — только и сказал он, прерывисто дыша.

— Смотри ты, — удивленно проговорил один из красноармейцев, обходя Мочалова справа и останавливаясь за его спиной, — второго милиционера сегодня в штаб будем доставлять. — И приказал, подталкивая Мочалова в спину: — Марш вперед и не дури! В штабе разберутся.

В эту минуту Мочалов даже и не подозревал, что его жизнь на волоске. Он не знал еще, что немало фашистских лазутчиков, диверсантов и шпионов накануне войны были заброшены на территорию Белоруссии. Почти все они были переодеты в форму командиров, бойцов Красной Армии и работников милиции. За несколько часов до задержания Мочалова красноармейцы, которые вели его в штаб, схватили вражеского лазутчика, переодетого в форму капитана милиции. И можно было представить, как отнесется командир батальона майор Гридин к бежавшему по лесу человеку в гражданской одежде с удостоверением старшего лейтенанта милиции, чье место службы находилось за сотни километров отсюда. Но в этот момент Мочалов, идя под конвоем в штаб, подумал лишь только о том, что, может быть, в части ему помогут добраться до Минска.

Майор Гридин встретил Мочалова откровенно враждебно. Посмотрел удостоверение, небрежно бросил его на стол и приказал обыскать доставленного.

Вскоре на столе рядом с удостоверением Мочалова появились расческа, небольшая сумма денег, имевшаяся у старшего лейтенанта, носовой платок и использованный билет на поезд.

Майор осмотрел расческу и зло бросил:

— Ишь ты, гад, даже нашей расческой обзавелся.

Мочалов побледнел:

— Оскорблять себя я никому не позволю, даже старшему по званию!

— Что, своих позовешь?

— Каких своих? — не понял Мочалов.

— Ну как каких, — усмехнулся Гридин, — тех, кто так же, как и ты, пришел на нашу землю грабить и убивать.

— Так вы что, считаете, что я шпион? — еще больше бледнея, спросил Мочалов. Только сейчас до его сознания стал доходить смысл слов красноармейцев, задержавших его, и их командира. А тот резко сказал:

— Ладно выкобеливаться! Надеюсь, объяснять не стоит, что с вами няньчиться в военное время не будем. Поэтому предлагаю немедленно рассказывать правду. Меня интересует: кто вы, где и каким образом пересекли границу? Ваши цели и задачи?

— Товарищ майор, — как-то спокойно и даже устало заговорил Мочалов, — давайте разберемся по порядку. Рассудите сами, если я враг, то какой смысл мне ходить в гражданской одежде, ведь в расположении любой воинской части на меня обратят внимание. Запросите Минск, там наш отдел кадров. И вам сразу же скажут, кто я.

Затем Мочалов рассказал майору, как он оказался в этих местах.

Гридин пригласил начальника штаба и сказал ему что-то вполголоса... Капитан предложил Мочалову следовать за ним. Они зашли в его палатку. Оказалось, что начальник штаба неплохо знал Минск, так как раньше служил там. И сейчас он подверг Мочалова настоящему экзамену по знанию города. Ответами остался доволен, но приказал держать Мочалова до утра под стражей. При этом извиняющимся голосом сказал:

— Потерпите, товарищ старший лейтенант, до утра. Сами понимаете, время военное и словам нельзя верить.

А на следующий день батальон был поднят по тревоге и направился к западной границе. Задержанного Мочалова было решено сдать в первое же отделение милиции.

Под вечер батальон остановился на привал. Начальник штаба собрал всех командиров, чтобы обсудить дальнейший маршрут движения батальона. В это время неожиданно налетели фашистские самолеты. Первые же бомбы упали возле того места, где было совещание. Погибли начальник штаба, все командиры рот, несколько других командиров.

Командира батальона спасло лишь то, что он с утра поехал в рядом расположенное село, чтобы связаться по проводной связи с командованием полка. Но телефон молчал. Телефонистка, молодая девушка, со слезами на глазах пояснила, что связь прервалась двадцать первого июня вечером.

— Выяснили, в чем дело? — спросил Гридин.

— Кто-то столбы поспиливал и провода порубил.

«Диверсанты действуют, — понял Гридин, — надо будет внимательно разобраться с этим милиционером».

Когда он подъезжал на мотоцикле к тому месту, где расположился на отдых батальон, то увидел в небе больше десятка самолетов. И тут же у него на глазах вспыхнула красная сигнальная ракета, которая была выстрелена кем-то из леса, недалеко от стоянки батальона, и, описав дугу, упала там, где по предположению майора сейчас находилось управление батальоном. «Приеду и взгрею как следует шутников, — подумал Гридин. — Нашли время развлекаться».

Но тут же начался налет. А когда Гридин добрался к своим и увидел, что натворили немецкие самолеты, то о ракете забыл. Картина была страшной. Смерть начальника штаба, многих командиров и бойцов, уничтоженная техника, которой и так еще не полностью сформированный батальон был укомплектован только наполовину, потрясли майора. Он бледный стоял у опушки леса и растерянно смотрел на то, что осталось от батальона.

Подошел Мочалов. Его охранника убило осколком бомбы, а ему удалось укрыться в глубокой воронке, где он, уткнувшись лицом в еще не остывшую землю, пролежал до конца бомбардировки.

Петр обратился к Гридину:

— Товарищ майор, я видел, как с чердака вон того дома, видите, — он самый ближний к нам — ракета взвилась. И сразу же бомбежка началась. Уверен, что кто-то указал самолетам цель.

Гридин вспомнил ту ракету, посмотрел недоверчиво на Мочалова, но, очевидно, начальник штаба успел уже доложить ему, что, по его мнению, Мочалов никакой не диверсант, потому что махнул рукой и приказал:

— Возьмите красноармейцев и проверьте эту деревушку. — Майор повернулся к стоявшему метрах в трех от него лейтенанту: — Лейтенант Вороненко, дайте старшему лейтенанту трех бойцов и два мотоцикла.

Через несколько минут мотоциклы лихо подкатили к дому, на который указывал Мочалов. Петр первым заскочил в дом. В большой комнате сидела старушка и смотрела на вошедших.

— Здравствуйте, — сказал Мочалов и, не ожидая, пока старушка ответит, спросил: — Бабушка, у вас в доме кто-нибудь из посторонних есть?

Старушка довольно быстро и ясно ответила:

— Сейчас уже никого нет, а вот когда тут самолеты летали, то был один солдатик, но он ушел.

— А что за солдатик?

— А кто знает? Приехал он на мотоцикле еще в обед, покормила я его, и остался он отдохнуть перед дальней дорогой.

— А где он во время бомбежки был?

— Чего-чего? — не поняла старуха.

— Ну, когда самолеты налетели и бомбы начали бросать?

— А, — догадалась старушка, — я не знаю, потому что он мне сказал в склеп сховаться, так как скоро стрелять начнут. Ну вот я и сховалась, а он в доме или во дворе оставался, я даже не видела.

— Когда он уехал?

— Как улетели самолеты, я вышла из склепа, смотрю, а он с мотоциклеткой возится, никак завести мотор не может. Так и не завел. Руками и потолкал к лесу.

— А в какую сторону?

— А вот по этой дорожке, — и старушка рукой показала через окно, в какую сторону ушел ее недавний гость.

Мочалов быстро вышел на улицу, сел на заднее сиденье мотоцикла и показал водителю рукой направление. Вскоре они углубились в лес. Дорога была ровной, и ехали они довольно быстро.

Километра через полтора, за поворотом, они увидели человека, возившегося у мотоцикла. Подъехали и стали с двух сторон. Это был лейтенант Красной Армии с черными петлицами инженерных войск. Очевидно, он так увлекся запуском двигателя, что даже не услышал шума приближающихся мотоциклов. Теперь он стоял выпрямившись и смотрел на подъехавших людей. Лицо его оставалось спокойным, но глаза... глаза его сказали Мочалову все. Бегающие, беспокойные, с затаенным чувством страха — такие глаза старший лейтенант видел у преступников. Спокойно потребовал документы. Лейтенант полез в карман и в этот момент неожиданно сильно толкнул Мочалова в грудь и бросился к кустам. Но красноармейцы были начеку. Один из них по-борцовски бросился лейтенанту в ноги, и тот упал. На нем сразу же оказалось двое красноармейцев. Связали руки и посадили в коляску одного из мотоциклов. Вскоре прибыли в расположение батальона, а через полчаса стало ясно, что лейтенант — переодетый диверсант. При нем обнаружили, кроме оружия, ракетницу и запас ракет.

После этого случая майор Гридин окончательно поверил Мочалову. Долго расспрашивал его, где служил до милиции, а затем неожиданно предложил:

— Давай, старший лейтенант, принимай роту. Включим тебя в список личного состава, ну а все другие документы оформим позже. — Увидев на лице Мочалова смущение, сказал: — Война, Мочалов, война! Посмотри, как она меняет наши планы. — И рукой показал вокруг себя. Красноармейцы относили убитых к опушке, недалеко от которой копали братскую могилу, боевая техника превратилась в груду искареженного металла, была истерзана взрывами земля. Подумал-подумал Мочалов — и согласился. Решил, что с ближайшего почтового отделения пошлет домой письмо и все объяснит.

Принял роту. Правда, после того налета и других боев, в которых участвовал батальон, она по численности вскоре стала равняться взводу. Но в то время остатки армий, многих корпусов, дивизий и полков, словно ручейки, стремившиеся к реке, отбиваясь от превосходящих сил противника, с тяжелыми боями прорывались на восток, чтобы там снова стать полноправными боевыми единицами и бить врага.

Мочалов беспокойно заворочался на своей лесной постели. Нужно спать. Завтра снова изнуряющий марш, и силы надо беречь. Закрыл глаза и приказал себе: «Спать! Спать! Спать!»

8

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Жестокая, снежная, морозная выдалась первая военная зима. Жутко было в городе. Ветер раскачивал на столбах трупы повешенных. Продуктов почти не оставалось. Каждая семья жила в страхе, что вот-вот в дом ворвутся незваные гости. Многих людей подстерегал насильственный угон на каторжные работы в Германию.

Чем больше осмысливал Володя происходящие события, чем внимательней присматривался к людям, тем сильнее охватывало его желание бороться против ненавистных оккупантов. Он только искал удобный случай, чтобы вызвать отца на серьезный разговор. Именно в таком разговоре он теперь нуждался как никогда. «Надо убедить батю, — рассуждал Володя, — что детство мое кончилось. Сейчас наступило суровое время, и каждый наш человек что-то должен делать для Родины. Разве нельзя мне доверить какое-то дело?»

Но вот случай представился, и, надо сказать, совершенно неожиданно. Был морозный вечер. Мать собрала кое-каких дровишек, попробовала растопить голландку. Спохватилась — нет спичек.

— Сынок! Поищи в отцовском пальто.

Володя вышел в прихожую. Там висел добротный кожаный реглан, которым Михаил Иванович очень гордился: незадолго до войны эту вещь в торжественной обстановке вручили ему за отличную работу в типографии. Владимир сунул руку в карман кожанки — там какая-то бумага. Достал ее вместе с коробкой спичек, развернул — листовка. Отдал матери спички, а сам ушел в другую комнату читать. В листовке сообщалось о поражении вражеских войск под Москвой. «Так вот почему весело отцу! Дали наши жару фашистам», — промелькнуло в мыслях Владимира.

О том, что отец причастен к выпуску листовки, Владимир нисколько не сомневался: отпечатана типографским способом. Прочитанное так взволновало парня, что ему захотелось хоть как-нибудь досадить фашистам. Но что он мог предпринять? Ведь, если говорить откровенно, ему даже потрогать настоящее оружие не приходилось. Рогатка, разумеется, не в счет. Однако именно о ней почему-то вспомнил в этот момент Владимир.

Он пошел в свою комнату. В старом картонном ящике под разными безделушками лежали рогатки, «боеприпасы», то есть, тщательно подобранные камешки, примерно одного калибра. Все было припрятано подальше от родительских глаз.

Взяв рогатку и десятка два камешков, Володя выскочил на улицу. Свирепствовал мороз. Легкое осеннее пальтишко, как говорят «на рыбьем меху», не спасало Володю от холода. Согревала одна-единственная мысль: вот-вот он устроит немчуре «развеселую потеху».

Трудно судить, что преобладало в столь легкомысленной затее — беспечность или простодушие, наивность или просто мальчишеское озорство. Скорее всего все вместе взятое. Володя решил добраться до двух больших каменных домов по Логойскому тракту, где теперь обосновались «новые хозяева». В это позднее время можно было незаметно пробраться к намеченной цели.

Володя тенью проскальзывал через проходные дворы, проваливаясь по пояс в сугробы, преодолевая развалины, стрелой пролетал через пустынные улицы. Наконец достиг цели. Окна домов, обнесенных рядами колючей проволоки, тщательно затемнялись. Строго соблюдалась светомаскировка. Прохаживались часовые.

Володя забрался в полуразваленную коробку бывшего административного здания. По остаткам лестницы поднялся повыше — к чуть видневшемуся в стене провалу. Отсюда просматривался один из нужных домов. Достал рогатку и камешек, натянул тугую резину, прицелился по первому окну на уровне второго этажа и пальнул. Однако звон стекла не послышался. Будь это днем, Володя наверняка пустил бы камень точно в цель. А сейчас, ночью, он мог полагаться только на чутье и опыт стрелка. Что-что, а уж рогатка в его руках когда-то действовала безотказно. Он снова старательно прицелился, беря чуть выше окна. Зазвенело стекло. Володя тут же открыл «огонь» по второму, третьему, четвертому окнам. В доме послышались крики, началась беготня. Стали беспорядочно стрелять из окон второго этажа. На улицу выскочили несколько полураздетых фашистов. Володя в этот момент скатился вниз по лестнице, бегом бросился к разрушенным корпусам политехнического института.

Домой «налетчик» добрался только где-то за полночь. А там тоже переполох: никто глаз не сомкнул, мать в слезах. Отец строго спросил:

— Ты где пропадал, стервец?

Володя смело посмотрел ему в глаза и твердо сказал:

— Папа, я хочу тебе помогать.

— Как помогать? В чем? — удивился Михаил Иванович.

Как-то сразу повзрослевший сын дотронулся до руки отца:

— Не надо, папа. Не сердись. Я ведь не маленький. Все хорошо вижу и понимаю. Ты сражаешься с фашистами. Возьми и меня.

Громко всхлипнула мать. Немного растерянный отец повел сына в другую комнату.

— Потерпи, сынок, наступит и твой черед. Найдется и для тебя дело. А пока этого не говори никому, даже друзьям.

— Не волнуйся. Не подведу... Только дай мне работу.

Долго в ту ночь на равных, как и положено взрослым людям, говорили между собой отец и сын...

9

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Татьяна поправила лучину, которая тускло освещала небольшую комнату с закопченным у печи дощатым потолком, и, осторожно ступая, словно боясь разбудить спавших за цветной занавеской на широкой деревянной кровати детей, вернулась на прежнее место — скрипучий старый топчан. Задумавшись смотрела на спицы и клубок ниток. Затем взяла в руки спицы, но вязать не стала, продолжая сидеть и слушать, как за окном завывает вьюга.

Уже прошло более полгода, как она живет в постоянном томительном ожидании. Она верила, что муж жив и воюет на фронте, понимала, что оттуда невозможно дать весточку о себе. Но сердце не хотело мириться с этой неизвестностью.

Теперь ей казались наивными мысли о том, что немцы ничего ей плохого не сделают, что она может быть за себя и детей спокойной. Все эти надежды были сразу же перечеркнуты, когда осенью немцы схватили одиннадцать жителей их деревни и прямо на окраине расстреляли. Эта бессмысленная и зверская расправа над ни в чем не повинными людьми потрясла всех, а учительница Татьяна Андреевна Мочалова навсегда отбросила мысль, что немцам не до нее. С тех пор в ее жизнь вошли постоянная тревога, страх за детей и за себя.

Довоенная жизнь теперь казалась такой спокойной и счастливой, что Татьяна только тогда и отдыхала душой, когда вспоминала ее.

Вот и теперь вспомнилось, как оканчивала педагогическое училище и попросилась, чтобы ее направили работать в родную деревню. Училась в училище Таня хорошо, и ей советовали поступать в институт. Татьяна Андреевна чуть улыбнулась, вспомнив, как ее позвала к себе секретарь училища, уже немолодая, но тщательно следившая за своей внешностью женщина.

Когда она узнала, что у Тани, кроме бабушки, никого нет, стала уговаривать ее не ехать в деревню. «Посмотрите на себя, — говорила она в доверительной беседе, — вы же красавица! С вашей внешностью и способностями можно достичь многого...»

Но Татьяна привыкла к своей деревне, к людям, чувствовала себя обязанной перед колхозниками, чьи дети нуждались в образовании. Настояла на своем, и вот она дома. Жить стала у бабушки. Школа находилась в другой деревне, и каждый день приходилось ходить туда за два километра. Но такое расстояние для молодой девушки ничего не значило. Прошло два года. Татьяна работала с наслаждением. Дети учились охотно, ловили каждое ее слово. Свою учительницу они очень любили и, бывало, целой гурьбой провожали до самого дома.

Нельзя сказать, что Таня жила только одной школой, ее заботами и потребностями. Она видела, с каким интересом посматривали на нее местные ребята, но вида не подавала: как-никак — учительница и должна вести себя строго и степенно. Ей было приятно чувствовать внимание к себе не только молодых, но и пожилых людей, которые любили и уважали ее.

Потом появился Петр, и она сразу поняла, что это со судьба.

Татьяна Андреевна грустно улыбнулась, вспомнив свою свадьбу. И у нее, и у Петра заработанных денег еле хватало на то, чтобы сводить концы с концами, но они не хотели обращаться за помощью. И поэтому решили регистрировать брак в Минске, сказав знакомым, что свадьбу будут играть в городе, у матери Петра.

У Петра действительно жила в Минске мать. Татьяна Андреевна вспомнила, как она и Петр сразу же после загса пришли к ней. Свекровь плакала, что она ничем не может помочь молодым. Она накормила Таню и Петра картофельным пюре, а с собой дала два кусочка хлеба с маслом. Они съели эти бутерброды в сквере, недалеко от железнодорожного вокзала, и поехали к себе в деревню.

Скоро райком партии направил Петра на работу в милицию, и они переехали в небольшой поселок, где им выделили небольшую комнатушку. Но Таня не бросала работу в школе. Правда, теперь ее путь до места работы увеличился в три раза.

Сначала Петр переехал один, добыл кое-какую мебель, утварь, а затем приехала к нему Таня.

Прожили они в поселке меньше года. Петр стал работать участковым уполномоченным, и они построили дом в деревне, где жила Танина бабушка. Все у них складывалось хорошо. Жили душа в душу. Росли дети. Дочь Юля пошла в мать. Такие же огромные голубые глаза, светлое чистое лицо и длинные русые волосы. Сын был похож на отца. Крупные черты лица, спокойный, рассудительный голос, настойчивость и уверенность в себе. Даже в детских играх проявлялись эти черты. Он всегда казался старше своих лет.

В тридцать девятом году умерла бабушка. Ее похоронили здесь же, на краю деревни, на маленьком заросшем кладбище, где лежали и родители Тани.

Петру не раз предлагали работу в райцентре, но он так привязался к этому краю, деревне, что ни за что не хотел уезжать, и не было человека, который смог бы убедить его сменить место жительства...

В комнате стало почти темно, лучина догорала. Татьяна Андреевна поднялась с топчана, приготовила постель, подошла к лучине и задула ее. Легла, но мысли о былом не покинули ее. Она закинула за голову руки, как это делал Петр, когда лежал в постели.

От воспоминаний о Петре стало мучительно больно, сон не шел. Перед Татьяной встала во всей своей жестокой обнаженности реальность. Вот уже месяц, как у них в деревне расквартировалась немецкая часть. Немцы выгнали ее с детьми из дома, и первые дни они жили в склепе. И неизвестно чем бы все это кончилось, если бы не соседка Марфа Степановна, которая жила в старой низкой развалюхе и поэтому немцы не позарились на ее дом. Она-то и приютила Мочаловых. Но это еще полбеды. Сердце Татьяны Андреевны тревожили слухи о казнях жен и детей тех, кто работал в советско-партийных органах, служил в Красной Армии или НКВД. Да и местный полицай все пристальнее присматривался к Мочаловой, все более угрожающими и откровенно издевательскими были его намеки по ее адресу.

«Боже мой, что делать? Где найти силы, чтобы выжить, вытерпеть все это? Петя, милый, где ты? Чует ли твое сердце, какая опасность нависла над твоими детьми и женой?»

Татьяна Андреевна успокоилась и постепенно начала засыпать. Вдруг послышалось какое-то царапанье, показалось, что кто-то чем-то металлическим скреб по стеклу. Татьяна тихонько встала и осторожно подошла к окну, но оно было замерзшим, и она ничего не увидела. В этот момент снова кто-то стал царапаться.

«Значит, не приснилось. Но кто это ночью пришел к нам? — И вдруг ее сердце обожгла мысль: — Может, Петя? Но он же не знает, что мы здесь».

Таня тихонько позвала хозяйку. Та быстро спустилась с печки, натянула на ноги старые валенки и остановилась рядом с Таней, прислушиваясь.

Стук снова повторился, и Марфа Степановна решительно направилась к дверям.

— Может, лучину зажечь? — спросила Татьяна Андреевна.

— Нет, не надо. Если это свой, то свет в окне будет ни к чему.

Они вдвоем вышли в сени, и хозяйка тихо спросила:

— Кто там?

— Мама, это я, Антон, открой!

— Сыночек, — голос у Марфы Степановны задрожал, и она начала лихорадочно шарить руками по дверям, открывая запоры.

— Сыночек, Антон, родненький ты мой! — приговаривала она.

Дверь открылась, возле нее темнела человеческая фигура.

— Свет не зажигай, мама!

— Хорошо, сынок, хорошо! Проходи в дом.

— Антон, давай руку, я проведу, а то споткнешься в темноте, — предложила Татьяна Андреевна и нащупала его руку. Но парень отдернул руку, как от электрического разряда.

— Кто здесь?

— Не бойся, сынок, — успокоила хозяйка, закрывая дверь, — это Таня, учительница, жена нашего участкового милиционера Мочалова. Ее с детьми из дома выселили, вот и взяла к себе.

— Ясно, а то я испугался, думал, что кто-нибудь чужой. Здравствуйте, Татьяна Андреевна! — И теперь Антон сам нащупал в темноте руку Мочаловой. — Помогите мне пройти, а то действительно темно.

Они вошли в дом, и женщины молча начали завешивать чем попало окна.

Вскоре Марфа Степановна зажгла лучину и, взглянув на сына, всплеснула руками:

— А боже мой! Что же это с тобой случилось, хлопчик ты мой?

И действительно Антона, которого Татьяна видела год назад и выглядел он тогда крепким, жизнерадостным, здоровым парнем, сейчас было не узнать. Перед женщинами стоял исхудалый, со впалыми щеками, черным лицом, на котором только глаза светились каким-то неестественным, болезненным блеском, одетый в какое-то рванье, человек. Он устало опустился на лавку.

— Не удивляйтесь. Я в плену был, попробовал фашистского хлеба. Мне еще повезло по сравнению со многими. Когда везли нас на товарняке, оторвали в полу доски, и человек десять, а может, больше, сбежали. Правда, собраться всем вместе не удалось. Вот я уже почти месяц как сюда добираюсь. А у вас, смотрю, тоже немцы хозяйничают.

— Да тут их целая часть уже месяц квартирует, — пояснила Марфа Степановна и начала возиться у печи, — сейчас я тебя, сынок, накормлю.

— Мама, мне бы помыться да эти лохмотья сбросить. Их надо сразу же сжечь, чтобы заразы не набраться.

Пока Антон жадно ел все, что ему подносили, нагрелась в трех больших чугунах вода. Женщины вылили ее в жестяное корыто, и Антон остался в комнате один. Пока он мылся, Марфа Степановна достала из шкафа белье и начала готовить в свободной небольшой комнатке постель. Наконец вымытый и переодетый Антон подошел к матери. При тусклом свете лучины было видно, как болтается на нем одежда.

— Мама, я еле на ногах держусь. Сейчас лягу спать, а завтра поговорим, сожги только лохмотья.

— Ложись, сынок, ложись. Я сделаю все, как ты говоришь. Скажи только одно: о Лёне ты ничего не слыхал?

— Нет, мама, мы же с ним в разных частях служили.

Антон лег на кровать и мгновенно уснул. А женщины, взволнованные его неожиданным появлением, долго еще ворочались в постелях.

Антон проснулся лишь к вечеру следующего дня. Он сильно простыл: часто кашлял, температура была высокая.

Женщины, посоветовавшись, решили, что на улицу будут выходить редко. Детей вообще не выпустят.

Первые дни Антон сильно болел, но постепенно он начал отходить. Все реже его бил судорожный кашель. Забота и уход делали свое дело.

Прошла неделя. Антону стало гораздо лучше. За время болезни он успел рассказать о своих мучениях и об издевательствах гитлеровцев над военнопленными.

Марфа Степановна и Татьяна Андреевна, слушая рассказы парня, не скрывали слез. Томительная неизвестность о старшем сыне и беспокойство о Петре как бы породнили этих разных по возрасту женщин. Однажды, когда Антон уже совсем поправился, он сказал матери:

— Ты, мама, потихоньку начинай собирать меня в дорогу. Мне надо идти.

— В какую дорогу? Куда идти? — запричитала мать. — Никуда я тебя не пущу. Хватит, я намаялась без вас здесь, и сейчас хоть ты побудь со мной! Никуда я тебя не пущу, никуда! Слышишь!

Антон подошел к матери и обнял ее:

— Успокойся, мама. Пойми, я — солдат и мое место на фронте, где бьются с врагом тысячи таких, как я. И я обязан быть там и сражаться с гадами до тех пор, пока не освободим свою землю.

Он отошел от матери, стал у окна и тихо дрожащим от ярости голосом сказал:

— Если бы ты знала, мама, как они издеваются над нашими людьми. Ты даже не представляешь, что они вытворяют. Они хуже зверей! И не надо меня уговаривать, я живу сейчас только одним желанием — мстить фашистам, бить их днем и ночью, до тех пор, пока не перебьем!

В разговор вмешалась Татьяна Андреевна:

— Антон, а если тебе попытаться разыскать партизан?

— Партизан? — оживился парень. — А где их найдешь? Я бы с радостью пошел, от них, может быть, легче попасть на фронт.

Когда Марфа Степановна успокоилась и решила, что если уж уходить сыну из дома, то лучше в партизаны, все-таки будет ближе находиться к матери, стали думать, как найти партизан. Марфа Степановна стала навещать людей, родственники которых по их предположению ушли в лес, осторожно заводила с ними разговор о партизанах. Эти хождения кончились тем, что как-то глубокой ночью раздался осторожный стук в оконце.

В доме поднялся переполох: а вдруг немцы?

Антон схватил в охапку одежду, валенки и тихонько по лестнице залез на чердак. Марфа Степановна тревожно спросила через дверь:

— Кто там?

— Марфа, открой, свои!

Уточнять, кто стучится в такое позднее время, было бессмысленно. Открывать дверь, будь это немцы или на самом деле партизаны, все равно надо, и хозяйка, выждав, пока Антон затащит на чердак за собой лестницу, открыла дверь. В сени вошли трое. Резанул по глазам встревоженных женщин яркий луч карманного фонаря. Тот же голос чуть насмешливо спросил:

— Что, своих не узнаете?

«Так это же Михаил Иосифович, наш председатель колхоза», — узнала Мочалова. Она помнила их разговор перед самым уходом председателя в партизанский отряд, когда он советовал и ей уходить. Радостно сказала:

— Михаил Иосифович, вы? Проходите в дом.

У Марфы Степановны от переживания пропал голос, и разговаривала с гостями одна Татьяна Андреевна.

Пришедшие, видно, торопились и перешли к делу:

— Марфа Степановна, а что это ты нами интересоваться стала, что, дело какое есть?

Хозяйка уже пришла в себя и с готовностью ответила:

— Конечно, дело есть, Иосифович. Сын мой, Антон, объявился. А куда же ему как ни к вам подаваться? Поэтому и ходила по людям. Знала, что если не подскажут, где вас искать, то вам передадут. Видишь, не ошиблась.

— Вижу, вижу, ты всегда у нас сметливой была. Ну, а где же Антон?

— На чердаке. Сейчас позову.

Не прошло и пятнадцати минут, как гости вместе с Антоном шагали огородами к лесу. А у дома стояли пожилая и молодая женщины и плакали. У них впереди были долгие дни тревог, страха и надежд...

10

ЛЕЙТЕНАНТ АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК

У лейтенанта Купрейчика имелся свой отсчет военного времени. Он начался не с той минуты, когда он вместо свадебного стола стремился быстрее попасть к месту службы, и даже не с той памятной перестрелки с немецкими диверсантами, когда он был ранен, кстати, Алексей даже сейчас, вспоминая тот эпизод, относил его к обычной милицейской операции по ликвидации вооруженных преступников, и не с того времени, когда волею судьбы он совсем неожиданно для себя впервые надел форму командира Красной Армии. Для него война по-настоящему началась с того момента, когда полк, в который Купрейчик был зачислен, попал под налет фашистских самолетов.

До этого у него представление о действиях войскового подразделения было связано с четкостью, упорством, хладнокровием даже перед лицом смерти.

И когда он, стоя рядом со своим командиром майором Мироновым, увидел, как в ярко-голубом небе не спеша и плавно разворачивались немецкие самолеты, им овладело любопытство. Он, конечно, понимал, что сейчас эти самолеты принесут смерть многим красноармейцам и командирам, но все это будет в справедливом бою, где обе стороны будут нести потери.

Но все получилось совершенно иначе. Три или четыре самолета отделились от группы и начали бомбить спешно готовившихся к бою зенитчиков. А остальные один за другим атаковали колонны полка. Первый бомбардировщик с пронзительным воем стремительно пошел вниз. Купрейчику показалось, что самолет падает прямо на него, но он почему-то продолжал стоять, словно не веря, что вот этот растущий прямо на глазах самолет, в чьем призрачном решетчато округлом носу он четко увидел две головы в темных шлемофонах, может убить его... От брюха самолета оторвались несколько черных капель. Это же бомбы!.. А самолет, будто присев, круто начал уходить ввысь. А к земле продолжал нестись раздирающий слух и душу нестерпимый вой. Это так же, как и самолеты, выли бомбы. И неизвестно, чем кончилось бы для Купрейчика это созерцание приближающейся к земле смерти, если бы не майор Миронов, который сбил Алексея с ног:

— Ложись, дурак, это же бомбы!

Только Алексей упал на теплую траву, как невдалеке вздыбилась земля и страшный грохот ударил по ушам. Но этот первый удар не испугал лейтенанта. Он даже успел обидеться на майора за столь нелестный эпитет и грубое обращение с ним. Он посмотрел на небо и увидел, что вдогонку за уже упавшими бомбами падают еще и еще. Вокруг загрохотало с такой ужасающей силой, и Алексей почувствовал, что он проваливается в какую-то бездну. Противный, высокий, постоянно повторяющийся визг самолетов и бомб, страшной силы взрывы, запах горелого, земляные тучи, висевшие вверху и стоявшие по сторонам, сеяли среди людей панику и страх. Алексею тоже захотелось вскочить на ноги и бежать, что-то кричать. Он даже попытался приподняться, но сильный порыв горячего воздуха отшвырнул его ближе к деревьям. Он оказался в небольшой яме и увидел над собой листву — это упали срубленные осколками ветви.

Алексею показалось, что эти тоненькие ветви могут спасти его, уберечь от страшных разрывов бомб, и он потянул их на себя, стараясь укрыть ими голову и тело. Трудно сказать, сколько продолжался налет. Когда неожиданно прекратились вой и свист, Алексей осторожно встал. Вокруг него стояли черные от копоти и земли деревья, многие были без листвы и ветвей.

Купрейчик стал чистить одежду. Сейчас трудно было узнать ту новенькую, с хрустящей портупеей форму, в которую он был одет с утра. Потом он посмотрел на поле, где недавно шли полковые колонны.

Многое пришлось испытать после того дня лейтенанту, но то, что он увидел в тот памятный день, запомнил навсегда.

На сколько хватало глаз чернели дымившиеся остатки техники, между металлическими ребрами кое-где метались языки пламени. Стоял терпкий, сладковато-противный запах тола, жженного металла, и такая была тишина вокруг, что даже в ушах заломило. «Неужели все погибли, неужели никого не осталось в живых?» — думал Алексей, оглядываясь. Но вот из леса стали появляться люди. По одному, по два, маленькими группами. Где-то недалеко зарокотал двигатель автомашины, а еще через минуту лейтенант увидел, как от черных деревьев отделились две сорокапятимиллиметровые пушки. Послышались чьи-то команды, людей становилось все больше и больше. Одни из них начали отыскивать и помогать раненым, другие — относить к опушке леса убитых, третьи — возиться с техникой.

К Купрейчику подбежал молоденький красноармеец:

— Товарищ лейтенант, я спрятал в лесу грузовик со снарядами, но в том месте низина, и машина забуксовала. Прикажите оказать помощь.

«Наверное, шум мотора этого грузовика только что слышал, — подумал Купрейчик, — а почему он ко мне обращается? А, он обратился к первому попавшемуся командиру».

Мысли текли как-то вяло, и Купрейчик с трудом заставил себя действовать. Остановил проходившую мимо группу бойцов и приказал им вытащить забуксовавшую машину. Затем начал искать командование полка.

К счастью, командир полка и многие офицеры штаба не пострадали. Срочно начали проводить перегруппировку полка и к вечеру тронулись в путь.

Вот с того дня и начал молодой лейтенант Красной Армии Алексей Купрейчик отсчет своего военного времени.

Были бои, не раз дрался он с немцами плечом к плечу со своими товарищами. И в окружении познал всю тяжесть унизительного отступления. В пути они потеряли друзей и товарищей, но их ряды пополнялись новыми, отбиваясь от врага, прорывая кольца блокады, стремились они на восток, к передовой.

Остатки полка наконец с боем прорвались чуть южнее реки Шоши и вышли в расположение 16-й армии.

Это было тяжелейшее время. Гитлеровские войска рвались к Москве.

Все годные по состоянию здоровья красноармейцы и командиры, вышедшие из окружения, вливались в части, занявшие оборону в районе Клина. «Окруженцы» сражались стойко, словно хотели наверстать упущенное.

Купрейчик был назначен командиром взвода. Начались тяжелые кровопролитные и изнурительные бои.

Здесь же под Москвой Купрейчик увидел на глазах своих товарищей первые слезы радости.

В ходе контрнаступления, начатого 6 декабря 1941 года, немецко-фашистским армиям впервые было нанесено сокрушительное поражение. Более одиннадцати тысяч населенных пунктов, в том числе свыше шестидесяти городов, радостно встречали Красную Армию. Московская и Тульская области были полностью освобождены от захватчиков. О них теперь напоминали лишь только сгоревшие танки и автомашины, разбитые пушки. Весь этот теперь уже металлолом так же, как и тысячи вражеских трупов, постепенно заметало снегом.

Наши войска приостановили движение и теперь поглубже закапывались в землю, чтобы перейти к обороне и пополнить сильно порядевшие ряды дивизий, полков и батальонов.

Во взводе, которым командовал Купрейчик, осталось только четырнадцать человек, и когда его вызвали к комбату, он решил, что речь пойдет о пополнении.

Но его почему-то откомандировали в резерв армии.

Оказалось, что кто-то из кадровиков в поисках нужных кандидатур, перебирая личные дела командиров, обратил внимание, что еще в первые дни войны лейтенант находился в штатах полковой разведки, а до войны был оперативным работником уголовного розыска, и сразу же доложил об этом начальству.

Купрейчику предложили остаться в дивизионной разведке, но лейтенант упрямо настаивал о направлении его только на передовую. И когда полковник, к которому привели для беседы Купрейчика, спросил, почему он рвется туда, лейтенант ответил:

— Товарищ полковник, у меня жена медсестра и наверняка на передовой. Прошу вас не отказать в моей просьбе!

Полковник понял Алексея. Он был направлен в другой полк.

К новому месту службы Купрейчик ехал поездом.

Промерзший и насквозь продуваемый студеным ветром вагон сильно болтало, ехавшие вместе с ним красноармейцы закрывали дверь, но она после очередного толчка снова открывалась, и в вагон врывалась вьюга.

Воспоминания о Надежде разбередили душу Алексея. И здесь, в этом качающемся холодном вагоне, стараясь поплотнее закутаться в шинель, он не переставая думал о ней: «Где она? Жива ли?» Алексей, после выхода через линию фронта, уже дважды обращался в соответствующие инстанции с просьбой сообщить адрес жены. Но ответов еще не получил. От этого его тревога была еще сильнее.

Неожиданно поезд замедлил ход, лязгнул буферами и стал. Красноармейцы открыли дверь, и по их голосам Купрейчик понял, что это станция. Сидевший недалеко от него младший лейтенант встал, растер затекшие ноги, достал из вещмешка котелок и сказал:

— Товарищ лейтенант, я хочу попытаться кипятку раздобыть, давайте котелок и вам принесу, если найду, конечно.

— Спасибо. Я сам пройдусь, заодно и разомнусь.

Прихватив котелок, Купрейчик тяжело спрыгнул на землю и поспешил к разбитому зданию вокзала. Но кипятку на станции не оказалось. Об этом лейтенант догадался, видя, как к стоявшему на другой колее поезду возвращаются с пустой посудой раненые и медицинский персонал.

«Значит, фронт близко, если даже кипятку нет, — решил лейтенант и посочувствовал красноармейцу с перевязанными головой и рукой, который с пустым котелком медленно шел к санитарному поезду, — бедняга, даже горячей воды не смог достать».

Прозвучала команда: «По вагонам!» Это готовился к отправке эшелон, в котором ехал Алексей, и он спешно направился к своему вагону. И вдруг, Алексею показалось, что под его ногами закачалась земля. Прямо на него в солдатской шинели, с белой косынкой на голове шла... Надя. Алексей не поверил глазам, хотел ущипнуть себя — не сон ли это. Но вот девушка приостановилась, увидела его и, раскинув руки как крылья, бросилась к нему:

— Лешенька-а-а-а!

Она повисла у него на шее, и силы оставили ее.

Алексей подхватил жену под руки и, осыпая ее лицо поцелуями, словно задыхаясь, говорил:

— Надюша, родная, ты?

Даже сейчас, обнимая и целуя любимую, он не верил, что все это происходит наяву. Не сдерживая слез радости, Надя судорожно обнимала его за шею и говорила:

— Родной мой, как я извелась по тебе! Думала, может, убили где, может, ранили! Я ведь тебя с двадцать третьего июня ищу!

Купрейчика кто-то тронул за рукав шинели:

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант!

Алексей оглянулся. Перед ним стоял красноармеец, на которого он с минуту назад сочувственно смотрел.

— Товарищ лейтенант! Ваш поезд уходит. Отставать вам никак нельзя, еще дезертирство припишут.

В глаза Алексею бросилось, что красноармеец пожилой с большими рыжими усами и заросшим лицом. Чтобы освободить руку и тронуть лейтенанта за рукав, он поставил котелок на землю. Алексей подумал почему-то: «Он кипяток, наверное, искал, чтобы побриться». И тут же раздался короткий гудок паровоза. Поезд медленно тронулся, и мимо потихоньку начали проплывать вагоны.

— Наденька, ты прости... мне пора!

А Надя еще крепче ухватилась за его шею. Она понимала умом, что ему надо бежать к поезду, который шел на фронт. Но сердце не могло позволить отпустить, разжать руки. Она только шептала:

— Как же так? Я же тебя только нашла, я же тебя долго искала! Как же так?

Алексей растерянно оглянулся: у кого бы попросить бумагу и карандаш, но увидел удаляющуюся спину красноармейца. Он тут же понял, что не успеет записать адрес.

Тогда он разжал руки жены и попросил:

— Наденька, говори свой адрес! Слышишь, говори свой адрес!

Но Надя притянула к себе его голову и стала целовать лицо.

Алексей со слезами на глазах оторвал ее руки от себя и умоляюще произнес:

— Надя, я уезжаю, очнись, скажи свой адрес!

Наконец она поняла, чего он требует, и назвала свой адрес, но смех и голоса красноармейцев, стоявших у дверей проезжавшего мимо вагона, заглушили ее слова. А задерживаться было нельзя. К ним приближался последний вагон. Алексей крикнул:

— Повтори, повтори адрес!

А сам протянул руки солдатам, которые, смеясь, подхватили его и втащили в вагон. Алексей сразу же потянулся к двери и через головы красноармейцев выглянул. Надя, прижав руки к груди, бежала вслед за уходящим поездом и что-то кричала. Алексей, не скрывая слез, сел и тупо уставился в угол.

К нему подошел уже немолодой капитан, присел рядом и спросил:

— Что, девушку знакомую встретил?

— Жену.

— Надо же... — покачал головой капитан, — на полустанке, которых тысячи... Что поделаешь, война. Держись, браток! Дай бог останетесь живы — встретитесь. Вы еще молодые, все впереди.

Он помолчал немного и, наверное, желая хоть как-то отвлечь Купрейчика, спросил:

— А где твои вещички?

— Что? — не понял Алексей.

— Я спрашиваю, где твое хозяйство, вещмешок и прочее?

— А... в вагоне, в шестом вагоне от хвоста.

Постепенно они разговорились. Капитан назвался Кузьмой Андреевичем. Каково же было удивление лейтенанта, когда капитан, задав ему несколько вопросов, вдруг вскочил на ноги:

— Слушай, лейтенант, хочешь, назову твою фамилию?

Алексей удивленно посмотрел на него и неопределенно пожал плечами. А капитан уверенно заявил:

— Ты Купрейчик, получил назначение на должность командира взвода разведки. Так я говорю?

— Так, — сказал Алексей и тоже вскочил на ноги, — а вы откуда знаете?

— Друг ты мой сердечный, я — маг и волшебник!

И увидев, как Купрейчик смущенно улыбается, сказал:

— Ладно, раскрою тебе секрет моего всезнайства. Я помощник начальника штаба полка по разведке. А ты как раз едешь к нам! Я тебя чуть-чуть не застал в кадрах, куда тебя вызывали. Мне сказали, что назначили к нам нового командира, фамилия его Купрейчик и он только что был здесь. Знаешь, я обежал все коридоры, каждого лейтенанта останавливал, но тебя так и не нашел. И вот, здрасьте, Купрейчика красноармейцы ко мне в вагон втаскивают. Так что, друг, ты теперь не удивляйся, что с женой в такой ситуации встретился. У тебя, наверное, судьба такая — с неожиданностями сталкиваться. И я не удивлюсь, если ты свою жену еще где-нибудь случайно встретишь, хотя повторяю, не называй такие встречи случайностью.

Знал бы в тот момент лейтенант Купрейчик, насколько верно ему предсказывает капитан судьбу и что действительно еще не раз он в самых неожиданных местах встретит Надю, то точно поверил бы, что тот маг и волшебник.

Алексей узнал, что фамилия капитана — Мухин, что он в полку давно и на законном основании относит себя к старожилам. Лейтенант спросил:

— А сейчас кто командует взводом?

— Пока никто, тебя ждем. Несколько дней назад бывший командир лейтенант Воробьев погиб при выполнении задания. Хороший был парень, с умом воевал, смелый.

— А какое задание он выполнял?

— Известное дело — в тыл ходил. Из восьми человек он один и погиб. — Капитан помолчал немного, очевидно, раздумывая, стоит ли портить настроение новенькому и рассказывать ему о печальном случае. Но решил, что будущему командиру надо знать все, и коротко начал рассказывать:

— Пошли они за языком, прошли линию фронта без шума, и язык им подвернулся что надо — офицер. Потащили его обратно, а когда уже немецкие окопы сзади остались и до своих — рукой подать, неожиданно немецкий пулеметчик очередь пустил и Воробьева наповал. Так глупо получилось, что даже вспоминать об этом обидно.

Капитан помолчал немного и продолжал:

— Ну, а язык оказался ценный. В связи с этим меня сегодня даже в штаб армии вызывали. Сказали, всех разведчиков, добывших языка, к медалям «За отвагу», а Воробьева к ордену представить.

«Значит, не специально из-за меня он ездил», — подумал Купрейчик и попросил Мухина рассказать о взводе, который ему предстояло принять.

— Ну что я тебе скажу? Ребята там подобрались что надо, смелые, как черти, и очень дружные. К тебе, конечно, на первых порах присматриваться будут, прицеливаться, как говорится. Решения принимать не спеши, подумай прежде. Щелканье каблуками у них не принято. Вообще-то разведчиков у нас любят, и относятся к ним с уважением.

Во время разговора мучительная душевная боль, которую ощущал Купрейчик после неожиданной встречи и расставания с Надей, притупилась, и неотложные дела заняли его мысли.

Уже стемнело, когда поезд начал сбавлять свой бег и вскоре остановился. Выгружались в полной темноте. Чувствовалось, что фронт близко. Купрейчик вместе с Мухиным чуть ли не бегом бросились к вагону, в котором лейтенант ехал раньше. Они беспокоились, что вдруг кто-нибудь из ехавших там людей, решив, что лейтенант отстал в пути, заберет его вещмешок. Но все обошлось, они взяли вещмешок и по разбитой проселочной дороге, в полной темноте, ежеминутно цепляясь и скользя ногами по бугоркам замерзшей грязи, двинулись в расположение полка.

Командир полка находился в добротном блиндаже. Внутри тоже все выглядело вполне прилично. Две керосиновые лампы давали достаточно света, а железная печка хорошо прогревала все помещение. Высокий, с впалыми щеками и беспокойными глазами майор, выслушав доклады пришедших, пригласил их присаживаться, но разговаривал с ними недолго. Оценивающе быстро осмотрел Купрейчика и сказал:

— Сейчас вас капитан Мухин отведет на отдых, ну а завтра принимайте взвод и за работу. Немцы уже двое суток на нашем участке ведут себя подозрительно тихо. Это-то нас и беспокоит.

Майор замолчал, и командиры поняли, что они могут идти. Они встали, козырнули и вышли. Их окутала непроглядная темень, но Мухин ориентировался хорошо, и минут через десять они входили в его блиндаж. Там находились еще три командира, как вскоре понял Купрейчик, все штабисты.

Познакомились, выпили по сто граммов, поужинали и сразу же легли спать. Ночь прошла спокойно. Купрейчик спал крепко и утром встал бодрым и хорошо отдохнувшим.

После завтрака Мухин повел Купрейчика представлять взводу. Идти было недалеко. Разведчики размещались в уютном блиндаже. Здесь все было сделано по-хозяйски и со вкусом, даже нары имелись. Алексею на такой постели уже давно не приходилось спать, и, может, поэтому его взгляд дольше, чем нужно было, задержался на нарах.

Рыжеусый, крепко сложенный сержант воспринял это по-своему. Он подошел к постели и, что-то хмыкнув под нос, пригладил рукой одеяло, стащил с него серое полотенце и повесил над кроватью на гвоздик.

Купрейчику стало неловко, и он простодушно сказал:

— Я не к тому, товарищ сержант. Просто мне еще не доводилось видеть за время войны на передовой такой комфорт.

На лицах многих появились улыбки. Мухин предложил всем садиться и только после этого представил нового командира взвода:

— Знакомьтесь, лейтенант Купрейчик Алексей Васильевич. Воюет с первых дней войны. Командовал взводом.

— В тылу бывал? — спросил молодой улыбающийся красноармеец.

Алексей ответил сам:

— И в своем и в немецком бывал. В немецком — долго, когда вместе с товарищами прорывался к своим. В нашем тылу был целый день, а именно вчера, когда вызывали для назначения к вам.

Мухин помнил приказ командира полка о том, чтобы Купрейчик брался за работу сразу же. Поэтому он вручил лейтенанту карту местности, где действовал полк, и предложил сделать рекогносцировку.

Чем ближе они подходили к передовой, тем чаще попадались воронки: большие и малые, наполовину занесенные снегом и недавно образовавшиеся, чернеющие свежей, казалось, даже еще не замерзшей землей. Подошли к первой траншее. Аккуратно вырытая в полный профиль, еще не тронутая разрывами снарядов и мин.

«Запасная линия», — догадался Купрейчик, оценивающе осматривая ее. Траншея была недоделана: в случае отхода к ней красноармейцы будут укреплять бруствер, рыть под него норы, чтобы во время артобстрела или бомбежки прятаться в них, маленькие выемки для гранат и бутылок с зажигательной смесью, ступени, на которые можно опереться, когда надо будет выскакивать из окопов для атаки.

Мухин шел впереди, даже будучи в белом маскхалате, низко пригибался к земле. «Ясно, — подумал Купрейчик, — значит, немцы недалеко». И придирчиво осмотрел маскхалат, который только что вручили ему разведчики: не видно ли из-под него демаскирующей одежды.

В следующую траншею они спрыгнули.

— Дальше нельзя, — пояснил капитан, — там нейтралка.

К ним подошел пожилой лейтенант, не козыряя представился:

— Командир второго взвода лейтенант Орешко.

Мухин повернулся к нему и сказал:

— Это я к тебе нового командира взвода разведки привел, познакомьтесь, ведь придется взаимодействовать.

Алексей первым протянул руку:

— Купрейчик.

— Ну вот, раз познакомились, — удовлетворенно проговорил Мухин, — то теперь покажи нам, Орешко, свое хозяйство, и мы к артиллеристам в гости направимся.

— Далеко до позиций противника? — поинтересовался Купрейчик.

— Двести пятьдесят шесть метров, четырнадцать с половиной сантиметров.

— Вот это точность, — присвистнул Купрейчик и добавил: — Было бы неплохо, чтобы вы и миллиметры учли.

Лицо командира взвода было усталым и уже давно не видело бритвы.

Купрейчику стало неудобно перед лейтенантом за свои слова. Стараясь как-то замять неловкость, участливо проговорил:

— Когда я покидал свой взвод, в нем оставалось четырнадцать человек. Сколько у вас?

— Одиннадцать.

Этим было сказано все, и Купрейчик еще раз с уважением посмотрел в глаза лейтенанту.

Алексей повернулся к Мухину:

— Отсюда будем изучать позицию противника?

— Нет. Здесь каждый выступ у немцев пристрелян. Стоит только голову высунуть, как сразу же сквозняк в ней будет, а куда ты с дыркой в башке годишься? Я привел тебя сюда, чтобы ты с нашими позициями познакомился, а с немецкими буду тебя знакомить вон с тех высот.

Купрейчик оглянулся и увидел метрах в трехстах небольшие холмы. Капитан пояснил:

— Там находится НП наших артиллеристов, и, при хорошей видимости, немецкие позиции — как на ладони.

В обед Орешко пригласил их к себе.

По изрытой снарядами змеевидной траншее они подошли то ли к блиндажу, то ли к землянке. У входа вместо дверей висела плащ-палатка. Они откинули ее и вошли. В нос сразу же ударил запах наваристых щей. У стен сидели шестеро красноармейцев и обедали. Сидевший у входа сержант, заметив входящих командиров, начал подыматься, но Мухин остановил его:

— Не тревожьтесь, сидите. Если не объедим, тоже подкрепимся вместе с вами.

Красноармейцы освободили им место, а пожилой солдат сказал:

— Нас объесть невозможно. Продовольственники еды принесли на полный взвод, а нас-то половина осталась.

После обеда Мухин повел Купрейчика на артиллерийский НП. Шли они не напрямик, а сначала тем же путем, что и утром, и когда небольшие высотки оказались слева, сделали круг и с тыла приблизились к цели. Движения здесь не было никакого.

Все понимали, что немцы денно и нощно наблюдают за удобной точкой в русском тылу, стараясь разгадать, что там может быть. Вскоре они оказались в окопе Т-образной формы. Слева у стереотрубы сидели трое: лейтенант и старший лейтенант склонились над картой, капитан смотрел в стереотрубу.

Мухин весело поздоровался:

— Привет, архангелы бога войны!

Все оторвались от своих дел и приветливо поздоровались. Капитан, пожимая руки пришедшим, сказал:

— Привет глазам и ушам пехоты и артиллерии тоже.

Мухин, прежде чем перейти к делу, спросил:

— А что это вы, братцы, без охраны сидите? Ну еще можно понять, почему впереди охранение не выставили, там вас наши позиции прикрывают, но с тыла... Дай бы бог нам вот с новым командиром разведки такой НП у немцев нащупать, так уже к утру трех офицеров ихних доставили бы.

Артиллеристы молча переглянулись, и старший лейтенант, пригибаясь, ушел.

Через несколько минут он вернулся с красноармейцем. Тот был такого маленького роста, что винтовка, висевшая на плече, чуть-чуть не доставала прикладом до земли, шапка ему была большая, и когда он поднес руку к виску и доложил капитану: «Красноармеец Высоцкий по вашему приказанию прибыл», то шапка полностью закрыла ему глаза и из-под нее смешно выглядывал только нос.

Капитан-артиллерист строго спросил:

— Вы почему с поста ушли?

— Как ушел? — переспросил красноармеец и ловким движением руки водворил шапку туда, где ей и положено быть.

— Тогда как мимо вас могли пройти капитан и лейтенант?

Высоцкий быстро взглянул на Мухина и Купрейчика и опустил глаза.

— Я только на минутку, до ветру... оправиться отошел. Не мог же я прямо в окопе... ежели бы знал, что немец эти позиции, скажем, ночью захватит, так оно, конечно, можно было бы ему такую минягу подложить. — И его шапка как бы автоматически быстро опустилась на нос.

Старший лейтенант чуть заметно улыбнулся, но строго сказал:

— Не врите, Высоцкий! Вы же, как сурок, в окопе спали, или скажете, что неправда и это не вас я чуть ли не за шиворот тряс?

Красноармеец молчал и шапку поднимать повыше не торопился.

Капитан помолчал немного, а затем спокойно сказал:

— На первый раз я вас предупреждаю, но если еще хотя бы раз допустите подобное, то обижайтесь на себя. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан! Ясно! — весело ответил красноармеец.

— Идите на свой пост.

— Есть! — Красноармеец круто повернулся и чуть не упал, так занесло при этом его винтовку, но удержался и ушел.

Мухин спросил:

— Не возражаете, если и мы немножко понаблюдаем?

— Пожалуйста, можете и стереотрубу использовать, мы уже свое высмотрели.

Они забрали карту, отошли в другой конец окопа.

Мухин сначала предложил Купрейчику, осмотреть местность из стереотрубы и сказать, что он видит. Купрейчик делал это с удовольствием, и ему казалось, что он видел все. Но вот к стереотрубе подсел Мухин. Он наводил ее то на один, то на другой объект, и Купрейчик все больше и больше с удивлением убеждался, что многого он не заметил.

А Мухин не навязчиво, в доброжелательной форме учил лейтенанта наблюдать за противником. Вот он навел стереотрубу на какую-то точку и предложил:

— Глянь-ка сюда, что ты видишь?

Лейтенант долго и внимательно глядел в окуляры.

— Что-то я ничего интересного не вижу, — смущенно ответил он и посмотрел на капитана. Тот улыбнулся:

— Там пулеметная точка. Правда, она здорово замаскирована. Причем это новая точка, несколько дней назад ее там не было.

Купрейчик снова припал к окулярам. Постепенно он смог различить ствол пулемета, торчавший из-под чего-то белого, скорее всего маскхалата. «Здорово, гад, спрятался», — подумал он о немецком пулеметчике.

Мухин посоветовал:

— Ты одновременно изучай и проходы к позициям, запоминай, тебе же туда придется ходить.

О том, что ему действительно предстоит идти к врагу, Купрейчик раньше не задумывался, и напоминание Мухина встревожило его. «Смогу ли я? — начал сомневаться в себе лейтенант. — Пройти, а если надо, то приблизиться и схватить немца и при этом не сделать ни одного лишнего движения, гожусь ли я для этого?»

Алексею вдруг стало страшно, но не за себя, а за жизнь тех людей, которые у него в подчинении. Он откровенно пожалел, что не подумал об этом раньше и не отказался от назначения. А капитан Мухин словно понял, о чем думает лейтенант, и прервал его мысли:

— А вот здесь немцы, наверное, окоп для ночного дозора приготовили. Посмотри.

Купрейчик снова припал к окулярам, а Мухин продолжал пояснять:

— Видишь, снег уплотнен лопатой, ее форма, если присмотреться, хорошо видна. Они не рассчитывали, что мы будем обозревать их с помощью мощных оптических приборов. Присмотрись и ты увидишь канавки от винтовки или автомата. Кстати, к этой позиции и подход удобен, да и расположена она ближе всех других к нашей траншее.

Только к концу дня они покинули НП. Когда оказались ниже вершины высоты, на которой только что были, перестали пригибаться и пошли рядом. Капитан спокойно, по-товарищески сказал:

— Алексей, запомни одно правило: разведчики должны всегда, где бы они ни были, идти друг другу в затылок, след в след. Если первый напорется на минное поле, то погибнет только один. Если враг заметит, то сразит только первого.

— Ясно, — улыбнулся Купрейчик и, пропустив капитана вперед, пошел за ним, ступая по его следу.

В этот момент они увидели красноармейца Высоцкого, даже не его полностью, а только голову, торчавшую над окопом. Глаза у него были под шапкой. Купрейчик даже подумал, что красноармеец не видит их, так как шапка закрыла ему глаза, но вскоре обратил внимание, что шапка поворачивается чуть-чуть по ходу их движения.

Вскоре они пришли в блиндаж разведчиков. Мухин протянул руку:

— Ну, будь здоров. Устраивайся, отдыхай, а завтра всему взводу тренировку устроим.

После дня, проведенного в поле, блиндаж показался еще более уютным. Дощатые нары с душистым сеном, застланные плащ-палаткой, так и влекли к себе усталое и насквозь промерзшее тело. Разведчики при появлении командиров встали и сейчас продолжали стоять. Купрейчик сказал:

— А что вы стоите? Садитесь, продолжайте заниматься своими делами, только подскажите, где моя постель.

Старшина рукой показал на нары, расположенные ближе всех к железной печке:

— А вот она, товарищ лейтенант.

Купрейчик увидел на нарах свой вещмешок, и ему стало как-то неловко от того, что он сразу не заметил его.

Разведчики хоть и стали заниматься прежними делами: одни — чистить автоматы, четверо — забивать козла, двое — продолжать игру в шашки, остальные — кто чем, но напряженность осталась в блиндаже. Купрейчик чувствовал это и думал, что сейчас предпринять: лечь на манящую постель и уснуть или же поговорить с людьми, хоть немного познакомиться?

Он снял маскхалат, затем шинель и повесил их на вбитый у нар в стену гвоздь. Посидел немного и спросил у старшины:

— У вас список личного состава взвода есть?

— Конечно. — Старшина достал из общей тетради список и передал его лейтенанту.

В списке было двадцать фамилий. Лейтенант прочитал их и снова задумался: «С чего же начинать? Вызвать каждого по списку и требовать, чтобы он рассказывал о себе? Нет, это глупо».

Алексей понимал, что ему сейчас необходимо установить психологический контакт со своими подчиненными. Он подошел к шашистам и, выждав, пока окончится партия, предложил победителю — молодому красноармейцу:

— Попытайтесь и меня обыграть.

— А у вас какой разряд, товарищ лейтенант? — с готовностью расставляя шашки на доске, лукаво спросил он.

— А у вас все разрядники?

— Нет, конечно, но если у вас разряд, то я порекомендовал бы вам сыграть с нашим Степанычем. Он у нас специалист по игре с разрядниками и, я бы сказал, даже чемпионами.

В блиндаже раздался смех, и многие разведчики подошли к шашистам. Купрейчик хотел сесть на другой ящик, на котором недавно сидел проигравший, но его будущий противник поднялся с нар и предложил:

— Садитесь, товарищ лейтенант, на более мягкое место, вам же придется долго сидеть.

— Почему вы так считаете?

— Вы же у меня обязательно выиграете. На мое место сядет следующий, и так, пока со всеми желающими не сыграете. У нас обычай такой: игрок не будет признан победителем, пока не выиграет целый круг.

Лейтенант сел на нары, и игра началась.

До войны Купрейчик нередко играл в шашки и шахматы во время дежурства в составе оперативной группы, которая выезжала по вызову на места происшествий. Бывало, что за все время дежурства так и не случалось происшествий, так что времени хватало.

Разведчик играл неплохо, но командир оказался на высоте, и вскоре красноармеец под дружный веселый смех болельщиков уступил место следующему.

Купрейчику пришлось играть семь партий, и то, что он выигрывал, вызывало у разведчиков все большее уважение к нему. Наконец напротив него оказался Степаныч — лет двадцати семи — двадцати восьми крепыш, с тяжелым квадратным подбородком боксера. Смотрел он на собеседника как-то исподлобья, лицо было невозмутимо спокойным.

— Так вот, значит, кто гроза разрядников и чемпионов, — улыбаясь сказал Купрейчик, расставляя шашки. — Вы на каком ходу обычно заканчиваете партию?

— Обычно за ход до поражения, — невозмутимо ответил сержант, и стены блиндажа задрожали от хохота.

Игра началась. Уже через несколько ходов Купрейчик убедился, что Степаныч играет не лучше предыдущих и даже слабее большинства из них. Лейтенант понял, что миндальничать с таким противником нечего, и смело пошел вперед. Минут через пять все было ясно. У Купрейчика появилась сначала одна, затем вторая дамка, и противник практически был разгромлен. Но Степаныч с бесстрастным лицом продолжал игру. Он смело подставлял под разящие удары дамок свои пешки и, наконец, остался только с двумя. Купрейчик решил запереть их и начал готовить комбинацию, чтобы эффектно закончить партию. А «гроза разрядников и чемпионов» неожиданно спокойно и медленно сгреб на пол все шашки с доски и обыденным голосом объявил:

— Ладно, я согласен на ничью!

Снова раздался взрыв хохота, некоторые разведчики присели от смеха и уже не смеялись, а стонали. Смеялся и лейтенант. Теперь он понял, почему Степаныч никому не проигрывает.

Он протянул руку сержанту:

— Хорошо, Степаныч, я тоже согласен на ничью.

На следующий день Мухин с Купрейчиком снова пошли на рекогносцировку. Они ползком добрались до передних траншей, знакомились с командирами рот и взводов, изучали нейтральную полосу, подходы к вражеским позициям.

Уже было далеко за полдень, когда они возвратились в блиндаж к разведчикам. Сели обедать, а в дверях, как призрак, возникла фигура связного.

— Товарищ капитан, вас вместе с лейтенантом Купрейчиком командир полка вызывает.

— Хорошо, скажите, что сейчас будем, — ответил Мухин и положил руку на плечо пытавшегося встать Купрейчика. — Сиди. Пообедаем, а время наверстаем в пути. С пустым желудком к начальству лучше не ходить. Знаешь, когда бьют прямой наводкой по мозгам, то совсем неплохо, когда тылы обеспечены.

Они быстро пообедали и заторопились в путь.

Васильев был в блиндаже не один. У самодельного стола, склонившись над картой, пыхтел самокруткой начальник штаба майор Самойлов.

Мухин четко доложил о прибытии, а Васильев проворчал:

— Наконец-то изволили явиться. Полдня дожидаемся.

Мухин спокойно пояснил:

— Товарищ майор, мы полдня на животе проползали на передовой, и нам почему-то никто не сказал, что вы нас дожидаетесь.

Васильев бросил короткий взгляд на их грязные шинели и сказал:

— Снимайте шинели и подходите к столу.

Купрейчик на карте сразу же узнал участок фронта, который занимал полк.

Васильев без предисловий перешел к делу:

— Нам нужен язык. Немцы ведут себя подозрительно тихо, и мы обеспокоены. Но язык в лице рядового с их передней линии вряд ли что-нибудь нам объяснит. Если немцы готовят какую-нибудь пакость, то своему солдату, сидящему в окопе, конечно, ничего не скажут. Поэтому, братцы, вам предстоит пересечь их траншею и найти на той стороне подходящую кандидатуру.

Мухин и Купрейчик переглянулись. У них обоих появилась одна и та же мысль: значит, зря они потратили почти два дня, выбирая, с какой точки можно языка притащить. От внимания Васильева не ускользнуло это, и он спросил:

— Чего переглядываетесь?

— Да, ничего, — улыбнулся Мухин, — мы думали, языка с их обороны придется тащить, вот и изучали два дня подходы к траншеям.

— Ничего, — подал голос начальник штаба, — если хорошо подходы изучили, то это пригодится. Кстати, где вы считаете легче всего линию фронта пересечь?

Купрейчик пальцем показал место на карте:

— Вот здесь, на участке взвода лейтенанта Орешко.

— Почему именно здесь? — спросил Васильев.

— В этом месте расстояние до немецкой передней линии двести пятьдесят — триста метров. А вот в этом месте небольшая ложбинка, которая идет от наших траншей к немецким, она перегорожена двумя рядами проволочных заграждений. Ее контролируют две пулеметные точки, находящиеся здесь и здесь, на возвышенностях. Больше проволочных заграждений на этом участке нет.

— Так зачем же вам рисковать и лезть на колючку, может, лучше стороной обойти? — спросил начальник штаба.

Но Купрейчик уверенно заявил:

— Точно так же и немцы думают. Кто, мол, полезет по хорошо пристрелянной ложбине, да еще на колючку? Значит, в какой-то мере бдительность у пулеметчиков будет снижена.

Мухин с одобрением смотрел на лейтенанта и думал: «Молодец, Купрейчик, смотри, как получается: мы с ним еще об этом не говорили, а мысли о маршруте движения полностью совпали».

Васильев вдруг взглянул на капитана:

— Это и ваше мнение?

— Так точно, — Мухин посмотрел на Купрейчика и, хитро улыбнувшись, добавил: — Это мы с ним, прежде чем явиться к вам, оговорили.

— Хорошо. А назад этим же маршрутом пойдете?

— Никак нет, — ответил Мухин и пояснил: — Когда назад пойдем, то мы снимем пулеметный расчет, который находится слева от ложбины. Они же меньше всего будут ожидать нас со стороны своей траншеи. А затем мы параллельно ложбине доберемся к своим.

— Но там же минное поле! — возразил начальник штаба, указывая отточенным карандашом на знаки, обозначающие, что этот участок «засеян» минами.

Купрейчик тоже удивленно смотрел на Мухина, а тот спокойно пояснил:

— Дело в том, что с языком без шума нам очень трудно будет передвигаться, и немцы могут учуять, а если мы пойдем по минному полю, и даже с «музыкой», то они в первую очередь поведут огонь по ложбине, они же тоже знают, где минное поле. Ну, а когда начнется «музыка», то мы под ее шум безбоязненно можем двигаться вперед. Нам только надо, чтобы сегодня ночью наши, находящиеся в траншеях, немного постреляли, а саперы под шумок проделали проход в минном поле. Завтра же ночью, когда мы пересечем линию фронта, надо будет «концерт» повторить. Во время этой стрельбы саперы должны приблизиться к пулеметному гнезду и замереть до нашего прихода. Когда снимем пулеметный расчет, мы подадим знак, и они продолжат проделывать «коридор» до конца, встретят нас и проведут к нашим траншеям. О взаимной связи и опознании друг друга мы с саперами договоримся.

В блиндаже наступило молчание. Каждый еще раз обдумывал план. Купрейчику он понравился. Только одно его беспокоило, но он выжидал, пока заговорит командир полка или начальник штаба.

Васильев выпрямился и, словно размышляя вслух, сказал:

— План, конечно, дерзкий и смелый...

— И реальный, — добавил начальник штаба.

Купрейчик понял, что теперь и ему можно сказать:

— Я только считаю, что пойти туда должен я, а капитан Мухин пусть останется здесь. — И, увидев, что присутствующие готовятся возразить, торопливо добавил: — Согласитесь, товарищи, зачем нам полк оставлять, если вдруг что случится с группой, без командира взвода разведки и помощника начальника штаба по разведке. Люди во взводе у меня опытные, да и отберем для этой операции самых подходящих. — И, посмотрев прямо в глаза командиру полка, твердо сказал: — Я уверен, товарищ майор, что задание выполним.

Мухин на мгновение растерялся от такой дерзости человека, которого он всего только два дня, и того меньше, обучал. Только он хотел возразить, как Купрейчик сам обратился к нему:

— Вы, товарищ капитан, не обижайтесь на меня, но я исхожу из интересов всего полка. За науку — большое спасибо, за эти два дня вы многому меня научили и не беспокойтесь за меня. Я же на фронте не новичок.

Командир полка взглянул на Самойлова:

— Конечно, резон в его словах есть. Как ты считаешь, Леонтий Михайлович?

— Если он так уверен, то думаю, что рисковать сразу двумя ими нельзя и надо согласиться с лейтенантом.

Мухин молчал. Васильев улыбнулся:

— Ты что, Кузьма Андреевич, обиделся на молодого? Не обижайся, если подумать, то он прав. Ты только проследи, чтобы группу переодели в немецкую одежду, все-таки в тыл идут, да и лейтенанту помоги установить контакт с саперами. А ты, Леонтий Михайлович, организуй сегодня ночью «огонек» и «прополку» минного поля. Завтра ночью повтори «концерт» и организуй встречу разведки.

Было ясно, что решение принято и возражать было бесполезно.

Мухин и Купрейчик вышли из блиндажа и некоторое время шли молча. Первым не выдержал Купрейчик, он извиняющимся тоном заговорил:

— Не обижайтесь на меня, Кузьма Андреевич.

— Да не обижаюсь я. Меня только волнует одно: как ты там будешь без меня. Ну, да ладно, — решительно, словно отрубил, махнул он рукой, — решение принято, план утвержден, давай теперь думать, как его лучше выполнить. Пошли к твоим орлам. Только отбирать людей буду я. Они давно без дела сидят и рваться будут все, но ты меня поддерживай.

Когда они вошли в блиндаж, Купрейчик чуть не ахнул: все разведчики сидели и тщательно чистили оружие. «Знают, черти, что не зря командир полка вызвал», — подумал он.

Мухин сразу же перешел к делу. Он стал на середине блиндажа и спокойным, будничным голосом заговорил:

— Часть людей взвода завтра пойдет в тыл. Я назову тех, кто должен получить немецкое обмундирование и подогнать его.

Купрейчик подумал: «Хорошо, что автоматы у них немецкие, не надо оружие искать». Он подошел к кровати и взял список личного состава, который вчера ему вручил старшина.

Мухин помолчал немного, раздумывая, кого назвать, и заговорил:

— Вместе с лейтенантом Купрейчиком пойдут: Чижик, Громов, Зайцев, Головин, Щука, Тимоховец, Малина, Чернецкий, Зыбин и, конечно, Луговец. Не забыл, сержант, как по-немецки «руки вверх!»?

— Найн, герр гауптман, — «хенде хох!».

Луговец был высокого роста, мощного телосложения. Наверно, поэтому вчерашний противник Купрейчика — Степаныч, фамилия которого, как только что узнал лейтенант, — Зайцев, пошутил:

— А ты, Женя, не забыл, как будет по-русски «тащить на гору груз в виде визжащего фашиста»?

Все засмеялись. Мухин пояснил Купрейчику:

— Ты, Алексей Васильевич, тоже имей в виду, что если понадобиться, то Луговец на себе запросто языка любого веса дотащит.

— А если паршивеньких, то и двух ему можно загрузить, — весело заявил Громов.

Купрейчик понимал, что этим весельем люди хотят скрыть беспокойное волнение перед сложной операцией, и охотно стал поддерживать любую шутку. Перед лейтенантом остановился старшина Гончар:

— Товарищ лейтенант, сложите сюда документы, награды, фотографии, письма, если они, конечно, есть. Я все это буду хранить до вашего возвращения.

Купрейчик уже знал, что разведчики, уходя на операцию, с собой документов, наград, личных писем, фотографий не берут. Он взял протянутый ему кисет, подумал: «Смотри-ка, у каждого ордена и медали есть, а у меня что?» Он повернулся лицом к своей постели, вложил в кисет документы и с огорчением подумал: «Хоть бы фотография Надюши была».

Мухин выждал, пока соберет старшина обратно мешочки, и продолжил:

— В группу захвата вместе с лейтенантом войдут: Луговец, Малина, Чижик и Тимоховец. Группа обеспечения — сержант Щука, с ним еще четверо: Головин, Зайцев, Громов и Зыбин. Задача на сегодня: подготовить обмундирование, автоматы обмотать бинтом или белым материалом. Ну а мы, — он повернулся к лейтенанту, — пойдем налаживать контакты с саперами, а потом еще раз побываем на НП у артиллеристов.

Когда вышли из блиндажа, Мухин облегченно сказал:

— Ух ты, пронесло! Я боялся, что сейчас нас с тобой за грудки будут брать, но, слава богу, обошлось. Наверное, твое присутствие остановило. Сидят уже почти неделю без дела.

В подготовке к операции оба дня прошли незаметно. Вечером группа была в расположении взвода Орешко. Красноармейцы сразу же обступили знакомых «фрицев», но шуток над формой разведчиков не было. Все относились к ним с уважением, понимая, на какой риск идут люди. В офицерской форме был только Луговец. Это на случай, если разведчики неожиданно столкнуться нос к носу с немцами. Луговец несколькими фразами сможет задержать врагов и не дать им первыми применить оружие.

В полной темноте подошли трое саперов, они были одеты в белые маскхалаты, в руках — длинные ножницы. Мухин проверил, хорошо ли замаскированы автоматы, не торчит ли из-под белых маскхалатов форма, подошел к Купрейчику и протянул ракетницу:

— Если обнаружат, дай знать, мы постараемся при крыть вас огнем.

Он помолчал немного, а затем тихо произнес:

— Терзаться буду, ожидая вас, уж лучше бы я пошел. Ну да ладно, говорить об этом поздно. Давай, командир, трогай!

Купрейчик пожал капитану руку и подошел к сидящим на дне траншеи разведчикам:

— Головин и Тимоховец вместе с саперами впереди, за ними — я, остальные — за мной. Пошли.

Они вылезли на бруствер и, пригибаясь, пошли в сторону вражеских позиций. Еще днем Купрейчик, инструктируя разведчиков, предупредил, что от своих окопов они будут идти только пятьдесят метров, а дальше — ползком. Купрейчик считал шаги: «Сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. Пора», — и он лег на снег. Оглянулся и увидел, что все остальные сделали то же самое. «А где же Головин и Тимоховец с саперами? — Он пошарил по снегу руками и понял, что в этом месте тоже начали ползти. — Ишь ты, тоже считали шаги», — подумал он удовлетворенно и пополз.

Бесшумно ползти по сыпучему снегу нелегко, но еще труднее ползти по образовавшейся ледяной корке и не издавать ни одного звука. Неожиданно раздался четкий щелчок, и в небо взвилась ракета. Все замерли и, казалось, даже не дышали. Лейтенант представил себе, как немецкие дозорные в этот миг до боли в глазах осматривают «свою» зону наблюдения. Хотелось поглубже спрятать лицо в снег, но нельзя: любое движение будет замечено.

Наконец ракета погасла. Купрейчик дал глазам немного привыкнуть к темноте и двинулся вперед. Вскоре он разглядел несколько белых призраков и догадался, что они достигли проволочных заграждений.

Когда он подполз к своим, то увидел, что саперы уже проделали проход и теперь двое из них лежали на спине и держали в руках концы проволоки. Третий сапер сделал знак рукой — за мной, мол, — и пополз вперед. За ним, чуть слышно поскрипывая снегом, двинулись Головин и Тимоховец, потом повел за собой остальных Купрейчик.

Вскоре все оказались у второго ряда заграждений. Подождали, пока подползут оба оставшихся сзади сапера. Потом они втроем снова бесшумно проделали проход. Первым нырнул под проволоку Головин, за ним, легонько оттеснив чуть в сторону Тимоховца, лейтенант и остальные разведчики.

Саперы остались у заграждений. Им надо заделать проходы, а затем возвратиться назад. Сзади ударил пулемет, за ним чуть левей — второй. Это Орешко, как и было договорено, устраивает немцам маленький «концерт». Купрейчик думал: «Опоздали малость, мы уже заграждение преодолели». Но все равно эти очереди прозвучали как привет от своих, и на душе стало приятнее. Ползли еще долго. Купрейчик даже стал сомневаться, не отклонились ли они от маршрута, но впереди в нескольких метрах разглядел бруствер немецкой траншеи. Ее надо было пересечь. На мгновение стало страшно — а вдруг их там ждут немцы, которые давно заметили приближающихся разведчиков и сейчас подпускают поближе, чтобы в упор расстрелять.

Лейтенант чуть замешкался, приготавливая на всякий случай гранату, и тут заметил, что слева и справа от него к траншее двинулись его товарищи. «Меня прикрывают», — подумал он и усиленно заработал локтями и ногами, стремясь не отстать от своих. Вот и траншея. Они перепрыгнули ее и поползли. Где-то впереди должен быть небольшой лесок, Купрейчик помнил, что Мухин несколько раз напоминал ему: лес обойти слева. Капитан был уверен, что в нем наверняка прячутся фашисты, а может, даже их техника, а это значит, что можно легко напороться на засаду.

Лейтенант дернул за ногу впереди ползущего. Тот остановился. Купрейчик узнал Луговца и тихонько прошептал:

— Где-то впереди лес должен быть, нам надо левее держать.

— Мы помним, впереди ползет Зайцев, он тоже знает.

«Неопытный я еще командир», — невесело подумал Купрейчик. В то же время он понимал, что разведчики не хотят дать ему почувствовать это. Его успокаивало еще и то, что разведчики действовали без команд, как единый хорошо слаженный механизм. Вот и сейчас они начали забирать все левее и левее, а когда справа на фоне снега зачернел лес, поднялись, и, пригибаясь, держась строго в затылок друг другу, побежали вперед. Купрейчик только диву давался: откуда у этих людей столько сил? Ползли долго, теперь вот уже отмахали бегом километр, и ни громкого дыхания, ни кашля, бегут, как тени, бесшумно и легко. А он уже давно начал задыхаться. От нервного напряжения дышал неглубоко, а от этого было еще труднее. Не выдержав, Алексей перешел на шаг и снова удивился своим подчиненным, они все как один: и те, что впереди, и те, что бежали сзади, сразу же тоже перешли на шаг.

Впереди чернел небольшой кустарник. Вошли в него и остановились.

Луговец чуть слышно сказал:

— Может быть, передохнем немного, товарищ лейтенант? — и чтобы командир не подумал, что остановку делают ради него, добавил: — Перекурим, заодно по карте определимся.

Купрейчик по достоинству оценил тактичность и, подумав для видимости несколько секунд, согласился:

— Давайте на пару минут остановимся. Надо только на карту посветить.

— А это мы вмиг сделаем, — быстро сказал Чижик и обратился к друзьям: — А ну, ребята, приготовим блиндаж для командира.

Разведчики принялись за работу. Они быстро выкопали в снегу яму, все, за исключением двоих, забрались в нее, а сверху укрылись в два слоя маскхалатами.

В руках Громова вспыхнул фонарик, он прикрыл отражатель рукой и сделал узкий луч. После этого он негромко спросил:

— Ну, как, Степаныч, не видно?

Снаружи сразу же ответил Зайцев:

— На полный свет не включай.

— А этот свет виден?

— Нет, работайте.

Лейтенант развернул карту и вместе с Луговцом склонился над ней. Они быстро определили точку, где сейчас находятся. Получалось, что в километре должна была быть небольшая деревушка, а от нее, чуть левее к линии фронта, шла дорога.

Купрейчик предложил:

— Что, если нам к этой деревушке махнуть? Мухин, кстати, тоже советовал. Там же наверняка какой-нибудь штабишко имеется. У въезда, может, прихватим кого-нибудь.

— Нет, товарищ лейтенант, у въезда нельзя. Вряд ли немцы тут по одному ходят. Если поднимается шум, то в поле, когда уходить будем, нас обнаружат и как куропаток перещелкают. Может быть, лучше в деревню огородами прокрасться и там попытаться одного фашиста прихватить?

Алексей понимал, что Луговец прав и спрашивает у него только для того, чтобы не обидеть командира. Делать было нечего, и Купрейчик согласился, только добавил:

— Как бы на собак не напороться.

— Если они остались в деревне, то наверняка на всех лают, и немцы к ним уже привыкли.

К деревне подходили по целине друг за другом. Вот и плетень. За ним — крайний дом. Разведчики замерли за плетнем, наблюдая за домом. Луговец, обдавая горячим дыханием лицо Алексея, прошептал на ухо:

— Надо к центру деревушки. Офицеры обычно в крайних домах не размещаются.

Купрейчик не отвечая продолжал наблюдать, а сам подумал: «Да, хреново разведка работает, даже не знают, что в деревне размещается. — Но тут же упрекнул себя: — Хотя это моя обязанность — знать, что и где имеется у врага».

Он повернулся и пошел вдоль плетня. Все молча двинулись следом. Алексей думал: «С этой стороны немцы могут ждать нас. Надо идти дальше и попасть в деревню с другой стороны». Разведчики, кажется, поняли его замысел и спокойно шли за ним.

Шли долго, отсчитывая слева за плетнем дома. Прошли шестой, седьмой и как раз на полпути к восьмому остановились. Купрейчик начал шепотом инструктировать:

— Делаем так: перелазим через плетень и ползком между этими двумя домами доберемся в другой конец огорода.

Первым к плетню подошел Луговец. Он согнулся, подставляя широкую спину своим товарищам. А те, становясь на нее, легко перепрыгивали на другую сторону. Когда все оказались в огороде, очередь наступила за Луговцом. Но тут случилось непредвиденное. Стоило Луговцу прикоснуться к плетню, как он оглушительно затрещал. Все замерли. Если сейчас залает собака или даже раздастся автоматная очередь — удивляться нечего. Треск, казалось, раздался на всю деревню. Но прошла минута, другая, а вокруг стояла тишина. Разведчики облегченно вздохнули: «Пронесло». Но что делать с Луговцом, не оставлять же его там, за плетнем. Лейтенант вытащил финку и начал резать прутья, из которых был сделан плетень. Рядом стоявшие Степаныч, Щука и Чернецкий достали свои ножи и принялись за дело. Таким образом они за считанные минуты вырезали большой кусок, и Луговец наконец оказался в огороде. Степаныч даже пошутил:

— Не можешь по-человечески через забор перелезть. Прешь, как на буфет.

Его одернул командир:

— Прекратить болтовню! Не на базаре же.

Они прикрыли образовавшуюся дыру вырезанным куском плетня и поползли по огороду.

Вскоре наткнулись на новый плетень. «Кончился огород», — догадался Купрейчик и, поднявшись на ноги, выглянул поверх забора — пусто. Но даже в темноте он увидел хорошо протоптанную дорожку. Стало ясно, что это деревенская улочка. В этот момент слева послышались громкие голоса. Купрейчик бросился в снег и замер. Разведчики вели себя тихо, даже дыхания не услышишь. А голоса все громче и громче. «Немцы!» — понял лейтенант, определив это по резкому говору. А шаги все ближе и ближе. И вот мимо замерших разведчиков прошло несколько человек. Купрейчик выждал несколько секунд и, поднявшись, выглянул им вслед. Немцев было трое. Они остановились недалеко, продолжая свой разговор, а затем один направился к дому, расположенному напротив, а двое пошли по улице дальше. Тот, который остался один, включил карманный фонарик и, подсвечивая себе под ноги, вошел во двор. Остановился у дверей и громко постучал. Разведчики услышали, как кто-то из-за дверей подал голос и тут же загремели запоры. Дверь открылась, и из коридора ударил яркий свет фонаря. Немец вошел. У Купрейчика екнуло сердце: он ясно увидел, что дверь осталась не запертой, потому что в образовавшейся щели был виден свет. Лейтенант вскочил на ноги и шепотом приказал:

— За мной! — Они двинулись вдоль плетня и вскоре оказались у калитки. Она была открыта. Разведчики тенью промелькнули по улице и остановились у калитки на противоположной стороне, в которую вошел немец. Купрейчик сказал коротко:

— Раз дверь не закрыл, значит, сейчас по своим делам перед сном выйдет. Я, Луговец и Тимоховец будем брать во дворе. Головин и Зайцев остаются здесь. Щука и Чижик блокируют дверь. Остальные должны быть готовы прикрыть нас.

Все, кроме группы захвата, быстро встали по своим местам. Луговец успел шепнуть командиру:

— Первым я на него брошусь, у меня опыт, а вы — за мной.

Лейтенант не спорил. Они прошли на цыпочках мимо двери и залегли сразу же за домом.

В голове Купрейчика была одна мысль: «Только бы вышел! Только бы вышел!» И немец, словно повинуясь зову, вскоре появился во дворе. Он был уже без шинели и, подсвечивая себе фонариком, прошел мимо разведчиков к сараю. Лейтенант был поражен: почему сержант пропустил фрица? Он уже хотел приподняться и броситься вдогонку, но тут же почувствовал тяжелую руку Луговца. Она успокаивающе похлопала по спине. «Черт знает что! — возмущался в душе лейтенант. — Пропустили фрица, а теперь гадай, как дело дальше пойдет». Казалось, прошла целая вечность, пока снова не показался немец. Вот луч его фонаря прополз по тропинке мимо разведчиков, и в этот миг как пружина рванулся на него Луговец. Послышался глухой удар, и немец скрылся в снегу под огромным телом сержанта. Купрейчик и Тимоховец бросились на помощь. Первым делом заткнули в рот фрицу кляп, а затем куском веревки, которую припас Тимоховец, связали ему руки. Поставили на ноги, а немец падает. То ли удар Луговца лишил его сознания, то ли страх сковал тело. Не теряя ни секунды, Луговец взвалил его на плечи и понес к калитке. Они перебежали улицу и оказались в уже знакомом огороде. Здесь разведчики с автоматами наизготовку окружили Луговца с немцем на плече и бросились к плетню. Они готовы были немедленно открыть огонь, драться, но не отдавать свою добычу. Вот и плетень. Ранее проделанную дыру искать не пришлось, они бежали по своему старому следу и выскочили на вырезанный плетень. Оказавшись на той стороне плетня, Купрейчик побежал не вдоль его, а прямо в поле, все время забирая правее, чтобы выйти на свой след, который они оставили, приближаясь к деревне.

Пока все было спокойно, но лейтенант не верил в удачу. Казалось, что вот-вот что-то должно случиться. Но время шло, и их по-прежнему окружала тишина. Луговец остановился. «Устал, бедняга», — подумал лейтенант и уже хотел приказать нести немца двум разведчикам. Но Луговец, оказывается, почуял, что немец пришел в себя. Поставил его на ноги, достал из кармана кусок веревки, привязал ее к связанным рукам пленного, вытащил у него изо рта кляп и неожиданно поднес к его лицу свой огромный кулак и что-то сказал по-немецки. Пленный испуганно пролепетал: «Яволь! Яволь!» Луговец снова заткнул немцу кляп, и они пошли по уже проложенному следу. Вскоре разведчики добрались к тому месту, где смотрели, карту, но не останавливались. Даже не стали ползти, когда слева показался лес, который сравнительно недавно огибали стороной. Низко пригибаясь, они продолжали бежать. Близко передовая. Разведчики залегли, чтобы хоть немного перевести дух и приготовиться к последнему броску.

Купрейчик до боли в глазах вглядывался в темноту. Он уже успел сориентироваться и сейчас прикидывал, как добраться до пулеметного гнезда. Его уже меньше беспокоил предстоящий переход через вражеские окопы. Сейчас все помыслы были направлены на то, как добраться до пулемета. В такой тишине рассчитывать на то, что пулеметчики не услышат хруста снега, было нереально. Надо что-то предпринять.

«Да, надо вызывать огонь, но откуда выпускать ракету? Отсюда нельзя, немцы в окопах могут догадаться, что мы здесь, и тогда не пройти. Когда подползем к пулемету, то стрелять из ракетницы будет поздно».

Постепенно у него появился план. Он чуть слышно позвал:

— Чижик, Громов!

Подождал, пока они подползут, сказал:

— Когда пересечем траншею, ты, Чижик, останешься у бруствера, на, держи, — Купрейчик протянул ему ракетницу. — Прикинешь по времени, чтобы мы приблизились к пулемету, выждешь, когда немцы запустят ракету, и выстрелишь — здесь красная. Они ночью только белыми пуляют. После этого вместе с Громовым — к нам, к пулеметному гнезду. Дальше вместе пойдем. Ясно?

— Как в божий день при свете фар.

— Ну и хорошо, — Купрейчик приблизился к Громову, — твоя задача: с гранатами и автоматом быть готовым прикрыть Чижика. Ясно?

— Конечно.

Лейтенант обратился к остальным разведчикам:

— Я, Тимоховец, Чернецкий и Зыбин пойдем впереди. За нами — Луговец и Малина с немцем, прикрывают — Зайцев, Головин, Щука. Первый пункт остановки — пулеметное гнездо. Вопросы есть?

Все молчали.

— Тогда вперед. — И Алексей первым пополз к траншее. Сейчас он был уверен, что там будет пусто. Он даже с трудом заставил себя взять в руку гранату. Подполз совсем близко — и замер. Секундное замешательство, и Алексей рывком приблизился к траншее. Он приподнялся и перепрыгнул ее. По легкому шуму понял, что все последовали его примеру. Сделал несколько шагов, лег, начал искать глазами немца. Наконец увидел на снегу чернеющую фигуру. «Казалось, все предусмотрели, а о маскхалате для языка не догадались, — подумал он и решил: — Ну, ничего, главное до своих добраться, в следующий раз по два комплекта про запас брать будем».

Все пока было спокойно, и разведчики поползли вперед.

Луговец и Малина ползли по обе стороны от немца. Каждый считал, что им повезло с языком: попался офицер, да еще понятливый, двигался сам и не шумел. Надо отдать должное и немцу. Он беспрекословно выполнял все команды разведчиков, понимая, что сейчас его жизнь в их руках. Стоило Луговцу дотронуться до его плеча, как немец замер. Вперед поползли только командир, Чернецкий, Тимоховец и Зыбин.

В этот момент над немецкими позициями вспыхнула белая ракета, а за ней, словно вдогонку, — красная.

Сразу же длинными очередями ударили пулеметы, защелкали винтовочные выстрелы. Это были свои, теперь уже можно было не опасаться, что хруст замерзшей корки снега будет слышен пулеметчикам. Ощерились вспышками и немецкие позиции. Купрейчик еще быстрее заработал локтями и ногами. Вот он, окоп. Из него злобно выплевывал огненные очереди трассирующих пуль пулемет.

«По заграждениям бьют», — злорадно подумал лейтенант и вспомнил Мухина. Это он предложил, чтобы группа возвращалась обратно не через ложбину. И вот теперь вражеские пулеметчики, не жалея патронов, поливали, как им казалось, самое уязвимое место.

Неожиданно у Купрейчика возникла мысль: «А что, если попытаться захватить в плен еще одного языка? — И тут же решил: — Эх, была не была, попытаемся!» Он тут же остановился и жестом подозвал своих, коротко объяснил: он и Зыбин берут языка, а Чернецкий и Тимоховец уничтожают другого немца. Если же в окопе фашистов больше, то действуют автоматами, так как взрывы гранат обратят на себя внимание. Быстро поползли дальше. Вот и пулеметное гнездо. Немцев было двое. Чернецкий с финкой в руке бросился на первого номера, а Купрейчик на его помощника. Но тут случилось непредвиденное. Второй номер пулеметного расчета неожиданно оглянулся и увидел бросившихся вперед разведчиков. Не предупреждая своего напарника, он выскочил из окопа и кованым сапогом так ударил Алексею в лицо, что тот, потеряв сознание, упал в окоп. Не видел лейтенант, как Чернецкий всадил финку в спину продолжавшему вести огонь пулеметчику и как Зыбин, вскинув автомат, сразил короткой очередью уже убегавшего в ложбину второго немца. К окопу начали подползать остальные. Последними приползли Чижик и Громов. Вытащили на бруствер лейтенанта и снегом привели его в чувство.

Луговец, чуть приподнявшись, свистнул. Сразу же раздался ответный свист и вскоре к ним подползли саперы.

Купрейчик уже окончательно пришел в себя, и ему стало стыдно, что он позволил фашисту так смазать сапогом по лицу. Лейтенант был готов вернуться обратно в траншею, но вовремя образумился и приказал взять с собой пулемет — пусть будет дополнительным к «оберу» трофеем, да и Орешко обрадуется такому подарку. Разведчики направились к своим позициям. В траншее их уже поджидали командиры. Мухин радостно обнял Купрейчика:

— Ну, Алексей, с первым крещением тебя!

К Алексею подошел незнакомый офицер. Он протянул ему руку и сказал:

— Здравствуйте, товарищ Купрейчик! Я комиссар полка Малахов, находился в штабе дивизии и не успел с вами познакомиться. Примите и мои поздравления с успешной операцией.

— Спасибо, — ответил Алексей и покосился на разведчиков. Но те шутили между собой, совершенно не упоминая случая в пулеметном гнезде. Купрейчик отыскал глазами Орешко и подозвал Чижика:

— Вручи командиру взвода пулемет. — И обратился к Орешко: — Это вам от нас подарок за поддержку.

Орешко быстро осмотрел пулемет, прикинул, сколько патронов к нему, и обрадованно сказал:

— Вот спасибо. Что-что, а такие подарки я хоть каждый день готов принимать, но теперь вы мне патроны от фрицев приносите.

Мухин поручил двум красноармейцам отвести пленного в штаб, а затем предложил:

— Ну, что, именинники, айда в ваш блиндаж. — И первым ловко выскочил из траншеи, и пригибаясь, двинулся вперед.

В блиндаже по поводу удачного возвращения разведгруппы готовился праздник. По такому случаю горели две керосиновые лампы.

Пока разведчики стаскивали с себя мокрую одежду, наскоро вытирали оружие, их товарищи накрыли газетами стол.

Сели. Комиссар полка окинул всех глазами, поправил пышные черные волосы, среди которых серебрилась седина, и предложил выпить за успешное выполнение задания.

Все выпили и, весело переговариваясь, стали есть. Купрейчик сидел мрачный. Он никак не мог забыть, как немец лягнул его в лицо. Да и тупая ноющая боль напоминала об этом. Он в любую минуту ждал, что кто-то из его группы вот-вот расскажет об этом случае.

Вдруг Степаныч с показным спокойствием и невинным видом обратился к Луговцу:

— А не скажите, дорогой товарищ Луговец, какой сон вам приснился там, во дворе, когда вы проспали офицерика, дали ему пройти к сараю мимо вас, чуть не наступив вам на нос? Вас, наверное, разбудили, когда он уже возвращался в теплый дом, извиняюсь, из клозета?

Все, чувствуя подвох, с улыбкой ждали, как вывернется Луговец. А тот спокойно дожевал кусок колбасы и сказал:

— Видите ли, дорогой Степаныч, я ведь прекрасно знал, что тащить немца придется мне, так как вы все свои силенки истратили на то, чтобы смахнуть с шашечной доски во время игры с командиром свои два сортира. Поэтому я решил: зачем же мне тащить немца на плече и нюхать его штаны. Не лучше ли дать ему сходить к сараю, прежде чем брать его?

В блиндаже грохнул смех. На этот раз рассмеялся и Купрейчик, а когда ему предложили сказать тост, он, чуть охмелевший, встал и заговорил:

— Сегодня я — единственный, кто находился в таком походе впервые. Мои первые впечатления такие: я встретился с настоящими товарищами по оружию. Скажу откровенно: многому мне еще надо у вас учиться...

Разведчики, которые участвовали в операции, зашумели:

— Вы и так все знаете...

— Вспомните, как плетень резали. Кто догадался это сделать?..

— А как объект выбрали?..

Лейтенант поднял руку:

— Тише, тише, товарищи! Я хочу выпить за нашу боевую дружбу и за тот день, когда мы все будем праздновать победу над проклятым врагом.

Чувствовалось, что у людей наступила разрядка после сильного нервного напряжения. Поздний ужин, или, скорее всего, ранний завтрак, закончился, и гости начали собираться уходить. Купрейчик пошел их провожать. Выйдя из блиндажа, закурили. Стояла такая тишина, что не верилось: идет война и в любое мгновение эту, ставшей редкой, тишину может нарушить взрыв снаряда, стрекот пулеметов.

— Ну что, пошли? — сказал Мухин и первым двинулся от блиндажа. — А может, ты вернешься? Спать же, небось, хочешь? — спросил он Купрейчика.

— Нет, мне сейчас как раз надо пройтись, остыть немного.

Дальше шли молча. Вдруг Мухин тронул Купрейчика за рукав и тихо сказал:

— Слева кто-то по снегу идет.

Командиры прислушались, и до их слуха донесся хруст подмерзшего наста. Сами они шли по проторенной дорожке. Лейтенант прикинул: «Идут со стороны артиллерийского НП. А вдруг это немцы? А там опять красноармеец на посту спит?» Купрейчик притронулся к кобуре нагана. А шаги все ближе и ближе.

Комиссар полка тихо приказал:

— Ложись!

Они залегли друг около друга, доставая оружие.

И действительно через полминуты в темноте всплыли четыре расплывчатые фигуры. Они двигались наискось, в сторону переднего края. «Нет, это не наши, — подумал Купрейчик, — одеты в маскировочные костюмы. Наверняка немцы, скорее всего разведчики».

Так показалось и Мухину, поэтому, когда неизвестные оказались на одной линии с лежащими, он громко крикнул:

— Стой! Кто идет?

В ответ брызнули огнем автоматы. Их злобный рокот разбудил ту самую тишину, которой недавно наслаждались командиры. Они сразу же открыли ответный огонь. А ощетинившиеся огнем автоматы начали смещаться быстро левее.

— Уходят! В сторону передовой уходят! — закричал Купрейчик и бросился следом. За ним побежал Мухин. Немцы уходили все дальше. Купрейчик, очередной раз нажав на курок, выстрела не услышал — кончились патроны.

Лейтенант остановился. К нему, тяжело дыша, подбежал Малахов:

— Ушли, сволочи. У меня патроны кончились, в горячке все расстрелял.

— Я тоже. Но уйдут же, гады!

— В сторону взвода Орешко побежали. Выстрелы там же должны были слышать. Постой, а где же Мухин?

Купрейчик оглянулся: «Точно, где он?» В душе появилось смутное чувство тревоги. Они побежали назад. Только сейчас увидел Алексей, что за вражескими разведчиками он забежал далеко, почти к передовой. В этот момент оттуда послышалась стрельба. Сквозь дробь автоматных очередей раздавались винтовочные выстрелы. «Значит, Орешко и его люди услышали нашу стрельбу и встретили немцев», — удовлетворенно подумал Купрейчик и громко позвал:

— Кузьма Андреевич!

И тут же увидел лежавшего на снегу человека. «Мухин? Конечно, Мухин, кому же еще быть! Неужели его зацепило?»

Алексей окликнул капитана и подбежал к лежавшему:

— Что случилось?

Мухин застонал и тихо, сквозь зубы, сказал:

— В плечо и ногу попало. Как глупо!

Купрейчику показалось, что капитан стонет больше от досады, чем от боли.

11

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Благодаря подпольщикам и партизанам жители Белоруссии узнавали о многих важнейших событиях на фронте. Листовки сообщали не только о победах на фронтах, но и о успешных операциях партизан, призывали население к активной борьбе с гитлеровцами.

Крепло и минское коммунистическое подполье, участники которого проявляли мужество и изобретательность, ловкость и сноровку. Подпольщики организовывали побеги из концлагерей пленных красноармейцев и командиров и, рискуя жизнью, переправляли их в партизанские отряды, где нужны были боеспособные, обученные бойцы и командиры Красной Армии.

Много вреда причиняли подпольщики оккупантам диверсиями. Они вывели из строя водокачку и водопроводную сеть, и железнодорожный узел около десяти дней оставался без воды. На запасных путях было заморожено почти пятьдесят паровозов.

Володя Славин волновался, переживал, огорчался, что остается в стороне от великих дел. Как-то вечером, сидя в своей комнате, Володя в который уже раз терзал себя мыслью: «Отец вон работает в типографии, достает подпольщикам краску, бумагу, шрифты, часто приносит чистые бланки аусвайсов. А я? Сижу — будто дел никаких нет. В конце концов я должен заняться чем-то серьезным!»

Он с трудом дождался отца и прямо заявил: если ему не дадут дела — начнет действовать сам. Отец, хорошо зная характер сына, тихо сказал:

— Потерпи, сынок, до завтра.

На следующий день Михаил Иванович позвал сына:

— Ну, Володя! Есть работа. Завтра пойдешь устраиваться.

— Куда, папа?

— В мастерскую, где ремонтируют пишущие машинки. Это недалеко от Дома правительства. Начальник мастерской — гражданский немец. Тебя порекомендовали наши люди. Он доверяет им.

— Что я буду делать? — упавшим голосом спросил Володя.

Отец понял настроение сына, спокойно разъяснил:

— Запомни: воевать надо не только минами и винтовками. Нам нужно поддерживать моральный дух населения, звать народ на борьбу. А для этого нужны и подпольные типографии, и пишущие машинки, которых, кстати, нам очень не хватает. А ты сможешь добывать различные детали, будешь знать, в каких организациях есть нужные нам машинки. Но ты постоянно должен держать язык за зубами, иначе, сын, погубишь и семью нашу, и других товарищей. Помни об этом всегда. Никакого бахвальства перед друзьями. Никому, слышишь, никому — ни слова!

Володя посмотрел в уставшие глаза отца и твердо ответил:

— Знаю, папа. Не беспокойся, никто от меня и слова не услышит...

На следующий день молодой Славин пришел в мастерскую в точно назначенное время. Начальник — пухлый, розовощекий, начинающий лысеть немец — долго разглядывал паренька. Тот смущенно топтался у порога. Наконец начальник заговорил:

— Я ест твой началник и казяин. Ты дольшен карашо арбайтен, ферштейн? Ошень карашо арбайтен и любит парядок. Если будешь плехо... могу отнравляйт тебья на воспитыванье в Великая Германия. Понимаешь?

Володя кивнул головой, а сам подумал: «Я тебе здесь наработаю! Сам быстрее пойдешь в свою „Великая Германия“!» Володя чистил и мыл детали, позже стал разбирать пишущие машинки. Мартин из Дрездена — так начальник называл себя — строго следил, чтобы рабочие не опаздывали утром и не уходили с работы раньше, не позволял отвлекаться от дела, запретил перекуры. Его визгливый голос слышался весь день. За каждую провинность он грозил молодым рабочим, что отправит в Германию, а людям постарше — концлагерем.

Первое время Володя присматривался к людям, работал добросовестно, как того и требовал отец. Прошла неделя-другая, и он приступил к выполнению задания: перво-наперво узнал, каким организациям принадлежат поступившие в ремонт машинки, сообщил отцу, а подпольщики выяснили, как можно похитить эти машинки, когда они будут возвращены владельцам из мастерской.

Вскоре Славин и сам освоил ремонт. Однажды из полицейской управы привезли сразу три испорченные машинки. Полицейский, который доставил их, пояснил, что все три были найдены в каком-то заброшенном доме. Володя с деловым видом внимательно осмотрел каждую из них, взглянул на полицейского:

— В машинках очень много поломок. Чтобы исправить их, в мастерской не найдется столько деталей.

— Да вы из трех хоть одну сделайте.

— Попробуем, — ответил юный мастер. Он «постарался» и восстановил не одну, а две машинки, а третью разукомплектовал и спрятал в комнате, где валялся разный хлам. Полицейский забрал обе машинки и через начальника мастерской поблагодарил паренька за прилежание и исполнительность. Через наделю Володя вынес из мастерской корпус машинки, а затем, в течение пяти дней, перенес домой и все остальные детали. В воскресенье он собрал машинку и вручил отцу. Через связного она была передана в партизанский отряд. Вскоре младшему Славину удалось собрать еще одну пишущую машинку.

Это был его праздничный подарок подпольщикам к 23 февраля — Дню Красной Армии.

Правда, к вечеру на смену приподнятого и праздничного настроения в квартиру Славиных пришла тревога.

Когда вся семья, за исключением Михаила Ивановича, была в сборе, в дверь кто-то постучал и в переднюю вошла соседка Светлана Латанина, высокая, стройная, светловолосая, очень красивая девушка. На вид ей было года двадцать четыре.

Латанина и раньше заходила к Славиным, впрочем, как и к другим соседям, по какому-нибудь делу, а то и просто поболтать. Но в последнее время соседи начали относиться к ней с некоторой настороженностью. Володя вместе с ребятами несколько раз видел ее возле старого заброшенного кладбища. Латанина там встречалась с неизвестным мужчиной, одетым в гражданскую одежду и приезжавшим туда на легковушке. Эти встречи не были похожи на любовные свидания. Они, часто оглядываясь, за ходили на кладбище, прогуливались по пустынной дорожке минут десять-пятнадцать, а затем уходили по одному.

Обычно после таких встреч на следующий день во многих домах производились обыски, нередко кто-либо был арестован.

Правда, в квартире Славиных обысков еще не было, но приход Светланы наводил на грустные размышления.

Анастасия Георгиевна спокойно и даже доброжелательно пригласила соседку в комнату и предложила садиться.

Светлана тоже вела себя непринужденно. Глядя на Володю смеющимися глазами, сказала:

— Тетя Стася, а у вас Володя через несколько лет жених на всю округу будет.

— Брось ты, Света, — махнула рукой Анастасия Георгиевна, — ему еще далеко до женихов-то, да и война идет, разве до этого теперь?

— Да, вы правы, — сделала Латанина грустное лицо, — война проклятая... Эти немцы много нам горя принесли. Хоть бы весточку какую получить, как там на фронте наши держатся, хоть бы устояли перед ихними танками да самолетами. Я вот только удивляюсь, чего мы без дела сидим? Мы тоже могли бы нашим помочь.

— Э, милая, — испуганно сказала Анастасия Георгиевна, — послушай моего совета — не лезь ты в это дело. Мы же с тобой мирное население, а немцы таких не трогают. Они же берут только тех, кто им вредит. Вот и тебе я советую: нечего в драчку лезть, у них вон сколько солдат да орудий разных, что ты им сделаешь? Только голову потеряешь. Поэтому, послушай меня, выбрось такие мысли из головы и другим об этом не говори, а то придет времечко — пожалеешь.

Латанина улыбнулась:

— Что, тетя Стася, пойдете на меня в гестапо доносить?

— Да ну тебя! Чего это я пойду, будто я не вижу, что не всерьез все это мелешь. Расскажи-ка ты лучше, как дела дома, все здоровы?

— Да, слава богу. Я, кстати, чего к вам забежала? Не одолжите ли вы мне терки, хочу оладей картофельных приготовить.

— Почему же не одолжу. — Хозяйка вышла на кухню и принесла терку. — На, бери, делай себе оладьи и ешь на здоровье.

Светлана взяла терку и ушла. Анастасия Георгиевна долго смотрела ей в спину, когда она шла по двору к калитке. Владимир глухо сказал:

— Ну, завтра надо ждать гостей. Вот увидишь, мама, после обеда немцы как штык явятся к нам.

Когда пришел Михаил Иванович, мать, сын и дочь, дополняя друг друга, сообщили ему о «гостье». Это взволновало Михаила Ивановича, и он долго о чем-то думал. Затем посмотрел на жену и детей:

— Ладно, огорчаться не следует. Во-первых, может, мы зря Светлану подозреваем, во-вторых, как стемнеет, мы с тобой, Володя, кое-что перепрячем в огороде. — Михаил Иванович встал со стула, прошелся по комнате и неожиданно улыбнулся. — И в-третьих, завтра воскресенье, и вы вдвоем снесете все это на базар и отдадите одному человеку, ну, а как это сделать, я скажу завтра, а сейчас я хочу есть, и если ты, мать, меня сию же минуту не накормишь, я умру с голоду...

Воскресное утро выдалось солнечным и морозным. Отец попросил Володю покараулить, а сам направился с лопатой в огород, где ночью они закопали в ведре все то, что надо было сегодня передать партизанской связной.

Позавтракав, Анастасия Георгиевна и Володя направились на базар. Возле калитки они столкнулись с женщиной из соседнего дома. Она тоже шла на базар, и они пошли втроем. А вот и он — Комаровский рынок, расположенный у самого болота, через которое летом пройти было невозможно, а сейчас люди подходили к базару со всех направлений.

Мать делала вид, что приценивается к продуктам, а сама глазами искала нужного ей человека. Соседка, которая уже успела выменять довоенную шерстяную кофту на небольшой кусочек сала и десяток яиц, начала поторапливать Анастасию Георгиевну.

Славина ломала голову над тем, как избавиться от соседки. Но вдруг началась паника, послышались крики: «Облава! Облава!»

Мать взяла сына за руку:

— Остаемся на месте. Документы у нас в порядке.

Володя удивился. Он хорошо знал, что у матери в сумке лежат ровные стопки писчей бумаги, копирка и, самое главное, фотоаппарат. Все это они должны передать женщине, партизанской связной, которая скажет: «Нет ли у вас в продаже сапог и дамской шубы, желательно черного цвета?» Мама и соседку позвала с собой для прикрытия, а тут, на тебе, — облава! Он наклонился к матери и тихо, чтобы соседка не слышала, проговорил:

— Мама! Но у тебя же в сумке...

Мать посмотрела на сына умными добрыми глазами и неожиданно улыбнулась:

— Ох, как ты у меня, сынок, вырос! Чтобы сказать маме что-то на ухо, уже нагибаться стал.

Володя стоял озадаченный, смотрел на мать и думал: «Вот это мама! В такой момент так держится да еще шутит!»

В это время гестаповцы и полицаи начали гнать толпу через площадь в сторону улицы Цнянской. Там они образовали пропускной пункт. Толпа оттеснила от Славиных соседку. Мать, проходя мимо воза, обратилась к сидящему на нем старику:

— Дедушка! Продай десяток яиц!

Дед удивленно посмотрел на женщину, которая решила покупать яйца в такой момент.

— Я, дочка, не продаю. Меняю.

— Дедушка, милый, а ты продай. Вот тебе марки, дай — хотя бы десяток. Пойми — очень надо! — и, помолчав, глядя прямо в глаза старику, добавила: — Для жизни надо!

Старик перевел взгляд туда, где толпились у пропускного пункта люди, и начал дрожащими руками, не считая, перекладывать в корзину Славиной яйца.

— Бери, родная, раз для жизни надо.

Когда он положил в корзину десятка полтора яиц, мать сказала:

— Хватит, спасибо.

Но дед продолжал перекладывать яйца, штук тридцать положил и проговорил:

— Ну, с богом. Идите, люди добрые.

Мать протянула ему все марки, которые были у нее, но старик отшатнулся:

— Не нужны эти бумажки, у нас с тобой, дочка, есть только одни деньги. Придет время — будем ими рассчитываться!

— Спасибо, дедушка! Счастливо оставаться, добрый человек!

Дальше они шли молча. Все ближе двойное оцепление. Стоят офицеры, проверяют документы, отводят в сторону, под особую охрану, тех, у кого документов нет. Почти через одного человека — обыск. Володя исподтишка взглянул на мать. Лицо чуть побледнело, но спокойно. Уже совсем близко контроль.

В этот момент Володя подумал: «Интересно, сколько здесь людей, которые не хотят, чтобы их обыскивали?» И вдруг он заметил знакомое лицо: «Черт возьми, где я видел этого полицейского?.. Наконец-то вспомнил! Это же он... приносил три пишущие машинки». Володя тронул мать за руку:

— Мама! Иди за мной! Только не волнуйся.

И он, держа мать за руку, подошел к полицейскому:

— Господин полицейский, здравствуйте! Я Володя. Помните, пишущие машинки ремонтировал? Вы еще благодарили...

Полицейский узнал парня, и на его лице промелькнуло некое подобие улыбки.

— Помню, помню. Что ты хочешь?

— Понимаете, опаздываю, а шеф не любит, когда опаздывают. Сегодня он приказал выйти на работу. Необходимо отремонтировать машинку для гестапо, а тут облава. Пока я с мамой дождусь очереди, пока нас пропустят, опоздаю. Документы у нас в порядке. Вот, смотрите — мой аусвайс. У мамы тоже есть. — Он повернулся к матери: — Мам, покажи. — Мать достала пропуск, а Володя продолжал: — Вы же все можете! Пропустите нас без очереди. А я за это всегда буду без очереди ремонтировать ваши машинки.

Полицейский расправил тощие плечи, заглянул в сумку и сказал:

— Ладно. Идите за мной.

И он провел их сначала через одну цепь, затем через вторую, где стояли только немцы. Здесь он, подобострастно улыбаясь, несколько раз проговорил: «Аусвайс, аусвайс!»

Володя и мать были свободны. Но Анастасия Георгиевна не уходила. Она настороженно смотрела назад.

— Что ты так смотришь, мама?

— Володя, видишь, вон стоят три немца — офицеры, а с ними Светлана Латанина.

Володя взглянул и тут же узнал соседку.

— Интересно, что она здесь делает? — тихо спросила мать.

А Латанина не заставила долго ждать ответа. Она наклонилась к одному из офицеров и что-то сказала ему, показывая пальцем на одного мужчину, уже прошедшего контроль. Офицер сделал знак солдатам. Двое из них подскочили к мужчине и, подталкивая его в спину дулами автоматов, отвели в группу людей, охраняемую отдельно. Ничего не сказала мать, но глаза ее говорили о многом.

Думать о встрече с партизанской связной теперь уже не приходилось. Сильно беспокоясь за ее судьбу, мать и сын отправились домой. Но не прошли они и квартала, как их догнала девушка. Запыхавшись от быстрой ходьбы, она спросила:

— Нет ли у вас в продаже сапог и дамской шубы, желательно черного цвета?

Мать улыбнулась и ответила:

— Сапоги есть, но только мужские, сорок пятый размер. Шубами покамест не торгуем.

Дальше они пошли втроем. Свернули в маленький безлюдный переулок, и мать быстро передала девушке драгоценный груз. Поблагодарив Славиных, та быстро скрылась из виду.

Мать с облегчением вздохнула, ласково посмотрела на сына:

— Ну что, Вова? Пойдем яичницу дармовую готовить. Ох и ужин закачу — пальчики оближете!

Домой пришли довольные. Отец и Женя готовили обед.

Рассказывая мужу о походе на базар, о добром старике, который выручил ее и Володю в тяжелую минуту, Анастасия Георгиевна рассказала и о поведении Латаниной.

Густые брови Михаила Ивановича сошлись на переносице. Он долго молчал, глядя в окно, потом подошел к жене и обнял ее:

— Анастасия, давай договоримся: если случится самое страшное и меня схватят, то о чем бы тебя ни спрашивали, чего бы ни говорили, даже о том, что я якобы признался, даже если назовут имена тех, кого ты действительно знаешь, отрицай все. Ты должна говорить, что ничего не знаешь, что никто к нам домой не приходил.

— Ты что, Миша, думаешь, что тебя могут схватить?

— Трудно сказать, по-моему, не должны. Дома у нас ничего подозрительного нет, и впредь сюда приносить не будем, но, понимаешь, листовки изготавливаются печатным способом, гестаповцы не дураки и в первую очередь, конечно, интересуются теми, кто работает в типографии. Если Латанина — предательница, а это, видно, действительно так, то она наверняка получила задание прощупать нас. С ней надо вести себя как обычно, пусть думает, что мы ни о чем не догадываемся. — Михаил Иванович улыбнулся. — Знаешь, я придумал, как сегодня эту Светку проверить. И сделает это Женя.

Анастасия Георгиевна испуганно проговорила:

— Ой, Миша, боюсь я за детей. Скажи, что ты придумал?

— Ты заметила, что на нашей улице обыск не делали только в пяти домах, в том числе у нас и Латаниных?

— Да, об этом вчера мы с Женей говорили.

— Так вот, если сегодня они придут к нам, то даю голову на отсечение, не обойдут они и Латаниных. Если Светка работает на гестапо, а я повторяю, они — не дураки, то они сделают обыск и у нее. Но какой им смысл у своего лакея все вверх дном переворачивать, как это они обычно делают в других домах? И я уверен, что у Светки они придут, посидят и через полчаса выйдут на улицу, чтобы соседи видели, что и Латанину не обошли. А это значит, что подозрений на эту вертихвостку не будет.

— Это-то так, но я не пойму, что ты хочешь от Жени?

— Ты же сама говорила, что Светка взяла у нас терку. Так вот, когда немцы войдут к ней в дом, минут через десять-пятнадцать зайдет Женя и попросит нашу терку, скажет, что мы тоже решили драники печь, а заодно увидит, делают ли немцы у них обыск.

Анастасия Георгиевна мягко улыбнулась:

— Ну и стратег ты у меня. Не пойму только, для чего это тебе? Я считаю, что Женю нельзя посылать, чтобы она лишний раз на глаза этим иродам не попадалась. Она у нас уже девушка, и ты сам знаешь, сколько разных подлостей делают немцы, особенно гестаповцы.

Михаил Иванович подошел к окну, помолчал, а затем сел на диван:

— Да, в отношении Жени ты права. Пошлем Вову, а для чего мне это надо, то я скажу тебе вот что: это надо всем нам, моим товарищам. Разобраться, кто есть кто, собрать доказательства вины предателя тоже важное дело. Наступит время, и таким людям будет предъявлен счет за все.

Анастасия Георгиевна согласно кивнула и сказала:

— Хорошо, тогда я картошки начищу.

— А это зачем?

— Ну, не будем же мы врать соседям и действительно оладей нажарим.

Михаил Иванович улыбнулся:

— Молодчина ты у меня!

— Видел же, небось, кого выбирал, когда женился.

— Это точно.

Жизнь в оккупации уже научила этих людей ждать неприятностей и готовиться к ним. Вот и сейчас они говорили между собой так, как будто не немцы, а они сами решили провести обыск. И они не ошиблись. Через полтора часа во двор ворвались гестаповцы. Застучали кованные сапоги по деревянным ступеням лестницы, и в квартиру ворвались пятеро. Один из них на ломаном русском языке крикнул:

— Все стоят на один место! Ваши документ!

Один гестаповец с автоматом остался у дверей, офицер — подавал команды, просматривал документы и спрашивал, есть ли в доме оружие, радиоприемник; остальные, словно волки на жертву, набросились на шкаф, сундук. Немцы разбросали вещи по всей квартире, перевернули диван, шкаф кухонный, переворошили кровати. Вытащили все из кладовки, осмотрели сарай. Но ничего не нашли и направились к соседям.

Михаил Иванович молча взглянул на сына, и Володя, натянув на себя шапку и пальто, шмыгнул за дверь. Женя взяла в выдвижном ящике нож и подсела в кухне к матери, которая начала чистить картошку.

Володя перешел улицу и не спеша начал прогуливаться по тротуару. Он видел, как из калиток и ворот соседних дворов выглядывают люди.

Всех их, конечно, интересовал один и тот же вопрос: какой будет следующий дом у гестаповцев.

Наконец немцы вошли в дом Латаниных. Володя понимал, что самое лучшее время попасть во двор дома Латаниных сейчас. Хозяева будут встречать гестаповцев и следить из окон за двором не будут. Он быстро подошел к калитке и, выждав, пока последний немец скроется за дверью, проскользнул во двор. Заходить в дом было еще рано, Володя прошел в глубь двора к сараю и спрятался за него. Теперь он появится в доме Латаниных неожиданно. Окон в эту сторону нет, и никто не увидит его, когда он будет приближаться к дому.

Оставалось ждать. Парень прижался спиной к бревенчатой стене сарая и задумался. Как быстро меняются люди во время войны, вернее, как быстро взрослеют. Казалось, прошло совсем немного времени с того момента, когда Володя вместе с мальчишками со своей улицы бросали в кузовы немецких машин бутылки с карбидом и думали, что они, если не воюют, то, по крайней мере, вредят фашистам. А сейчас Володе было стыдно за эти мальчишеские выходки. Даже еще сравнительно недавний его «налет» с рогаткой на офицерские казармы выглядел теперь не более чем детской забавой. Ему еще не было и шестнадцати, а он чувствовал себя гораздо старше. Приучил себя прежде, чем что-либо предпринимать, тщательно обдумывать каждый шаг. Что это, обостренное чувство опасности? А может, чувство ответственности перед родителями, многими людьми, которые поверили ему и доверили пусть маленькое, но настоящее дело? Володя мечтал о том времени, когда ему доведется сражаться против врага с оружием в руках. Ну, а пока надо ждать и, конечно, не попасться на чем-нибудь.

Владимир оторвался от стены сарая: «Пора! Прошло не менее пятнадцати минут». И он быстрым шагом направился к дому. Дверь, ведущая в сени, открылась бесшумно. Володя перевел дыхание, глядя на обшитую войлоком дверь, ведущую в комнату. Что ждет его там? Как встретят его хозяева? Как посмотрят немцы?

Володя посчитал до трех и потянул дверь на себя.

Он оказался в кухне, до его слуха донесся голос того же офицера, который делал обыск у них дома. Володя еще не разобрался, о чем говорил гестаповец, но тон его голоса был спокойным. Парень двинулся к дверям, ведущим в комнату, и в этот момент услыхал Светкин смех. Володя открыл дверь. В глаза сразу же бросилось, что два немца сидят слева от дверей на диване, два других — на стульях около печи. Уже знакомый офицер и Светка сидели у стола.

В комнате стало тихо. Владимир поймал на себе взгляд офицера и испуганный — Светкин. Почему-то подумалось о ее родителях: «Раз их нет здесь, значит, они или в другой комнате или их нет дома».

— Здравствуйте! — хмуро сказал Володя. — Меня мама за теркой послала, сейчас блины будем печь.

Как злобно теперь смотрели на него голубые глаза этой красавицы. В них уже прошел испуг, и загоралась злоба, досада на этого парня.

Офицер спросил у Светки:

— Кто это?

— Сосед... — сквозь зубы процедила Светка и двинулась к дверям. — Идем, забери свою терку, нашел время приходить, видишь, и ко мне пришли.

Офицер поднялся со стула и приказал Владимиру:

— Стоять на один место.

Сам же, слегка подталкивая перед собой Латанину, вместе с ней вышел в кухню. Володя услышал, как хлопнула и вторая дверь. «Пошли в сени, — догадался он, — советоваться будут».

Прошло минуты три, прежде чем они вернулись в комнату. Латанина надела пальто, завязала вязаный платок и сказала:

— Володенька, я пойду с тобой, поблагодарю сама родителей за терку.

Она взяла терку, и они вышли на улицу. Пока шли, Светка, еще не совсем оправившись от смущения, пояснила:

— Ты вошел как раз, когда они меня допрашивали. Все выясняли, нет ли у меня оружия или радиоприемника, а сейчас, наверное, обыск уже начали.

Владимир слушал, а сам думал: «Бреши, бреши, зараза продажная! Тебя-то я уж давно раскусил».

Через несколько минут они вошли в квартиру Славиных. Светка облегченно вздохнула: она своими глазами видела, что люди чистят картошку, и, значит, парень действительно прибегал за теркой. Сказала несколько слов благодарности и ушла. А Славины весело переглянулись между собой. Володя рассказал все, что видел у Латаниных дома, и вдруг, улыбнувшись, обратился к Анастасии Георгиевне:

— Мама, ты же, когда шла с базара, обещала накормить яичницей. А сама оладьи картофельные готовишь?

Мать рассмеялась:

— Ишь ты чего захотел! Ну ладно, будут вам сегодня и яичница, и оладьи!

И она потянулась за следующей картофелиной.

12

КОМАНДИР РОТЫ

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ МОЧАЛОВ

Когда батальон майора Гридина вышел из окружения, бойцов в нем было не больше, чем в роте. Мочалов думал, что самое тяжелое время у них уже позади. Однако судьба готовила для него новые испытания.

Здесь, на фронте, батальон вел тяжелые изнурительные бои. Тоненькая змейка окопов с редкой цепочкой красноармейцев встала на пути вооруженного танками, бронетранспортерами и самолетами, превосходящего по численности, атакующего врага. Были моменты, когда старший лейтенант мысленно прощался с жизнью, считая, что из такого ада уже не выбраться. Пришлось испытать обыкновенный человеческий страх, позор отступления и даже бегства, потери дорогих сердцу людей.

Но вот наступил и наш черед. Успешное наступление под Москвой показало всему миру, что фашистский план молниеносной войны провалился. Немцы тогда потеряли более полумиллиона солдат, пятнадцать тысяч машин, тысячу триста танков, две с половиной тысяч орудий и много другой техники. Гитлеровцы были вынуждены бежать на сто пятьдесят — триста километров от Москвы. Это была победа не только нашего оружия, это было свидетельство высокого морального духа красноармейцев и командиров Красной Армии.

Мочалов гордился, что и его рота находилась на передовой.

После того памятного наступления пришел приказ перейти к обороне. Мочалов помнил, как возмущались тогда бойцы и командиры, все рвались в бой. Но было приказано рыть окопы, минировать подступы к переднему краю, ставить проволочные заграждения, строить блиндажи.

Вскоре батальон майора Гридина был снят с передовой и направлен в тыл для отдыха и пополнения.

Сколько стоило сил Мочалову, чтобы выпросить на роту хотя бы пять автоматов. Как-то в дом, где находился Мочалов, заглянул командир полка. Мочалов, не стесняясь, что вместе с подполковником находился и Гридин, обратился к нему:

— Товарищ подполковник, помогите мне! — И, заметив, как у командира полка удивленно, изгибаясь дугой, поползли вверх брови, пояснил: — Судите сами, дали мне в роту пополнение, а из сорока двух человек — тридцать девять новичков. А чего я прошу? Мизер всего пять автоматов. А мне — кукиш, не дают.

— Так где же я тебе возьму эти автоматы? — вмешался Гридин.

— Если захотите, товарищ майор, то найдете! Гранат почти нет. Просил, дайте хоть одно противотанковое ружье — тоже нет. Как же я буду воевать?

Подполковник грустно улыбнулся. Он понимал волнение этого высокого, с горящими от возбуждения глазами старшего лейтенанта, опытного и смелого командира. Но как объяснить ему, что сейчас еще нет в армии в достаточном количестве боеприпасов. Артиллерия, например, получила приказ расходовать ежедневно по одному два снаряда на орудие. Не хватало мин и противотанковых орудий. Но об этом даже своему подчиненному проверенному в боях командиру, не мог сказать подполковник. Только два часа назад он с болью в сердце приказал приданную его полку батарею реактивных минометов отвести в тыл, так как не было снарядов.

Подполковник посмотрел на командира батальона:

— Леон Кондратьевич, выдели старшему лейтенанту пять ППШ. — Заметив, что комбат хочет возразить, строго сказал: — Без разговоров! — И уже потеплевшим голосом добавил: — Я тебе компенсирую.

Мочалов так обрадовался, что сначала хотел почему-то крикнуть: «Служу Советскому Союзу!» — но вовремя спохватился и, радостно блестя глазами, сказал:

— Спасибо, товарищ подполковник!

Командир полка направился к дверям, за ним Гридин.

Уже у самого выхода майор Гридин повернулся и молча показал Мочалову кулак, но старший лейтенант невинно улыбнулся. Главное было сделано: только начавшие поступать на вооружение автоматы он добыл. Петр разыскал старшину и приказал ему немедленно получить автоматы.

Оказалось, что сделал это Мочалов вовремя, так как командир полка на следующий день отбыл в дивизию на повышение, а майор Гридин был назначен на его место.

Комплектование заканчивалось, и по всему было видно, что вскоре опять на переднюю линию фронта. Командиры готовили новичков к предстоящим боям. Мочалов попросил опытных бойцов психологически подготовить новобранцев к тем условиям, в которых они окажутся.

В хлопотах и волнующем ожидании прошло еще два дня. И вот поступил приказ выдвинуться на боевые позиции. Сборы были недолгими, а путь к линии фронта коротким. Вечером недавно назначенный командир батальона вызвал к себе командиров рот, ознакомил их с обстановкой, сложившейся на их участке фронта, и взглянул на Мочалова:

— Вам поручается сменить вот на этом участке, — он острием карандаша указал место, — роту батальона, которая отводится в тыл для отдыха и пополнения. На месте с помощью командира этой роты ознакомитесь с обстановкой и местностью. Завтра в одиннадцать ноль-ноль жду вашего доклада. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ капитан! — ответил Мочалов, а сам внимательно взглянул на комбата.

Тарасов казался полной противоположностью Гридину. Высокий, рослый, он как-то подозрительно и настороженно смотрел на собеседника из-под полуопущенных длинных ресниц, словно ждал, что ему тут же станут возражать. Несмотря на утомительный переход к линии фронта он был чисто выбрит и одет в аккуратно подогнанную, тщательно отутюженную форму.

«Ничего, передовая научит тебя больше внимания уделять не своему обмундированию, а людям, с которыми тебе придется воевать», — подумал Мочалов, направляясь к выходу. На улице он посмотрел на небо, оно было затянуто облаками. Шагая к своей роте, Мочалов успел подумать, что зима упорно не хочет сдавать своих позиций. Днем на дорогах по ледяным желобам текли весенние ручейки, ярко и тепло светило солнце, а сейчас все подмерзло, дул холодный ветер.

Командиры взводов собрались и ждали прихода Мочалова. Когда входил он, они над чем-то громко смеялись. Петр Петрович сообщил о приказе и развернул на столе карту:

— Обстановку изучите на месте. В разговоре с командирами взводов, которых будете сменять, обязательно выясните о минных полях, танкоопасных направлениях, о характере сил противника, его поведении и огневых средствах. Обо всем этом доложите мне завтра в девять тридцать. Людей надо вывести в первые траншеи сегодня ночью. Обязательно разъясните, особенно новеньким, как надо вести себя на передней линии. Наверняка каждая кочка и каждый бугорок немцами пристрелян. Высунут днем голову ради любопытства и — готовы! На первое время в дозоре держите опытных красноармейцев, им в помощь можно выделить и новичков, пусть учатся. Проверьте, как окопы приспособлены к отражению атак противника: есть ли норы, укреплены ли брустверы не затекает ли дно.

После инструктажа старший лейтенант спросил:

— Ну, а теперь скажите, чего ржали, как жеребцы, перед моим приходом, даже немцы и те, наверное, реши ли, что к нам артисты приехали?

Командиры взводов заулыбались и молча поглядывали друг на друга. Наконец младший лейтенант Куравлев сказал, кивая на лейтенанта с перевязанным пальцем на левой руке:

— Да вот Хмелько вспомнил эпизод из своей биографии и нас заодно посмешил.

— Да брось ты трепаться! — махнул здоровой рукой Хмелько и пояснил Мочалову: — Это я им рассказал самый короткий анекдот.

— Если он действительно короткий, то повтори, — попросил старший лейтенант.

— Это можно. Слухайте: пришел к куму в гости, а он, падлюка, дома.

Мочалов засмеялся вместе со всеми. Петр Петрович, подыгрывая веселому настроению командиров, сказал, обращаясь к Хмелько:

— Смотри, Иван, придешь менять взвод, а он не в пример твоему куму уже с позиций в тыл отошел, так что спеши.

Все, громко переговариваясь между собой, начали выходить из блиндажа.

Красноармейцам роты в эту ночь спать не удалось. Устраивались на новом месте, наводили порядок в блиндажах. По приказу Мочалова натаскали жердей и уложили их на дно окопов, чтобы спастись от воды.

Утро застало Мочалова в окопах. Ровно в девять тридцать он выслушал доклады командиров взводов и направился к комбату. Было ровно одиннадцать часов, когда он отодвинул рукой плащ-палатку, висевшую у входа в блиндаж комбата:

— Разрешите, товарищ капитан?

— А, Петр Петрович! — совершенно иным голосом, чем разговаривал вчера, проговорил Тарасов и, сделав несколько шагов навстречу, протянул руку: — Добрый день! Ну, как устроились?

— Считаю, что нормально, — Мочалов подробно доложил об участке обороны, который занимает рота. Комбат был весел, внимателен и дружелюбен. Старший лейтенант решил воспользоваться тем, что у него хорошее настроение, и спросил:

— Товарищ капитан, вся местность передо мной танкоопасная, мины есть, хотя посев редкий, вот если бы мне хоть одно противотанковое ружьишко!

— Хорошо, дам, — неожиданно легко согласился комбат. Затем расспросил Мочалова, откуда он родом, давно ли в армии. Узнав, что семья осталась в оккупации, спросил:

— Не обращались к командованию, чтобы оно через партизан попыталось выяснить что-нибудь об их судьбе?

— А разве можно это сделать?

— Я выясню и скажу.

Петр Петрович возвращался в роту в хорошем настроении. Сегодня комбат ему определенно понравился.

Немцы из пулеметов и стрелкового оружия обстреливали позиции роты.

«Хорошо, что минометы редко бьют, — подумал он, — новичков постепенно приучат к обстановке. Немцы наверняка слышали ночью возню в наших окопах и теперь на всякий случай прощупывают нас».

Где ползком, где короткими перебежками он обошел весь участок обороны, предупредил командиров взводов, чтобы не отвечали на стрельбу немцев и те не разгадали систему обороны.

Грязный, мокрый и усталый, к обеду добрался он к своему блиндажу. Как раз подоспели продовольственники и старшина — пожилой рыжеусый Лерков, — сразу же начал хлопотать у ящика из-под снарядов, служившим столом.

Только взял Мочалов в руку ложку, как в блиндаж ворвался посыльный от командира второго взвода:

— Товарищ старший лейтенант! Танки!

Мочалов приказал старшине доложить об атаке немцев комбату, а сам подскочил к стене, где висели шинель и новенький автомат, который он еще не успел и пристрелять, и вслед за красноармейцем выскочил из блиндажа. Позиции второго взвода начинались слева, в ста метрах. Мочалов с сожалением подумал, что он еще не успел выяснить, где находится позиция артиллеристов. И без бинокля он хорошо видел, как к нашим траншеям приближались три танка и три бронетранспортера. В этот момент в воздухе появилось несколько самолетов. Они шли прямо на позиции роты. Мочалов сколько было сил бросился к окопам, в голове билась одна только мысль. «Только бы успеть, только бы успеть до начала бомбардировки до окопов добежать!»

И вдруг впереди он увидел сразу несколько черных снопов разрывов. "Что, уже бомбят? — подумал он удивленно, ему казалось, что самолеты еще не долетели. Вот и окопы. Он спрыгнул на дно и сразу же поднял голову, пытаясь сосчитать, сколько самолетов в небе. И опять удивился, увидев, что четыре бомбардировщика еще только становятся в круг. И тогда старший лейтенант понял, кто же тогда долбит мерзлую землю: «Как же это я сразу не догадался! Артиллерия бьет». И он начал осматриваться по сторонам. Красноармейцы, часто поды мая головы, возились на своих местах, готовясь к бою. С неба несся пронзительный вой. Старший лейтенант поднял голову и увидел, казалось, пикирующий прямо на него, бомбардировщик. Ему уже много раз приходилось бывать под бомбежкой, видеть, как летят с воем к земле вражеские бомбардировщики, но каждый раз от этого зрелища сковывались мышцы, расслаблялась воля. Глядя на приближающийся к земле самолет, красноармейцы опускались все ниже и ниже в окопы. Снизу кто-то дернул Мочалова за шинель. Он удивился, увидя сидящего на корточках, плотно прижавшегося к мерзлой стене окопа командира взвода Хмелько:

— Прячься, старший лейтенант! Смотри, уже бомбы к земле пошли!

Мочалов опустился на колени, снова поднял голову вверх, и тут земля словно стала боком, всколыхнулась, громко застонала, и на мгновение он почувствовал себя в состоянии невесомости. Это одна из бомб упала недалеко от них. Взрывная волна подхватила Мочалова и швырнула вдоль траншеи. Падая, он сильно ударился грудью о что-то твердое. Чуть приподнялся и начал протирать засыпанные землей глаза. Когда открыл их, то увидел валявшийся на дне окопа свой автомат. Где-то дальше в окопе послышался крик. «Раненый», — догадался Мочалов, но увидеть ничего не смог. Удушливый, темный дым от разрывов, вперемешку с землей и гарью, затянул траншею. «А где же Хмелько?» — вспомнил о командире взвода старший лейтенант и начал вертеть головой, пытаясь сориентироваться и отыскать место, где должен быть командир взвода. Наконец он понял, с какой стороны принесла его взрывная волна, подхватил рукой автомат и шатаясь пошел. Он сразу же увидел Хмелько. Тот продолжал сидеть в какой-то неестественной позе. В этот миг впереди ухнул взрыв. Мочалов упал и тут же почувствовал, что на него упало что-то тяжелое. «Присыпало», — догадался он, боясь открыть глаза, чтобы опять не засорить их землей. Пошевелившись, он освободился от тяжести и протер лицо. Открыв глаза, увидел рядом с собой Хмелько. Лейтенант лежал без движения, уткнувшись лицом в мелкие комья мерзлой земли, перемешанной со снегом.

— Что, ранен? — спросил Мочалов, но голоса своего не услышал, все потонуло в очередном грохоте взрыва. Он перевернул Хмелько и с ужасом смотрел на него. Вместо лица — сплошное кровавое, перемешанное с землей месиво. «Убит! Так это же его мертвого швырнуло на меня взрывной волной».

Старший лейтенант положил у стенки командира взвода и приподнялся на ноги. Ему хотелось крикнуть, позвать кого-нибудь, но вокруг продолжало бухать, земля тяжело вздрагивала от взрывов.

Он выглянул из окопа и увидел, что танки, преодолев траншеи своей пехоты, медленно двигались вперед. Мочалов побежал по траншее, спотыкаясь об убитых и раненых. Он с ужасом думал: «Неужели всех поубивало?» Но вот из-за поворота, ему навстречу, выскочили два красноармейца. Они тащили пулемет. И в этот момент наступила тишина.

«Сейчас пойдут в атаку!» — подумал Мочалов и, жестом остановив красноармейцев, выглянул из траншеи. Вслед за танками бежали темные фигурки. Командир перевел взгляд на красноармейцев. Узнал сержанта Рубова, второй, вероятно, был новичком:

— Куда вы?

— На правый фланг, оттуда будет удобно пехоту отсекать.

Мочалов еще раз взглянул в сторону немцев и согласно кивнул головой:

— Правильно, действуйте! — А сам побежал дальше. Сразу же за небольшим поворотом увидел, как в траншее готовятся к бою красноармейцы. Громко спросил:

— Где сержант Еремеев?

По цепочке пронеслось: «Еремеева, Еремеева к командиру роты!»

Сержант появился быстро. Долговязый, в куцей шинели, он бежал по траншее даже не пригибаясь.

— Еремеев, Хмелько убит! Принимай командование взводом и направь на правый фланг человека четыре, там всех поубивало. Старайся отсечь пехоту от танков, приготовь гранаты и бутылки. Я — в первый взвод.

Еремеев молча слушал его, а сам глазами отыскивал нужных ему людей, бросал внимательные взгляды на атакующих.

Мочалов что было сил бежал к позициям первого взвода. Ему казалось, что этот взвод пострадал меньше, чем второй, и он надеялся снять с его позиций хоть одного автоматчика и перебросить во второй взвод. Но стоило ему приблизиться к цели, как он понял, что здесь немецкая артиллерия и самолеты наделали немало бед. Траншея во многих местах была разрушена прямыми попаданиями бомб и снарядов. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что убито не менее десятка человек. Командир взвода Куравлев находился недалеко и, увидев Мочалова, подбежал к нему:

— Прямо на виду фрицы подвели к траншеям танки и бронетранспортеры, а затем ударили из пушек и самолетов.

— Много погибших?

— Семь.

— Раненых?

— Девять, двое — тяжело.

Мочалов внимательно посмотрел на нейтральную полосу. Танков стало больше, он насчитал восемь. «Так, а сколько бронетранспортеров? Уже пять. Пока нас бомбили да пушками долбали, успели еще танки и бронетранспортеры подтянуть». Куравлев прокричал:

— Связной твой явился.

Мочалов увидел, как по траншее бежал Чернышенко — его связной. Комроты еще раз взглянул на немцев. Получалось, что третий взвод пока не подвергался атаке, и старший лейтенант приказал связному:

— Чернышенко, быстро к командиру третьего взвода. Пусть выделит двух своих автоматчиков и один ручной пулемет во второй взвод, а свой огонь пусть сосредоточит на пехоте. Надо отсечь ее от танков.

Связной убежал, а Мочалов начал снова следить за врагом. На траншеи уже надвигалась первая линия танков: два направлялись, казалось, прямо на него, а один правее — на второй взвод.

Куравлев крикнул:

— Приготовить гранаты и бутылки!

Он потянул за руку Мочалова:

— Пойдем, там у меня в нише «гостинцы» для них припасены.

Они пробежали шагов десять и остановились у небольшой ниши. В ней лежало две противотанковые гранаты и штук пять бутылок с зажигательной смесью. Схватили по бутылке и тут же присели. Над ними, лязгая и скрежеща гусеницами, обдавая грязью, прошел первый танк.

«Главное не торопиться, — успокаивал себя Мочалов, сжимая бутылку в руке, — и не поворачивать бутылку вниз горлышком. — И скомандовал сам себе: — Бросать в корму!» Он встал на ноги, закинул бутылку на моторную часть и сразу же пригнулся, так как по кромке траншеи ударила автоматная очередь. Только сейчас он обратил внимание на младшего лейтенанта, который лихорадочно совал ему вторую бутылку и, что-то прокричав, побежал к центру позиций второго взвода.

Мочалов увидел, что вторая волна атакующих, состоящая из танков и бронетранспортеров, уже близко. За ними, прячась за бронированные корпуса, бежали пехотинцы. «Ага, значит, достаем до вас, если прячетесь за броню!» — подумал командир роты и прокричал стоящему в двух метрах красноармейцу:

— Отсекать пехоту!

Даже сквозь грохот он услышал обрывки передаваемой из уст в уста команды. Положив на бруствер автомат, старший лейтенант начал бить короткими очередями по гитлеровцам, которые двигались за танком чуть левее его. Он понимал, что красноармейцам, которым танк шел в лоб, было трудно поразить пехоту, а с фланга это сделать удобнее. Мочалов увидел, как после его очереди упало несколько фашистов. Но их тут же заслонил от него бок бронетранспортера, и Петр перевел огонь на группу немецких солдат, бегущих за ним. И опять несколько немцев упали, но остальные продолжали бежать. Еще несколько танков переползли через траншею. Им вслед полетели бутылки. Грохнул сильный взрыв, и бронетранспортер скрылся в облаке черного дыма.

«На мину напоролся, — догадался Мочалов и взглянул в сторону второго взвода. Там тоже несколько танков прошли через траншеи — два из них горели. — Бутылки сработали». Второму взводу удалось отсечь пехоту от бронированных чудовищ, и она залегла. Но здесь, на участке обороны первого взвода, обстановка была угрожающей. Удар большинства танков, бронетранспортеров и пехоты пришелся по его позициям. «Главное, чтобы люди не дрогнули, — подумал Мочалов, — если побегут из траншеи, то — конец!»

Он перестал стрелять и побежал по траншее, подбадривая красноармейцев, а сам зло думал: «Где же Куравлев? Почему молчат его пулеметы?» Неожиданно метрах в двадцати он увидел немца, тот держал в руке гранату с длинной ручкой и явно собирался швырнуть ее в траншею.

— А-а, гад, — крикнул Мочалов и полоснул по фашисту из автомата. Тот не успел бросить гранату и медленно опустился на землю.

Старший лейтенант сразу же перевел ствол автомата на второго попавшегося в поле зрения фашиста, но тот уже успел швырнуть гранату. Она летела прямо в Мочалова. Он увидел ее близко-близко, попытался упасть, но, падая, понял, что опоздал. Сильный, звонкий взрыв — это последнее, что он слышал, и потерял сознание.

Не видел Мочалов, как с левого фланга дружно ударили по немцам оба пулемета первого взвода. Это Куравлев, оценив ситуацию, перебросил пулеметчиков на левый фланг, и теперь кинжальным огнем они косили пехоту. Не видел командир роты, что у немцев полыхало пять танков, что два бронетранспортера безжизненно застыли, подорвавшись на минах. А еще через несколько минут гитлеровцы в беспорядке бросились наутек. Мочалов лежал на боку, а из головы тоненькой струйкой шла кровь.

13

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Однажды в солнечный теплый день Михаил Иванович принес домой первый номер подпольной газеты. В доме Славиных было оживленно. Каждый хотел прочитать свежую, пахнувшую типографской краской газету. Она до боли в сердце напоминала мирное, предвоенное время, когда отец приносил ночью газету, датированную следующим днем. Володя всегда с радостью и волнением читал известия, о которых остальные жители города узнавали только завтра.

В этот день отец ходил именинником. Еще бы: ведь он принимал участие в наборе газеты. Когда все прочитали, Михаил Иванович взял газету и вышел из квартиры. Возвратился минут через десять. Володя понял, что отец где-то спрятал ее.

А назавтра в городе начались повальные обыски. Гестаповцы, выбиваясь из сил, искали газету, стремились выяснить, где и кем она печаталась. Но все их потуги были напрасными. Они не только ничего не узнали, но даже не смогли найти и изъять хоть одну изданную в подполье газету. Так надежно прятали дорогую весточку о действительном положении на фронте, о событиях, происходивших в стране, истосковавшиеся по правдивому слову люди.

Как-то в воскресенье подпольщики распространили листовки на Комаровском рынке. Взял одну из них и Володя, аккуратно сложил вчетверо, сунул во внутренний карман пиджака. Прихватив дома немножко клея, он подошел к дощатому забору, на котором висел приказ коменданта города, и незаметно приклеил прямо поверх него листовку. Называлась она «К населению Белоруссии!» Подпольщики пламенно призывали народ всеми мерами бороться с оккупантами. Славин отошел от того места, где висел «обновленный» приказ, и начал исподволь посматривать: что будет. И ушел он только тогда, когда воочию убедился, что прохожие то и дело останавливаются возле листовки, внимательно читают ее и с посветлевшими лицами отправляются дальше по улице.

На следующий день, шагая на работу, Володя сделал изрядный круг, чтобы еще раз взглянуть на листовку. Она по-прежнему оставалась на том же месте. Люди, как и вчера, останавливались, читали и быстро отходили в сторону.

С хорошим настроением, задорно насвистывая мотив «Чижика-Пыжика», он шел на службу в мастерскую Мартина.

В тот день ему здорово повезло: удалось закончить сборку еще одной пишущей машинки. Он сунул ее в мешок, где уже лежало много запасных деталей, завернутых в тряпки, и стал думать, как вынести все это из мастерской. Обычно он перебрасывал мешок через забор, сам шел через проходную. Но теперь по приказу Мартина забор был наращен, а поверх протянута в три ряда колючая проволка. Как ни ломал голову Славин, так и не смог ничего придумать. Тяжело вздохнув, он спрятал мешок в чулан и налегке направился к проходной. В этот момент во двор въехала телега, груженная дровами. На телеге сидел Борис Григорьев, знакомый Славину по школе. Владимир пошутил:

— Уже лето во дворе, а ты все еще дрова возишь. Смотри, за такую работу Мартин в «Великую Германию» отправит.

— Боюсь я его! — махнул рукой Борис. — Пусть скажет спасибо, что я с этими дровами бомбу не привез.

— Чего же не привез? — подзадорил Володя.

— Да не нашел, — засмеялся Борис и тронул вожжами лошадь.

У Славина мелькнула мысль: «А не попробовать ли вывезти машинку на телеге? Борис парень неплохой. Довериться ему можно».

— Борис, погоди минутку!

Григорьев остановил лошадь. Владимир подошел к телеге.

— Слушай, обратно скоро поедешь?

— Вот разгружу дрова и поеду. А в чем дело?

— Да понимаешь, подготовил кое-какие железяки для дома, ремонт с батей хотим небольшой сделать, а как вынести через проходную, не знаю. Охранники не проверяют, может, вывезешь?

— Конечно, вывезу. Помоги только дрова разгрузить.

— С удовольствием! — просиял Володя и пошел рядом.

Они быстро разгрузили дрова, на дно телеги опустили мешок, присыпали щепой, сверху положили доску, на которую сели, и поехали к воротам. Их никто не остановил. И очередная пишущая машинка была направлена в партизанский отряд.

Шло время. Обстановка в городе еще больше накалилась.

Володя Славин по-прежнему работал в мастерской Мартина, потихоньку «добывал» запасные части, а при удобном случае и пишущие машинки целиком, но все это Володю не удовлетворяло. В мыслях он неизменно был с теми, кто воевал с врагом с оружием в руках. Парня огорчало еще и то, что отец в последнее время целые дни ходил угрюмым, замкнутым, говорил очень мало. Чувствовалось, что он занят каким-то важным делом.

Поговорить с отцом по душам Володя не осмеливался, он понимал, что не все можно сказать даже самым близким людям. Словом, Славину-младшему оставалось лишь одно: ждать случая. И он терпеливо ждал.

Дело подвернулось совершенно неожиданно. Нужно было вывести из города в лес семь человек. В этой группе были три командира и два бойца Красной Армии, которым с помощью подпольщиков удалось вырваться из концлагеря, а также чешские офицер и солдат, дезертировавшие из расквартированного недалеко от парка Челюскинцев чешского батальона. Отец долго колебался, потом позвал сына:

— Вова! Ты давно просишь, чтобы тебе дали серьезное поручение. Вот я и решил... Надо срочно, а точнее сегодня ночью, незаметно для фрицев вывести из города наших людей. Ты знаешь, как расставлены сторожевые посты в сторону Слуцка?

— Конечно! Я же тебе рассказывал, — Владимир только сейчас понял, почему время от времени отец посылал его не ту окраину города. — Папа! Выходит, я специально ходил? На разведку постов? Ты знал, что дашь мне работу?

Отец грустно улыбнулся:

— Нет, сынок. Готовил тебя на случай моего ареста, чтобы смог маму и Женю провести ночью через ограждения. Так получилось, что это задание кроме тебя некому поручить. Сегодня я должен идти в ночную смену.

Долго, стараясь не упустить ни одной мелочи, разъяснял Михаил Иванович сыну, как лучше выйти из города. Когда стемнело, в дом вошел незнакомый мужчина и забрал Володю с собой.

Шли долго, по маленьким переулкам и проходным дворам. Часто останавливались, настороженно прислушивались: фашистские патрули могли появиться в любой миг. Володя знал, что немцы практикуют ночные засады, притом в самых неожиданных местах. Наконец они зашли во двор небольшого дома, потом — в небольшой сад. Здесь их ждали те самые люди, семь человек, о которых говорил отец. Мужчина подозвал одного из них:

— Сергей Миронович! Познакомься — это Володя Славин. Он проведет через посты.

— Рад познакомиться, — услышал Володя хриплый голос, — пойдем, парень, потолкуем. — Они подошли к небольшому сарайчику, приспособленному под жилье. Вошли внутрь. Помещение едва освещала тусклая керосиновая лампа.

"Вот, значит, где прятались «семеро смелых», — подумал парень и с уважением посмотрел на нового знакомого. Тот раскладывал на деревянном ящике небольшую карту.

— Подходи, Володя, поближе. Карту читать умеешь?

— В школе проходили. Может, только забыл.

— Я помогу. Вот смотри! Мы находимся приблизительно в этой точке города. В каком направлении пойдем?

Владимир не так по карте, как по памяти рассказал о маршруте, а Сергей Миронович делал карандашные пометки.

— Ну, а ты не хочешь с нами в лес? К партизанам?

Если бы знал Сергей Миронович, какую струну затронул он в душе парня! Владимир ответил:

— Очень хочу! А что? Можно?

Сергей Миронович, очевидно, понял, что переживает в эту минуту паренек, тепло улыбнулся, погладил его по голове.

Володя, опустив глаза, тихо сказал:

— Давно мечтаю... Вот только отец считает, что рано.

— Ничего, потерпи, — уже серьезно сказал Сергей Миронович и добавил: — Считай, что ты уже включился в борьбу. Сегодня выведешь из города семь человек. А это большое дело. Семь опытных бойцов.

Володя внимательно слушал своего нового знакомого. Не знал в тот момент парень, что пройдет немного времени и судьба вновь столкнет его с этим человеком.

Володя знал заранее, где он сможет проходить без всяких опасений, а где потребуется принять все меры предосторожности. Наибольшую угрозу представлял огромный овраг, который начинался почти у самого выхода из города. На краю этого оврага, в кустарнике, выбрал очень удобную позицию немецкий секрет. Володя выследил его еще тогда, когда вел наблюдение в районе слуцкой дороги, выполняя поручение отца.

Всей группе предстояло незаметно проскользнуть мимо замаскировавшихся вражеских солдат. Проводник на ходу обдумывал, как лучше сделать это. Поразмыслив, он решился на дерзкий, рискованный шаг — провести людей по дну оврага. Дождя давно не было, и, надо полагать, там было достаточно сухо. Но стоило немцам заметить продвижение группы, как она тут же оказалась бы в капкане. Однако в этом плане имелось и немаловажное преимущество. Секрет держал под наблюдением главным образом местность, примыкающую к оврагу, и меньше обращал внимания на сам овраг, который можно было охватить одним взглядом. Немцы считали, что даже ночью никто не посмеет пройти по нему, так как любое движение должно быть услышано.

Володя остановил группу, сказал, как они пойдут дальше. Никто не возражал. Только офицер, чех, коверкая слова, сказал, что он со своим товарищем будет двигаться последним и если немцы заметят группу, то все должны броситься вперед по дну оврага, а они огнем из автоматов их прикроют. И чехи достали оружие, которое до сих пор несли завернутым в тряпки. Дальше шли молча, в затылок друг другу. Вот и овраг. Спустились вниз по узкой тропинке удачно. Теперь все зависело от них самих: смогут двигаться без единого звука, значит — пройдут. Володя волновался. Еще бы, ему впервые поручено дело, от исхода которого зависит, будут ли подпольщики привлекать его к участию в других операциях. Понимал Володя и другое, главное — ему вручена судьба этих людей и он не должен подвести отца. Когда они уже прошли половину пути, наверху вдруг неожиданно вспыхнула спичка. «Курят, — подумал Славин, — значит, пока идем хорошо».

Вскоре овраг кончился, и они выбрались наверх. Дальше простиралось поле, а за ним — лес. Володя довел группу до условленного места и остановился:

— Ну, вот. Теперь пойдете сами.

Один из мужчин, по голосу Сергей Миронович, снял с себя плащ и, укрывшись с головой, при свете спички уточнил по карте, где они сейчас находятся, затем удовлетворенно проговорил:

— Все в порядке, товарищи! Если ничто не помешает, то через час встретимся со связным. — Он крепко пожал Славину руку. — Спасибо тебе, хлопец! До встречи после победы.

Ох, как хотелось Славину не поворачивать обратно, а пойти с этими людьми, которых ждут бои с врагом! Но делать нечего, нужно возвращаться, и Володя, попрощавшись, отправился в обратный, такой же опасный путь. К утру он был дома.

14

ПЕТР ПЕТРОВИЧ МОЧАЛОВ

Петр Мочалов проснулся от того, что звякнуло оконное стекло и в палате пахнуло чистым, свежим воздухом. Кто-то из раненых, очевидно, тот, кто раскрыл окно, тихо, с восхищением сказал:

— Красота какая! А воздух! Сам ешь, но и друзьям надо.

В палате заворочались и послышались голоса:

— Значит, тебя уже выписывать пора...

— Раз о природе заговорил, факт, что здоров...

— На ногу он припадает для того, чтобы врачи думали, что до полка не дойдет...

Мочалов не спешил открывать глаза и старался по голосам определить, кто говорит. Тот, который покашливает и говорит отрывисто — капитан Старостин, артиллерист. Веселый, задиристый голос с нажимом на "о" принадлежит уже немолодому лейтенанту — саперу Дубенцову.

Мочалов вспомнил рассказ Дубенцова о том, как его в конце марта ранило. Дубенцов со своими солдатами наводил мост через небольшую речушку, а тут в небе немецкие самолеты неожиданно появились и давай клевать переправу. Дубенцов услышал сзади взрыв, и последним ему запомнилось то, что он начал тонуть. Здесь, в полевом госпитале, он позже шутил: «Плавать по Волге с пеленок умею, а теперь, после этого, кажется, разучился». Его, раненного и контуженного, спасли двое бойцов-саперов, которые в сплошном грохоте разрывов увидели, как пошел ко дну их командир, и бросились на помощь.

Петру вспомнился сон. Здесь, вдалеке от передовой, он почти каждую ночь видел во сне свою семью. «Что с ними? Живы ли?» Перед глазами стояли такие родные, милые лица: улыбающаяся Таня, по-деловому серьезный, но готовый пуститься на любую шалость Ванюшка и нежная, кроткая, внимательная Юля. Она очень любила сидеть у него на коленях, прижать к груди головку или шептать что-то папе на ухо. Юле очень нравилось, когда отец тоже отвечал шепотом. В такие минуты Таня, как правило, смеясь, говорила Ванюшке: «Смотри, сынулька, какие заговорщики у нас в доме объявились. Видишь, шепчутся, не иначе как заговор против нас с тобой готовят». Счастливое мирное время. Каким дорогим и далеким кажется оно сейчас.

Мочалов не обратил внимания, что в палате неожиданно прекратился шум, стихли веселые голоса. Он вздрогнул и открыл глаза, когда услышал спокойный, мягкий голос врача Василевской:

— Что, товарищи, расшумелись? Ведите себя спокойнее, рядом с вами палата с тяжелыми.

Она перевела взгляд на Мочалова и, чуть улыбнувшись, подошла к его кровати.

— Ну как чувствуете себя?

— Спасибо, Ольга Ильинична, скоро буду просить о выписке.

— Все вы торопитесь, но выпишем только тогда, когда будете здоровыми.

От ее внимательного взгляда Мочалову стало неловко. Он со злостью ругнул себя: «Лень побриться. На человека неудобно смотреть с такой рожей». А врач уже повернулась к другому раненому, лежащему на соседней кровати. Он прибыл в госпиталь раньше Мочалова, но раны его долго не заживали. Василевская спросила:

— А как вы себя чувствуете, товарищ Мухин?

Мочалову стало несколько обидно, что так быстро отошла от него Ольга Ильинична. За полтора месяца, которые он провел здесь, между ними установились какие-то особые отношения. Случилось это после того, как ему впервые разрешили выйти во двор. Щурясь от яркого солнца, пошатываясь от слабости и чистого весеннего воздуха, Мочалов прошел в самый дальний конец двора. И вдруг здесь, за сараем, где была столярная мастерская, увидел сидящую на досках Василевскую. Она, вытирая марлевой салфеткой глаза, плакала.

Мочалов повернулся и тихонько ушел обратно за угол столярки. Но когда отошел немного, подумал: «А вдруг у нее горе? Погиб муж? Нет, пойду, может, как-то успокою». Он повернул обратно. Доктор не видела его, продолжала плакать. Мочалов сел рядом и только тогда, когда она испуганно взглянула на него, сказал:

— Извините, Ольга Ильинична, я случайно забрел сюда. Увидел ваши слёзы, и не мог уйти.

Ольга Ильинична быстро поднялась:

— Извините меня, Мочалов, это обычные бабьи слезы, — она невесело улыбнулась. — Вспомнилось былое, довоенное... господи, даже не верится, что всего год прошел, а так много потеряно, разрушено...

Ее глаза снова стали влажными. Но ниточка доверия была уже протянута, ей самой, вероятно, захотелось поговорить с этим невеселым, всегда задумчивым человеком.

— Сегодня день рождения моей дочери, Юленьки.

— Ну вот видите, у вас глаза мокрые, а день-то радостный, дочь на год повзрослела. Кстати, сколько ей сегодня исполнилось?

— Одиннадцать...

— Здорово. У меня тоже дочь Юля, и ей тоже одиннадцать, правда, только в июле исполнится.

Ольга Ильинична снова взглянула на Мочалова. И взгляд этот поразил его: такая мучительная боль была в ее глазах.

— Ей было бы одиннадцать.

Потрясенный Петр молчал.

— Десятого июля прошлого года у меня не стало детей — Юленьки и Сереженьки... С ними погибла и моя мама. Так случилось, что меня срочно из дома в госпиталь вызвали. В этот момент немецкие самолеты налетели, началась бомбежка. Как обычно во время налетов они прятались в погреб, а я побежала в госпиталь. А когда после операции прибежала домой, на месте дома огромная воронка... Лучше бы я осталась с ними в погребе...

Мочалов не знал, что можно сказать этой женщине, как утешить ее, да разве можно утешить в таком горе. Они долго разговаривали. Ольга Ильинична спросила о его семье. И Петр не таясь рассказал ей обо всем, о своей постоянной тревоге.

Тогда же Мочалов узнал, что муж Ольги Ильиничны, командир артиллерийской батареи, воюет под Ленинградом.

И сейчас, лежа на госпитальной койке, он так задумался, что вздрогнул, почувствовав прикосновение к своей руке. Перед ним стояла Ольга Ильинична.

— Вам нехорошо? — глаза ее смотрели встревоженно.

— Нет-нет. Я просто задумался, — ответил Петр, а на душе стало приятно от того, что за долгие месяцы кто-то беспокоится о нем.

Ольга Ильинична, кивнув головой, направилась к выходу. У самых дверей она чуть не-столкнулась с молодым лейтенантом. Строго спросила:

— А кто вам разрешил в палату вот так врываться?

— Доктор, миленькая, — начал он оправдываться, но Ольга Ильинична перебила его:

— Не миленькая, а военврач, капитан медицинской службы Василевская.

— Очень приятно, — невпопад ляпнул лейтенант, и это решило дело в его пользу. В палате грохнул хохот, улыбнулась и врач. Спросила:

— Откуда вы и к кому?

— Прямо с передовой, на одну минуточку, к капитану Мухину, мне сказали, что он в этой палате лежит.

А Мухин уже сел на кровати и громко крикнул:

— Купрейчик! Алексей!! Каким ветром?

Василевская подозрительно посмотрела на свертки в руках лейтенанта и чуть потеплевшим голосом сказала:

— Ладно, товарищ лейтенант, побудьте несколько минут, но только не задерживайтесь. Сейчас начальник госпиталя начнет обход, а в этой палате посторонним находиться нельзя.

— Спасибо, доктор, извините, товарищ капитан, я, ей-богу, на одну минуточку, — и он быстрым шагом направился к койке Мухина.

А у Мочалова пропал голос. Он тоже хотел крикнуть Алексею, но спазмы так сдавили горло, что он только чуть слышно промычал.

Алексей подошел к Мухину, они обнялись и наперебой стали спрашивать друг друга. А Мочалов, справившись наконец с волнением, решил пока не окликать двоюродного брата. «Пусть наговорится, — решил он, — а затем я ему устрою сюрприз!»

Он вспомнил, как однажды, с полмесяца назад, Мухин рассказывал о командире взвода разведки, который на железнодорожном полустанке случайно встретил свою жену. Но фамилию командира взвода капитан тогда не назвал. «Так вот о ком он рассказывал, — волнуясь, думал Мочалов, — значит, Алексей встретил Надю».

Вдруг Петр вспомнил, что Ольга Ильинична строго-настрого предупреждала Купрейчика о том, чтобы он долго не засиживался, и испугался, что Алексея вот-вот могут выпроводить из палаты. Он прислушался к разговору Мухина и Купрейчика и, поняв, что о главном они уже переговорили, поудобнее устроился на кровати и спокойно сказал:

— Алексей Васильевич, может, и со мной немного по-поговоришь?

Алексей на полуслове оборвал разговор и оглянулся. На него весело смотрел заросший бородой мужчина с повязкой на голове. И вдруг лейтенант вскочил:

— Петр? Петя-я-я!

Он, хватаясь за спинку кровати, обежал вокруг нее и бросился к Мочалову:

— Браток, брат!

Они обнялись и поцеловались. Никто не видел, как в этот момент в палату заглянула капитан Василевская. Увидев эту встречу, она не сказала ни слова и тихонько закрыла за собой дверь.

А Петр и Алексей, не скрывая слез радости, держались за руки и молча смотрели друг на друга. Эта встреча никого не оставила равнодушным. Даже тяжелораненый пожилой капитан, повернув голову, с улыбкой смотрел на них.

Мочалову хотелось о многом поговорить с Алексеем, и он предложил:

— Алеша, я сейчас встану, и мы пойдем во двор, — и он попросил раненых: — Братцы, если обход будет, то прикройте меня.

Молчавший во время этой сцены Мухин первым ответил:

— Идите, идите. Мы найдем, что сказать. Только ответьте мне: вы что, братья?

Мочалов улыбнулся:

— Двоюродные. Меня же война застала в доме его родителей в деревне под Гродно в день его свадьбы, которую мы так и не успели сыграть.

Мухин рассмеялся:

— Ну, Купрейчик, я уже однажды сказал: везучий ты человек на неожиданные встречи. То с женой нос к носу столкнешься, то вот теперь — с братом.

Через несколько минут Петр и Алексей были на улице. Рассказали друг другу о своих мытарствах после того, как они расстались, удивляясь, как почти одинаково сложилась у них в первые месяцы войны судьба. Петр сказал:

— Когда Мухин в палате рассказывал о том, как ты встретился с Надей, то он не назвал фамилии, а то бы я уже давно знал, что ты жив и воюешь со мной где-то рядом. Ты Надю больше не видел?

— Нет, — Алексей грустно опустил глаза, — никак не могу простить себе, что в суматохе не записал ее адрес. Ты знаешь, теперь не могу пройти мимо ни одного медсанбата или госпиталя. Все кажется, что именно там она и служит.

— Писал куда-нибудь?

— Писал, но сам понимаешь, что вокруг творится, трудно ее найти... Ну, а ты как? Вестей из дома, конечно, никаких?

— Никаких... Извелся весь от неясности... Сам знаешь из газет, как фашисты издеваются над нашими людьми. Мне порой так страшно становится за них, что ты даже себе представить не можешь! Таня у меня такая беспомощная, и ребята еще маленькие. Кажется, полжизни отдал бы только за одну-единственную весточку от них...

К ним подбежала медсестра. Стрельнула веселыми карими глазами на подтянутого лейтенанта и строго сказала:

— Больной Мочалов, идите немедленно в палату, начался обход, вас сегодня будет смотреть профессор.

Петр повернулся к брату:

— У тебя есть листок бумаги и карандаш?

— Знаешь, после встречи с Надей всегда ношу с собой, — улыбнулся Алексей и полез в карман.

Мочалов попросил:

— Запиши мне свой адрес, а для себя — мой. И давай договоримся: если кто-то что-нибудь узнает о наших семьях — немедленно сообщает.

Поторапливаемые медсестрой, они пошли к небольшому двухэтажному зданию, в котором размещался госпиталь.

15

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Летом 1942 года гитлеровская пропаганда захлебывалась от восторженных визгливых излияний. В газетах и по радио фашисты хвастливо заверяли, что войска непобедимого вермахта вот-вот сокрушат большевистскую армию. Люди уже привыкли к этой шумной болтовне главаря фашистской пропаганды Геббельса и его помощников.

Многое, конечно, не доходило до деревни, где проживала семья Мочалова, однако люди не верили фашистской пропаганде. И все больше и больше мужчин уходили в лес к партизанам.

В июне Татьяна Андреевна вместе с детьми смогла перебраться в свой дом. Немецкая воинская часть, которая квартировалась в деревне, ушла.

Татьяна ходила по своему дому и не узнавала его. Светлые и чистые комнаты были превращены в конюшню. Даже не верилось учительнице, что люди, которые везде трубили о себе, как о представителях высшей расы, вели себя как настоящие скоты.

Но делать было нечего, и Мочалова взялась за уборку. Милая и добрая Марфа Степановна, приютившая Татьяну Андреевну и ее детей в холодную зиму, и сейчас пришла на помощь. Они выгребли граблями и вилами мусор из дома, а затем стали мыть стены, окна, полы. Юля и Ваня, рады-радешенькие, что жить будут снова в своем доме, бросились помогать. Но женщины разрешили им только подносить воду к порогу дома: боялись, чтобы дети не схватили какую-нибудь заразу.

Марфа Степановна отыскала у себя в чулане немного хлорки, и вся она пошла в дело. Три дня ушло на уборку, и наконец можно было переносить вещи. В доме приятно пахло полынью, блестели окна.

И вот уже месяц, как Татьяна Андреевна вместе с детьми живет в своем доме.

Соседка Крайнюк, чем могла, поделилась с ними: дала немного муки, картошки, жиров. Но Татьяну постоянно беспокоила мысль: как жить дальше, к кому обратиться за помощью?

...Ваня подошел к возившейся у печи Татьяне Андреевне и серьезно сказал:

— Мам, знаешь, о чем я сейчас думаю?

— Нет, не знаю, — ответила механически мать, с тревогой думая о том, что немцы забрали с собой все продукты, даже картофель из погреба выгребли. Она вспомнила, как весной долго колебалась: садить огород или нет, и решила лишний раз не показываться на глаза немцам, рассчитывая на прежние запасы. Сын потянул ее за рукав:

— Я думаю, что теперь к нам папа придет.

Словно острая игла кольнула в сердце женщину. Она поставила ухват в угол и спросила:

— Почему ты так считаешь, сынок?

— А я знаю, он приходил к нашему дому много раз, но видел, что здесь немцы, а где мы — узнать не мог. А вот теперь он как придет, так сразу увидит, что их нету, зайдет прямо в дом и скажет: «Привет зайцам и маме тоже!»

Слезы брызнули из глаз Татьяны Андреевны, она прижала голову Ванюши к груди:

— Сынок, ты даже помнишь, что отец говорил, когда приходил домой?

— Мама, я все помню. Он сначала целовал тебя, потом меня, потом Юлю и всегда улыбался. Я очень люблю папу! — все это он выпалил скороговоркой и неожиданно заплакал.

Расстроганная мать, сама еле сдерживаясь, чтобы громко не разрыдаться, как могла успокаивала сына:

— Ты не плачь, Ванечка, папа обязательно вернется, и все будет по-старому, вот увидишь. Идем, сынок, на улицу, на солнышко.

Она первой пошла к дверям, на ходу вытирая слезы. Сын пошел следом.

На улице ярко светило солнце, было жарко. К ним подбежала Юля. Она очень вытянулась за прошедший год.

— Мама, посмотри иди, какой я порядок навела в сарае.

Татьяна Андреевна вместе с соседкой еще вчера очистили сарай от навоза и грязи, посыпали земляной пол свежим песком и занесли немного сена.

Оказалось, что Юля перетаскала на сделанный из досок настил все сено, а внизу у стены аккуратно расставила разбросанные немцами лопаты, грабли и вилы, принесла немного полыни, запах которой перебил стоявший ранее спертый, перемешанный с навозом воздух. Мать обняла и поцеловала дочь:

— Спасибо тебе, помощница ты моя! — А сама грустно, уже в который раз за сегодняшний день, подумала: «Корову забрали, изверги проклятые, чем теперь детей кормить буду?»

Татьяна вышла из сарая. Она не заметила, как к их двору свернула телега с дороги. Одинокого седока Татьяна Андреевна увидела лишь тогда, когда он остановил лошадь возле ворот. Это был Петрусь, одинокий, замкнутый старик, обиженный судьбою и природой: горбатый, прихрамывающий на правую ногу, всегда чем-то недовольный, он так и жил бобылем. Петрусь и сейчас не улыбнулся, сухо поздоровался:

— Здорово, учителька! Отвори ворота, я тут тебе кое-чего привез.

Мочалова растерялась:

— Мне? А почему именно мне?

— Потому что есть забор и кирпичами от печки закусывать не будешь.

— Да, но...

— Не нокай, не запрягла, отвори ворота, времени у меня нету, чтобы слушать, как ты вслух соображать будешь.

Юля молча побежала к воротам и стала открывать запоры. Но железный засов не поддавался ее худеньким ручонкам. Дед Петрусь отстранил девочку рукой, нажал плечом на створки ворот и легко отодвинул засов. Открыл ворота, взял под уздцы лошадь и ввел ее во двор. Затем, вскинув на спину большой мешок с картошкой, спросил:

— Куда ее, в погреб, что ли?

Татьяна Андреевна поспешно пошла впереди деда, чтобы открыть дверь погреба, где обычно хранилась картошка.

Петрусь занес туда еще три мешка, затем, громко дыша, отнес в дом еще полный мешок муки. Вытирая рукавами пот с лица, сказал:

— Ну вот, учителька-хозяюшка, ешь себе на здоровье да детей корми, а я поехал.

Татьяна Андреевна, смущенная и растроганная, спросила:

— Дедушка, кто же это о нас позаботился?

Дед чуть заметно улыбнулся:

— Люди добрые, которые все видят, всегда помогут и ничего не забудут. — И он с трудом развернул телегу в узком дворе и выехал за ворота.

Уже давно ушла телега со двора, а она все еще смотрела. Даже мелькнула мысль о Петре. А вдруг это он, находясь где-то рядом, в партизанском отряде, в трудную минуту помог семье. К ней подошли притихшие дети. Ванюша взял мать за руку и тихо сказал:

— Это, наверное, нам папа прислал, значит, точно скоро домой придет.

«Господи, у нас с ним даже мысли совпадают», — подумала Татьяна Андреевна о сыне.

Наверное, также считала и Юля, потому что авторитетно заявила:

— Если папа и придет, то обязательно ночью. Днем его может Гришка рыжий увидеть.

Гришкой звали полицая Миревича. Он перед войной дважды сидел в тюрьме: один раз за кражу денег из бухгалтерии колхоза, а другой раз — за то, что будучи пьяным избил ни за что ни про что тринадцатилетнего мальчишку.

Как только пришли немцы, Гришка появился в деревне. Всегда пьяный, с повязкой на рукаве и с винтовкой за спиной, он ходил по дворам, не стесняясь забирал все, что ему нравилось, угрожая при этом хозяевам.

Ничего не ответила мать, только плотнее сжала губы. Не хотела она расстраивать сына. Пусть не угасает в его сердечке надежда на то, что придет отец. А что касается Гришки Миревича, то она сама его боялась. При встречах с ней на деревенских улицах Гришка сначала только ехидно и зло ухмылялся, затем, наглея все больше и больше, начал намекать, что вот, мол, и наступил час расплаты.

Вчера, когда Татьяна Андреевна вышла из дома Крайнюков, столкнулась с полицаем. Гришка был пьян, нагло ухмыляясь, сказал:

— А, мильтончиха, что слышно? Как там твой, поди уже сгнил где-нибудь? А я вот живу, под хмельком хожу, все думаю: не пора ли мне с ним посчитаться?

— За что же ты хочешь посчитаться и с кем? — вступилась за Мочалову Крайнюк, которая вышла из своего дома на помощь соседке.

— А, это ты, старуха? Я и до тебя еще доберусь. Скажи, где твои сыночки ненаглядные? Думаешь, не знаю? Гришка все знает! Он молчит, молчит, а потом однажды возьмет и прихлопнет. — Полицай яростно хлопнул в ладоши и снова посмотрел на Мочалову. — Ты думаешь, я забыл, как твой мильтон меня взял? Нет, Гришка все помнит! — Его бесцветные глаза сверкнули злобой. — Я все ждал, думал, что объявится, но вижу, нету. А я в долгу оставаться не хочу. Не с ним, так с тобой и твоим выводком посчитаюсь.

Побледневшая Татьяна еле стояла, ухватившись рукой за доску забора.

Марфа Степановна видела, как испугалась соседка, да и пьяный Миревич мог сгоряча что угодно сделать, поэтому решила не уходить и как-то успокоить его:

— Ты, Григорий, успокойся. У тебя же здесь в деревне отец и мать живут. Не трогал бы ты своих людей. Да и что плохого тебе учительница сделала? Твоего же младшего брата в школе грамоте учила...

— А ты, старая, не встревай в нашу беседу! — перебил ее Гришка. — Не мешай нам по душам говорить. Я на ее мужа в обиде. А его нет, так кому же мне счет предъявить за то, что он меня в тюрьму упрятал?

— Так ты же сам был виноват, вспомни хотя бы, как мальчонку соседского избил, ему вон уже шестнадцать, а парень до сего времени хроменький ходит...

— Жаль, что я его тогда недобил, — злобно сверкнул глазами Гришка, — но ничего, это за мной не останется. Я наведу здесь, в деревне, свой порядок! Так что пока прощай, мильтончиха, но вскоре встретимся.

И он, шатаясь, побрел к центру села.

Марфа Степановна подошла к Татьяне Андреевне и обняла ее:

— Ты, доченька, не расстраивайся, да и привыкай, что такие ублюдки хамить тебе будут. Знаешь, что я думаю? Схожу-ка я к его батькам, поговорю, чтобы угомонили его. Они же люди неплохие. Сами на суде говорили, что он заслуживает наказания.

— Ох, тетя Марфа, вряд ли это поможет. — Татьяна Андреевна неожиданно заплакала. — А я его боюсь! Честное слово, меня в дрожь бросает, когда увижу его...

Татьяна попрощалась с соседкой и пошла домой. В этот вечер ложилась как обычно: как только стемнело.

Татьяна уже начала засыпать, когда неожиданно кто-то постучал. Она вскочила с постели и, как была в одной ночной рубашке, подошла к окну.

— Это я, Марфа, открой, Танечка!

Татьяна Андреевна узнала голос соседки и поспешила к дверям.

Марфа Степановна дальше сеней не стала и заходить, тихонько сказала:

— Антон пришел. Оденься и приходи, он хочет поговорить с тобой.

— Хорошо, я сейчас.

Она вернулась в комнату, быстро оделась и на минуту замерла, прислушиваясь к ровному дыханию детей, беспокойно подумала: «Не проснулись бы, а то поймут, что одни остались, и напугаются».

Но дети спали крепким первым сном, и она тихонько вышла из дома.

В доме Крайнюков света не было. Хозяйка поджидала Татьяну Андреевну у дверей. Они в полной темноте вошли в дом. Из дальнего угла, где стоял стол, Татьяна услышала голос Антона:

— Здравствуйте, Татьяна Андреевна, проходите, присаживайтесь.

— Здравствуй, Антон, здравствуй! Давно тебя не видела, и жаль, что в темноте нельзя взглянуть на тебя. Как ты там?

— Нормально. В отряде много наших, деревенских. Я вот что хочу сказать. Мне командир отряда приказал поговорить с вами. Дело в том, что немцы звереют. Убивают ни в чем не повинных людей. Нередко сжигают людей живьем, даже целыми семьями, не жалея ни детей, ни женщин, ни стариков. Командир отряда беспокоится, что такое может случиться и в наших краях. Поэтому он предлагает вам уйти в отряд. Вашего же мужа знали все. А кого немцы схватят первыми? Конечно, тех, у кого мужья работали в партийных организациях, советских органах, милиции или сейчас находятся в Красной Армии. Так что думайте, Татьяна Андреевна.

Татьяна молчала. Да и что она могла ответить парню, когда в глубине души теплилась надежда, что здесь, в деревне, она получит хоть какую-нибудь весточку от мужа. Да и не верилось, что немцы или полицай Гришка могут убить беззащитную женщину с детьми.

— Так как, Татьяна Андреевна, — вывел ее из раздумья голос Антона. — решаетесь?

— Нет, Антон, передай твоим спасибо за заботу обо мне, но я останусь дома. Если уж придется туго, прибегу к вам, только как найти?

— Как найти? — переспросил Антон и, подумав ответил: — А я буду к матери заглядывать, вот и свидимся.

Татьяна еще раз поблагодарила парня и решила не мешать им, попрощалась и ушла. На улице стояла тихая и теплая летняя ночь. В домах ни огонька. Казалось, все замерло, наслаждаясь покоем, тишиной и теплом. Мочалова пришла домой. Дети спали, но сама она уснуть не могла. Взяла постилку и вышла во двор. Подошла к забору, где еще задолго до войны Петр соорудил скамейку, укутала ноги в постилку, села и задумалась.

Сразу же вспомнила те далекие и нелегкие годы, когда они еще только поженились с Петром, многого им тогда не хватало, но оба верили в лучшее. И действительно с каждым годом жить становилось легче. Потом переехали сюда. Таня вспомнила, как в тот год у Крайнюков случилась беда. Погиб муж, Михаил Евгеньевич Крайнюк, и двое сыновей. Были на рыбалке, вытягивали сеть, лодка неожиданно перевернулась, и все трое оказались в воде, запутались в сетях, старались помочь друг другу, но так все трое и утонули. Осталась Марфа Степановна с двумя старшими сыновьями.

Тяжело вздохнув, Татьяна подняла голову и поразилась. Небо было покрыто звездами. Их было так много, ярких и чуть видных, больших и малых, перемешанных шевелящейся звездной пылью, словно живых. Они приковывали взгляд, не давая оторвать от себя глаза.

Звезды начали расплываться и бледнеть в глазах. Таня плакала молча. Ей было страшно за Петра, за детей. «Господи, когда она кончится, эта война? — И подумала о том, что война может кончиться только тогда, когда мы победим. — Но ведь многие, в том числе и я, ничего не делаем для победы. Мой муж сражается на фронте, а что делаю я? Сижу и жду, плачу и дрожу от страха. Нет, я должна бороться с фашистами».

Она тут же с удивлением заметила, что такая мысль к ней пришла впервые за военное время. До этого она никогда не задумывалась о своем месте на войне. Ей казалось, что воевать должен кто-то другой, и вдруг поняла, что воевать с врагом должен каждый.

Ей стало стыдно, что она, молодая, здоровая женщина, сидит и ждет, когда прогонят врага, завоюют для нее и детей спокойную жизнь. Ей захотелось сейчас же бежать к Антону, спросить совета, но она сдержалась, не хотела мешать беседе матери и сына.

Неожиданно Таня вспомнила деда Петруся, который привез ей картошку и муку. «Надо с ним поговорить», — решила она и, успокоенная принятым решением, направилась в дом.

16

МИХАИЛ ИВАНОВИЧ СЛАВИН

В душе Михаил Иванович был готов к любым неожиданностям, даже к самому худшему. Он понимал, что у немцев есть специалисты, способные определить, каким шрифтом печатаются подпольные газеты и листовки, да и гестапо методично, одного за другим проверяло всех работающих в типографии.

Славин так задумался, что даже не заметил, как к нему подошел один из рабочих и сказал:

— Славин, тебя начальник цеха к себе кличет!

Михаил Иванович молча кивнул головой, вытер тряпкой руки и пошел к выходу. Тревожно екнуло в груди: «Чего ему надо?» Толкнул обитую кожей дверь и оказался в небольшом, хорошо знакомом кабинете. Кроме начальника цеха, в кабинете сидели трое незнакомых мужчин. Один из них спросил:

— Михаил Иванович Славин?

«Немец», — догадался Михаил Иванович и почувствовал, как мгновенно покрылся лоб холодным потом.

— Да, я.

— Вам надо проехать с нами для беседы.

— А вы кто?

— Представители немецких властей. — Он молча поднялся со своего места. Словно автоматы, вслед за ним вскочили двое других.

Славин взглянул непонимающим взглядом на начальника цеха. Но тот молча смотрел мимо. Михаил Иванович растерянно спросил:

— А как же работа, у меня же срочное задание?

— Не волнуйтесь, все мы работаем на великий рейх, — ухмыляясь, ответил мужчина и скорее приказал, чем предложил: — Пошли!

Он первым, не прощаясь с начальником цеха, вышел из кабинета, за ним — Славин. Два других пошли чуть сзади по сторонам.

«Гестапо, нет сомнений, гестапо, — взволнованно думал Михаил Иванович, — хоть бы своим сообщить. Но как?»

На улице у входа стояла легковушка. Старший сел рядом с водителем, а Михаил Иванович оказался на заднем сиденье между двумя другими. Машина сразу же тронулась и поехала по бывшей Советской улице, проехала мимо Комаровского развилка и пошла дальше, к центру города.

Михаил Иванович грустно смотрел на редких прохожих, идущих по разбитой, залитой солнцем улице, но, уловив на себе взгляд сидевшего справа охранника, перевел глаза.

Мысленно он уже готовил себя к допросу. Решил, что, конечно, он будет все отрицать, но во время допроса надо попытаться выяснить, что известно немцам.

Его привели в довольно большой кабинет. В нем было только одно окно, выходящее во двор, и после яркого солнца было мрачно. За большим двухтумбовым столом, развалившись в кресле, сидел худощавый лысоватый мужчина. Он кивком головы отпустил доставивших Михаила Ивановича людей и кивнул на стоявший у стола венский стул:

— Проходите, Михаил Иванович, присаживайтесь, отдохните после жары на улице.

Он старательно выговаривал каждое слово, но говорил по-русски довольно чисто.

— Меня же прямо с цеха забрали, так что жары я, можно сказать, и не почувствовал, — ответил Михаил Иванович и даже сам удивился, что так спокойно говорит. Ждать нового приглашения не стал и сел. Стул противно заскрипел, казалось, он еле выдерживал вес человека. Немец, не меняя позы, представился:

— Меня зовут Курт Штарц. Я буду вести следствие по вашему делу.

— Моему делу? — удивленно спросил Славин. — Какому делу?

Штарц криво ухмыльнулся, встал со своего кресла, взял стоявший в углу кабинета свободный стул и уселся напротив Славина.

Делал он все это медленно, каждое движение было неторопливым, держался расслабленно. Весь вид его говорил, что ему все известно, а все остальное — это не так важно, просто так — формальность. Он сделал продолжительную паузу, во время которой Славин успел разглядеть его. Рост высокий, волосы длинные, пепельные, глаза бесцветные, цепкие, злые. На длинном остром носу небольшой шрам, под носом словно приклеенные маленькие светлые усики. Одет в добротный костюм. Штарц словно специально выжидал, давая возможность Славину насмотреться на него. Наконец он нарушил молчание:

— Спрашиваете, какое дело? Дело о печатании листовок и газет, которые набирали вы.

— Каких газет? Каких листовок? — деланно удивился Славин.

— Не надо, Михаил Иванович, не надо так вести себя в гестапо. Вы сначала выслушайте меня, а затем можете говорить все, что угодно. Мы, немцы, народ точный. Прежде чем доставить вас сюда, мы хорошо познакомились. Знаем, что до войны вы были передовиком, лучшим работником.

— Все старались хорошо заработать... — неопределенно проговорил Славин, но немец перебил его:

— Не надо, Михаил Иванович, не надо. Все, да и не все старались быть в передовиках. Но мы, немцы, ценим трудолюбие и уважаем тех, кто умело и хорошо работает. Поэтому вы не скромничайте и не стесняйтесь своей хорошей работы. Мы хотим, чтобы вы и сейчас хорошо трудились и сотрудничали с нами так же честно и добросовестно, как и с Советами. Мы знаем, что большевики втянули вас в свои сети, принудили принять участие в выпуске газет и листовок, призывающих население к бунтам, нападениям на немецких солдат, поджогам и другим бандитским действиям. Мы понимаем, что вы согласились не по своей воле, у вас же дети, жена. Учитывая все это, мы решили не применять в отношении вас репрессий, а поговорить с вами откровенно. Сейчас я хочу спросить вас только об одном: согласны ли вы, продолжая работать, как и прежде, сотрудничать с нами?

— Господин следователь, я же и так сотрудничаю с вами. Никто меня не может упрекнуть в обратном...

— Вы что, не понимаете, о чем я говорю? Или делаете вид, что не понимаете? Я вам еще раз объясню. Нам нужна ваша помощь, а именно: адреса явок, фамилии подпольщиков, их подпольные клички, где печатаются листовки и газеты. Я гарантирую сохранить ваш рассказ в тайне. Как видите, сейчас я вопросы задал предельно точно и повторяю, что если вы не согласитесь сказать мне правду, то мы заставим говорить и вас, и вашу жену, и Женю, и Володю. У нас для этого есть все возможности и средства.

— Но я же ничего не знаю. Мне ничего не известно ни о подпольщиках, ни о тех, кто печатает эти листовки и газеты...

Штарц сверлил Славина сузившимися, казалось, налитыми холодной сталью, глазами. На скулах беспокойно, словно пульсаторы, зачастили желваки. Славин думал: «Что же им известно? Арестуют меня или отпустят?» А потом ему стало все безразлично. Михаил Иванович понял, что живым его отсюда не выпустят. Штарц перестал смотреть на него немигающим взглядом. Он прошел к дверям и распахнул их. В кабинет вошли двое гестаповцев в форме с пистолетами, висевшими в кобурах на поясе спереди. Штарц подошел к Славину и стал напротив:

— Я вам даю последнюю возможность одуматься и последовать моему совету.

Михаилу Ивановичу показалось, что гестаповец сейчас ударит его, и он внутренне сжался, готовый к этому. Но Штарц обошел вокруг стола и сел в кресло.

— Вас отведут в камеру, и вы подумайте. Даю вам срок до завтра. Не согласитесь, пеняйте на себя.

Славин встал и молча пошел к дверям. Он понимал, что убеждать Штарца в своей невиновности бесполезно. Под конвоем двух гестаповцев он шел по узкому длинному и мрачному коридору, затем по лестнице спустился в подвал.

Его посадили в небольшое помещение, где до войны была, может быть, какая-нибудь коптерка. Закрылась дверь, и Михаил Иванович остался один. Кроме ничем не покрытых деревянных полатей, в камере ничего не было. Он сел на доски и задумался: «Что же будет? Перехитрить их очень трудно, но все-таки надо попытаться. Сейчас важно знать, что им известно. Завтра этот Штарц, может, и приоткроет завесу. Эх, так легко взяли! Лучше бы в бою. — Михаил Иванович неожиданно вспомнил, что немцы его не обыскали. — Что это — забывчивость или признак того, что они сами не уверены в том, в чем меня обвиняют?» Эта догадка приободрила Славина, и он начал мысленно готовиться к завтрашнему поединку...

Но не прошло и трех часов, как послышался лязг открываемых запоров, вошел высокий немец. Гестаповская форма сидела на нем отлично, словно для парада начищены до блеска сапоги. Он резким голосом приказал:

— Встать, когда в камеру входит германский офицер!

Михаил Иванович медленно поднялся.

— Я хочу вам показать кое-что из нашей коллекции принуждения. Выходите из камеры.

Михаил Иванович вышел в коридор. У дверей стоял еще один немец. Он был такого же роста, как и Михаил Иванович. Тяжелый квадратный подбородок, большой мясистый нос, рыжеволосый, с каким-то безразлично пустым взглядом. Он скользнул скучающими глазами по Славину и молча пошел по гулкому коридору. Гестаповец чуть подтолкнул Михаила Ивановича в плечо:

— Идите за ним!

Михаил Иванович шел вслед за рыжим и все время чувствовал взгляд гестаповца, тот смотрел пристально, словно прожигал спину насквозь. Михаилу Ивановичу хотелось обернуться, и ему пришлось приложить большое усилие, чтобы не выдать гестаповцам свое волнение.

В конце коридора они зашли в большую комнату. Здесь стояло несколько простых скамеек, такие Михаил Иванович видел в бане. Рядом с ними на полу лежали обыкновенные веревки. До сознания Славина дошло: «Так это же для пыток! Решили припугнуть или сразу же начнут?»

Славина подвели к креслу, стоявшему напротив стола, и приказали сесть. Кресло было глубоким, с высокой жесткой спинкой. К его подлокотникам были привязаны куски бельевой веревки.

Гестаповец, который был за спиной, подошел к стулу и включил настольную лампу.

Открылась боковая дверь, и в комнату вошли двое. Один был в форме гестаповца, другой — Штарц. Он сел за стол и сразу же заговорил:

— Я хотел дать вам время подумать до завтра, но обстоятельства изменились, и к допросу приступим немедленно. Я хочу повторить вам свое предложение: согласны ли вы сотрудничать с нами?

— Господин следователь, я же и так сотрудничаю с вами...

— Вы снова делаете вид, что не понимаете, о чем идет речь? Спрашиваю в последний раз! Где печатаются листовки и газеты, кто еще кроме вас это делает, их адреса, клички, фамилии?

— Но я, ей-богу, ничего не знаю...

— Знаешь! — перебил его Штарц. — Знаешь и дума ешь оставить нас в дураках. Не выйдет, мы не из таких, как ты, вытягивали правдивые признания. Короче говоря, будешь говорить правду?

— Но, господин следователь...

— Ясно! Ну что-ж, мы тебе поможем.

Штарц взглянул на гестаповцев, и двое из них подошли к креслу и начали привязывать руки Славина к подлокотникам. Михаил Иванович пошевелился в кресле и только сейчас понял, что оно крепко прикреплено к полу. Третий гестаповец не торопясь прошел к стене, снял с металлического крючка резиновую палку и начал медленно приближаться к Славину. Михаил Иванович попытался смотреть на него, но не смог отвести глаза от палки.

«Неужели они будут бить меня?» — У него, уже немолодого человека, никогда не знавшего физического унижения, вид палки не вызвал страха. Михаил Иванович чувствовал, как в душе растет протест, заполняется сердце гневом и ненавистью к фашистам. «Нет, сволочи, ничего у вас не получится!»

— Молчишь! — громко заорал Штарц. Он вскочил на ноги, подбежал к своему напарнику, вырвал из рук резиновую палку и, размахнувшись, изо всех сил ударил по лицу Михаила Ивановича. В глазах Славина помутилось, а лицо залилось кровью. Он хотел что-то сказать, но Штарц, громко ругаясь и грязно матерясь, стал бить его по голове, по лицу, по всему телу.

«Фашистская гадина, где он научился так ругаться?» — почему-то подумал Михаил Иванович и потерял сознание...

Он не чувствовал, когда двое гестаповцев тащили его по каменному полу, оставляя длинный кровавый след.

Пришел в себя Славин в камере. Болела голова, тело, он не мог пошевелиться, острая, как огонь, боль пронизывала его. Михаил Иванович долго лежал без движений, вспоминая «допрос». «Сволочи, звери, неужели они считают, что издевательством можно достичь всего?»

Михаил Иванович заставил себя думать о причине провала: «Где же допущена ошибка? За всех наших товарищей я могу быть спокоен, предателя среди них нет. Домашние тоже ничего не скажут. — Михаил Иванович вспомнил соседку Латанину. — Она, конечно, доносила немцам. Но что же она знает? Видела кого-нибудь из тех, кто приходил ко мне домой, — не больше. А может быть, они схватили меня только за то, что я до войны был передовиком?»

Став подпольщиком, умудренный жизненным опытом, Славин не раз с горечью вспоминал довоенное время, когда многие люди не верили, что Гитлер нападет на нас, не готовились к войне.

Надо предвидеть, что гестаповцы самое пристальное внимание будут уделять активистам и передовикам. «А ведь если бы готовились мы к возможному захвату Минска, — думал Михаил Иванович, — то можно было подготовить людей к работе в подполье. Создать вокруг необходимую легенду».

И сейчас Славин, лежа на каменном полу, горько улыбнулся, вспомнив, что после прихода немцев еще долго висела в типографии на Доске почета его фотография.

Он понимал, что рассчитывать на освобождение из этих застенков не следует.

«Ну что ж, — думал он, — если мне суждено погибнуть, то сделаю это я так, чтобы не стыдились за меня дети и жена, да и перед своей совестью буду чист. Ничего они от меня не узнают!»

Он со стоном перевернулся на спину и, глядя в серый потолок, заставлял себя вспоминать все лучшее, что было в его жизни. Нет, не хотел Михаил Иванович последние часы жизни тратить на иные мысли. Он готов был на самое худшее — смерть! Так как понимал, что умирая он спасает жизни многих своих товарищей, а это значит, что борьба с ненавистным врагом будет продолжаться и его товарищи отомстят фашистам за него.

17

ВЛАДИМИР СЛАВИН

В пятницу, перед обедом, в квартиру Славиных нагрянули гестаповцы. Они учинили настоящий погром: перерыли все шкафы и кровати, перевернули мебель, разрезали обивку на стульях, оторвали наличники у дверей. Анастасия Георгиевна понимала, что обыск неспроста. Значит, что-то случилось с мужем. Офицер, руководивший обыском, через переводчика приказал ей собираться и ехать с ними. Славина хотела написать детям записку. Но высокий, худой, с выпуклыми рачьими глазами офицер не разрешил. А при выходе ткнул пальцем в кожаное пальто, приказывая своим подручным забрать.

Анастасию Георгиевну поместили в закрытый грузовик и повезли. В кузове, кроме Славиной, находилось еще два человека. Женщина мучительно думала, куда ее везут, где ее муж, что с детьми. Наконец машина остановилась. Открылся задний борт кузова. Анастасия Георгиевна спустилась на землю. Это был большой двор позади какого-то здания. Славина родилась в Минске, знала город как пять своих пальцев. Покажи ей фасад любого более-менее приметного дома, и она безошибочно сказала бы, где он стоит. Однако в большинстве дворов Анастасия Георгиевна, разумеется, никогда не бывала и теперь никак не могла определить, куда же все-таки привезли ее немцы.

Солдат ввел арестованную в мрачный, обставленный старинной мебелью кабинет. За массивным столом сидел следователь в штатском. Допрос начал издалека. Говорил по-русски, нарочито медленно, четко произнося каждое слово. Поначалу задал несколько ничего не значащих вопросов, поинтересовался семьей, взаимоотношениями с соседями, спросил, где она сама и муж работали до войны. Затем приступил к главному.

Отвечая на его вопрос, почему они не эвакуировались, Славина сказала:

— Да пока собирались, ваши войска вошли в город.

Немцу ответ, должно быть, понравился. Ведя запись, он слегка улыбнулся. Затем спросил, кто посещал их квартиру в последнее время, не приносил ли муж домой газеты, листовки. Анастасия Георгиевна все отрицала.

Следователь кончил писать, показал на бумаге место, где надо было расписаться, и, как бы вскользь, заметил:

— Сегодня вас отпускаем. Но, думаю, еще встретимся. Хочу предупредить: если и в следующий раз будете делать вид, что ничего не знаете, то ждет вас много неприятностей. Так что советую подумать. Вот пропуск на выход.

Анастасия Георгиевна шла по гулкому коридору растерянная, подавленная, предъявила часовому пропуск и оказалась на улице. Разобравшись наконец, где она находится, чуть ли не бегом бросилась домой. Сердце тревожно билось: что с детьми?

Володя и Женя были уже дома. Увидев их, мать впервые за этот день не смогла сдержаться, заплакала. Ребята начали ее успокаивать, расспрашивали, где была, что произошло в доме, где отец. Что могла сказать им Анастасия Георгиевна?

Володя сидел у окна. Вечерело. Что-то надо делать, с кем-то советоваться. Но с кем? Только сейчас он спохватился, что так и не знает никого из подпольщиков.

«Что могло случиться с отцом? — думал паренек. — Допустил промах? А может, нашелся предатель?» За это время Володя повзрослел, многое узнал, своими глазами увидел «новый порядок», который насаждали жестокие оккупанты.

Погрузившись в невеселые размышления, Славин не заметил, что мать завесила все окна, зажгла керосиновую лампу. Сели за стол. Молча пили чай. Без отца было тревожно и уныло.

Неожиданно что-то стукнуло в окно спальни.

— Мам, погаси лампу! — сказал Владимир и бросился в соседнюю комнату. Поднял светомаскировку, отдернул занавеску, распахнул окно. Было темно, и в густом кустарнике, разросшемся у стены, ничего не было видно. Вдруг послышался голос:

— Володя! Это я — товарищ отца. У вас приставная лестница есть? Я бы через окно залез.

— Посмотрите с обратной стороны сарая, у стены стоит.

Через какую-то минуту в спальню влез мужчина. Ночным гостем оказался тот самый человек, который провожал Владимира до места сбора группы, выведенной в лес.

— Полдня вас караулил. Видел, как ребята появились, а потом вы пришли, — он посмотрел на мать. — Немцы следят за вашей квартирой из дома с голубыми ставнями, из того, что наискосок от вашего, через улицу.

— Так это же дом Латаниных! — заметила мать. — Их дочка Светка с немцами путается. Вы знаете, что с Мишей?

— Мы успели только выяснить, что его схватили гестаповцы прямо на работе. Вызвали к начальнику цеха и из его кабинета увели. Что будет дальше, трудно сказать. Но мы посоветовались и решили, что вам надо уходить в лес.

— Нужно подумать... Все это так неожиданно.

— Думать некогда. Надо уходить сейчас, и немедленно.

Анастасия Георгиевна понимала, что уйти в лес — значит спасти и себя и детей от беды. Но муж... Как же он? Бросить его...

— А вдруг Мишу только подозревают, а серьезных улик нет. Подержат и отпустят. Отпустили же меня.

— То, что вас отпустили, ни о чем не говорит. Они уверены, что женщина с двумя детьми никуда не денется, а вот использовать ее как приманку — можно. Вот они и отпустили вас, а сами за домом наблюдают, ждут: кто к вам пожалует. Позже они схватят вас всех, если даже ничего подозрительного не заметят. Боюсь, что тогда помочь вам будет невозможно. Поэтому сейчас же надо взять необходимые вещи и уходить. К утру будете в безопасности.

Но мать колебалась, все больше склоняясь к тому, чтобы остаться на месте.

— Мне кажется, если немцы узнают, что мы ушли, то сразу догадаются о нашей связи с партизанами. И тогда уж Мишу ничто не спасет. Спасибо вам за заботу. Но мы остаемся.

До утра так и не ложились спать. Мать за завтраком, словно чувствуя приближение новой беды, сказала:

— Детки, если схватят меня, то мой наказ: уходите вдвоем в лес, к партизанам. Не ждите нас с отцом. Останемся живы — встретимся.

Видно, о многом успела передумать Анастасия Георгиевна за прошедшую ночь. И теперь понимала, что зря не ушли они в лес... Тревога за судьбу детей терзала ее душу...

Рабочий день подходил к концу. Володя промывал детали. В этот момент к нему подошел старый рабочий из другого цеха и спросил:

— Ты, что ли, Славин?

— Я.

— Ну, так сбегай к проходной, дивчина какая-то дожидается тебя.

Возле проходной его ждала Лена Козлова. Схватила его за руку, сама дрожит и тихо, чтобы никто из посторонних не расслышал, взволнованно сказала:

— Уходи! Немцы маму твою забрали!

— Когда?

— Да только что.

— Ты Женю предупредила?

— Нет. Я как узнала — сразу сюда.

— Спасибо, Лена! Иди домой.

Владимир понимал, что сейчас главное — сохранить присутствие духа, обдумать, что делать дальше. Самое главное — получить от Мартина новый аусвайс на следующую неделю, так как срок действия старого истекал сегодня.

Стараясь быть спокойным, Володя сказал шефу, что неожиданно тяжело заболела мать, попросил отпустить его на час раньше и, заодно, выписать аусвайс.

Настроение у шефа в тот день было хорошее, он снисходительно отнесся к этому старательному пареньку, выписал аусвайс и отпустил. Не знал Мартин, что через полчаса за Славиным придут гестаповцы...

Оказавшись за проходной, Владимир изо всех сил бросился к хлебопекарне, где работала сестра. Вызвал ее. Однако не успел сказать и двух слов, как увидел, что к служебному подъезду подкатил «черный ворон». Из машины выскочили два гестаповца и скрылись за дверью.

— Это за тобой, Женя! Уходим! — он потащил сестру за руку. Они свернули в небольшой переулок, а затем — во второй и быстро пошли по пустынной улице.

Женя плакала, спотыкалась.

— Что будет с мамой, папой? Что нам делать? Куда мы идем? — в который раз спрашивала она, забегая вперед.

Эти же вопросы мучили и Володю. Посоветовавшись, они решили, что домой возвращаться ни в коем случае нельзя, и отправились к дальним родственникам на Сторожовку. Следующую ночь провели у знакомых. О родителях ничего не знали. Володя очень жалел, что у него нет ни одного адреса друзей отца по подполью.

А в это время их разыскивали подпольщики, ждали на подходах к дому, за которым взбешенные гестаповцы еще больше усилили слежку.

Володя, хотя и был младше сестры, понимал, что теперь он должен позаботиться о их судьбе.

— Уходим в лес, к партизанам, — заявил он как-то утром.

Женя согласилась, только тихо сказала:

— Мы же совершенно раздеты. А у партизан с одеждой, наверное, плохо.

— Одежда будет. Ты жди меня здесь. Вернусь завтра.

— А куда ты? — заволновалась Женя.

Но Владимир решил не волновать сестру лишний раз. Кое-как успокоил ее, сказав, что идет искать кого-нибудь из подпольщиков, и направился... в свою квартиру.

Кто-кто, а уж Славин хорошо знал, как незаметно подойти к родному дому. Скрываясь в соседнем огороде среди густых кустов крыжовника и малины, он целый день следил за улицей, стараясь разгадать гестаповскую систему наблюдения. Он понимал, что немцы не могли оставить своих людей прямо в квартире Славиных. Значит, они придумали что-то другое.

Володя просидел в укрытии весь день и, хотя во рту не было даже маковой росинки, а живот подводило от голода, остался доволен. Выяснил, что одна группа фашистов, переодетых в гражданское, сидит все у тех же Латаниных, а на улице, как бы случайно прохаживаясь, дежурят еще два тина. Гестаповцы знали, что квартира Славиных расположена на втором этаже. Пройти в нее можно было лишь по деревянной лестнице, а потому усиленно наблюдали за домом со стороны улицы.

Володя дождался темноты, прокрался в свой огород. Отыскал за сараем приставную лестницу, которая однажды уже сослужила их семье добрую службу, приставил ее к стене, тихо полез к самому окну. На всякий случай замер на минуту перед отрытой форточкой. В квартире — тишина. И тогда отодвинул шпингалеты, осторожно открыл окно, ступил на пол и оказался в кромешной тьме. На миг стало страшно, но он быстро подавил в себе это холодящее чувство, начал на ощупь обследовать всю квартиру.

Входная дверь была заперта на внутренний замок, ключи от которого фашисты, конечно, отобрали у матери. В темноте, да еще после такого погрома, искать свои и Женины вещи было бесполезно, и Володя решил дождаться рассвета. Он взял стул и задвинул одну ножку между входной дверью и ручкой. «Если и вздумают войти в квартиру, то пока сообразят, почему дверь не открывается, сигану из окна в огород и дам деру», — думал он, укрепляя как можно надежнее стул. Затем осторожно втащил лестницу в комнату, закрыл окно, чтобы немцы не заметили, если ночью вздумают осмотреть дом со стороны огорода.

Когда забрезжил рассвет и в квартире можно было кое-что рассмотреть, Владимир нашел в чулане старый отцовский рюкзак, бросил в него свою и сестрину одежду, открыл окно, выставил лестницу, быстро спустился на землю. Еще некоторое время ему пришлось потратить, чтобы затащить лестницу за сарай, замести все следы ночного посещения. Володя представил себе, как будут удивлены немцы, когда станут открывать квартиру. «Долго же им придется ломать головы, чтобы решить загадку: как могла оказаться запертой дверь изнутри, которую они сторожили днем и ночью», — Володя еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

Возвратившись в соседский сад, парень выждал время, когда можно будет ходить по городу, и смело зашагал по улице: ведь у него в кармане — аусвайс.

А вечером, словно тени, проскользнули брат и сестра мимо вражеских засад. И опять, уже в который раз, Женя удивилась:

— Откуда ты знаешь, где немцы в засадах сидят?

— Мне уже приходилось здесь хаживать, — важно отвечал брат, а сам думал: «Куда идти дальше? Хорошо было тем, кого из города выводил. Их встречали, а нас никто не ждет».

К утру добрались до деревни Птичь, но не остановились, пошли дальше. К вечеру набрели на хутор. Попросились у хозяев, одиноких стариков, переночевать, спросили у них, где можно найти партизан. Хозяева ничего на это не ответили, они накормили брата с сестрой и постелили спать на сеновале. Старики знали, что сейчас многие люди ищут в лесу партизан. Среди них могут быть и провокаторы. Поэтому обижаться на стариков за недоверие было нельзя.

Утром на хутор заглянули партизаны. Их было четверо. Долго расспрашивали они брата и сестру, стараясь понять, что за люди перед ними. Им особенно подозрительным показалось то, что парень был обут в немецкие ботинки. Долго Володя убеждал партизан, что эту обувь мать выменяла за отцовский костюм.

Партизаны вполголоса поговорили еще о чем-то и наконец решили доставить Славиных в отряд. Привели, а надежды Владимира на то, что здесь найдется хоть один человек, который знает отца или слышал о нем, не оправдались. С ними долго беседовали командир отряда, комиссар и начальник штаба, по нескольку раз переспрашивали о ранее рассказанных событиях. Чувствовалось, что проверяют. Володя понимал, что иначе и быть не должно. Раз в отряд попали неизвестные, значит надо тщательно разобраться, не подослал ли их враг.

Прошло несколько дней. Славин шел через небольшую поляну к землянке, в которой поселилась Женя. Вдруг он увидел, как четверо партизан складывают у штабной землянки оружие. Владимир догадался, что они только что вернулись с задания, а оружие — их трофеи. «Счастливчики, — с завистью подумал парень. — Сколько оружия принесли! Видно, немало фрицев укокошили!» Славин подошел поближе и вдруг — замер: он узнал одного из тех семерых, которых в прошлом году вывел мимо немецких постов из города. Владимир так растерялся, что даже забыл его имя. А тот положил в общую кучу немецкий автомат, выпрямился, безразлично взглянул на парня, повернулся к своим товарищам. Только теперь Володя вспомнил:

— Сергей Миронович!

Мужчина обернулся.

— Сергей Миронович! Узнаете меня? Я — Володя. Помните, вашу группу из города выводил? Вы еще спрашивали, не хочу ли вместе с вами в лес, к партизанам.

Лицо мужчины посветлело. Он подошел, крепко обнял Славина.

— Вот так встреча! Как ты здесь оказался? Сказать честно, даже не думал, что увижу тебя в лесу! — Он отпустил из своих объятий парня. — Давно ты здесь?

Славин коротко сообщил о своих приключениях.

— И куда тебя определили?

— Да пока еще никуда. Все проверяют нас с сестрой.

— А что, сестра тоже здесь?

— Да, в этой землянке.

— А ну, погоди. Я сейчас! — Сергей Миронович быстрым шагом направился к штабной землянке.

Минут через пять он вернулся.

— Пошли к командиру!

Командир пригласил Владимира сесть на толстый чурбан и сказал:

— Вы не серчайте за такой прием. Сам понимаешь, время военное. Всякое может быть. Требовалась проверка. Но Сергей Миронович подтверждает. Так что вопросов больше нет. Тебя зачислим бойцом в наш отряд, а сестру направим на базу, к хозяйственникам. Там тоже лишняя пара рук пригодится.

К горлу Славина подкатил комок, от радости закружилась голова.

— Товарищ командир! О моих родителях ничего не слышали?

— Нет, хлопец. Пока ничего. Сейчас очень трудно разобраться. В городе обстановка сложная. Немцы хватают первого встречного. Тысячи людей расстреляны.

— Поэтому нам с тобой, — добавил Сергей Миронович, — надо крепче держать оружие в руках, чтобы помочь Красной Армии. Нужно, Володя, поскорее выбить этих сволочей из Белоруссии, из столицы нашей. Да и о помощи подпольщикам в городе не должны забывать. Видел, какие «гостинцы» добыл я с хлопцами? Кое-что перешлем и подпольщикам.

— Товарищ командир, а автомат мне дадут?

— Нет, дорогой. У нас таков порядок: воевать ты можешь с любым оружием, какое только душа пожелает, но сначала добудь его у врага. Сначала наши бойцы имели только охотничьи ружья. Один и сейчас не желает со своим дробовиком расставаться. Ты с ним еще познакомишься. Теперь, конечно, время другое. Есть у нас и автоматы, и пулеметы, и даже пушка. Хотелось бы иметь побольше мин. Но ничего, пока обходимся тем, что есть.

Славин и Сергей Миронович вышли из штабной землянки. Один из партизан, отдыхавших недалеко от сложенного трофейного оружия, крикнул:

— Ну как, Коротков? Выйдут командиры на нашу добычу посмотреть?

— Подождите, братцы, дайте с человеком поговорить, — ответил Сергей Миронович.

Коротков и Славин перешли поляну, остановились.

— Значит, вы тогда в этот отряд попали? — спросил Владимир.

— Да, братец, в этот.

— А где остальные люди из той группы?

— Двух уже нет. Погибли. Двух чехов помнишь? Командование вызвало на Большую землю. Они там нужнее. Остальные воюют в другом отряде. Вот таковы дела, Владимир. Жаль только, что наша встреча одновременно будет и расставанием. Отзывают меня в Москву.

— И что, в отряд больше не вернетесь?

— Не знаю, браток, не знаю, — Коротков неожиданно улыбнулся. — Впрочем, после нашей сегодняшней встречи я почему-то верю, что мы с тобой еще свидимся. Ну ладно, я пошел за операцию отчитываться. К вечеру зайду попрощаться, ночью самолет должен прилететь.

Сергей Миронович пошел к своим, а Славин направился к сестре.

Так начал Славин новую партизанскую жизнь. Прощание с Женей было грустным. Каждый думал об одном и том же: доведется ли встретиться вновь? Долго смотрел парень вслед сестренке, которая шла рядом с повозкой, где лежал раненый боец...

18

КОМАНДИР ВЗВОДА РАЗВЕДКИ

ЛЕЙТЕНАНТ КУПРЕЙЧИК

К концу 1942 года немцы вновь захватили стратегическую инициативу.

Полк, в котором служил Купрейчик, был измотан в боях, с передовой в тыл его пока не отводили. Линия обороны сильно растянулась. Командование полка беспокоилось, что противник прорвет оборону.

Купрейчику и его солдатам было особенно тяжело. Почти каждую ночь уходили в тыл врага группы разведчиков. Они добывали сведения о размещении и количестве немцев, старались узнать о их замыслах.

Уже давно прошло время, когда Купрейчик чувствовал себя новичком среди разведчиков. Теперь это был смелый и решительный командир. Разведчики любили и уважали его, считались с каждым его словом.

День клонился к вечеру, разведчики, за исключением тех, кто вернулся с ночного поиска и отдыхал, дружно трудились. Они строили блиндаж. Место для него выбрали удачное. Небольшой кустарник вперемешку с березовым молодняком хорошо маскировал укрытие. Лейтенант, несмотря на то, что тоже утром вернулся из поиска, работал вместе со всеми. Он беспокоился, что разведчикам негде будет укрыться, если налетят немецкие самолеты.

Погода стояла жаркая, и все были без гимнастерок, подставляли спины щедрому и яркому солнцу. Купрейчик, увлекшись работой — он в это время покрывал бревенчатый накат блиндажа дерном, — не заметил командира и комиссара, которые остановились недалеко и наблюдали за работой.

Васильев улыбнулся:

— Видишь, комиссар, как стараются для себя, а ты говоришь, что они устали, и требуешь дать им пару деньков отдыха.

Малахов хмуро заметил:

— Когда я их сегодня встречал в траншеях, то скажу тебе, Василий Анатольевич, жалко было на ребят смотреть. Многие же из них практически каждую ночь к фрицам ходят. Не успел я переброситься с Купрейчиком и парой слов, как трое тут же, в траншее, уснули. Нет, я еще раз тебя прошу, сделай им хотя бы кратковременную передышку.

Командир полка, словно не слыша майора, весело проговорил:

— Посмотри на лейтенанта, каков парень — здоровяк, красавец!

Купрейчик, действительно, когда был в форме, выглядел обыкновенно: выше среднего роста, худощавый. Но теперь, без гимнастерки, было видно, что он хорошо сложен, широкоплеч, с развитой мускулатурой.

Командиры подошли поближе. Увидев их, Купрейчик доложил, чем занимается взвод. Васильев отозвал лейтенанта в сторонку. Командиры сели на поваленную березку и некоторое время молчали. Комиссар, очевидно, желая нарушить неловкое молчание, погладил ствол дерева, на котором они сидели, и с сожалением произнес:

— Жаль, дерево срубили, а оно не пригодилось.

— Никак нет, товарищ майор, оно пригодится. Нам же еще нужно сделать нары, стол и скамейку, чтобы было где присесть гостям, если к разведчикам пожалуют.

— Да, к таким молодым и симпатичным парням, — комиссар похлопал лейтенанта по влажной спине, — только девчатам в гости приходить, да вот жаль, что их мало в полку.

— Нам уже поздно на девчат поглядывать, — отшутился Алексей, — за исключением двух человек, весь взвод женат.

Командир полка спросил:

— Ну как, от жены весточку получил?

— Нет, уже седьмой раз в управление кадров написал.

— Ничего, найдется.

— Скорей бы! — воскликнул Купрейчик. И это у него получилось так естественно, по-детски простодушно и откровенно, что командир полка и комиссар рассмеялись. Васильев, желая успокоить его, проговорил:

— Ты молодой, еще успеет тебе она надоесть...

— Мне она никогда не надоест, — запальчиво ответил Алексей.

— Кто знает, — словно подзадоривая лейтенанта и лукаво поглядывая на комиссара, сказал командир полка. — Вот возьми меня. Женился в твоем возрасте и, конечно, любил, да и сейчас люблю жену, но знаешь, отчего, бывало, злился на нее? Оттого, что она каждое утро подойдет ко мне, обхватит за шею руками и повиснет. Это она потягивалась после сна. А мне, — майор непроизвольно потер рукой сзади по воротнику, — ходи с больной шеей. Так что видишь, из-за какой мелочи мы, мужчины, со временем начинаем к женам придираться.

Малахов улыбнулся:

— Признайся, Василий Анатольевич, по-честному, небось, уже десятки раз мечтал, чтобы поскорее вернулось то время?

— Не говори, — командир неожиданно рассмеялся. — Даже шея ноет порой от того, что ее рук не чувствует.

— Да, бывают вещи, которые оцениваешь только тогда, когда с ними расстаешься, — задумчиво проговорил комиссар. — Разве мечтал я в мирное время о тишине, о привычном ритме жизни, чистой, приятной постели и еще о многих мелочах, как о далеком и несбыточном чуде?

— Ничего. После победы все станет на свои места. Наступит время, когда мы фрицев погоним без остановки до самого Берлина, — уверенно заявил Купрейчик.

А командир полка словно дожидался этих слов, потому что встрепенулся и повернулся к комиссару:

— Вот видишь, человек сам понимает, что победа быстрее нужна, а это значит, что нечего нам животов жалеть.

Ничего не ответил комиссар, только лукаво улыбнулся, подумав: «Хитер комполка!» А Васильев уже атаковал Купрейчика:

— Раз понимаешь положение, значит, темнить не буду. Надо ночью снова идти в тыл. Надевай гимнастерку и при ходи в штаб, там и поговорим. — И не дожидаясь ответа, майор решительно встал: — Пошли, комиссар, пока Алексей Васильевич будет собираться, мы посмотрим, как пушкари устроились.

Командир полка редко кого называл по имени, отчеству. Купрейчик успел заметить, если он так называл — жди трудного задания. Алексей прикинул: «До позиции артиллеристов им идти минут десять — двадцать, там столько же побудут, да и до штаба дойти нужно время. Значит, я могу еще поработать». И занялся укладкой дерна.

Разведчики, конечно, видели, что лейтенант разговаривал с начальством, но вида не показывали, что их волнует вопрос: получат ли они сегодня очередное задание, или смогут отпраздновать новоселье. Только старшина Гончар не выдержал и подошел к Купрейчику, потоптался, а затем, решившись, тихо спросил:

— Мне что, кисеты готовить к ночи?

— А они у тебя в любую минуту должны быть готовы, — ответил Купрейчик, утрамбовывая ногой дерн, но, подумав, добавил: — Не исчезай далеко, часа через полтора понадобишься.

Он выпрямился, вытирая рукой пот с лица, громко сказал:

— Баста, ребята! На сегодня хватит. Сейчас всем отдыхать, может так случиться, что ночью не придется спать.

Он натянул гимнастерку, не торопясь двинулся к кустарнику, где протекал небольшой ручеек, который они видели вчера, поэтому и решили здесь строить блиндаж. За ним молча пошел Гончар.

Умывшись и не вытирая мокрое лицо, лейтенант сказал:

— Ты, Ваня, узнай, какие продукты можно получить у интендантов на три — четыре дня.

— Думаешь, лейтенант, далеко пошлют?

— Думаю. Иначе, зачем в штаб звали, могли прямо сказать: «Так, мол, и так, товарищи разведчики, сегодня ночью одолжите в немецкой траншее языка и доставьте его в полк». Так нет же, зовут для получения задания в штаб. А это значит, что будут по карте ставить задачу, а раз так, то пойдем вглубь и, наверное, не близко. Тебе ясна задача?

— Так точно!

— Ну так действуй, а я — в штаб.

И лейтенант медленно, словно прогуливаясь, пошел вдоль ручья. Он шел придерживаясь тени, широкий поясной ремень с надетой на него кобурой «вальтера» держал в руке.

Штаб размещался в только что сооруженном блиндаже. Снаружи группа саперов еще маскировала его дерном, срубленным кустарником и ветвями деревьев, но внутри блиндаж выглядел вполне обжитым. Посредине стоял сделанный из ящиков стол, на нем — большая керосиновая лампа со стеклянным колпаком, у стены был топчан покрытый новеньким одеялом. На нем лежала подушка с чистой наволочкой. Васильев и Малахов, очевидно, только пришли, потому что командир полка, когда зашел Купрейчик, снимал с себя ремень. Он пригласил лейтенанта присаживаться, спросил:

— Чаю не хочешь?

— Нет, спасибо, в жару не пью.

Комиссар пошутил:

— И правильно делаешь, но чай же можно.

— И чай тоже, — чуть улыбнулся Алексей.

Васильев развернул карту и подозвал лейтенанта:

— Смотри, Алексей, вот позиции полка. Мы находимся на левом фланге и состыковываемся с правофланговым полком соседней дивизии.

— Ого, как мы вырвались вперед! — удивленно проговорил лейтенант, увидев, как жирная красная черта как бы обрывалась сразу же за позицией полка и круто уходила назад.

— Правильно. Мы оказались далеко впереди от нашего соседа. И в этом наше преимущество и слабость. Преимущество — в том, что если нам дадут хоть маленькое пополнение, то мы можем ударить вот сюда, во фланг противнику, и помочь соседям выйти с нами на одну линию. А слабость — в том, что фрицы таким же образом могут ударить нам во фланг.

Васильев подошел к телефонному аппарату, поднял трубку и попросил соединить его с начальником штаба. Услышав голос Самойлова, спросил:

— Я по карте не вижу усиления левого фланга, ты сделал это?

Очевидно, начштаба уже принял необходимые меры, потому что Васильев молчал и слушал. Наконец он сказал:

— Хорошо, нанеси все это на мою карту.

Он вернулся к столу и удовлетворенно проговорил:

— Да, фланг мы усилили. Ну, слушай дальше. Твоя задача: разведать, что находится у противника здесь, и не на передней линии, а в глубинке. Когда выяснишь, пришлешь с кем-нибудь из своих орлов донесение, а сам огибай их передний край поодаль, забирая все время вправо, и посмотри, что немцы имеют в своих ближайших тылах напротив наших позиций. Постарайся добыть стоящего языка, а затем возвращайся домой. Ясно?

— Сколько времени вы мне даете на выполнение задачи?

— Я думаю, тебе достаточно трех-четырех суток. Сейчас придет начштаба, договоримся о месте твоего возвращения и нашей поддержке в случае чего, ну, а потом пойдешь готовиться к походу.

Купрейчик с собой забирал почти всех бойцов взвода, оставив только старшину, а в распоряжении начальника штаба — двух человек.

Ровно в час ночи, пригибаясь, двинулись они к позициям врага. Для движения Купрейчик выбрал небольшую ложбину. В ней трава была сочной, а земля мягкой, и ползти было легче, да и шума при движении было меньше. Правда, получалось так, что двигались они почти в лоб хорошо замаскированному пулемету, но лейтенант после разговора с командиром роты, чьи позиции были расположены напротив пулеметного гнезда, был уверен, что пулеметчик, как это часто бывает, не обстреляет ложбину. Командир роты сообщил, что за те четверо суток, что они находятся здесь, этот пулемет ни разу не стрелял, гнездо было тщательно замаскировано и распознать его удалось случайно: артиллерийский наблюдатель, рассматривавший через стереотрубу немецкие позиции, обратил внимание, как из небольшого кустика показалась рука, в которой мелькнуло что-то блестящее. Скорее всего пулеметчик выбросил из тщательно замаскированного окопа пустую консервную банку, присыпав ее землей, чтобы не блестела. Командир роты, которому артиллеристы сообщили об увиденном, усилил наблюдение, и вскоре замысел противника был ясен: этот пулемет должен был вступить в действие только в случае атаки и своим неожиданным огнем сорвать ее. Поэтому пулеметчик и не стрелял, чтобы преждевременно не выдать себя.

И вот сейчас разведчики, соблюдая максимум предосторожности, медленно ползли по нейтральной зоне. Купрейчик двигался вслед за Зыбиным, иногда касаясь руками его сапог, а самым первым полз опытный Головин.

В голове лейтенанта, словно заклинание, билась тревожная мысль: «Только бы пулеметчик нас не услышал! Только бы доползти до бугра!»

А вот и холм.

Купрейчик тронул по очереди за плечо Головина и Чернецкого. Те поняли, что хочет командир, и молча поползли к траншее. Через несколько минут, забирая чуть левее, поползла вторая пара. Она, как было условлено раньше, должна была при необходимости прикрыть огнем из автоматов Головина и Чернецкого. Наступил черед следующей пары. Она потянула за собой тоненький шпагат, с помощью которого подаст сигнал движения остальным. Купрейчик, сжавшись в единый нервный комок, ждал. Сколько уже было вот таких переходов к позициям врага, а привыкнуть к этому было невозможно. Каждый раз, когда предстояло заглянуть через бруствер в немецкий окон, наступала высшая точка нервного напряжения: что ждет его там, в траншее? А вдруг засада?

Наконец трижды дернулся шпагат. Значит, в траншее фрицев нет. И Алексей шепотом приказал двигаться вперед. Минут через десять все уже были на той стороне. Углубились почти на километр и остановились на короткий привал.

Купрейчик приказал:

— А ну, ребята, прикройте меня, карту надо посмотреть.

Он сел под куст, а разведчики сняли с себя куртки маскировочных костюмов и облепили командира со всех сторон. Алексей достал карту и включил карманный фонарик. Сразу же отыскал место, где они находятся. Впереди в трех километрах был лес. В этом лесу днем и должны были скрываться разведчики, а заодно проверить, не концентрируют ли в нем немцы силы для удара. Сверив маршрут по компасу, Купрейчик погасил фонарик и вылез из-под курток:

— Пять минут на перекур и двинемся дальше.

Разведчики, прикрываясь куртками, с жадностью затягивались папиросами. Каждый, наверное, помянул добрым словом старшину Гончара, который смог добыть для них вместо махорки настоящие папиросы.

Ровно через пять минут Купрейчик встал. Все молча последовали его примеру. Шли осторожно. Впереди, метрах в двухстах, двигался дозор из трех человек во главе с Чижиком, по сторонам — охранение. Рядом с Купрейчиком шел молоденький красноармеец Губчик. Ему еще не было и девятнадцати, но Купрейчик сам выбрал его из числа тех, кто прибыл в полк на пополнение. Парень понравился ему не только тем, что до войны занимался боксом, изучал немецкий язык, но и своим стремлением попасть в разведку. Конечно, в разведвзвод его влекла романтика, но Алексей понимал, что страстное желание стать настоящим разведчиком имеет большое значение.

Губчик тихо спросил:

— Товарищ лейтенант, а мы здесь не напоремся на мины?

— Не должны, Петр. Посуди сам: каков смысл им минировать свои тылы. Вдруг мы их снова попрем на запад, а кому хочется драпать по собственным минам? Но ты привыкай ходить в затылок — это первое правило разведчиков.

Губчик молча перестроился и пошел следом за лейтенантом. Двигались осторожно и к лесу добрались часа через полтора. Была половина третьего. Забрались в густой кустарник и устроились на ночлег. Купрейчик выставил охранение, остальным приказал спать, а сам уснуть не мог. Его сильно беспокоило то, что они не знают обстановки в лесу. А вдруг где-нибудь рядом расположилась вражеская часть, и как только наступит утро, взвод будет обнаружен и уничтожен.

Он лежал и прислушивался. Деревья чуть слышно шумели над головой. Алексей вспомнил Мочалова. «Наверное, уже давно выписался из госпиталя. Интересно, где он сейчас воюет? Надо будет обязательно найти его. — Но Алексей тут же упрекнул себя: — Да ты, лейтенант, найдешь! Собственную жену и то отыскать не можешь!» Вот так всегда в свободную минуту мысли Купрейчика возвращались к Наде: «Что с ней? Жива ли?»

Он часто ловил себя на том, что в душе неприятно шевелилось и другое: Надя, молодая и красивая, все время находится среди мужчин... От этой мысли Алексею и вовсе расхотелось спать, и он сел. Взглянул на светящийся циферблат трофейных часов. Скоро рассвет. Боясь потревожить чуткий сон товарищей, Алексей снова лег, закрыл глаза. И опять увидел Надю. До мельчайших подробностей вспомнилось утро, когда они встретились первый раз.

...Это было в сороковом году. Алексей вместе с другом поехал в субботу вечером на рыбалку. Ночевали на берегу, а с рассветом сели в лодку, выплыли на середину реки и забросили удочки. Место было замечательное. Тихая, спокойная гладь реки, густой кустарник на берегу. Чуть дальше, за лужайкой, зеленой стеной стоит лес. И удивительная тишина кругом! Вскоре от берега прямо к лодке, по воде, протянулась солнечная дорожка. Алексей решил искупаться.

Они подгребли к берегу, он соскочил на мягкую траву и, не торопясь, снимая на ходу рубашку, пошел вниз по течению. Саша — друг Алексея, страстный рыбак, не разрешил ему купаться возле лодки, боялся, что Алексей рыбу разгонит.

Купрейчик отошел достаточно далеко, через кустарник шагнул к берегу. Вышел на узкую, всего в несколько метров, прибрежную полосу — и замер. Спиной к нему, осторожно трогая ногой воду, стояла девушка в голубом купальнике.

У Алексея мелькнула озорная мысль. Он на цыпочках подкрался к лежавшему на траве простенькому халатику. Поднял его, а под ним — босоножки. Взял все это и бесшумно спрятался в густой черемухе. Устроился поудобнее и начал наблюдать. Девушка, прежде чем войти в воду, обернулась. Алексею она показалась очень красивой. Девушка не заметила, что халатика нет на месте, радостно улыбнулась солнцу и быстро вошла в воду. А парень, очарованный этим видением, сидел не шелохнувшись.

Алексею показалось, что девушка улыбнулась не солнцу, а ему. Он сжимал в руках халат, босоножки и ждал. А девушка скользила легко и бесшумно по воде, и словно не вода, а прозрачная дымка окутывала и поддерживала ее изящное тело. Плавала она хорошо, но в воде была недолго и вскоре вышла на травянистый берег, где оставила свои вещи, ...а там — пусто. Алексей хорошо видел ее растерянный, удивленный и сердитый взгляд, но решил не торопиться. А лицо девушки становилось все более сердитым, она, скользя глазами по кустам, громко спросила:

— Ну, кому это делать нечего?

Купрейчик улыбнулся: «Знала бы ты, что тебя обворовал оперуполномоченный уголовного розыска!» Девушка еще раз повторила свой вопрос и, не дождавшись ответа, удрученно бросила:

— Идиот!

А Купрейчик только хмыкнул.

Но незнакомка больше не обращалась к стеной стоявшим кустам, повернулась и пошла вдоль берега в противоположную от лодки сторону. Купрейчик начал осторожно двигаться следом. Но девушка все же услышала его шаги и спокойно, не поворачивая головы, сказала.

— И долго вы будете играть в прятки? Я же все равно слышу, как по кустам прячетесь.

Алексей вышел. Увидев незнакомого парня, девушка растерялась и даже испугалась. Алексей поспешно протянул вещи и сказал:

— Здравствуйте, не обижайтесь, я пошутил.

Она молча и быстро взяла из его рук халат и, отвернувшись, оделась. Затем, принимая босоножки, тихо сказала:

— Нашли, чем шутить. Знаете, как я испугалась, думала, как же в купальнике в деревню идти.

«Ага, значит, она из деревни», — подумал Алексей и вспомнил, что он видел в километре отсюда с десяток домов.

— Но я же и не думал уносить ваши вещи, — оправдывался он и шел рядом с девушкой. Чем ближе они подходили к деревне, тем спокойнее она становилась, хотя продолжала делать вид, что все еще сердится.

Алексей спросил:

— Вы живете в этой деревне?

— Нет, с подругой приехала в гости к ее родителям.

— А почему она не пошла вместе с вами купаться?

— Не захотела, а может, решила предоставить вам возможность меня обворовать.

— Нет, что вы, я не вор, наоборот, я сам их ловлю.

— Как не вор? А кто же тогда мои вещи украл? — И вдруг рассмеялась: — Представляю, как бы я в купальнике сейчас шла по деревне. Ничего не скажешь, положеньице.

Алексей с тревогой наблюдал, как сокращается расстояние до деревни, они все ближе и ближе подходили к крайним домам. Девушка ему очень понравилась, и расставаться с ней не хотелось. Такое случилось с ним впервые. Раньше он даже не мог себе представить, что можно так легко и свободно подойти к девушке и запросто заговорить с ней.

Алексей понимал, что если он сейчас упустит момент, то девушка уйдет и он ее больше никогда не увидит.

— Я, конечно, понимаю, что это глупо... вот так сразу, но мне не хочется вас отпускать. Давайте познакомимся. Меня зовут Алексей. Алексей Купрейчик. Приехал с другом на рыбалку, хотел искупаться и увидел вас...

Девушка заколебалась, говорить ей свое имя или нет, но заглянув в глаза этого симпатичного парня, увидела столько мольбы и растерянности в них, что сжалилась и представилась:

— Надя Кирьянова.

Слово за слово, и завязался разговор. Надя только что окончила медицинское училище и готовилась к работе по специальности.

Алексей проводил ее до самого дома. Расставались они под любопытным взглядом белокурой, с короткой стрижкой девушки — подруги Нади. Она стояла у плетня и недоуменно смотрела на них. Они договорились встретиться на следующий день вечером у входа в городской парк в Гродно.

Лейтенант так задумался, что не заметил, как забрезжил рассвет. Небо посветлело, на его фоне четко выделялись темно-зеленые кроны деревьев. Купрейчик разбудил четырех бойцов: Тимоховца, Малину, Щуку и Чижика. Собрав их в кружок, лейтенант шепотом приказал обследовать местность вокруг их стоянки. Разведчики попарно сразу же разошлись в разные стороны. Теперь оставалось ждать. Лейтенант разбудил еще четверку бойцов и направил их сменить тех, кто находился в секрете. После этого Алексей лег на землю и сразу же задремал. Нервное напряжение, ночной переход и усталость последних дней дали о себе знать. Куда-то на задний план отодвинулись тревога и беспокойство, неизвестность того, что ждет их впереди. Но спал он недолго.

Его чуткий слух уловил недалеко от себя какое-то легкое движение, шорох. Алексей открыл глаза и сел. Оказалось, что разведчики уже проснулись, но старались не шуметь, чтобы не разбудить командира. Он бросил коротко «завтракать», и бойцы зашевелились, доставая продукты. Может быть, кто-то из них и не хотел есть, но каждый понимал, что подкрепиться надо. Еще неизвестно, будет ли такая возможность позже. Наконец явилась первая пара разведчиков. Чижик обратился к Купрейчику:

— Ну, командир, доставай карту, покажем картину.

Он расстелил карту на траве, а Чижик, заглядывая в начерченную второпях схему, начал пояснять:

— Вот здесь к западу от нас, в полутора километрах, в лесу находится танковая часть: двадцать четыре танка, шесть бронетранспортеров и восемь самоходок. Там же три бензовоза, три легковушки. Чувствуется, что находятся там немцы недавно и расположились ненадолго. Почти никаких работ не ведут. Значит, ждут команды о передислоцировании. Мы их обошли с юга и прошли по лесу дальше. Больше никого не встретили. Вот здесь, — Чижик ткнул кончиком карандаша в карту, — проходит с юго-запада на северо-восток дорога. Следов на ней много. Не исключено, что и танковая часть прошла там. Дорога выходит из лесу и упирается в деревню.

Купрейчик сразу же определил: «Так это же деревня Дедово. Комполка просил особенно тщательно проверить, что за штаб там находится. Наверное, дивизионная разведка что-то нащупала там, а выяснить, что именно, не смогла».

А Чижик продолжал:

— За деревней немцы ведут строительные работы. Заставили местное население, в основном женщин, стариков и детей, рыть траншеи, строить блиндажи. Там же работают и саперы. Они возят лес, строят укрепления и укрытия. У нас сложилось мнение, что готовят новую линию обороны. Войск, правда, мало, но мы их могли с первого захода и не заметить. Танковый батальон и то случайно обнаружили, — самокритично закончил Чижик.

Купрейчик нанес все добытые данные о противнике на карту, взял и схему, которую чертил Чижик, и предложил им отдыхать. «Пока не вернется вторая пара ребят, — решил он, — трогаться отсюда не будем». Не успел он и позавтракать, как прибыли Тимоховец и Малина. Они обследовали юго-западную часть леса и прилегавшую к нему местность, обнаружили несколько довольно крупных группировок противника, в том числе танки и самоходные орудия.

Выслушав их доклад, лейтенант принял решение обследовать местность большими силами взвода.

«Место, где мы сейчас находимся, — думал он, — более или менее спокойное. Пожалуй, останемся здесь на денек и хорошо уточним обстановку, а затем двинем дальше».

Он подсел поближе к солдатам:

— Значит так, братцы. Ставлю задачу: здесь остаются только те, кто возвратился из похода, и еще четверо для охраны. Остальных разобьем на группы по три человека и прочешем как следует местность. Нам надо во что бы то ни стало выяснить намерение противника и какими силами он здесь располагает.

Затем Купрейчик определил каждой группе задачу и квадрат, где она должна действовать, назначил время сбора. Разведчики сразу же разошлись.

Купрейчик взял с собой Луговца и Губчика. Их путь лежал к деревне, у которой немцы рыли окопы. Помня о том, что впереди должна быть стоянка бронетанковой части, лейтенант все время забирал левее, и им пришлось делать большой крюк. И если учесть, что двигались они крайне осторожно, часто залегали и тщательно прощупывали лежащую впереди местность, то неудивительно, что к деревне подошли только к полудню. Устроили себе НП в густом ельнике, где даже трава не росла, но было безопасно.

Метрах в трехстах виднелась деревня. В ней домов двадцать, не более.

Купрейчик убедился, что их не будет выдавать блеск стекол бинокля, и начал наблюдать. Чуть левее деревни шли работы. Старики и женщины под надзором немцев рыли окопы. Гражданских людей в деревне не было видно, и Купрейчик подумал: «Всех выгнали на работу, торопятся». Он положил перед собой лист бумаги и начал наносить схему строящихся оборонительных сооружений. Неожиданно Луговец тронул его за плечо и тихо сказал:

— Лейтенант, посмотри, кажется, нашего ведут, — и он рукой показал на группу немецких солдат, которые вели перед собой человека.

Купрейчик перевел бинокль на них и увидел, что немцы конвоируют красноармейца. Четко была видна разодранная гимнастерка, на голове — грязная, в кровавых пятнах повязка. Двое немцев держали наизготовку автоматы, остальные шли сзади, оживленно жестикулировали, разговаривали между собой.

— Точно, красноармейца ведут, сволочи! — взволнованно проговорил лейтенант, неотрывно глядя на них в бинокль.

Немцы завели пленного солдата во двор второго от края деревни дома. Один из них вошел в дом и через минуту вышел в сопровождении офицера, на голове которого была фуражка с высокой тульей. Офицер приблизился к пленному, стал что-то говорить ему. Немцы, пришедшие вместе с конвоирами, столпились возле них, и разведчики уже не могли видеть ни красноармейца, ни немецкого офицера. Неожиданно толпа расступилась, и Купрейчик со своими солдатами увидели, что пленный лежит на земле, а офицер и солдаты бьют его ногами.

— Что они делают? Они же убьют его! — вскрикнул Губчик. — Товарищ лейтенант, разрешите, я их из автомата?

— Не кричи, Петя. Нам нельзя себя обнаруживать. Для нас главное — разведка и выдержка. — Купрейчик неожиданно зло выругался и добавил: — А это мы им обязательно припомним.

А немцы продолжали бить красноармейца. Он уже не двигался и лежал не защищаясь. В бинокль было видно, как бессильно дергалась его голова после каждого удара ногой. Купрейчик, сжимая побелевшими пальцами бинокль, сказал:

— Да и с автомата на таком расстоянии им вреда не причинишь, только выдашь себя!

Луговец и Губчик видели, сколько труда стоило лейтенанту сдержаться. Наконец немцы перестали избивать пленного, и он, раскинув руки, неподвижно лежал на середине двора. К нему подошли двое и, взяв за ноги, потащили в угол двора. Там находился сарай, а рядом небольшая пристройка, где обычно держат свиней. Смеясь, они затащили туда пленного и закрыли дверь.

— Дай бог, чтобы он выжил, — глухо проговорил лейтенант, — ночью мы нагрянем сюда.

Они пролежали еще около двух часов, прежде чем лейтенант оторвался от своих записей и схем. Он протянул бинокль Луговцу:

— На, Женя, наблюдай, фиксируй, в какие дома немцы заходят, считай, а я с Петром прогуляюсь дальше вдоль леса. Попробуем переговорить с кем-нибудь из местных. Видишь, из леса бревна возят.

Действительно, немцы подвозили бревна к траншеям, а разгружали их женщины и старики. Купрейчик подумал, что остальные жители деревни, наверное, рубят лес.

Они осторожно двинулись в глубь леса. Через полчаса оказались у дороги, по которой с ревом проходили грузовики с бревнами, медленно проезжали телеги, запряженные лошадьми.

Купрейчик долго наблюдал за дорогой, и Губчик, не выдержав, спросил:

— Товарищ лейтенант, чего мы ждем? Давайте я подойду к любому мужику, который будет ехать на телеге, и поговорю с ним.

— Э-э нет, дорогой, — чуть улыбнулся Алексей, — ты не торопись. Полежи, понаблюдай сначала, а главное пораскинь мозгами, кого лучше окликнуть. Мужика или бабу. В таком деле можно и на беду напороться. Ведь кто мог остаться при немцах из мужиков? Или беспомощный старик, или подросток, или же трус, а может, тот, кто их власть признал. Все другие мужики в Красной Армии или в партизаны подались. Ты присмотрись, мимо нас проходят и такие, кто мог бы не вожжи, а винтовку в руках держать. Так что лучше нам к женщине обратиться. Она в такой ситуации надежней.

Губчик замолчал и терпеливо ждал, когда командир заговорит с ним. Наконец на дороге показалась телега, на которой лежали два довольно длинных бревна. Рядом с телегой шла, тяжело переставляя ноги, пожилая женщина. Дорога была пустынна, и Купрейчик рискнул. Он встал и окликнул женщину:

— Мамаша, мы — красноармейцы! Но бойтесь нас, лошадь привяжите к дереву и подойдите к нам, спросить кое-чего хотим.

Женщина испуганно оглянулась и сделала несколько шагов вперед.

— Да вы не бойтесь нас, — начал снова успокаивать ее Купрейчик, — мы свои — советские!

Женщина, привязав вожжи за дерево, направилась к разведчикам, настороженно ощупывая их взглядом, рассматривая их странную одежду.

Купрейчик понял, что ее смущает, улыбнулся и расстегнул куртку:

— Да мы свои, мамаша, свои! Мы разведчики и поэтому так одеты!

— Родненькие, и вправду свои! Тут же кругом немцы, вам уходить надо!

— Не волнуйтесь, все будет хорошо! Вы лучше скажите, куда лес возите?

— Как куда? Нас же всех немцы на работы выгнали, окопы строим.

— Что же вы окопы против своих строите? — спросил Купрейчик и сразу пожалел.

Женщина посмотрела на него широко раскрытыми глазами и вдруг заплакала:

— Ой, миленькие вы мои, моих же четверо сыновей в Красной Армии, а сама, выходит, немцам помогаю! Как подумаю об этом, так хоть в петлю лезь! Они же всех: и стариков, и баб, и даже малолетних детей на работы выгнали. Троих, кто не вышел, — расстреляли, а дома керосином облили и сожгли.

В этот момент послышался шум мотора, и лейтенант быстро сказал:

— Возвращайтесь к лошади и сделайте вид, что с телегой или с лошадью возитесь, а когда машина пройдет, поговорим еще.

Только женщина подошла к лошади и взялась за уздечку, как показался тяжело груженный лесом грузовик. Чадя дымом, он медленно проехал мимо. Лежа в кустах, разведчики успели увидеть, что в кабине сидели двое: шофер и солдат, скорее всего автоматчик.

Как только машина скрылась за ближайшим поворотом, женщина быстро подошла к разведчикам. Вытирая глаза кончиком вылинявшего ситцевого платка, сказала:

— И когда уж вы прогоните их?

— Прогоним, мамаша, обязательно прогоним! — пообещал Купрейчик и спросил: — Вы не знаете, что за часть у вас в деревне стоит?

— В деревне находится ихняя строительная часть. Она и строит окопы. Но есть и другие немцы. Они с другой части. Эти самые опасные. Вчера привели одного партизана, так вы бы посмотрели, как они измывались над ним. И били, и кости ломали — все выпытывали, кто он и где другие партизаны находятся.

— Ну и что с ним? — спросил Купрейчик, а сам вспомнил, как фашисты избивали военнопленного.

— Не выдержал он пыток и помер. Немцы заставили стариков за деревней, в поле, яму вырыть и бросили туда, бедненького, даже холмика не разрешили над могилой сделать, не то чтобы крест поставить.

— А в каком доме живут те, к кому партизана приводили?

— Недалеко от края села, — и женщина, путаясь стала объяснять. Но Купрейчик понял, что речь идет о том же доме, во дворе которого избивали пленного красноармейца.

— Мамаша, а кто в том доме живет?

— Три ихних офицера. Злые, как псы цепные!

— Дом охраняется?

— Да, с вечера солдат с автоматом вокруг дома ходит.

Женщина еще немного постояла с разведчиками и пошла к лошади.

А Купрейчик не торопился уходить с лесной дороги. Они с Губчиком вскоре остановили старика, который устало брел рядом с телегой. Старик полностью подтвердил то, что сказала женщина.

Вскоре Купрейчик и Губчик отправились обратно к своему НП. Луговец при их виде проговорил:

— И где это вас черти носят? Думал, может, уже попались и вот-вот приведут вас в эту деревню, как того красноармейца.

— Не ворчи, Евгений, — улыбнулся Купрейчик, — скажи лучше, что нового?

— Да почти ничего. Немцы на грузовике увезли пленного. Кстати, офицеры из этого дома заслуживают того, чтобы мы ночью их навестили. Они не имеют отношения к саперам. Видите дом с голубыми наличниками?

— Это тот, где легковушка во дворе стоит? — спросил лейтенант.

— Да. Обедали там человек шесть офицеров.

— Дом охраняется?

— Точно. Часовой недавно в тенек забрался у сарая. Офицеришки ушли из дома, вот он и решил, что нечего торчать на солнцепеке, — продолжал Луговец. — Вон там, на бугре, немцы зарыли в землю самоходки, — показал он рукой левее деревни.

Купрейчик взял бинокль и посмотрел на гряду небольших высоток, цепочкой протянувшихся за змейкой траншеи. Однако он не сразу заметил искусно запрятанные бронированные машины. Насчитал пять, как раз по количеству холмов. Потом уточнил у Луговца:

— Сколько самоходок?

— Пять. Они их с умом припрятали, даже маскировочные сети натянули.

Купрейчик сделал соответствующие отметки на схеме.

— Что еще?

— В лесу стрельбу слышал. Не наши ли на немцев напоролись?

«И я ведь слышал, — огорчился Купрейчик, — а внимания не обратил».

— Будем надеяться, братцы, на лучшее. Давайте перекусим и двинемся к базе. Думаю, что ночью сюда вернемся. Запоминай, Женя, подходы к дому, где офицеры живут: ты к ним с группой подойдешь, а я — к саперному начальству, авось карты заполучим.

Даже когда обедали, продолжали наблюдать за деревней, мысленно прикидывая, как ночью, в темноте придется проводить операцию.

Алексей долго смотрел на ряд торчавших обуглившихся печей — памятников бывшим домам, чьих хозяев немцы расстреляли или сожгли. Сразу же вспомнились родители, которые остались в деревне недалеко от западной границы. «Что с ними? Живы ли?» Тупая, ноющая боль снова появилась в груди.

Возвращались они тем же путем и были на месте, когда день клонился к вечеру. Купрейчик внимательно слушал доклады старших групп. Вскоре в его блокноте было записано много интересных и важных сведений о силах противника.

Задерживалась только группа Чернецкого, и лейтенант все чаще и чаще с беспокойством поглядывал на часы: не случилось ли что с ними? А вдруг стрельба в лесу имеет отношение к Чернецкому, Головину, Зайцеву?

Беспокойство командира передалось и всему взводу. Разведчики примолкли, чутко прислушивались к каждому шороху, скрипу дерева или треску обломившейся веточки. Чтобы хоть немного отвлечься от тревожных дум, лейтенант начал составлять письменный отчет о результатах разведки.

Вскоре вернулись разведчики. Они привели связанного немецкого офицера-танкиста.

Чернецкий устало объяснил:

— Обследовали мы свой район, обнаружили, что лес, вот в этом квадрате, — он пальцем показал место на карте, — забит войсками. Танки, самоходки, пехота — одним словом, довольно крепкий кулак собран для удара. Кстати, пленный подтвердил это. Пришлось нам допрашивать его сразу как взяли, боялись, что если вдруг напоремся на их засаду, то можем потерять ценного языка. Идти было трудно, поэтому и опоздали.

Когда лейтенант закончил докладную и еще раз проанализировал добытые сведения, беспокойная мысль засела в его мозгу. Он смотрел на карту и думал: «Не надо быть большим стратегом, чтобы разгадать замысел немцев. Против нашей дивизии они готовят укрепления, думают обороняться. Наверное, считают, что раз мы продвинулись на запад дальше других — значит, нашими войсками наносится главный удар именно здесь. А там, где завязла соседняя дивизия, немцы готовятся к атаке. В этом месте они и могут нанести удар по левому флангу».

Купрейчик зримо представил фашистские танки, рвущиеся вдоль обороны полка и сминающие все на своем — пути. Он все больше приходил к мысли, что пленного и полученные сведения надо будет доставить командованию. «Конечно, было бы здорово, если бы мы прихватили кого-либо из саперов, расположившихся в Дедово, или того же офицера, который красноармейца мордовал, или карты».

Долго думал командир, прежде чем принял решение. А приняв его, тут же собрал вокруг себя бойцов:

— Здесь останется Чернецкий и с ним еще шесть человек. Ваша задача: дождаться возвращения группы, которую я направлю к вам после операции в деревне, и вместе с вот этим донесением, — лейтенант протянул Чернецкому несколько листов бумаги, сложенных вчетверо, — доставить пленного, а возможно, и двух, если добудем в деревне еще, в полк. Мы же пойдем дальше.

— Сколько нам ждать группу, которая вернется?

— До завтрашнего вечера. Надо, чтобы за ночь вы, кровь из носа, были у наших. Запомни, Миша, когда будете переходить линию немецкой обороны, в случае необходимости двумя красными ракетами можешь вызвать огонь артиллерии. Они будут готовы прикрыть нас по нашему сигналу в любом месте.

Расставались молча. Поделились продуктами, и взвод тронулся в путь.

Впереди шел Купрейчик. Он торопился еще дотемна обойти стороной танковую группу противника и побыстрее приблизиться к деревне Дедово. Разведчики двигались бесшумно: ни треска веток, ни лязга, ни даже громкого дыхания. Друг другу в затылок, держа наготове автоматы, они скользили мимо деревьев.

Когда они подошли к деревне, пошел дождь. Он все усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Купрейчик не знал, радоваться или огорчаться ему. Конечно, во время дождя подобраться к часовому будет легче, но затем идти по мокрой, раскисшей пашне, которая раскинулась по ту сторону деревни, будет нелегко.

В темноте они приблизились к деревне Дедово, и операция началась.

Лейтенант шел во главе группы, во все глаза смотрел в черную, при шуме дождя казавшуюся жуткой, ночь. Справа осталось расплывчатое пятно — это дом. А разведчики стремились к соседнему. Вот и забор. Степаныч молча подставил свою широкую спину под мокрые и грязные сапоги товарищей. Все перелезли через забор, а Степаныч и Губчик остались с этой стороны. Залегли, держа под прицелом две стороны темной, без огонька, поливаемой дождем улицы.

Часового лейтенант решил убрать сам и, сжимая в руке финку, медленно полз по двору к сараю, где, прижавшись спиною к бревнам на пустом ящике, боком к Алексею, сидел немецкий солдат. Когда до него осталось не более четырех метров, Алексей начал осторожно подниматься. Но вдруг солдат вскочил и направил на него винтовку...

19

БОЕЦ ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Наконец Володя получил первое боевое крещение. Группе бойцов, в которую входил и он, поручалось произвести взрыв на проселочной дороге, недалеко от деревни Щемыслица. Партизаны хотели отвлечь внимание ближнего немецкого гарнизона, а тем временем в другом месте провести более ответственную операцию.

Проводником группы был дед Валента, местный житель. Старик хорошо знал все окрестности. Небольшого роста, с лицом, заросшим рыжей щетиной, этот человек отличался большой подвижностью. Со старым ружьишком в руках он был вездесущ, успевал и вперед группы пройти, и по сторонам разведать обстановку. Владимир, глядя на деда Валенту, вспомнил слова командира о том, что некоторые бойцы отряда и сейчас предпочитают дробовик любому другому оружию. Улучив момент, Владимир спросил:

— Дедушка! Почему вы с таким ружьем воюете? Неужели винтовка хуже?

— Э нет! Со своей «женушкой», — дед нежно погладил цевье ружья, — до самой могилы не расстанусь. Да и палить из нее сподручней. Вижу я, малец, плохо и прицелиться как следует не могу. А так направил ствол в сторону врага — и бабах! Картечь — не пуля: обязательно поразит.

Молчавший всю дорогу командир группы нарочито серьезно сказал:

— Мы тебя, дед, попридержим во время операции на опушке, как артиллерию главного калибра. Если обнаружат нас немцы и станут наседать, вот ты и дашь по ним пару залпов. Авось подумают, что мы с собой пушку притащили.

Все рассмеялись. Старик поправил на плече ружье и побежал вперед. Володя шел без оружия, за плечами нес увесистый рюкзак. Парень думал: «Наверное, мины». Володя радовался, что именно ему доверили такой ответственный груз, и бодро шагал по лесу.

Командир спросил:

— Не устал, парень? Может, другому дадим поднести?

— Нет! Что вы! Я сам.

— Ничего! — вмешался в разговор невысокий плотный крепыш, который тоже в своем вещмешке нес что-то тяжелое. — Парень молодой, сильный, дотащит. Зато обратно пойдет налегке.

«Значит, точно — мины!» — обрадовался Славин и быстрее пошел по дороге.

В густом кустарнике, недалеко от дороги, из плащ-палаток и веток сделали шалаш. Туда вошли командир и тот здоровый парень, который нес вещмешок. Через минуту из шалаша послышался голос:

— Славин! Давай сюда свой груз!

Володя вошел, держа в руках рюкзак. Огарок свечи освещал шалаш. Командир развязал тесемки, осторожно вытряхнул прямо на траву... обыкновенный снаряд, только без головки.

«Вот так мины!» — удивился Славин. А в это время партизаны при свете огарка достали из другого небольшого мешка, который был у крепыша, головку и подготовили снаряд к взрыву.

Вскоре партизаны направились к дороге. Быстро и ловко работая лопатами, двое парней копали яму. Им помогал Славин. Другие насыпали на плащ-палатку землю, вынутую из углубления, третьи — относили ее в лес. В яму был поставлен снаряд. В него командир аккуратно ввернул головку — взрыватель, сверху положил доску. «Это для того чтобы увеличить площадь возможного наезда колеса», — догадался Володя. Затем началась тщательная маскировка «сюрприза». Владимир смотрел и глазам своим не верил: там, где только что зияла на дороге яма, ничего заметного не осталось. «Ловко работают! Попробуй найди такую мину!» — с восхищением подумал он.

Они отошли к лесу и стали ждать. Ночь прошла спокойно, и партизаны по очереди успели вздремнуть. Крепыш оказался рядом со Славиным, спросил:

— Как тебя звать?

— Владимиром.

— А меня Антоном. Фамилия — Крайнюк. Значит, партизанить только-только начинаешь?

— Да, — ответил Владимир.

Он ждал взрыва и очень волновался. Собеседник замолчал и через кустарник посматривал в сторону дороги.

— А если будет идти не одна машина, а целая колонна? — спросил Владимир.

— Ну и что? Посмотрим, как сработает наш фугас, и дай бог ноги! Тиканем подальше в лес.

Антон помолчал, потом снова заговорил:

— Здесь, конечно, место для нас не совсем выгодное. Лучше, когда лес по обеим сторонам дороги. Тогда немцы и огонь ведут в две стороны. А здесь, видишь, с той стороны дороги поле. И если придет колонна, то только в нашу сторону начнется пальба.

— А если крестьянская телега будет проезжать? Она ведь тоже может взлететь в воздух?

— Вот для этого мы здесь и сидим. Если поедет, то придется выскакивать из нашего укрытия и пускать ее в объезд. Как-то раз, помню, заложили мину у небольшого моста через речушку. Сидим, ждем. Тут, глядь, телега несется. В ней мужик сидит, кнутом коня подстегивает. Значит, торопится куда-то. Я бросился наперерез. «Стой!» — кричу, а он и меня кнутом своим чуть-чуть не огрел. Попер дальше, вот-вот на мосту окажется. На возу — смотрю — баба лежит на соломе. Ну, думаю, конец мужику и бабе, и лошади, и телеге. Жалко! Тут выскочил на мост наш командир. Поднял автомат, кричит: «Стой! Стрелять буду!» Только тогда мужик и осадил коня, а до моста метров пять оставалось. Оказалось — жену больную вез в больницу. Что тут делать? Прямо хоть плачь! Послать назад в объезд — бабу растрясет. Она и так, бедная, от боли корчится, наверное, аппендицит был. В общем, выпрягли лошадь, провела ее через брод, а телегу на руках, минуя мину, перетащили. Понесся мужик дальше.

Антон замолчал и прислушался. Со стороны деревни послышался шум мотора. Командир еще раз проверил, как расположились бойцы. Антон и еще один партизан, вооруженные автоматами, разместились на правом фланге, на бугорочке, замаскировавшись в кустарнике. Приготовился к бою и партизан с ручным пулеметом, Славин, командир группы с автоматом и дед Валента со своим дробовиком оказались в центре. Владимир на всякий случай подтянул поближе к себе лопату. Командир заметил это.

— Из пистолета стрелял когда-нибудь?

— Приходилось, — соврал парень.

Командир достал из-за ремня наган.

— На, только смотри, в горячке по своим не пальни.

Получив оружие, Володя быстро перебежал к тому месту, где находился Антон, лег и начал рассматривать оружие.

— Что? Не видел такую пушку?

— Нет, просто из такого ни разу не стрелял.

— А это самое простое дело. Вот видишь — курок. Оттянешь его, а потом нажмешь на эту штучку, и он грохнет.

Володя благодарно улыбнулся Антону и в мыслях несколько раз подряд проделал это. А шум мотора все усиливался. Было ясно, что идет автомашина, но одна или несколько, никто сказать не мог. Все напряженно ждали. Через несколько минут из-за дальнего поворота показался тяжелый грузовик. Он двигался медленно, натужно гудел мотор на небольшом подъеме. Когда подъехал поближе, партизаны увидели, что в кузове сидят три немца, в кабине еще двое. Ехавшие в кузове неотрывно смотрели в сторону леса.

— Ишь! На лес глаза пялят. Знают, сволочи, откуда гостинца надо ждать, — тихо проговорил Антон и повернулся к Славину: — Пока не грохнет, не шевелись, а то они для профилактики могут по кустам из автоматов полоснуть. Сейчас только бы на доску колесо попало — и порядок.

Грузовик, казалось, уже проехал место, где был зарыт снаряд. Все насторожились. И вот раздался взрыв. Машину подбросило, перевернуло. Сидевшие в кузове выкатились прямо на сторону партизан. Те не мешкая открыли огонь короткими очередями из автоматов, затем застрочил пулемет. Несколько раз выстрелил и Славин. Двое партизан-автоматчиков быстро подошли к фашистам с левого края. Вскоре на обочине дороги валялась автомашина, из кузова который вылетели четыре громоздких ящика, а недалеко от нее лежали трупы фашистов.

Партизаны бросились к автомашине. Командир приказал Антону и Славину собрать оружие и документы убитых, а остальным вскрыть ящики. Сам он осматривал грузовик.

Впервые Владимиру довелось дотронуться до убитого человека. Он взял из его рук оружие, а вот проверить карманы, отстегнуть подсумок с запасными магазинами к автомату не мог. Антон, видно, понял состояние парня, сам отстегнул. Передавая подсумок и документы, ободряюще сказал:

— Ничего, привыкнешь.

В ящиках были противогазы. Командир приказал положить их в кузов автомашины и поджечь.

— А теперь уходим! — коротко распорядился командир и первым побежал к лесу. Все бросились за ним.

Владимир держался за Крайнюком. Тот понимал, что для молодого бойца в отряде все ново, что на первых порах ему нужно помочь как можно быстрее освоиться с новой жизнью, с ее нелегкой повседневностью.

— Теперь надо спешить, — пояснил Антон, обращаясь к Славину, когда партизаны углубились в лес и остановились, чтобы немного передохнуть. — Фрицы вот-вот подбросят подкрепление, начнется проческа местности. Нам тогда несдобровать...

Славин нес два автомата, мысленно выбирая, какой из них достанется ему. Но когда группа пришла в лагерь, он понял, что мечтать об автомате пока рано. По приказу командира все захваченные автоматы были вручены другим, более опытным бойцам, которые готовились к длительному рейду. Славину вручили немецкую винтовку и шестнадцать патронов к ней. «Конечно, это не автомат, — хмуро разглядывал он свое „персональное“ оружие, — но все-таки бьет неплохо. Буду пока воевать с этой бандурой. Не может быть, чтобы я не добыл еще хоть один автомат». Согревала мысль, что теперь он стал настоящим партизаном, и, насвистывая любимый мотив, Владимир начал чистить трофейную винтовку...

20

ЛЕЙТЕНАНТ АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК

Лейтенант снова плюхнулся в грязь. «Неужели заметил?»

А часовой замер, держа винтовку наизготове. В этот момент сзади послышался шорох. Купрейчик осторожно оглянулся. Еле различил фигуру человека. «Кто это? Немец! Из наших здесь никого не должно быть», — тревожно подумал Алексей и лихорадочно начал искать выход из создавшегося положения. А ситуация все более осложнялась. Немцы, пока не подходя друг к другу, громко заговорили. По отдельным знакомым фразам лейтенант понял, что они бранят погоду.

«Если они будут идти навстречу друг другу, то кто-то из них напорется на меня!» Купрейчик осторожно, сантиметр за сантиметром начал отползать к забору. Но, к счастью, немец, который находился сзади, что-то сказав на прощание, вошел в дом. Часовой тут же вернулся на свое место.

«Вперед!» — приказал себе лейтенант и, поднявшись на ноги, рванулся к немцу. Левая рука давно промокшей тряпкой удачно закрыла часовому рот, а правая — вонзила под лопатку нож. Часовой со стоном свалился на землю. Купрейчик на всякий случай привычным движением вытащил из винтовки затвор и бросил его в огород, затем тут же вернулся к своим. Шепотом подал команду. В дом должны были войти вместо с лейтенантом трое разведчиков, следом — еще двое. Остальные заняли позиции у окон.

Купрейчик легонько потянул дверь: «Закрыта! Что же делать?» Он еще раз легонько потрогал ее. Дверь свободно отходила от коробки и образовывала щель, значит, она закрыта на плохо подогнанный крючок. Алексей вынул из чехла нож, вставил его в щель. Вот лезвие ножа наткнулось на преграду. Купрейчик начал медленно подымать вверх нож. За спиной чувствовал напряженное дыхание разведчиков.

Наконец послышался легкий рывок — это крюк вышел из скобы, — и дверь открыта! Сделав несколько осторожных шагов, разведчики оказались в темных сенях. Купрейчик помнил, что в дом совсем недавно вошел немец, и он, конечно, уснуть еще не успел, но и ждать, пока он уснет, — опасно. Кто знает, может, в это время к дому приближаются еще немцы или находящиеся в доме начнут собираться на какие-либо ночные работы, и тогда стрельбы не миновать. А шума допустить нельзя.

«Так что не дрейфь, лейтенант, — подбодрил себя Алексей и приказал: — Вперед!» Он нащупал щеколду дверей, ведущих в комнату, и потянул ее на себя. Дверь со скрипом открылась, и лейтенант не мешкая перешагнул через высокий порог. Как он и предполагал, они сразу попали в прихожую, которая одновременно служила и кухней. Слева, в углу, белела печь, на ней, как черный зев, выделялась топка. Разведчики прошли дальше и оказались в большой комнате. Ярко вспыхнули лучи карманных фонариков. В комнате четыре кровати. На них спали люди. Вдруг один из них, который лежал справа от Купрейчика, зашевелился и сел. Он встревоженно спросил:

— Вас ист дас?

Алексей бросился к нему и успел даже заметить белый цвет его нательной рубашки. Удар ножа пришелся прямо в сердце, потому что немец беззвучно откинулся на подушку. И тут же в правом углу громко закричал еще один немец. Он так толкнул подбежавшего к нему разведчика, что тот упал и сбил с ног бросившегося на помощь своему товарищу другого бойца. Купрейчик осветил правый угол комнаты фонариком и увидел, что немец уже достал из-под подушки пистолет и лихорадочно схватился за затвор. И кто знает, чем бы это все закончилось, если бы не Щука, который молниеносно прыгнул на немца и выбил из его рук пистолет. Остальные два немца сопротивления не оказали. Лейтенант, мешая русские и немецкие слова, приказал им одеваться.

И перед разведчиками предстали два — немолодых офицера. Одному было уже за пятьдесят, а гауптману — лет сорок пять. Они стояли с поднятыми вверх руками и мелко дрожали.

Купрейчик приказал своим:

— Заберите документы и оружие убитых, соберите на столе схемы и карты, проверьте, нет ли еще где-либо в комнате документов.

Трое разведчиков бросились исполнять приказание, а двое начали связывать руки пленным.

Через несколько минут разведчики вышли из дома и направились на улицу, где их дожидались Зайцев и Губчик. Степаныч приблизился к Купрейчику:

— Ну как, командир, порядок?

— Порядок, Серафим. Как там наши?

— Нормально, они уже ушли к месту встречи.

— Ну тогда и мы двинемся.

Купрейчик был взволнован, поторапливал бойцов, проверил кляпы у пленных.

Наконец деревня осталась позади, и вскоре они встретились с разведчиками в лесу.

Луговец удрученно доложил:

— Понимаешь, часового убрали без шума, а вот в доме заминка произошла. Там только один офицер оказался, а слух у него — собачий. В дом вошли без шума, только включил я фонарик — а на кровати в одном белье фриц сидит и в нас целится. Хорошо, что Юра Малина заранее пистолет в плащ-палатку завернул и когда выстрелил в немца, то звук не сильный получился, а офицер — наповал.

— Документы забрали?

— Конечно.

— Ну и черт с ним, с офицером, не переживай. Мы ведь двоих взяли, а если бы еще и ваш, то куда бы мы их дели?

Купрейчик понимал, какая сложная задача стояла перед его взводом. Надо было через фронт провести сразу трех пленных и он изменил ранее принятое решение. С собой оставил только Губчика и Зайцева, остальным во главе с Луговцом приказал доставить пленных и добытые документы к месту нахождения группы Чернецкого.

— Встретитесь с нашими ребятами вы только к утру. День переждете в лесу, а ночью переходите линию фронта. Пленных на всякий случай, когда придете к месту встречи, допросите.

Расставание было коротким. Вскоре взвод во главе с Луговцом двинулся в глубь леса, а Купрейчик, Губчик и Зайцев — в обратную сторону. Они обогнули деревню справа и быстро двинулись в сторону, где, судя по карте, должен был быть небольшой лес. Ориентировались по компасу, и через час перед ними зачернел лес. Дождь прекратился, но от этого не стало лучше. Насквозь мокрая и грязная одежда сковывала движения, липла к телу, да и усталость брала свое. Углубившись немного в лес, разведчики остановились на отдых.

Степаныч тихо спросил:

— Лейтенант, а может, еще подальше отойдем?

— Нет. Мы рано утром должны вернуться к опушке и посмотреть, но роют ли и здесь окопы, как возле деревни Дедово.

Они забились в кустарник, подстелили одну плащ-палатку под себя, а двумя укрылись, прижались друг к другу поплотнее, чтобы хоть немного согреться. Зайцев предложил:

— Вы спите, а я подежурю. Через два часа разбужу Петра, а он еще через два часа — это уже утром — тебя, лейтенант, разбудит.

Губчик, для которого эта разведка была первой, сказал:

— Если хотите, то спите оба до утра, я все равно не усну, заодно и подежурю.

Проснулся Купрейчик, когда забрезжил рассвет. Они наскоро перекусили и осторожно двинулись к опушке, там залегли у самого края леса. Лейтенант достал бинокль и начал знакомиться с местностью. Как он и предполагал, немцы рыли линию траншей и здесь. Получалось, что разведчики ночью пересекли эту траншею, но в тол месте, где был как раз разрыв, поэтому и не увидели ее.

Алексей быстро начертил схему и предложил:

— Вот что, братцы, пока немцы еще спят, давайте пройдем вдоль опушки и посмотрим, куда дальше тянутся окопы.

Он первым поднялся и двинулся вперед. Через полкилометра лес от опушки стал отступать левее, траншеи — и первая, и вторая линии, — повторяя этот изгиб, тоже поворачивали левее.

Купрейчик зафиксировал это на схеме, обозначил два уже готовых дзота, и они зашагали дальше.

Вдруг Зайцев тихо и тревожно сказал:

— Справа немцы!

И он первым упал в невысокую жухлую траву. Купрейчик и Губчик тут же упали рядом. Лейтенант сразу же начал косить глаза вправо. Он увидел их сразу. Шестеро фрицев полем приближались к лесу. Шли расслаблено и спокойно. Место, где залегли разведчики, как назло, оказалось без единого кустика. Немцы шли прямо на них. Было ясно, что перестрелки не избежать. Купрейчик шепотом приказал:

— Отползем правее.

Они быстро начали уползать вправо. Там разведчики только что проходили, и лейтенант заметил несколько воронок от бомб. Ползти пришлось не более двадцати метров. Они свалились в первую же воронку и сразу же начали готовиться к бою: передернули затворы автоматов, положили перед собой по две имеющиеся у каждого гранаты.

«Если придется принять бой, — с тоской подумал лейтенант, — то уйти будет трудно. Судя по всему, немцев здесь много. И днем в таком захудалом лесу укрыться будет сложно».

Но счастье оказалось на стороне разведчиков. Немцы прошли мимо, причем почти в том месте, где они недавно лежали. Только успели красноармейцы перевести дух, как мимо, точно по тому же маршруту, прошла еще одна группа немцев. Выждав, пока они отойдут немного в лес, лейтенант приказал:

— Бегом за мной!

Они что было сил бросились вперед и бежали с полкилометра, пока не оказались в реденьких кустах. А это было уже хоть какое-то укрытие. Разведчики просидели почти час, напряженно прислушиваясь к шуму деревьев, изредка улавливая отдаленные людские голоса, шум пилы, удары топоров, звуки моторов. По всему было видно, что немцы и здесь вели заготовку древесины. Лейтенант взглянул на товарищей. Заросшие, осунувшиеся и почерневшие лица, быстрый и настороженный взгляд. Они, несмотря на различие в возрасте, сейчас были похожи друг на друга. Алексей провел пальцами по своему лицу и подумал: «Я уже тоже зарос, побриться бы». Но тут же его мысли вернулись к главной задаче. «Лес наверняка забит фрицами, укрыться в нем трудно, но уходить нельзя. Надо выяснить, что в нем спрятали немцы, проследить, куда тянется их запасная линия обороны».

Он тихо и твердо сказал:

— Нам надо быть готовым к любым неожиданностям, потому что сами чуете, сколько немчуры в лесу. Но выполнение задания будем продолжать. Командование ждет от нас точных сведений, а не рассказов, какие звуки мы слышали в лесу. Одним словом, братцы, вперед!

Лейтенант поднялся и вышел из кустов.

Немцев не было видно. Он понимал, что здесь, в глубине своей обороны, да еще днем, немцы вряд ли будут устраивать засады. И перед разведчиками стояла задача первыми услышать или увидеть противника. Это давало возможность уклониться от встречи — свернуть в сторону или спрятаться. Двигались осторожно и до края леса дошли спокойно. Уточнили, идет ли в этих местах сооружение обороны, и двинулись дальше.

Тяжелый был этот день, не раз приходилось подолгу лежать в грязи, ожидая, когда мимо пройдут немецкие солдаты, осторожно прокрадываться недалеко от стоянок воинских частей, но, когда наступила ночь, в темноте уже была видна линия фронта. У разведчиков появилось словно второе дыхание, и их мысли были уже там, на ничейной полосе.

Чтобы не напороться на немцев по пути к линии обороны, Купрейчик повел разведчиков по пахоте. Губчик все удивлялся, как лейтенант видит в темноте.

Вдруг командир остановился и махнул рукой в сторону. После этого он первым свернул налево, и через пять шагов они все трое оказались в большой воронке от мощной бомбы. На дне ее скопилось немало воды.

— Подождем здесь, — тихо сказал лейтенант, устраиваясь на краю воронки так, чтобы ноги не касались воды, — до их второй линии окопов не более ста метров. Выждем немного, пусть успокоятся, а то завели, как я вижу, с Орешко перепалку, того и гляди, что и нас зацепят.

Все трое молчали. Только было слышно, как возился Губчик, пытаясь поудобнее устроиться, и Зайцев почему-то громко сопел носом. Купрейчик внимательно следил за вспышками выстрелов из траншеи немцев, за теми точками, откуда брали свое начало огненные строчки трассирующих пуль.

Он старался по характеру очереди или отдельного выстрела определить, в каком месте траншеи находится пулеметчик или просто стрелок. Прошло еще не менее двух часов, прежде чем стрельба начала утихать. Наконец только редкие пулеметные очереди нарушали наступившую тишину да изредка взлетали осветительные ракеты над позициями противника.

Лейтенант выждал еще час и шепотом произнес:

— Пошли, ребята! Я впереди, Губчик — за мной, а ты, Степаныч, — замыкающий.

Ползли по мокрой и холодной пашне. Впереди показалась темнеющая нитка второй линии окопов.

Опасность напороться на немцев в ней была меньше, чем в передней, расположенной метрах в двухстах. Но все равно, надо было быть готовым ко всему.

Лейтенант поднялся на ноги, сильно оттолкнувшись, перепрыгнул траншею и сразу же упал, ожидая, не раздастся ли сзади стрельба. По шелесту насыпного бруствера Алексей понял, что Губчик и Зайцев перепрыгнули траншею. Разведчики поползли дальше.

Достигнув первой линии обороны, они снова затаились, напряженно прислушиваясь: не кашлянет ли кто, не звякнет ли затвором перезаряжаемое оружие, не послышится ли движение по дну траншеи. Нет, все спокойно. Алексей на мгновение приподнялся и прыгнул через траншею, за ним Серафим и Петр. Они тут же начали отползать дальше к нейтральной полосе. Пока все шло хорошо. Купрейчик стал прикидывать расстояние, которое они отползли от траншеи, когда в небо одна за другой взвились две белые ракеты.

Разведчики сразу же уткнулись в землю. Алексей был метра на три впереди остальных, и если бы при мерцающем свете ракет успел взглянуть вперед, то он бы увидел, что в метре от него находится проволочное заграждение. Как только ракеты погасли, он рванулся вперед и тут же напоролся на колючку, а на ней пустые консервные банки! Они сразу же громко зазвенели. В небе вспыхнули ракеты. По тому, как вспоролась вокруг земля, лейтенант понял, что они попали в точку, которую заранее пристреляли пулеметчики, а это значит, что если немедленно не предпринять мер, то скоро их тела будут похожи на решето. Вскакивать и бежать, даже двигаться, было нельзя. Все это мгновенно пронеслось в голове лейтенанта, и он крикнул:

— Зайцев, ракеты!

В небо взвилась красная ракета, через несколько секунд — другая. И сразу же, словно давно поджидавшая их, ударила артиллерия. Над немецкими позициями появились красно-багровые всполохи разрывов.

«Молодцы артиллеристы, — подумал Купрейчик, — ждали нашего сигнала».

Перерезать ограждение было нечем, и лейтенант, сунув магазин автомата под нижнюю проволоку, поставил его на приклад и приказал:

— Быстрее, хлопцы, ныряйте!

Первым пролез Губчик, за ним — Зайцев. Он лег вдоль проволоки, перехватывая у командира автомат:

— Давай, Алексей!

Купрейчик тут же отпустил автомат и подлез под проволоку. Через пару секунд он был уже на другой стороне. Повернулся, чтобы взять свой автомат, и тут же увидел, как к нему несутся светящиеся красноватые точки. «Как шмели», — успел подумать он и потерял сознание.

Купрейчик не слышал, как Зайцев и Губчик тянули его по разбухшей пахоте. Потом раздался долгожданный окрик наблюдателя: «Стой! Кто идет?» После того как Зайцев сказал пароль, к ним навстречу бросились бойцы, подхватили и осторожно затянули Алексея в траншею.

Не слышал он, как уже ставший командиром роты Орешко по телефону торопливо докладывал командиру полка о возвращении разведчиков.

Алексей пришел в себя лишь только на третьи сутки. Он лежал вверх лицом и первое, что увидел, — это потолок из широких непокрашенных досок.

«Где я? — подумал Купрейчик, пытаясь вспомнить, что же с ним произошло. Ему долго пришлось напрягать память, собираться с мыслями, чтобы вспомнить, как там, уже на подходе к своим, он увидел горящие точки, несущиеся к нему. — Значит, я ранен, но куда? Постой-постой, а вдруг меня взяли в плен?»

От этой мысли Алексей застонал, и тут же над ним появилось незнакомое лицо и он услышал женский голос:

— Что, очнулся, сынок?

Алексей хотел спросить куда его ранило и где он находится, но старушка — теперь лейтенант рассмотрел ее лицо отчетливо — приложила палец к губам:

— Молчи, сынок, молчи, касатик! Тебе нельзя разговаривать, пуля попала в горло, и врач сказал, что несколько недель тебе придется помолчать, так как разговаривать не сможешь. Ты полежи, а я доктора позову.

И старушка исчезла. Алексей попытался проследить за ней, но голова лежала низко, и ему ничего не оставалось, как снова смотреть в потолок. Он подумал: «Старуха говорит по-русски. Постой-постой, я же слышу голоса». Только сейчас до его сознания дошло, что негромкий, прорывающийся гул — это разговор людей, находящихся с ним в одной комнате. Он прислушался к разговорам и разобрал отдельные фразы.

«Значит, не в плену», — облегченно вздохнул лейтенант и опять начал вспоминать о переходе линии фронта: «Интересно, дошел взвод до наших? Доставили ребята пленных? Что с Зайцевым и Губчиком?»

Ох, как хотелось знать лейтенанту об этом. Но кто ответит ему на эти вопросы?

В этот момент над ним склонился мужчина. Чисто выбритое лицо, большие, с красноватыми белками, усталые глаза.

«Врач, — догадался Алексей, — судя по глазам для него самая большая мечта — это выспаться».

А врач чуть улыбнулся ему и сказал:

— Ну вот, гвардеец, начинаем жить. А пока ты тут лежал, два генерала тобой интересовались. Чувствуется, что ты им хорошую службу сослужил. А теперь слушай меня. У тебя несколько пулевых ранений: одно в голову, другое в правую часть груди и третье в область гортани. От этого развился сильный ее отек. А это значит, что некоторое время придется помолчать.

И, очевидно, уловив в глазах Купрейчика тревогу, врач поспешно и грубовато пояснил:

— Не беспокойся, через неделю-другую будешь чесать языком, как и прежде. — Он выпрямился и кому-то невидимому сказал: — Давайте парня на перевязку!

Подошли два пожилых санитара. Они осторожно переложили Купрейчика на носилки и понесли.

Он по-прежнему лежал лицом вверх и видел, как потолок комнаты сменился темным перекрытием сеней и наконец его вынесли на улицу. Носилки мерно закачались в такт шагов санитаров, и Алексей увидел небо. Хмурое, неприветливое, покрытое облаками.

Вскоре лейтенанта внесли в какое-то помещение и положили на высокий самодельный стол. Алексей увидел над собой подвешенные к потолку три большие керосиновые лампы. Одна из них горела и при дневном свете выглядела бледным пятном. Купрейчик хотел повернуть голову, чтобы посмотреть по сторонам, но острая боль пронзила горло, и он застонал.

— Лежи, дружок, спокойно! — послышался мужской голос, и над Купрейчиком появилось уже знакомое лицо врача. Он чуть улыбнулся усталыми глазами и пояснил:

— Тебе ворочать шеей никак нельзя — будет больно. Так что ты только слушай и моргай глазами.

Врач повернул голову и сказал:

— Разбинтуйте.

Две молодые женщины осторожно разбинтовали голову, и врач склонился над раной.

Пока промывали раны, перевязывали, Купрейчик еле сдерживал стон, было очень больно. Но наконец его снова переложили на носилки и понесли.

На улице лил холодный осенний дождь, и молоденькая, лет шестнадцати, девушка-санитарка торопливо шагала рядом с носилками, держа над раненым плащ-накидку. Но отдельные капельки все равно попадали Алексею на лицо и после болезненной перевязки приносили ему маленькое облегчение. Вскоре он оказался в своей постели и сразу же впал в забытье: то ли снова потерял сознание, то ли уснул. Потолок он увидел опять на следующий день.

Кормила его все та же старушка, которую Алексей увидел, когда пришел в себя. Купрейчик не чувствовал вкуса жидкости, которую она вливала ему в рот. Глотать было больно и противно. Но он заставлял себя есть.

Прошло три дня. Купрейчик уже знал, что находится в полевом госпитале, который разместился в небольшой прифронтовой деревушке. Дома служили палатами, в двухэтажном клубе находились штаб и столовая госпиталя. Сюда четко доносились звуки артиллерийской и пулеметной стрельбы.

Как-то после утреннего обхода в палату вернулся лечащий врач — Иван Спиридонович Лазарев, с ним три офицера. Купрейчик сразу же узнал командира полка Васильева, который стал подполковником, и комиссара полка Малахова. Третьим был незнакомый генерал. Все по очереди пожали лейтенанту левую руку, правая у него пока почти бездействовала.

Васильев сказал:

— Вот, Алексей Васильевич, к тебе прибыл член Военного совета армии генерал Карпов.

Генерал, улыбаясь Купрейчику, басовито заговорил:

— Что вы временно не можете разговаривать, мы знаем. Но слушать вам врачи не запретили, так что слушайте. За успешное выполнение особого задания командования вы награждены орденом Боевого Красного Знамени. Я с удовольствием выполняю возложенную на меня приятную миссию и вручаю вам высокую правительственную награду.

Генерал отогнул край одеяла и прямо на больничную рубашку прикрепил орден, а в подрагивающую и ставшую потной левую руку лейтенанта вложил коробочку и удостоверение. Раненые в палате дружно зааплодировали. Купрейчик хотел хоть немножко приподняться, но острая боль в груди отбросила его снова на подушку.

— Лежите, лежите, товарищ лейтенант, — сказал генерал и сделал шаг в сторону, давая возможность Васильеву и Малахову подойти к раненому поближе. Те тоже пожали руку Купрейчику. Комиссар поцеловал его в небритые щеки:

— Спасибо тебе, Алексей Васильевич, твоим ребятам спасибо! Ты даже не представляешь, каких ценных языков вы нам добыли! Всех твоих гвардейцев наградили.

Купрейчик взволнованно слушал командиров, его сейчас мучал только один вопрос: что с ребятами? Все ли живы? Наконец он не выдержал и жестом попросил, чтобы ему дали карандаш и бумагу. На листе, вырванном врачом из тетради, где он делал различные записи, Купрейчик с большим трудом левой рукой нацарапал: «Ребята?»

Командир полка прочитал и спросил:

— Тебя интересует, что с ребятами?

Купрейчик согласно моргнул глазами.

Васильев и Малахов взглянули друг на друга, а затем, словно по команде, вопросительно посмотрели на генерала. Карпов чуть кашлянул, а затем решительно взмахнул рукой:

— Чего уж здесь темнить. Он — командир и должен знать, что с его подчиненными.

Комиссар повернулся к Купрейчику и, не глядя в глаза, глухо сказал:

— Задание твой взвод выполнил, но при переходе линии фронта погибли Громов, Щука и Тимоховец... Малина и Чернецкий ранены... Получилось так, что им пришлось практически с боем прорываться.

Комиссар посмотрел в лицо командира взвода и увидел, как сузились, словно от нестерпимой боли, его глаза.

— Убитых не оставили, их тела принесли. Похоронили со всеми почестями, как и положено героям. Они посмертно награждены орденами Боевого Красного Знамени.

Лейтенант, казалось, не слушал комиссара. Он лежал с полузакрытыми глазами и думал о своих товарищах: «Толя Громов, Виктор Щука, Осип Тимоховец — мои верные друзья, их уж нет в живых. А ведь это я их направил через линию фронта, и они погибли», — глаза Алексея наполнились слезами.

Карпов тихо сказал:

— Держись, солдат! Мы с тобой находимся на войне, а это значит, что потери неизбежны. — Генерал озабоченно взглянул на часы. — Ну, лейтенант, еще раз прими поздравления с наградой и извини, брат, дела.

Гости по очереди пожали руку Купрейчику, пожелали раненым быстрейшего выздоровления и ушли.

В палате сразу же начался шум. Кто-то из раненых, перекрикивая других, воскликнул:

— Я так считаю, братцы, раз к нашему новенькому сам член Военного совета прибыл, значит, большое дело сделал. Жаль, что ты, лейтенант, говорить не можешь, а то рассказал бы нам.

Пережитые волнения утомили Купрейчика, и он уснул. В левой руке, лежавшей поверх одеяла, он так и держал коробочку от ордена и удостоверение.

Прошли сутки, а утром следующего дня поднялся переполох. Поступил приказ немедленно эвакуировать госпиталь. Оказалось, что немцы ударили по позициям соседней дивизии и прорвали оборону. Госпиталь оказался на острие атаки немецких танков. Раненых быстро грузили в машины хозяйственного взвода, ранее прикомандированного к госпиталю, и добровольцы из числа выздоравливающих спешно готовили на подступах к деревне линию обороны. Машин и телег, чтобы погрузить раненых, явно не хватало, и начальник госпиталя приказал раненым, которые могли двигаться самостоятельно, в сопровождении нескольких медсестер и одного врача, идти лесом к железнодорожной ветке, куда для эвакуации раненых подали вагоны. Купрейчика и других тяжелораненых уложили в кузов полуторки, и она в составе колонны двинулась по разбухшей от осеннего дождя и разбитой колесами машин лесной дороге.

Вскоре колонна оказалась на погрузочном пункте. Раненых выгружали из машин и клали прямо на одеяла или, в лучшем случае, на носилки. Двое пожилых солдат и помогавшая им молоденькая медсестра сняли Купрейчика с кузова и положили на освободившиеся к этому моменту носилки. Алексей мог видеть только то, что было прямо над ним, страдая, что не может даже повернуть головы.

Кругом ревели моторы и кричали люди.

Из обрывков разговоров Алексей понял, что вот-вот здесь окажутся немцы и это загружается последний эшелон. Лейтенанту стало страшно от мысли, что о нем забыли и он может оказаться в плену.

Вдруг в этой суматохе он услышал совсем рядом голос: «Товарищ Кирьянова, вы ответственны за погрузку и отправку эшелона?»

Женский голос ответил: «Да, я».

Мужчина потребовал: «Так отправляйте же побыстрее! Вот-вот появятся немецкие танки».

Женщина упрямо ответила: «Пока все раненые не будут погружены, я эшелон не отправлю!»

Купрейчик был весь в поту. «Господи, — думал он, — так это же Надя, жена моя!» Он сколько мог скосил глаза в сторону разговаривающих. Но ничего не увидел. Алексей попытался повернуть голову, но резкая боль остановила его.

И тут он увидел ее! Да, это была Надя. И называли ее по девичьей фамилии — Кирьянова.

Купрейчик успел подумать: «Ничего удивительного, ведь паспорт она так и не успела поменять».

А Надя, словно дразня безмолвного мужа, остановилась у его ног, взглянула на него отсутствующим взглядом и, повернувшись к нему боком, начала требовать от подошедших к ней двух мужчин и женщины, одетых так же, как и она, в загрязненные белые халаты, чтобы те ускорили погрузку раненых.

Один из мужчин озабоченно сказал:

— Надежда Леонтьевна, мне кажется, человек тридцать раненых не поместятся.

Надя зло и решительно ответила:

— Надо поместить всех! Хоть на проходы, в тамбуры, хоть да крыши, но их необходимо немедленно отправить. В крайнем случае те, кто пойдет со мной через лес на соединение с санбатом, понесут раненых с собой.

От этих слов Купрейчику стало еще хуже, до его сознания дошло, что Надя останется здесь и не уедет на поезде. Он поднял руку и начал призывно махать ею, стараясь, чтобы Надя заметила его. Он со страхом подумал: «Она же сейчас отойдет от меня! — И стал мысленно звать жену: — Да взгляни же ты на меня! Слышишь, взгляни!»

Надя, словно услышав его заклинания, повернулась в сторону Купрейчика и, увидев его жесты, обратилась к женщине:

— Анна Петровна, подойдите к раненому, он что-то хочет.

А сама сделала несколько шагов и исчезла из поля зрения.

Женщина склонилась над лейтенантом:

— Ну, что ты хочешь, милый?

Алексея начал бить озноб. Он показывал в сторону, где должна была быть Надя, и мычал.

Женщина посмотрела туда, куда тянулась рука раненого, и растерянно спросила:

— Не пойму, что ты хочешь? Может, судно?

Купрейчик не мог видеть, что Надя уже отошла от того места, где, по его предположению, она могла находиться, и женщина, склонившись над ним, поняла его жест, направленный к лесу, по-своему.

Она выпрямилась и подозвала пробегавших мимо двух бойцов-санитаров:

— А ну, товарищи, погрузите этого раненого!

— Это можно, — охотно согласились те, — слава богу, что уместились все.

Они подняли носилки и понесли Купрейчика к вагону. Место для него нашлось только в тамбуре последнего вагона. Алексей смотрел в закопченный и грязный потолок и плакал. Он уже потерял надежду увидеть жену. И вдруг увидел! Надя перешагнула через него и прошла в вагон. Через минуту она вернулась и, увидев, как лежащий на полу в тамбуре раненый машет ей рукой, скользнула взглядом по его грязно-кровавым повязкам на голове и шее, по заросшим щекам и участливо проговорила:

— Что, миленький, больно? Потерпи немного, сейчас поезд отправится, и скоро будете в госпитале.

После этого, не узнавая мужа, она перешагнула через него и, спускаясь по ступенькам вниз, крикнула кому-то:

— Отправляйте состав!

Раздался короткий гудок паровоза, лязгнули буфера, и поезд тронулся. Купрейчик лежал и плакал...

Надя, проводив глазами последний вагон, вздохнула и направилась к лесу. Однако облегчения она не почувствовала, что-то ей мешало, тревожило. И вдруг она вспомнила залитые слезами глаза раненого, лежавшего на полу тамбура последнего вагона. Вспомнила, какие мука и мольба были в этих глазах. Остановилась, будто ее толкнули в грудь.

«Алексей!» Она повернулась и хотела бежать вслед за поездом, но силы оставили ее, и она медленно, неотрывно глядя вслед поезду, опустилась на землю, к ней подбежали двое врачей:

— Надежда Леонтьевна, что с вами?

Она смогла только протянуть руку в сторону уходящего поезда и сдавленным голосом проговорить:

— Там... там мой муж!

21

ПАРТИЗАН ВЛАДИМИР СЛАВИН

Постепенно жизнь в партизанском отряде для Владимира Славина становилась все более привычной. За короткое время он научился стрелять из пистолета, минировать шоссейные дороги. Мин у партизан почти не было, и они сами делали взрывчатку. Наливали в бак воду и ставили туда снаряд, а бак — на костер. Вода в баке закипала, и тол в снаряде плавился. Его выливали в сделанную в земле форму. Дело оставалось за капсюлем со взрывателем и катушкой со шнуром.

Славин уже успел подружиться со многими партизанами. Особенно с Антоном Крайнюком и Сергеем Панченковым. Сергей пришел в отряд вместе с родителями и двенадцатилетней сестрой. Антон и Сергей были опытнее Славина, и он не стесняясь учился у них мастерству подрывника. Осенью командование отряда решило создать особую молодежную группу подрывников. В состав группы вошли и Славин с Панченковым, командиром группы был назначен Крайнюк.

Через несколько дней группа получила первое задание. Надо было пройти лесом к железной дороге, расположенной приблизительно в двадцати пяти километрах от лагеря, и пустить под откос вражеский поезд.

Для Славина это был первый выход на «железку», и он очень волновался, ночью плохо спал. Еще было темно, когда Владимира толкнул в бок Крайнюк:

— Ну, подрывник! Вставай, собирайся, скоро пойдем. Бери вещмешок, сложи все в него, а я — к командиру.

Володя быстро вскочил с нар и начал собираться. Уложил в вещмешок тол, шнур, взрыватель, еду. Проверил винтовку, положил в карманы старой, потрепанной куртки гранату и патроны.

В землянку вошел Панченков. Он уже собрался в дорогу. Славин спросил:

— Нож не забыл?

— Взял. А где Антон?

— Пошел к командиру.

Панченков сел на нары. Одет он был в старый, залатанный брезентовый плащ с капюшоном. Такая одежда во время дождей было просто незаменимой. Славин знал, что Сергей и его отец пользовались плащом поочередно.

В землянку шумно вошли Крайнюк и Рогов.

Иван Рогов появился в отряде позже Славина. Ему было восемнадцать лет, но выглядел старше. Ивана старил большой шрам, протянувшийся через нос и всю щеку — след удара металлическим прутом.

Это случилось как раз год назад. Иван вместе с матерью находился дома. Неожиданно вошли два немецких офицера. Они обшарили все углы, бесцеремонно забирая продукты. Один из немцев увидел на стене фотографию отца Ивана, командира Красной Армии. Фашист сорвал рамку со стены, швырнул на пол и начал топтать сапогами. Иван бросился к немцу, но тот ударом кулака отбросил его. Иван ударился о край скамьи и упал на пол, а тут второй офицер длинным металлическим прутом, который держал в руке, сильно ударил его по лицу...

Крайнюк посмотрел на своих товарищей и сказал:

— На операцию пойдем вчетвером, давайте на дорожку присядем на минутку.

Все сели на нары и замолчали.

В землянке вместе со Славиным жило шестеро партизан, но четверо были в охранении, поэтому ночевали в эту ночь в ней только Славин и Крайнюк. Они хотели перейти в соседнюю землянку, где жило семеро ребят из группы Крайнюка. Тогда получилось бы, что вся молодежная группа подрывников, во главе со своим командиром, жила бы в одной землянке.

Крайнюк встал, закинул за спину автомат и, направляясь к дверям, коротко бросил:

— Пошли, ребята.

Славин, уходя последним, загасил горевший в небольшой гильзе от снаряда и нещадно коптивший фитиль. Когда они вышли, на востоке чуть-чуть засветилась узкая полоска — это занималось утро.

Крайнюк хотел еще засветло добраться до места диверсии, чтобы успеть изучить обстановку и наметить место минирования.

Шли они долго, сделали только два коротких привала для того, чтобы перекусить.

Когда пришли на место, было еще светло. Притаились и начали наблюдать за дорогой. Поезда по ней проходили часто, в основном в сторону фронта. Поэтому дорога и охранялась тщательно. Парные патрули периодически проходили по полотну, вдали, словно скворечник, виднелась вышка. Лес на подступах к железной дороге был вырублен, и вся местность хорошо просматривалась. Крайнюк, желая приободрить друзей, сказал:

— Это хорошо, что местность открытая, немцы считают, что нам здесь не пройти, и не ожидают партизан. Я думаю, что минировать надо вон на той насыпи. Она, правда, не такая высокая, как хотелось бы, но лучшего места я не вижу.

Уже зажглись первые звезды, а подрывники все еще наблюдали за дорогой. И только после полуночи они двинулись к насыпи. Было решено, что закладывать заряд будут Крайнюк и Славин, а Рогов прикроет их с той стороны, куда уйдет патруль. Панченков должен был размотать шнур и ждать, когда вернутся после минирования его товарищи. Не доходя по насыпи метров тридцать, залегли, стали ждать, когда пройдет патруль. Наконец свет фонаря, медленно раскачиваясь, стал приближаться. Вот немцы прошли то место, где решено заложить заряд, и двинулись дальше. Крайнюк выждал, пока они отойдут метров сто, шепнул:

— Пошли, ребята!

Они поднялись и побежали. Вдруг вдали справа послышался далекий шум. Поезд! Крайнюк подумал: «Поезд еще далековато, если успеем заложить заряд, то не нужно будет сидеть и дожидаться следующего. А, была не была!» — и он приказал:

— А ну, хлопцы, быстрее!

Они вбежали на насыпь и начали рыть под рельсами углубление. Антон взял конец провода, привязал его к рельсу и протянул моток Панченкову:

— На, разматывай! Когда будешь готов, дернешь два раза.

Панченков, разматывая на ходу провод, начал спускаться с насыпи и скоро пропал в темноте. Славин положил в углубление заряд. Крайнюк закрепил сбоку взрыватель, после этого отвязал от рельса провод и ждал условного сигнала. А вдали из-за поворота по верхушкам деревьев уже светил прожектор паровоза.

— Скорей бы он, — встревоженно пробормотал Антон, — как черепаха передвигается.

Славин тоже волновался, но, желая успокоить друга, сказал:

— Так прошло же всего не больше минуты, мы должны успеть.

Не отвечая, Крайнюк пропустил провод под рельсу и замер в томительном ожидании. Владимир глянул в ту сторону, куда ушли немцы. Свет фонарика продолжал скользить по железнодорожному полотну. Патрульные, очевидно, до подхода поезда торопились закончить обход участка. Об этом же, наверное, подумал и командир, потому что, не отпуская шнур, он приложил руку ко рту и дважды прокричал кукушкой. Это был сигнал для Рогова, чтобы тот отходил.

«Правильно Антон решил, — подумал Славин, — патруль до подхода поезда добежать к нам не успеет».

И вот дважды дернулся и замер в руках Крайнюка провод.

«Наконец-то», — облегченно подумал Антон и осторожно начал привязывать шнур за чеку взрывателя. Наступил самый опасный момент. Стоит Панченкову даже случайно дернуть за шнур — и произойдет взрыв.

Славин вспомнил, сколько раз он вместе с Крайнюком, находясь на базе, учились ловко и без рывка привязывать шнур или провод к чеке взрывателя.

— Все, — сказал Крайнюк, подымаясь на ноги, — тикаем!

Партизаны скатились вниз, стараясь побыстрее убежать из полосы света паровозного прожектора. Они изо всех сил бежали к Панченкову. Поезд уже вышел на прямую и, тяжело громыхая, несся к заминированному месту. Вот и Панченков, он призывно машет рукой. Рогов уже рядом.

— Близковато, черт! — падая, сказал Крайнюк и приказал: — Прижмитесь к земле, головы держите пониже!

И в этот момент Панченков дернул за шнур. Под последними колесами паровоза взвилось пламя, и раздался сильный взрыв. Вагоны, напирая и наскакивая друг на друга, опрокидывались под откос. Послышались новые взрывы, к небу потянулись багровые, бешеные языки пламени.

Подрывники, как и предполагал Крайнюк, залегли слишком близко, и сейчас вокруг них с визгом и шипением летели осколки.

— Отползаем к лесу! — крикнул командир группы и первым пополз от дороги. А пламя разгоралось все сильнее. В грохот продолжавшихся взрывов вмешался стрекот пулемета. Это стреляли с вышки, и со стороны состава запульсировали выстрелы. Было ясно, что немцы, ехавшие в задних, уцелевших вагонах, через минуту-другую усилят огонь и наверняка организуют проческу местности. Крайнюк вскочил на ноги и приказал:

— Ребята, бегом к лесу, за мной — марш! — И бросился вперед. Славин — за ним. Рядом бежали Рогов и Панченков. Вот и опушка. Крайнюк, прежде чем нырнуть в спасительную тень деревьев, оглянулся. К нему подбежали только двое.

— Кого нет? — громко спросил командир, пытаясь рассмотреть бегущих.

Славин, увидев, что рядом с ним Рогов, тревожно крикнул:

— Стой, ребята! Панченкова нет!

— Точно нет, — подтвердил, останавливаясь, Рогов, — а ведь он только что бежал за мной.

Крайнюк бросился назад. Славин и Рогов — за ним. При ярком пламени пожара Сергея отыскали быстро. Он полулежал на земле и пытался дотянуться до бедра левой ноги.

Парни подбежали к нему.

— Что случилось, Сергей? — спросил Крайнюк.

— В ногу попало... Встать не могу.

Крайнюк повернулся к Рогову и Славину:

— Несите его к лесу, я буду сзади идти. В случае чего, прикрою, — он перевесил автомат из-за спины на шею.

Рогов и Славин, взявшись за руки, посадили на них Сергея и быстро пошли к лесу. Они старались побыстрее отойти подальше, но Панченков потерял много крови, и надо было срочно делать перевязку. Сделали короткую остановку. Оказалось, что пуля прошла навылет. У Рогова был довольно большой кусок белой материи. Разорвали ее на длинные полосы и перевязали рану. Идти сам Сергей не мог.

При сером свете начинающегося утра лицо его выглядело иссине-белым. Он лежал на брезентовом плаще и тихо стонал.

Они быстро сломали две молоденькие березки и с помощью шнура прикрепили к ним брезентовый плащ. На эти самодельные носилки положили Панченкова.

После этого двинулись дальше. Часа через полтора сделали остановку. Напоили Сергея водой из фляги. И в это время услышали далекий собачий лай.

— Неужели, сволочи, прочесывают лес? — озабоченно спросил Крайнюк и предложил: — Будем забирать правее.

— Но в той же стороне деревня и шоссейная дорога, — тихим голосом напомнил Панченков.

— Вот я и соображаю: если немцы и устроили на нас облаву, то будут рыскать по лесу, в первую очередь в глубине.

Парни двинулись дальше. Нести Панченкова было нелегко. Носилки несли двое партизан, а третий шел в охранении. Тот, кто был в охранении, поочередно подменял товарищей. К концу дня еле стояли на ногах. А до лагеря было еще далеко. Уклоняясь от встречи с немцами, они мало приблизились к месту нахождения отряда.

А Панченков чувствовал себя все хуже. Он часто терял сознание, бредил. Когда остановились, Крайнюк отозвал в сторонку Рогова и Славина:

— Я вот что думаю, хлопцы. Нести Сергея далеко, а ему нужна помощь немедленно. Может, пойдем в мою деревню? Она здесь недалеко, километрах в трех. Там у меня мать, а рядом, в соседнем доме, учительница живет — верный человек. Мать с ней дружит. Сергею они окажут помощь. Мать моя умеет лечить травами. Немцев в деревне не должно быть, стояла часть одна, но ушла. Полицаи заходят редко, да и спрятать Сергея там нетрудно. Может, рискнем? А сами быстро в отряд пойдем, привезем фельдшера.

— А если ему еще хуже станет, — с сомнением сказал Рогов, — стонать начнет, а тут полицаи?

— Риск, конечно, есть, — заговорил Славин, — а вдруг Сережа не перенесет дальней дороги. Идти придется всю ночь. Да с носилками вряд ли к утру до отряда доберемся. Я считаю, что Антон прав. Давайте понесем Сергея в деревню и, на всякий случай, один из нас при нем останется, а остальные — быстро в отряд.

Загрустили подрывники. Когда шли на задание, никто и не думал о том, что кто-то может быть ранен, и вот их товарищ оказался в опасности!

К деревне подошли уже в темноте. Крайнюк предложил друзьям подождать возле леса, а сам направился на разведку. Он шел осторожно, боясь, чтобы его не заметили. От волнения сердце в груди билось гулко и часто. Первым от леса был дом Татьяны Андреевны Мочаловой. Окно, которое было видно со стороны леса, светилось тусклым и неровным светом. «Лучиной освещают», — догадался Антон. Недалеко от дома Мочаловых находился и его, Крайнюка, дом. Но света в нем не было, и он еле угадывался в ночи темным квадратом. «Наверное, мама спит. А может, зашла к Татьяне Андреевне? Загляну-ка в окно», — Крайнюк подошел к калитке, тихонько, без скрипа, открыл ее и подошел к светившемуся справа от крыльца окну. Осторожно заглянул. У окна, на широкой деревянной скамье, сидела Татьяна Андреевна. Она вязала. При неярком свете лучины, прикрепленной к печи, лицо ее выглядело похудевшим и усталым.

«Бедная Татьяна Андреевна, — подумал Крайнюк, — извелась вся по мужу. Где же он сейчас? Не мог Петр Петрович погибнуть, не мог. Скорее всего он на фронте».

Посторонних в доме Антон не заметил. И тогда он решил зайти сначала к учительнице. Антон тихонько посту чал в окошко. Татьяна Андреевна вздрогнула, быстро отложила вязание на скамью и подбежала к окну. Крайнюку стало не по себе от мысли, что его стук напомнил учительнице о муже и она, конечно, сразу же подумала о Петре Петровиче. Антон приблизил свое лицо к стеклу чтобы Татьяна Андреевна могла узнать его, и молча показал в сторону крыльца. Татьяна Андреевна, узнав его, сразу же метнулась к дверям.

— Антон, здравствуй, входи быстрее! — выдохнула Мочалова.

— Мне некогда, Татьяна Андреевна, я не один, со мной трое, один из них ранен, мы хотим оставить его на денек у мамы, а сами за врачом в отряд пойдем. Мама дома?

— Да, конечно. Подожди, пойдем вместе.

Татьяна Андреевна вернулась в комнату, задула лучину и быстро вышла во двор. Они молча подошли к дому Крайнюков и постучали в окно. Через несколько секунд в окошке мелькнуло лицо.

— Кто там?

— Это я, Татьяна. Откройте, Марфа Степановна.

Дверь вскоре была открыта, и Марфа Степановна радостно обняла сына:

— Сыночек, ты! Боже мой, какая радость! Заходите в дом!

Антон коротко рассказал о раненом. Мать заволновалась:

— Что тут еще думать! Несите его в дом. Я рапу настоями трав промою, ему сразу полегчает.

— А где его спрячем?

— Как где? Здесь у нас, — решительно сказала Марфа Степановна.

— А может, у меня, дом же большой, — предложила Татьяна Андреевна.

— Нельзя к тебе. У тебя дети. От них же ничего не спрячешь.

Чрез полчаса Сергея внесли в дом и положили на кровать. Марфа Степановна тут же занялась им.

Татьяна Андреевна помогла остальным партизанам умыться и начала хлопотать у стола, чтобы покормить их. Обе женщины в это трудное время как бы породнились и жили одной общей семьей. Поэтому Татьяна Андреевна, почти по спрашивая у хозяйки, где что находится, быстро собрала на стол.

Умытые и немного передохнувшие парни с жадностью набросились на еду. Панченков, которому Марфа Степановна промыла и перевязала рану, уснул.

Татьяна Андреевна присела на скамейку и смотрела на Владимира Славина. Ей казалось, что она уже где-то видела этого паренька. Лицо женщины Владимиру тоже казалось знакомым, и он ломал голову, где они могли встречаться раньше.

Марфа Степановна накрыла одеялом Сергея и подошла к столу. Стали советоваться, что делать. Решили, что Панченкова оставят в доме Крайнюков, а Марфа Степановна пока перейдет жить к Мочаловой, закрыв дом на замок.

На рассвете Антон и Иван ушли в отряд, а Славина оставили с Панченковым в запертом доме.

Сергей утром чувствовал себя лучше. Лежа в чистой постели, он расспрашивал Славина, где они находятся и как оказались в этом доме. Славин коротко рассказал, как они добрались в эту деревню, а затем осторожно выглянул в каждое окно:

— Ты знаешь, Сергей, этот дом очень удобен для круговой обороны. Через окна видны подступы к нему со всех сторон.

— Так что, будем занимать круговую оборону?

— А здесь немцев нет. Есть несколько паршивых полицаев, а они только против стариков да баб смелые.

— Так чего же мы прячемся под замком? — улыбнулся Панченков. — Давай погоняем полицаев.

— С тобой погоняешь! Лежи, поправляйся, и смотри, чтобы тебя командир отряда не погонял, что ты не сберегся.

— Так я же шнур сматывал, а вы тикали, словно крылья у вас появились, — беззлобно огрызался Сергей, а затем, неожиданно сменив тему разговора, спросил: — Володя, а как называется эта деревня?

— Не зною. Я даже не поинтересовался.

Панченков замолчал. Владимир, увидев, что лежит он с закрытыми глазами, прилег на стоявшую в соседней комнатке кровать и задумался. Вспомнил родителей. В душе Володя верил, что они останутся живы, но когда вспоминал зверства гестаповцев, тревога за судьбу родителей росла. Уже который раз Володя думал отпроситься у командира на несколько дней, пробраться в город и узнать хоть что-нибудь об отце и матери. Но адресов подпольщиков парень не имел, а соседи вряд ли знали, где его родители. Владимир надеялся, что командир и комиссар смогут что-нибудь выяснить в ближайшее время.

За сестру Володя беспокоился меньше. Как никак она была в относительной безопасности. Но в последнее время девушка все чаще просила командиров, чтобы перевели ее из хозяйственного взвода в группу подрывников или в разведку.

Когда в редкие минуты они были вместе, Женя плакала и все время вспоминала родителей. Она считала, что они погибли, и говорила, что она сама, с оружием в руках, должна отомстить фашистам.

Неожиданно он услышал, что к дому кто-то подошел. Владимир схватил стоявший у изголовья кровати автомат, который ему оставил Крайнюк и быстро вышел в комнату, где лежал Панченков. Сергей спал. Владимир осторожно выглянул в окно и облегченно вздохнул. Во дворе стояла соседка Крайнюков и настороженно смотрела по сторонам.

«Значит, мать Антона открывает дверь», — догадался Славин и вышел в кухню. В это время дверь распахнулась, и он увидел Марфу Степановну.

Она улыбнулась:

— Ну как вы тут без меня?

— Отсыпаемся.

Марфа Степановна достала из сумки два небольших чугунка. В одном были наваристые щи, в другом — горячая картошка.

— Садись, сынок, кушай, — ласково и грустно глядя на паренька, пригласила она. — А я возьмусь за твоего друга. Видишь, он уже проснулся. — И Марфа Степановна спросила у Панченкова: — Что, тоже проголодался? Но сначала, сыночек, я тебя перевяжу.

Хозяйка начала разбинтовывать рану, а Славин сел за стол и стал есть.

— А что ваша соседка не заходит? — спросил Владимир.

— Таня за улицей наблюдает. Ты не смотри, что мы бабы, у нас тоже мозги есть. Если вдруг она увидит, что кто-то сюда идет, замкнет нас и к себе домой пойдет. Мы даже обед вам у нее дома варили, чтобы из моей трубы дым не валил.

— Ого, какие вы конспираторы! — засмеялся Славин.

— Конечно, а ты как думал. Я же на свете немало пожила, а Таня хоть и молодая, но у нее же муж...

— Ой! — громко вскрикнул Панченков. Это Марфа Степановна оторвала от раны присохший кусочек самодельного бинта.

— Что, больно? Ты уж потерпи, сыночек, потерпи. Я сейчас рану промою, а затем перевяжу, и тебе сразу же станет легче. Настои трав у меня хорошие, сама собирала и знаю, как твою боль облегчить.

Если бы не возглас Панченкова, то Марфа Степановна сказала бы, что муж у Тани до войны был участковым уполномоченным, и наверняка Славин сразу бы сообразил, почему при встрече лицо соседки Крайнюков показалось ему знакомым. Но Марфа Степановна занялась Панченковым, и об этом они больше не говорили.

Наступил вечер. Марфа Степановна была у Мочаловой. Сидели до поздней ночи, ожидая появления партизан. Но, не дождавшись, легли спать. И только перед самым утром в окно тихонько постучали. Татьяна выглянула, но никого не увидела. Тогда она вышла в сени и спросила через дверь:

— Кто там?

— Учителька, открой, это я, Петрусь, разговор есть.

Мочалова сразу же узнала голос деда Петруся и не раздумывая открыла дверь:

— Здравствуйте, дедушка, проходите в дом.

— Некогда мне, зови Марфу, пусть дом откроет, я хлопцев заберу.

— Вы? А где же...

— Ты хочешь спросить, где Антон? — чувствовалось, что дед улыбнулся. — Он вместе с хлопцами за деревней ждет.

— Хорошо, я сейчас. — И Татьяна Андреевна вернулась в хату, чтобы позвать Марфу Степановну, а та, уже одетая, шла к двери.

Они подошли к дому Крайнюков. Возле забора стояла лошадь, запряженная в телегу. Марфа Степановна открыла дверь, и они втроем вошли в дом. Славин, который еще раньше увидел через окно, как дед Петрусь привязывал к забору лошадь, понял, что приехали за ними, собрался сам и помог одеться Панченкову. Сборы были недолгими.

Осторожно вынесли и уложили на сено раненого. Марфа Степановна положила рядом с Панченковым небольшой узелок:

— Это вам, сынки, на дорожку. Жалко, что Антона не увижу.

— Увидишь, — хмуро бросил Петрусь, — вон он, идет.

Оказалось, что Крайнюк и еще один партизан прикрывали их со стороны деревни. А когда увидели, что Панченков уже на телеге, подошли.

— Сынок, ты уж смотри, — просила его мать, — будь осторожен, береги себя!

Антон, несколько смущенный тем, что мать разговаривала с ним так при посторонних, ворчливо ответил:

— Мама, что ты меня все время учишь? Я же не маленький, и ты не волнуйся за меня. — И не в силах скрыть свою любовь к самому дорогому человеку, ласково добавил: — Все будет хорошо. Увидишь, все будет в порядке.

Начали прощаться. Славин, пожимая руку учительнице, еще раз подумал: «А может быть, мы действительно где-нибудь встречались? Может, спросить? А вдруг она в нашей школе бывала?»

Но так он ничего не спросил. Попрощался и, как положено взрослому человеку, пошел не оглядываясь рядом с телегой, сжимая в руках винтовку, которую только что возвратил ему Крайнюк, забрав свой автомат.

22

КОМАНДИР РОТЫ

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ МОЧАЛОВ

Шел 1943 год. Старший лейтенант Мочалов, сидя в окопном блиндаже при свете небольшой трофейной лампы, вспоминал недавно закончившийся бой. Немцы неожиданно атаковали позиции батальона. Основной удар пришелся по роте Мочалова. До десятка танков и бронемашин насчитал старший лейтенант. Казалось, положение роты стало катастрофическим, а тут еще немецкие самолеты. Но времена, когда красноармейцы вынуждены были надеяться на бутылку с горючей смесью, уже прошли. Не успели вражеские самолеты встать в круг для бомбежки, как их сразу же атаковали советские истребители. Да и бойцы Мочалова действовали довольно четко и грамотно. Они вели прицельный огонь по вражеской пехоте, отсекая ее от бронированных машин. И тут ударили наши противотанковые пушки. Вскоре враг отступил, оставив на поле боя долго чадившие черным, густым дымом шесть танков и три бронемашины. Командиру роты было приятно, что его бронебойщики тоже поработали неплохо — подбили два танка и бронемашину. Особенно отличился сержант Кислицкий. Мочалов даже сейчас, сидя в блиндаже, улыбнулся, вспомнив, как этот балагур и шутник, прежде чем выстрелить в бок вражеского танка, так выразился, что многие бойцы уже после боя хохотали до слез, вспоминая его слова.

«Надо не забыть и сказать командиру взвода представить к награде Кислицкого», — подумал Мочалов. И он живо представил себе сержанта: выше среднего роста, аккуратный, подтянутый. Он был женат и до войны жил в квартире тещи. В минуты отдыха Кислицкий с юмором рассказывал о своих любовных похождениях. Петр был уверен, что девяносто процентов этих рассказов — вранье. Но сержант умел все эта так подать, что солдаты, не задумываясь, правда это или нет, от души хохотали над его рассказами.

Мочалов поднялся и вышел наружу. День клонился к вечеру. Взглянул на поле боя. На белом снеге четко вырисовывались все еще дымящиеся танки, бронемашины, на нейтральной полосе, среди чернеющих воронок от снарядов, лежали убитые немцы.

Он подозвал командира второго взвода и приказал:

— Подготовь, Федор Васильевич, три группы автоматчиков и с наступлением темноты выдвинь их за первую линию на нейтралку. Пусть встретят немцев, те обязательно полезут: видишь, сколько убитых лежит и автоматов валяется?

— Я уже об этом подумал, Петр Петрович. Думаю, что и нам десяток автоматов не помешает. Одну группу направлю к танку, что Кислицкий подбил. Смотри, как он удобно стоит: под обстрелом практически все пространство можно держать.

— Не забудь с Герасимовичем свои действия согласовать. Он же наверняка тоже думает воспользоваться тем, что его взвод в охранении в первой траншеи находится и убитые фрицы от него недалеко. — Мочалов повернулся к телефонисту, стоявшему у входа в блиндаж: — Василий, соедини-ка меня с Герасимовичем.

Пожилой с заросшим лицом солдат, одетый в длинную шинель, ответил «есть» и нырнул за плащ-накидку.

— Товарищ старший лейтенант, Герасимович на проводе!

Мочалов взял трубку полевого телефона:

— Слушай, Павел, ты никаких действий на нейтралке пока не предпринимай. К тебе вечерком заглянет Северинов, вместе и подумаете.

Он положил трубку на рычаг и выглянул из блиндажа. Северинов стоял недалеко и рассматривал в бинокль поле боя. Мочалов сказал:

— Представь Кислицкого к медали «За отвагу».

— Хорошо. Я хотел за него просить тебя.

В этот момент послышался зуммер телефона. Телефонист взял трубку и тут же позвал Мочалова:

— Товарищ старшин лейтенант, вас комбат спрашивает.

Мочалов взял трубку и услышал голос Тарасова.

— Ты спрашивал меня?

— Так точно. Хотел доложить о результатах боя.

— Я их и сам видел, эти результаты. Во время атаки находился во второй роте, почти рядом с тобой. Поработали вы хорошо, спасибо. Какие потери у тебя?

— Четыре убито и три ранено, один — тяжело.

— Да-а, у тебя, Петр, не так как у других получается.

— Как это? — не понял Мочалов.

— Обычно раненых больше, чем убитых, а у тебя наоборот.

— Если бы во время боя вы не были в соседней роте, а в моей, то убитых, конечно, было бы меньше, чем раненых, — вспылил Мочалов.

— Ладно, ротный, ты не кипятись, а то бруствер окопов хорошо будет виден — снег растает, — добродушно сказал майор и добавил: — Ты лучше похоронки готовь да отличившихся к награде представь, — и Тарасов положил трубку.

Мочалов вышел из траншеи злой, как черт.

«Идиот, — ругал он себя, — сам же после госпиталя к этому Тарасову напросился». Стоило Петру подумать о госпитале, как он вспомнил, что перед самой атакой немцев ему почтальон принес письмо. Мочалов только успел заметить, что письмо от Алексея Купрейчика. Старший лейтенант сунул письмо в карман и начал готовиться к бою. И вот теперь вспомнил о нем. Он достал письмо и оглянулся, отыскивая место, где можно присесть. Увидел пустой деревянный ящик от снарядов и направился к нему. Развернул треугольник и начал читать: «Здравствуй, Петр! Пишу тебе лежа. Дело в том, что я последовал твоему примеру и угодил в госпиталь. Сначала было нелегко, но теперь дела пошли на поправку. Угораздило меня получить несколько ран, но самая обидная — в область горла. Пуля большого вреда не причинила, но на две недели лишила меня голоса. И надо же такому случиться, что именно в это время я встретил на станции Надю...»

Алексей с горечью рассказывал, как ему удалось увидеть жену, а у Петра глаза застилали слезы. Сколько душевной боли видел он между строк письма брата. Алексей писал: «Ты знаешь, как вспомню ее глаза, не узнавшие меня, волком выть хочется. Теперь мою душу терзает тревога: что с Надей, она же осталась на том безвестном мне полустанке! Смогла ли уйти, ведь там вот-вот должны были оказаться немцы? Я из госпиталя, как только смог писать, сделал уже три запроса, но ответа никакого. Правда, мне не везет еще и в этом, что перевезли меня уже в третий госпиталь, и вполне может быть, что ответ меня не нашел. Ты уж, брат, присматривайся к людям в госпиталях, спрашивай у них, а вдруг ты найдешь ее...»

Петр кончил читать, и подперев голову руками, задумался:

«Я сочувствую тебе, брат, потому что и сам терзаюсь неизвестностью. Тебе, конечно, тяжело, но ты же ведь хоть случайно, пусть редко и издалека, но видел свою жену. А у меня в лапах фашистов оказалась вся семья, мои дети, моя плоть и кровь, беззащитные, слабые существа!»

— Командир, что у тебя, несчастье?

Встревоженный голос Северинова вывел Мочалова из задумчивости. Петр поспешно ответил:

— Нет-нет, вот получил от брата письмо и расстроился. Ранен он.

— Ну хоть руки, ноги целы?

— Да вроде бы целы, да и воевать собирается дальше, так что все будет нормально.

— Ну тогда не унывай, что же делать, война! — Подпиши похоронки и представления к наградам.

— Хорошо, оставь.

Лейтенант ушел, а Мочалов, взял в руки похоронку: «Сержант Онапреенко».

«Хороший был солдат. Когда я вернулся из госпиталя, он уже был в роте», — Мочалов вспомнил его всегда бледное худощавое лицо, немного задумчивые глаза. Прочитал, кому пойдет сообщение о смерти — матери. Тяжело вздохнул и подписал. Взял следующую похоронку: «Красноармеец Николаенок», — старший лейтенант вспомнил, как Николаенок во время боя пробрался в одиночный окоп, вырытый впереди, и оттуда из ручного пулемета вел прицельный огонь. Видел Мочалов, как погиб Николаенок. Немецкий танк выстрелом из пушки попал в окоп. «Геройский был парень. Кому мы напишем?» Мочалов прочитал, и сердце сжалось от боли — внизу карандашом была сделана приписка: «Двое детей»...

Подписав документы, командир роты подозвал связного и приказал отнести их замполиту, а сам откинулся спиной на осыпающуюся песчаную стенку траншеи.

В свободную минуту на передовой мысли Мочалова часто возвращались в прошлое. Хотелось разобраться, проанализировать события.

Мочалову вспомнился госпиталь. Его встреча с Алексеем, врачом Ольгой Ильиничной. Судьба Василевской его взволновала. Женщина потеряла двоих детей и носит свое горе в себе, потому что вокруг нее столько несчастий, смертей и крови, что рассказывать о своем просто некому...

— Товарищ старший лейтенант! А товарищ старший лейтенант!

Мочалов вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял телефонист:

— Вас комбат зовет к себе.

— Хорошо, скажи, что пошел, — взглянул на ординарца, — сиди, я один пойду.

Мочалов зашел в блиндаж, снял со стены висевший на гвозде автомат, вышел наружу, легко выпрыгнул из траншеи и зашагал к штабу батальона. Идти недалеко — с полкилометра.

Тарасов стоял у грубо сколоченного стола. Он как раз разворачивал карту. В блиндаже вдоль стен на нарах и пустых ящиках сидели командиры.

— Ну вот. Мочалов пришел — можем начинать, — то ли шутя, то ли серьезно сказал комбат и предложил: — Подходите, товарищи, поближе.

Все сгрудились у стола, и Тарасов начал ставить задачу.

Оказалось, что полк, в который входил и их батальон, получил приказ утром ударить по позициям противника и захватить несколько населенных пунктов. Тарасов сам недавно прибыл от командира полка и сейчас я; о собрал командиров рот.

Они слушали комбата, делая пометки на своих картах. В душе Мочалова росла тревога. Сегодняшняя атака немцев хотя и была отбита, но показала, что у противника как раз напротив его роты имеются значительные силы, в том числе и танки. Словно отвечая старшему лейтенанту, майор сказал:

— По всему фронту атаки нас поддержат артиллерия, авиация и кое-где танки. Мочалов, будь готовым выделить три отделения для того, чтобы посадить их на танки.

— Так у меня же людей с гулькин нос! С кем же я в атаку пойду?

— Танки и десант на них будут действовать в полосе твоего наступления, — резко оборвал командира роты Тарасов, но подумав немного, сказал: — Ладно, дам я тебе взвод разведчиков, пусть поддержат.

Мочалов в который раз говорил себе: «За мальчишку принимает. Зря я к нему в батальон после госпиталя просился».

Не знал Петр, что совсем недавно комбат лично передал в полк представление о награждении его орденом Красной Звезды и что, характеризуя его, не жалел хороших слов.

По Мочалов об этом даже не догадывался. Он спешил к своим, прикидывал действия роты, которую ему на рассвете надо будет вести в бой.

Первым в траншее он встретил командира третьего взвода Рубова. Пока тот спокойно вполголоса докладывал обстановку, Мочалов успел в сгущающихся сумерках рассмотреть старшину Леркова, который застыл метрах в пяти и ждал, когда командир роты освободится. Петр подумал: «А ведь из моей роты, кроме Рубова, уже ставшего офицером, Леркова, связного Чернышенко да Еремеева, из тех, с кем я воевал до ранения, никого не осталось».

Рубов закончил доклад. Но Мочалов не торопился уходить, а обратился к старшине:

— Товарищ Лерков, найдите Чернышенко, пусть он соберет у меня в блиндаже командиров взводов.

Лерков козырнул и тут же исчез в темноте. Мочалов повернулся к Рубову и тихо проговорил:

— Завтра с утра в атаку пойдем, так что готовься, Лева.

— В атаку так в атаку, — спокойно ответил младший лейтенант и добавил: — Это для меня не впервой и, чует мое сердце, скоро станет привычным.

— Да, пожалуй, ты прав. Чем люди занимаются?

— Четверо находятся в охранении, остальные отдыхают. В блиндаже недавно смех слышался, наверное, Кислицкий опять анекдоты травит.

— Пусть бы отдыхали. Силы-то утром потребуются, — как бы советуя, проговорил Мочалов, — так не забудь — через полчаса у меня в блиндаже встретимся.

— Может, из своего запаса по сто граммов выделишь, а то взводные запасы кончились. Их уже почему-то третий день не дают.

— Посмотрим на твое поведение, — шутливо ответил Петр.

Когда он подошел к небольшому укрытию, которое сам Рубов громко назвал блиндажом, то оттуда раздался взрыв хохота.

«Точно, Кислицкий травит», — улыбнулся Мочалов и поднял воротник шинели. Мороз крепчал. Навстречу ему от стенки траншеи отделилась фигура человека. Это был наблюдатель.

— Это вы, товарищ старший лейтенант? — По хриплому, простуженному голосу Мочалов сразу же узнал уже немолодого солдата Муравьева.

— Да, да, это я. Не холодно?

— На войне только в бою жарко бывает, да еще когда тебя бомбят или артиллерия снарядами забрасывает.

— Что там в блиндаже?

— Кислицкий уже час людей до слез доводит, концерт дает.

Муравьев замолчал, словно давая возможность командиру роты самому услышать, как Кислицкий «концерт дает».

Мочалов подошел ближе и услышал голос Кислицкого:

— Нет, братцы, я так считаю, что собаки только на подрыв танков годятся. В остальном их верность не на пользу человеку идет. Вот возьмите меня, что я имел до войны в семье? Жену тещу и пса, Даном его звали. Пес, я вам скажу, шикарный: огромный, уши торчком, хвост по земле. Бывало как зарычит и оскалит свои клыки, точь-в-точь как финки блестят — ужас! След как заправская ищейка брал. А как он, братцы, был ко мне привязан. Я, бывало, говорил теще: «Дан чувствует, кто в семье человек», а она только зыркнет на меня от печи и головой покачает, что на ее языке означает: «Ой ли?» Так вот, братцы, Дан-то и подвел меня однажды. Как-то вечерком я его взял на поводок и пошел на прогулку. Идем мы с ним, отдыхаем. Псина здоровая, отпускать с поводка опасно, человек увидит его и от неожиданности может потом штаны неделю отстирывать. И вдруг, здрасте, встречаю одну свою давнюю знакомую. Я еще ее до женитьбы знал хорошо. Разговорились. Сообщила она мне, что с мужем год назад разошлась и что живет недалеко в отдельной комнате коммунального дома. Приглашает: «А может, зайдешь? Чайком угощу, наливочкой вишневой».

А я, братушки, мужик на это дело слабый — это я вам откровенно скажу. Стоит симпатичную барышню узреть — и все тут. В общем, решил не отказываться. Думаю: «Скажу жене, что товарища встретил, вот и зашел на часик поболтать». Только одна проблема — куда пса деть? Если поведешь домой, то теща у порога грудью встанет и из дома уже не выпустит. Был у меня один секрет. Дело в том, что Дан никогда сам домой не любил идти. Если, бывало, спускал его с поводка, то домой загнать — целая морока, но стоило только сказать: «Дан, иди к теще!» — как он сломя голову домой мчался, где его теща всегда чем-нибудь вкусным угощала.

Вот я и решил этим секретом воспользоваться. Обвязал псу поводок вокруг шеи и говорю: «Дан, иди к теще!» Он и припустил во весь дух домой. Ну, а мы, смеясь, двинулись к моей знакомой. Жила она на втором этаже, в конце длинного коридора направо, как сейчас помню. Пришли, выпили по одной рюмочке. Наливка-а, я вам скажу, люкс! Налили по второй, затем по третьей... Все идет как надо. У меня в голове легкий туман уже с голубоватым оттенком, на диван поглядываю. И вдруг в дверь кто-то стук-стук. Моя знакомая говорит: «Это соседка за спичками, наверное, пришла. Она всегда их у меня по вечерам просит. Ты посиди, я сейчас». Встала, взяла на буфете коробок со спичками — и к дверям. Открыла, а сама как взвизгнет. Глянул я — мать моя родная. На пороге Дан! А следом на поводке теща! А из-за спины тещи — жена выглядывает! Сцена, я вам скажу, гоголевская — ревизор, да только не один прибыл. А Дан, увидев меня, уши прижал, бросился ко мне лизаться, словно сказать хочет: «Давно, мол, не виделись, я тебе заодно и их привел, чтобы тебе радостно было».

В общем, взяли они меня в плен и домой повели. И вот как это все получилось! Когда Дан домой прибежал, а меня долго не было, теща взяла его на поводок и командует: «Дан, ищи Эдика!» Мы в такие игры играли. Я запрячусь куда-нибудь, а Дан по команде жены или тещи находил меня по следу. Ну откуда мне было знать в ту пору, что эти игры меня до хорошего не доведут. Натренировал я эту псину на свою голову. Вот он и потащил за собой на поводке тещу, а заодно и жену к тому месту, от которого я его домой отправил, отыскал мой след и привел прямо на квартиру. В общем, братцы, после того случая я пришел к выводу, что собаки только для подрыва танков годятся.

Красноармейцы дружно смеялись, каждый пытался предсказать, что с Кислицким было дальше:

— Тебя, наверное, валенком, в который утюг вложили, обрабатывали?

— Скорее всего ребра скалкой считали...

— В четыре руки прическу наводили...

Молодой громкий голос перекричал всех:

— Эдуард, а что было с Даном дальше?

Враз все замолчали, дожидаясь ответа.

— В милицию отдал, чтоб жуликов ловил.

— Бесплатно?

— Конечно. Прямо и заявил на бумаге, что, желая быстрее покончить с ворами и прочими бандюгами, вручаю своего умного пса милиции.

— Ну, а что милиция?

— Благодарственное письмо на работу прислали, где просили начальство передать мне спасибо за то, что вырастил такого умного пса.

— Ну, а что с тобой дома было?

— «Что было, что было»... Плохо было.

— Что именно? — начали просить слушатели.

— Спать было плохо.

— Что, бока болели?

— Да нет. Жена и, особенно, теща всерьез поклялись, что сонного прибьют.

— Ну и как же ты спал?

— Правду сказать, или как?

Сразу же раздались голоса:

— Валяй, не стесняйся...

— Давай, Эдик, дело же прошлое, рассказывай, чего уж там, перетерпим любой страх...

— Ладно, — согласился Кислицкий, — расскажу. В общем, выключил я свет, лег спать на кровать и в полной темноте надел на голову большую кастрюлю, а на грудь положил крышку от выварки, которую заранее принес из кухни и в кровать под одеяло спрятал. Думал, если и попробуют они меня скалкой или колом каким-нибудь отходить, то эти предметы спасут меня.

В блиндаже поднялся такой хохот, что над немецкими позициями взлетели ракеты и пулеметы на всякий случай длинными очередями прочесали нейтральную землю.

Погасив улыбку, Мочалов вошел в блиндаж. Он был освещен самодельной солдатской «лампой», сделанной из стреляной гильзы сорокапятимиллиметрового снаряда. При виде командира солдаты встали, но Мочалов махнул рукой:

— Сидите, сидите! Чего это вы так хохотали, что даже немцы переполошились?

Все улыбались, не зная, что ответить. Первым нашелся все тот же Кислицкий:

— Мы, товарищ старший лейтенант, обсуждали сообщение газет о том, что Англия и Америка свои войска в Африке высадили. Там же крокодилов больше, чем немцев. Лучше бы они в Европе высадились, вот это была бы помощь нам. А так распыляют силы, теперь долго жди открытия второго фронта. Не понимаю, о чем думают ихние генералы.

— Ничего, — деловито заявил недавно прибывший из госпиталя красноармеец, — мы и без их второго фронта Гитлера в Берлине достанем.

— Правильно, — поддержал бойца Мочалов, пытаясь вспомнить его фамилию, но ему не удавалось, — не захотят открывать второй фронт, мы и сами с фашистами управимся.

— Хорошо, что они хоть консервы шлют, — проговорил Кислицкий, но тут же его перебил молодой солдат:

— А чего их консервы? Во-первых, сколько их там — с гулькин нос, а во-вторых, и без них, если понадобится, обойдемся.

Но Кислицкий, чуть улыбнувшись, ответил:

— Подожди, друг, не перебивай. Мне их консервы не так за мясо нравятся, как за то, что уж больно хорошо звенят, когда их пустые на проволочные заграждения повесишь — за версту слышно, если немчура полезет. Поэтому я и говорю, что польза от союзников нам есть!

Мочалов не стал задерживаться и пошел дальше.

Вскоре в его блиндаже все были в сборе. Он сразу же приступил к постановке задачи. Когда почувствовал, что командиры взводов поняли, что им завтра надо делать, приказал Северинову:

— Ты, Федор Васильевич, дай сержанту Кислицкому двух красноармейцев, пусть попозже ночью возьмут ручной пулемет и ПТР, проберутся к подбитому танку. Во время нашей атаки, используя танковый пулемет, если он, конечно, цел, и свое оружие, они могут нам здорово помочь. Я, как и ты, присмотрелся к танку, стоит он по отношению первой линии их окопов наискось, и если группа Кислицкого поведет огонь, то немцам будет трудно даже голову из окопов высунуть.

Мочалов по очереди посмотрел на командиров взводов:

— У вас есть новички, поговорите с ними, объясните, что на запад идем, не забудьте, что нас поддержат танки. Новичкам надо растолковать, как прорываться за ними во время атаки. Надо, чтобы наши люди были готовы и к отражению контратаки немецких танков. Лично проверьте наличие противотанковых гранат и патронов к противотанковым ружьям. После того как отобьем у немцев деревню, будем сразу же форсировать вот эту, — Мочалов ткнул пальцем в карту, — речушку. Она неглубокая, танки должны в любом месте пройти, а мы — по льду. Не дожидаясь команды, как только достигнете этого рубежа, сразу же зарывайтесь в землю. Мы — левофланговые нашего батальона. Слева будут наступать наши соседи. Мне комбат приказал договориться с их командиром роты о взаимодействии, — Мочалов повернулся к парторгу роты, старшине Татушину: — Иван Акимович, когда собрание коммунистов проведем?

— Я думаю, через час в блиндаже Северинова соберемся.

— Хорошо, я за час успею у соседей побывать.

Вскоре все разошлись, а Мочалов в сопровождении старшины Леркова направился в соседний батальон...

Время в хлопотах летит быстро, и Мочалов еле успел прийти к назначенному сроку. В блиндаже все коммунисты были в сборе. За исключением трех красноармейцев, все собравшиеся были уже опытными солдатами, поэтому сразу говорили о решении конкретных вопросов. Одним коммунистам было поручено оказать помощь пулеметчикам в подготовке оружия к бою, другим — доставить в роту необходимые боеприпасы.

Последним выступил парторг. Ему было около сорока. Среднего роста, с задумчивым лицом и мягкой улыбкой, прятавшейся в чуть рыжеватых пышных усах, он старался скрыть волнение и говорить спокойно:

— Товарищи, все мы чувствуем, что скоро наступит момент, когда погоним врага обратно. Невольно в такие минуты мы думаем о тех, кто томится в оккупации и ждет нас с победой. У многих наших людей там, на занятой врагом территории, остались дети и жены, родители и дорогие сердцу люди. Я считаю, что об этом надо говорить постоянно, чтобы каждый помнил в бою о злодеяниях фашистов и дрался так, как и положено драться красноармейцам. Я уверен, что если мы поговорим на эту тему с каждым бойцом, то наступательный порыв нашей роты будет высоким. У меня особенно большая просьба к нашим взводным агитаторам. Пусть каждый из них поспит сегодня меньше и проведет соответствующую работу среди личного состава. Надо, чтобы моральный дух бойцов был на высоком уровне.

«Правильно мыслит», — подумал о старшине Мочалов.

Ранним утром рота была готова к бою. Стоял крепкий январский морозец, скрипел под ногами снег, в ложбинах стелился густой белесый туман, а кругом — тишина.

Казалось, что все замерло в ожидании боя. И он начался. Разрывая в клочья туман, ударила артиллерия, над головами с гулом пронеслись бомбардировщики и штурмовики. Над немецкими позициями взлетали в воздух перемешанные со снегом комья земли, вставали высокими фонтанами разрывы бомб.

Огневой и авиационный налет продолжался недолго, и минут через десять огонь был перенесен в глубь обороны противника, туда, куда вчера после неудавшейся атаки уползли танки и бронемашины.

Над нашими позициями взлетели сигнальные ракеты.

Мочалов вскочил на бруствер и, сжимая в руке автомат, крикнул:

— За Родину! Вперед!..

Рота дружно поднялась в атаку. Мимо, обгоняя их, пошли танки, на броне которых, прячась за башни, сидели десантники.

«Все-таки нашел комбат людей для десанта», — обрадовался старший лейтенант и посмотрел по сторонам. На сколько хватало глаз шли в атаку роты. Немцы, пришедшие в себя после артиллерийского и авиационного налетов, открыли сильный и плотный огонь. Появились первые потери. Мочалов видел, как упал командир первого взвода. «Неужели убит?» — подумал Петр.

— Санитара к Герасимовичу! — крикнул он и побежал вперед.

Но уже люди залегли. Упал на землю и Мочалов. Посмотрел налево, там, где должен атаковать соседний батальон. Огонь противника был очень сильным. «А где же Кислицкий? — вспомнил Мочалов и глазами отыскал подбитый танк, в котором еще с ночи должны находиться трое солдат, — почему он молчит?» В этот момент из танка по вражеским окопам почти одновременно ударили два пулемета. Губительным, почти фланговым огнем они загнали немцев в окопы, расположенные как раз напротив роты Мочалова, не давая возможности высунуть голову и вести прицельную стрельбу. Этим сразу же воспользовались атакующие. Парторг Татушин, который принял на себя командование первым взводом вместо выбывшего Герасимовича, поднял своих людей в атаку. Рота снова бросилась вперед.

Немцы тоже оценили обстановку и повели с флангов сильный огонь. Наши танки, которые пересекли первую линию, уже «утюжили» вторую. Два из них направились вдоль первой траншеи, ведя огонь из пушек и пулеметов, давили гусеницами боевые точки противника. Немцы сосредоточили огонь на этих танках, и вскоре оба танка были подбиты. Один вспыхнул, и из него начали выпрыгивать танкисты в горящих комбинезонах. У второго танка перебило гусеницу, и экипаж, развернув башню с пушкой в сторону вражеских орудий, повел огонь по ним, а из пулемета продолжал бить вдоль вражеских траншей. Мочалов бежал и почти не стрелял, экономя патроны для боя в траншее. Он был уверен, что сейчас дело дойдет до рукопашной. Наши танки и десант вели бой во второй линии обороны, и гитлеровцы, засевшие в первой, практически отступить не могли. Вот она — вражеская траншея. Бойцы с криком «ура!» вступили в рукопашную.

Первым в траншее Мочалов увидел немца, который сидел на корточках спиной к нему и строчил из автомата. «И наших, и своих, гад, бьет без разбора!» — успел подумать старший лейтенант и короткой очередью прошил фашиста. В траншее завязалась жестокая схватка. Короткие автоматные очереди и одиночные выстрелы перемешались с яростными криками, стонами раненых, глухими и тяжелыми ударами прикладов.

Обычно флегматичный и стеснительный старшина Лерков активно действовал винтовкой. Он, оказавшись между двумя фрицами, успел обрушить на голову одного мощный удар прикладом и тут же встретить штыком второго, который, замахнувшись саперной лопатой, подбегал сзади... Ловко действовал и парторг. У него немецкой пулей заклинило автомат, и Татушин, схватив его за ствол, орудовал им как дубинкой.

Мочалов внимательно огляделся. Немецкие солдаты, не выдержав стремительного и яростного напора, начали отступать, некоторые в панике бежали в разные стороны, а отдельные, вырвавшись из траншеи, убегали даже в сторону наших позиций. Из подбитого танка короткими, злыми очередями бил по ним пулемет. Мочалов громко крикнул:

— Ребята! Не задерживайтесь в траншее! Вперед, к следующей! — И сам бросился ко второй линии обороны. Прошло всего несколько минут, и враг был выбит из второй траншеи. Небольшую деревеньку взяли с ходу. Немцы в ней не смогли зацепиться. Но огонь их артиллерии и танков, укрывшихся за холмами, становился все сильнее. Один за другим были подбиты еще три наших танка. Остальные попятились назад под прикрытие холма. На высоком берегу небольшой речушки, которую пересекли бойцы роты Мочалова, мерзлая земля все больше покрывалась разрывами вражеских снарядов.

Солдаты, лежа в снегу, лихорадочно долбили маленькими саперными лопатками крепкую, как бетон, землю. И хотя вокруг каждого из них высилась горка снега, она только создавала видимость защиты от снарядов. Осколки с визгом прошивали их насквозь.

Мочалов выпустил две красные ракеты — это был сигнал для командования полка. И он был понят. Где-то далеко сзади снова ударила наша артиллерия, и в расположении немцев появились огромные черно-белые разрывы. Огонь противника сразу же ослабел.

Солдаты, пользуясь короткой передышкой, стиснув зубы, долбили и долбили землю.

Командир роты подсчитывал свои силы. Оказалось, что погибло двенадцать человек, в том числе и командир взвода Герасимович, тринадцать было ранено, из них четверо — легко, и они остались в строю.

Мочалов понимал: поскольку его рота находится на высоте, значит, в случае контратаки самый сильный удар немцы нанесут именно здесь.

Старший лейтенант вызвал командиров взводов. Подсчитали свою огневую мощь: три противотанковых ружья, два «максима» и три ручных пулемета. Остальное — винтовки и автоматы.

— Да, негусто. Если фрицы пойдут в атаку, да еще с танками, то плохи наши дела, — тревожно проговорил командир и приказал от каждого взвода выделить по два человека и направить назад к бывшим немецким траншеям:

— Пусть ищут, может, противотанковые гранаты найдут, да и автоматы не помешают.

Затем он быстро набросал комбату донесение, попросил помощи, а сам вместе со взводными начал выбирать позиции для пулеметчиков и бронебойщиков.

Увидел Кислицкого, подозвал к себе:

— Спасибо, сержант, здорово ты и твои товарищи помогли нам!

— Чего уж там, — смутился Кислицкий, — дело привычное: бей гадов, пока со своей земли их не выгонишь или не загонишь в нее.

— Правильно! — поддержал Татушин и посмотрел на Мочалова. — По-моему, группа сержанта Кислицкого заслуживает награды за умелые действия.

— Правильно, парторг, — согласился Мочалов, озабоченно глядя в бинокль, — но это чуть позже, а сейчас надо быстрее в землю зарываться и готовиться к отражению атаки. Они ее скоро начнут, — он протянул Татушину бинокль, — посмотри, на опушке леса начинают разворачиваться. Так что, товарищи, по местам, готовиться к бою.

Мочалов подозвал телефониста:

— Как со связью?

— У меня катушку осколками посекло, да и все равно ее бы не хватило. Надо ждать связистов из батальона.

— Значит, ты без дела, — почему-то удовлетворенно проговорил Мочалов и, написав короткую записку, протянул ее бойцу: — Отнеси командиру танкистов, они у речушки спрятались. От моего имени попроси, чтобы помогли от немецких танков отбиться, я об этом и в записке пишу, но все равно передай и на словах, пусть десант, который у них есть, нам на время передадут. Скажи, что в роте людей очень мало осталось.

Красноармеец козырнул и бегом бросился под гору.

Долбивший ломом землю Лерков показал рукой назад:

— Товарищ старший лейтенант, комбат идет!

Мочалов оглянулся и увидел Тарасова.

В сопровождении двух офицеров он быстрым шагом приблизился к Мочалову:

— Ну, как дела? Закапываетесь?

Старший лейтенант доложил ему об обстановке. Тарасов одобрительно кивнул и сказал:

— К тебе сейчас присоединяться десантники и два танка, я такую команду дал. Продержись часа полтора, комполка обещал на твоем правом фланге противотанковую батарею установить, ну, а пока вот тебе мой подарок, — и майор рукой показал себе за спину.

Мочалов увидел, как с тыла к ним приближаются два артиллерийских расчета, кативших две сорокапятки.

— Вот за это спасибо, товарищ майор! — искренне обрадовался старший лейтенант.

— Ну давай, браток, зарывайся в землю и готовься. Я уже вижу, что немцы очухались, сейчас рогом попрут. Так что держитесь.

Тарасов сказал эти слова так просто, по-дружески, что Мочалов сразу же простил ему сухость, с которой комбат раньше разговаривал с ним. Старший лейтенант и сам не заметил, как назвал его по имени и отчеству:

— Не беспокойтесь, Иван Иванович, то, что мы отбили у врага, обратно не отдадим!

А со стороны противника сильнее заухала артиллерия, на широком поле разворачивались танки и пехота. Враг начал атаку.

23

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Зима 1943 года была суровой. Снежная, студеная и ветреная, она словно подчеркивала беды и несчастья, свалившиеся на головы людей.

Но, казалось, холод отступил перед радостным известием. Огромной ликующей волной по всей стране катилась весть о разгроме немецких войск под Сталинградом. Узнало о победе население оккупированных областей. Из уст в уста передавалась эта радостная весть и в деревне, где жила семья Мочаловых.

Татьяна Андреевна, не скрывая слез радости, счастливая, прибежала к соседке.

— Тетя Марфа! — с порога закричала она. — Наши разбили немцев под Сталинградом. Гитлер траур объявил.

Марфа Степановна слышала о тяжелых боях под Сталинградом. Немцы и полицаи выхвалялись, что вот-вот советские войска будут разгромлены и побегут из города на Волге.

Еще не веря в эту радость, старушка вытерла мокрые руки о полотенце, висевшее у печи, и недоверчиво спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Дед Петрусь приходил, листовку партизанскую показывал, а там все написано: и как фашистов били, и сколько танков, самолетов, пушек и солдат уничтожено, сколько в плен взяли. Большая победа, тетя Марфа! Очень большая, теперь погонят их обратно! И от Москвы, и от Ленинграда! Просила я у Петруся эту листовку, но не дал. Говорит: «Она у меня одна, а мне надо многим людям ее показать». Ох и смелый дед! Ему ходить, бедному, больно, а он, как мальчишка, носится. Рад до слез.

— Ну, слава богу, — Марфа Степановна перекрестилась, — дошли, значит, до бога наша мольба и просьбы.

— Что вы, тетя Марфа. Какой там бог. Бог — это наша Красная Армия. Собралась с силушками и дала немцам жару. Даже я, неверующая, готова на такого бога молиться. Чует мое сердце, что там и мой Петя, и ваш Миша гадов бьют.

Они еще долго обсуждали радостную весть, потом Мочалова ушла.

Но дома ей не сиделось. «Люди жизни не жалеют, воюют с врагом, — упрекала она себя и теперь в мыслях не находила себе оправданий. — Сколько людей из нашей деревни на фронте или в партизанских отрядах сражаются. А я, глупая, думала отсидеться в своей домашней скорлупе. Вон даже дед Петрусь, больной, хромой, и тот помогает партизанам, — теперь Татьяна корила себя за то, что раньше она видела свой долг только в том, чтобы сохранить своих детей. — Нет, хватит, я тоже должна воевать против врагов!»

Татьяна задумалась, что бы она могла сделать для победы. Детей же не бросишь. «В отряд с ними податься нельзя, — думала она, — это будет для партизан обузой, у них и так с продовольствием плохо, а я еще лишних два рта с собой притащу».

Татьяна решила, что ей необходимо сейчас же с кем-то посоветоваться. Еще не приняв решения, она начала одеваться. Дети, обеспокоенные странным поведением матери, подошли к ней. Юля, прижавшись, тревожно спросила:

— Мамочка, ты куда, на улице же темнеть начинает?

Татьяна Андреевна взглянула в окно: и впрямь уже вечер наступил, но в этот момент она поняла, кто ей нужен. Обняла детей и ласково сказала:

— Посидите, детки, немного одни, я скоро приду, только на несколько минут в деревню сбегаю.

— А вдруг там Гришка рыжий тебя увидит?

— Не бойтесь, миленькие. Ничего он мне не сделает. Вот только давай, сынок, с тобой договоримся, что, если он сюда к нам зайдет когда-нибудь, ты сразу к бабушке Марфе незаметно беги и зови ее. Мы с ней об этом договорились. Вдвоем нам легче его отвадить будет.

Не зря Татьяна договаривалась так с сыном. В последнее время полицай не только угрожал ей, но и стал приставать. Она с содроганием вспомнила, как еще перед Новым годом он встретил ее недалеко от дома и, дыша в лицо перегаром, полез целоваться. Татьяна оттолкнула его и убежала в дом Крайнюков. А когда пришла домой, от обиды и страха проплакала всю ночь.

Дети, конечно, ничего не знали об этом. Они просто видели и чувствовали, как ненавидит их Гришка, и боялись его.

Татьяна Андреевна успокоила ребят, вышла из дома и, кутаясь от мороза и легкой, но студеной поземки в теплый вязаный платок, пошла к деду Петрусю. В эту минуту она почему-то не сомневалась, что только он может дать ей правильный совет.

Когда проходила мимо дома Мирейчика, то казалось, даже не дышала, боялась, что он вот-вот выскочит к ней навстречу. Но обошлось, Гришка не повстречался, и, облегченно вздохнув, она поспешила дальше.

Не знала Татьяна Андреевна, что Гришка через окно все-таки увидел и проследил, куда она шла.

У дома деда Петруся Татьяна на всякий случай оглянулась. Никого не заметив, вошла во двор. Дед открыл дверь на стук сразу же и удивленно проговорил:

— Учителька? Вот уж кого не ожидал! Ну, входи, входи, гостьей будешь.

В доме было неуютно, холодно и почти темно. Татьяна села на скамью и сразу же перешла к делу:

— Дедушка, я хочу помогать партизанам, — и, увидев, как у деда Петруся от удивления полезли вверх брови, начала убеждать его: — Поймите, я больше не могу, у меня нет сил сидеть дома без дела, когда люди гибнут за Родину. Я и так сколько времени потеряла.

Старик, пряча улыбку, лукаво поглядывал из-под густых бровей на молодую женщину.

Когда она замолчала и выжидательно посмотрела на него, дед Петрусь серьезным тоном сказал:

— Правильно думаешь, дочка. И вот что я тебе скажу. Ты иди домой, а я посоветуюсь кое с кем.

Успокоенная и счастливая, шла домой Мочалова. Наконец-то она сделала шаг, к которому в душе стремилась давно.

Дома уложила детей, а сама почти всю ночь не спала...

Прошло три дня. И вдруг Татьяна через окно увидела, что к дому направляется Гришка.

Похолодело все в душе, задрожали руки. Повернулась к сыну:

— Ванечка, сбегай, сынок, к бабушке Марфе. Скажи, чтобы она побыстрее к нам пришла. Видишь, Гришка идет!

Ваня все понял. Он схватил с гвоздя шапку и выскочил в сени.

Выждав, пока полицай пройдет мимо него в дом, выбежал на улицу и во весь дух прямо по снежной целине помчался к дому Крайнюков.

Гришка, как всегда, был пьян. Не снимая с себя шапки и кожуха, который только расстегнул, поставил у дверей винтовку и громко сказал:

— Ну, здорово, вдова!

— Добрый день! — ответила Татьяна.

Она хотела сказать, что не считает себя вдовой, но передумала, решила пьяному полицейскому не перечить.

— А чего это ты не возмущаешься, что тебя вдовой обозвал?

— Слово «вдова» о горе человеческом говорит, и не оскорбление, а печаль оно у людей вызывает.

— Ишь, как мудрено со мной говоришь, — усмехнулся Мирейчик, — вроде как на уроке перед пацанами себя ведешь. А я уже человек взрослый, при положении, в должности состою. Ты мне лучше скажи, чего три дня тому назад к Петрусю ходила? Не шашни ли со старым хрычом завела? Так ты лучше со мной в любовные да греховные дела поиграй. Я, посмотри, мужик хоть куда, постараюсь для тебя, не подведу, — он протянул к ней руки и схватил за плечи. Таня попыталась вырваться, но Гришка прижал ее к себе.

Откуда только силы взялись у Мочаловой. Казалось, ярость и обида затмили ее разум. Резко присев, она вырвалась из его рук и схватила стоявший у печи топор:

— А ну, ублюдок, отойди, а не то как бешеную гадюку зарублю!

Мирейчик попятился от нее и схватился за винтовку:

— Ты что, зараза красная, хочешь, чтобы я тебя враз порешил? — и он щелкнул затвором.

— Мамочка, мамочка, — закричала, слезая с печи, Юля, — он же убьет!

Она прижалась маленьким, худеньким телом к маме:

— Не дам в маму стрелять! Стреляй лучше в меня!

Неизвестно, чем все это кончилось бы, если бы в хату не вошла Марфа Степановна. Она смело схватилась руками за ствол винтовки:

— А ну перестань сейчас же детей пугать! Чего над ними измываешься! Посмотри, какие они худенькие, а у тебя вон морда в стороны как раздалась!

— А ты, старая, мне в морду не тычь! — злобно огрызнулся Гришка. — Не от твоих харчей она такая, — он опустил приклад винтовки на пол и уже спокойнее обратился к Татьяне: — Ничего, мильтонша, я с тобой счеты сведу, не беспокойся, Гришка обид не забывает. Наступит час, когда сама проситься у меня будешь, но я тебе сегодняшнего не забуду. А теперь ответь мне, как представителю власти, чего к деду ходила?

— Детей кормить нечем, вот и ходила картошки да муки попросить.

— Картошки говоришь?

Марфа Степановна понимала, что стоит Гришке только заглянуть в склеп, как он увидит, что у Мочаловой там мешка четыре картошки наберется, и чтобы он не догадался сделать это, снова пошла в атаку:

— И чего это ты Гришка вредный такой, к своим же людям цепляешься?

— Я к своим не цепляюсь, а в деревне почти никого за своего не считаю. Наведем мы скоро здесь порядок, вот тогда только одни свои и останутся.

— Вот ты выпил сегодня, — миролюбиво проговорила Крайнюк, — а закусил, видать, плохо и несешь что попало...

— А ты меня не учи, баба, не учи! Знаю, чем мне закусывать, — и вдруг улыбнулся какой-то гадкой, отталкивающей улыбкой, — а знаешь ли ты, почему у меня морда в стороны раздалась? Нет, не знаешь! А все потому, что при Советах все и, в первую очередь ее Петька, мне по голове били сверху, вот морда... ха-ха, в стороны и раздалась.

— Никто тебя пальцем не трогал. Я-то уж знаю.

— Ничего ты не понимаешь, темная старуха. Я имею в виду, что морально били, понимаешь, — и он покрутил у ее лица пальцем, — мораль-но. Ну, ладно, заболтался я тут, пойду прогуляюсь. Пока, мильтонша, топор я тебе припомню, ох припомню! — И Мирейчик вышел из дому.

Татьяна, дрожавшая всем телом, медленно опустилась на скамью и, закрыв лицо руками, заплакала. Юля и Ваня обступили ее с двух сторон и молча гладили по волосам.

Марфа Степановна села рядом:

— Ну, ну, не волнуйся. Отпил он мозги, вот и брешет, что на язык попадет. Просто тебе надо быть с ним поосторожнее, реже на глаза попадаться этому быку. Я схожу к его батькам еще раз и поговорю. Хоть им и не нравятся такие разговоры, но должны же они знать, что он вытворяет...

В этот день Марфа Степановна задержалась у Мочаловых допоздна, а когда собралась уходить, Таня попросила:

— Тетя Марфа, переночуйте у нас. Я, ей-богу, боюсь, что он ночью придет.

— Ну, хорошо, хорошо, я переночую, да и самой мне будет веселее, только схожу посоветуюсь с Петрусем. — Она ушла, но скоро вернулась, и они сразу же легли спать.

Под утро в их окошко кто-то постучал.

«Неужели Гришка?» — одновременно подумали женщины.

— Если это он, больше не выдержу, убью его! — дрожащим от ярости голосом сказала Таня. Взяла на столе большой кухонный нож и вышла в сени:

— Кто там?

— Это я, Петрусь! Открой, дочка.

Он молча вошел в дом и только тогда заговорил:

— Так, говоришь, этот рыжий скуловорот интересовался, чего ты ко мне ходила? Шпионит, зараза.

Татьяна догадалась, что дед Петрусь знает о случившемся со слов Марфы Степановны, и тихо сказала:

— Да, спрашивал. Я ответила, что картошки просить ходила к вам.

— Это ты правильно сказала, но картошка же у тебя есть.

— Ну и что ж? — не поняла Татьяна.

— А то, что он может прийти и проверить, есть ли у тебя картошка. Тем более что вечером к нему на трех санях приехали полицаи. Он показал им дом, где Костя Стародумов живет. Они забрали хлопца, посадили в сани и увезли. Может, что пронюхали про листовку. Двое одетых в штатское остались. Их Гришка водил в эту сторону, и я уверен, что он показывал дом твой, только после этого они уехали.

— Что же это значит? — растерянно спросила Таня.

— А то, что тебе надо быть готовой ко всему. Во-первых, надо, как мне кажется, детей у Марфы держать. Если вдруг приедут за тобой, то Марфа их может тихонько к кому-нибудь отвести, а во-вторых, надо всю картошку сейчас же к Марфе в погреб перенести. Если Гришка, или его дружки, или немцы проверят твой погреб, то убедятся, что у тебя действительно картошки нет, значит, ты и вправду ко мне приходила картошки просить.

Женщины не спорили и, набросив на себя что попало, взяли мешки и вместе с Петрусем взялись за дело. Насыпали в мешки картошку и носили в дом Крайнюков. К рассвету работа была окончена.

Прошло еще три дня. В деревне все оставалось по-прежнему, если не считать осторожных разговоров среди жителей о Косте Стародумове, семнадцатилетнем пареньке, который осмелился защитить от пьяного Мирейчика соседскую девушку Аню Лопатко. Мирейчик увидел Аню, когда она проходила мимо его дома. Выскочил и начал тащить ее к себе во двор. Девушка стала кричать. Это услышал Костя. Он подскочил к Гришке и на виду у соседей отобрал девушку. На счастье, у полицая при себе не было винтовки, и Костя с Аней убежали. И вот Стародумова схватили и увезли в райцентр.

Его мать плакала и просила Гришку помочь сыну, но он не стал ее слушать и выгнал из дома. Тогда Стародумова пошла в райцентр, но так ничего и не узнала о судьбе Кости.

И вдруг всю деревню облетела страшная весть. Костю за то, что он якобы был партизаном и распространял листовки, немцы повесили на центральной площади районного центра.

Напуганные люди старались обходить стороной Мирейчика и еще двух полицаев, живущих в деревне.

А Гришка ходил с винтовкой за плечами и выхвалялся: «Ничего, наведем мы здесь порядок. Вздернем десяток-другой на виселицу, сразу остальные нашу власть уважать станут».

А на следующую ночь, перед рассветом, в дом Мочаловой постучался дед Петрусь:

— Собирайся, дочка, отнесешь партизанам сверток, а то ноги подвели меня, идти не могут, а утром в лесу будет ждать меня человек. Я прошлый раз договорился, что если я не смогу, то придешь ты.

— А как я найду его?

— Очень просто. Знаешь, где до войны узкоколейку к торфянику строили?

— Это ту, что не успели достроить? Знаю.

— Подойдешь к месту через ручей и жди. К тебе подойдет Антон или кто-нибудь из хлопцев, которые вместе с ним были. Скажешь, что я приболел, отдашь сверток и вернешься в деревню. На всякий случай перед тем, как выйти из лесу, наломай хворосту. Если и встретится кто-либо, то скажешь, за дровами ходила.

— Я все поняла. Сейчас оденусь и иду.

Таня радовалась, что дед сдержал слово и доверил ей дело.

Марфа Степановна закрыла за ней дверь, и Таня вышла на улицу. На улице было темно и вьюжно. Ветер чуть не сбил ее с ног, когда она шла через поле к лесу. «Это хорошо, что такая погода, — думала она, — снег и ветер сразу же заметут следы».

Идти ей было километров пять, но дорогу Татьяна помнила хорошо. В той стороне обычно росло много грибов и ягод, и она до войны вместе с мужем ходила туда. А когда начали строить торфопредприятие и тянуть к нему узкоколейку, водила туда на экскурсию учеников. Она решила на дорогу не выходить и пошла напрямик.

Идти было трудно. Валенки почти полностью проваливались в снег. Таня уже и не помнила, когда ей приходилось идти вот так, утопая в снегу. Она разогрелась, вспотела и когда наконец добралась до места встречи, то падала от усталости. Перед ней в тусклом утреннем свете был недостроенный мост, а железнодорожной колеи не было видно. Все засыпал снег. В обе стороны уходила ровная просека, которая была и вырублена для узкоколейки. Татьяна, жадно хватая ртом морозный воздух, огляделась. Ветер утих, снег тоже перестал падать, и вокруг стояла тишина: ни крика птицы, ни свиста ветра, ни треска сучка, и вдруг в этой тишине зимнего леса послышался голос:

— Здравствуйте! Давно ждете?

Мочалова резко обернулась. У огромной сосны она увидела парня и сразу узнала его. Это он вместе с Антоном принесли своего раненого товарища в деревню. Татьяна Андреевна попыталась вспомнить его имя, но так и не смогла.

— Доброе утро! Я только что пришла.

— А дед Петрусь заболел, что-ли?

— Да чувствует себя что-то неважно, вот и поручил мне передать вам вот это, — она протянула парню сверток. — Скажи, ты не учился в школе, где я работала?

— Нет, я в городе жил.

Татьяна хотела спросить его фамилию, но передумала, побоялась, как бы парень не посчитал ее любопытной.

Через несколько минут они простились и разошлись в разные стороны.

Мочалова шла по своему еще не засыпанному снегом следу, ломая голову над тем, где она могла ранее встречать этого парня. Знала бы она, что этим парнем был Володя Славин — двоюродный брат ее мужа. Но она видела его только трижды, причем последний раз, когда Володе было двенадцать лет. Парень за эти годы не только вырос, но и сильно изменился. Не знала Татьяна Андреевна и того, что в свертке, который она передала Славину, кроме лекарств была записка деда Петруся. В ней он сообщал командиру отряда данные о немецких войсках, а также просил оградить Мочалову от полицая Мирейчика.

Недалеко от края леса она набрала сухих ветвей, сломала несколько сухих тоненьких деревцев и направилась к деревне.

Вскоре Мочалова была дома. А через два дня в деревне пошел слух: пропал полицай Мирейчик. Его видели накануне, как всегда пьяным, а потом он исчез. Жители могли только догадываться, что он оказался в руках партизан. Так оно и было на самом деле. Гришка был похищен партизанами и предан суровому суду...

24

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ

АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК

Алексей Купрейчик снова попал на фронт в разгар окончательного разгрома гитлеровских войск под Сталинградом. Солдаты и офицеры ходили с посветлевшими лицами. По всему было видно, что победа под Сталинградом дала воинам такую уверенность в себе, что даже тяжелые, изнурительные бои, которые продолжались на многих направлениях, не подрывали их боевой дух.

Купрейчик сидел в хорошо оборудованной землянке и вспоминал, сколько трудов и хлопот ему стоило, чтобы попасть в родной полк.

Вспомнил, как в резерве его уговаривали остаться, но Купрейчик просил, требовал, чтобы его направили на фронт и обязательно в тот же полк, где он служил ранее. В конце-концов он настоял на своем и получил направление туда, куда хотел.

Вспомнил встречу с командиром полка Васильевым, начальником штаба Самойловым, с помощником начальника штаба полка по разведке Мухиным.

Кузьма Андреевич искренне был рад встрече с Алексеем. Он сам проводил лейтенанта в расположение второго батальона, где и находились два блиндажа, «оккупированные» разведвзводом.

— Ты знаешь, Алексей, не везло нам с командирами взвода, — рассказывал он. — За это время их было два, неплохие ребята, но оба погибли. Одного с задания мертвым принесли. Немец прошил его из пулемета, когда обратно возвращались, а неделю назад неожиданно немцы начали минометный огонь, одна мина разорвалась рядом, и погиб второй.

— Много моих ребят уцелело?

— Зайцев, Головин, Гончар, Чижик, еще Губчик, вот только не помню, был ли он при тебе или позже появился.

— Был, был. Я же вместе с ним из своего последнего похода возвращался. Кто еще? Луговец жив?

— Да, жив-здоров Луговец.

— А Зыбин?

— Нет, погиб в декабре...

— Малина?

— Он был ранен. Когда выздоровел, вернулся к нам. В январе вместе с двумя новенькими парнями, прикрывая отход своих, погиб.

— А Миша Чернецкий?

— Позавчера ходил во главе группы в тыл. Взяли языка, а когда ночью начали отходить, немцы вслепую огонь открыли... Пулеметная очередь наповал сразила Чернецкого. Ребята не бросили его тело и принесли с собой. Захоронили недалеко от землянок. Я сегодня утром был на могиле, ее уже полностью снегом занесло, кажется, что давно Миша был захоронен...

Вскоре они оказались на месте.

— В этой землянке будешь жить ты. Соседями у тебя будут старшина Гончар и еще десять бойцов. Остальные разместились рядом.

В землянке стоял смех. Оказалось, что Зайцев играл с новичком в шашки и только что «согласился на ничью». Когда Мухин и Купрейчик вошли, разведчики с хохотом собирали с пола, покрытого еловыми лапами, самодельные шашки. Мухин молчал. Он хотел, чтобы Алексей сам окликнул разведчиков. А тот оглядел сначала землянку. Да, его взвод, как всегда, устраивался с комфортом. Под потолком висели три трофейные керосиновые, со стеклами, лампы. Вдоль стен деревянные нары, на них, бог весть где добытое, сено, а сверху одеяла, подушки. У каждых нар на бревенчатой стене — оружие, маскировочные костюмы, в центре — большая железная печь. Она излучала тепло. Оглядев все это, лейтенант весело сказал:

— Да, ничего не скажешь, обуржуазились здесь без меня и обленились, зазнались до такой степени, что не хотят даже своего командира признавать.

Все замерли в той позе, в которой застал их голос Купрейчика. Только Степаныч, не глядя на доску, машинально пытался на ней расставить шашки.

Первым пришел в себя старшина Гончар. Он вскочил на ноги и бросился к лейтенанту:

— Леша, командир!

Вслед за ним бросились обнимать Купрейчика все остальные старожилы. Четверо разведчиков, пришедшие во взвод после ранения лейтенанта, растерянно смотрели на эту встречу. Алексей еле сдерживал слезы, видя, как искреннее радуются боевые товарищи его возвращению.

— Братцы мои, друзья, вы не представляете, как я скучал и рвался к вам!

Постепенно волнение улеглось, и разведчики дружно начали готовить праздничный стол.

Старшина Гончар достал из вещмешка заветную флягу — «НЗ», который он обычно хранил, как говорится, до последнего...

Прошло более двух месяцев обычных боевых будней. По всему было видно, что немцы, зарываясь в землю, лихорадочно стягивают в район Курска и Орла свои силы, доукомплектовывают фронтовые части.

По данным авиаразведки, в тылу они собирали мощный бронетанковый кулак. Советское командование не без основания предполагало, что к лету надо ждать в этом месте мощное наступление противника. Поэтому его позиции, тылы тщательно изучались всеми возможными средствами. Но главную достоверную информацию о силах противника получали в первую очередь от тех, кто ходил в расположение врага. Разведчикам взвода Купрейчика, впрочем как и всем остальным разведчикам, в эти дни было особенно тяжело.

Почти без отдыха они выполняли приказ за приказом: идти в тыл врага, добывать язык. Командованию надо было знать все о противнике и его замыслах. А самые интересные сведения, как правило, сообщали языки.

Неожиданно скрипнула заборная, как ее прозвали разведчики, дверь, и в землянку вместе с командиром полка вошли начальник штаба и замполит. Купрейчик поспешно надел ремень и, скомандовав трем, находившимся в землянке, разведчикам «смирно!», доложил командиру полка о том, чем занимается взвод в настоящее время.

Командир полка в новеньких, недавно надетых, подполковничьих погонах выглядел празднично. Он выслушал доклад, поздоровался с Купрейчиком за руку, торжественно сказал:

— Товарищ лейтенант, вам за проявленное мужество и смелость в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами присвоено очередное звание «старший лейтенант».

Подполковник протянул Купрейчику новенькие погоны, на которых блестели по три маленькие звездочки:

— Желаю, чтобы на ваших погонах побыстрее вместо этих трех маленьких звездочек появились большие.

Он пожал Купрейчику руку и чуть посторонился, давая возможность Малахову и Самойлову поздравить новоиспеченного старшего лейтенанта.

Купрейчик сдавленным от волнения голосом негромко сказал:

— Служу Советскому Союзу.

Он действительно был счастлив. Ему в числе первых вручили офицерские погоны. Их ввели уже несколько месяцев назад, но поступать во фронтовые части они начали только сейчас. Купрейчик с волнением и интересом рассматривал их. Присутствующие разведчики, не трогаясь при начальстве со своих мест, тоже вытягивали шеи, пытаясь из-за спины командира взвода разглядеть погоны.

Васильев обратился к ним:

— Вот что, братцы, успеете вы еще посмотреть погоны у своего командира, а пока оставьте нас одних, нам надо с ним поговорить.

— Мы понимаем, Алексей Васильевич, что ты и твои люди чертовски устали. Но обстановка сейчас такова, что день промедления для нашей армии может обойтись дорого. Сейчас все разведки, будь то фронтовые или глубинные, — все идут за линию фронта. Идет уточнение сил противника, выяснение его замыслов. Поэтому каждый язык сейчас — на вес золота. Командир дивизии приказал мне обязательно передать тебе его просьбу, которая заключается в следующем, — комполка взглянул на начальника штаба, и тот молча положил на стол карту, — тебе поручается вместе с группой бойцов пересечь линию фронта и обследовать вот этот квадрат. По данным авиаразведки, в нем сконцентрирован мощный бронетанковый кулак. Комдива интересует, что это за кулак, какие танки там имеются. А самое главное, надо, чего бы это ни стоило, добыть язык. Мы не скрываем от тебя, задача эта очень сложная. Немцы делают все, чтобы сохранить в тайне свои планы. У них даже приказ издан, который предупреждает командиров частей, что их немедленно разжалуют в рядовые, если русские возьмут из числа подчиненных языка. Командир дивизии так и сказал, что если Купрейчик не добудет языка, то больше и направлять некого.

— Задание понятно. Сегодня ночью пойдем.

— Я тебе, Купрейчик, Мухина пришлю. Вместе изучите местность, ну, а ночью приду провожать.

Командиры ушли, и Алексей остался один. Не успел он и погоны как следует рассмотреть, как в землянку ввалился весь взвод. Весть о том, что командир стал старшим лейтенантом, облетела разведчиков, и они, радостные и взволнованные, вытащили Купрейчика на улицу и начали качать.

Алексей еле успокоил их и сказал:

— Братцы, звание замочим, когда с задания вернемся, а сейчас разойтись!

Вскоре появился Мухин. Он тоже уже был в новеньких капитанских погонах. Увидев, что Купрейчик еще не надел погоны, предложил:

— Давай, Алексей, помогу надеть их, где иголка с ниткой?

— Не надо пока, вернусь с задания — тогда, — ответил Купрейчик, и они направились к передовой.

Вскоре офицеры были в расположении роты капитана Челидзе. Вахтанг был среднего роста, с небольшими усами, черноволосый и черноглазый. Он нравился Алексею. Челидзе никогда не унывал, отличался смелостью и решительностью. Всегда аккуратный, чисто выбритый и подтянутый, капитан, казалось, находился не в окопах передней линии фронта, а в отпуске, в своей солнечной Грузии. Увидев Купрейчика и Мухина, он весело обнял Алексея:

— Лешка, друг, я тебя от всей души, понимаешь, поздравляю с очередным званием! — и, взглянув косо на Мухина, продолжал: — Мы здесь хоть в земле сидим, но видим лучше и дальше некоторых начальников, которым уже давно надо было заметить, что геройский парень, замечательный и самый смелый человек нашей дивизии все еще ходит в лейтенантах.

Мухин улыбнулся:

— Вахтанг, а чего на меня зло косишься, я же целиком и полностью согласен с тобой. А в том, что командование не всегда советуется со мной, кому присвоить звание, моей вины нет.

Купрейчик еле освободился из темпераментных объятий командира роты и, отдуваясь, сказал:

— Вахтанг не может коситься на тебя, Кузьма Андреевич. Он же, как и все командиры, знает, что ты хорошо знаком с нашей солдатской жизнью, — и повернулся к Челидзе: — Позволь, браток, у тебя по траншее полазить. Ночью думаю от тебя к немцам пойти.

— В чем дело! Пожалуйста, располагайтесь как дома. Мой НП вот там, за поворотом. Мне вчера даже окопный перископ дали. Сказали, что должен фиксировать все их огневые точки.

Они стали изучать нейтральную полосу и позиции врага. Купрейчик, казалось, знал уже каждый бугорок, каждую ложбинку, помнил, где у немцев установлены пулеметы, посты наблюдения, выдвинуты вперед секреты. Но стоило ему сейчас осмотреть позиции врага, как он заметил новшества. Чуть левее увидел искусно замаскированный окоп. Затем он нашел еще одно новое пулеметное гнездо. Увидел, что за ночь в ложбине, по которой они позавчера ночью с боем отходили к своим траншеям, появилось проволочное заграждение. «Изучают, сволочи, пути нашего движения, — подумал старший лейтенант и перевел бинокль чуть правее, где они в ту ночь двигались к немецким позициям, — нет, здесь заграждений не поставили. Значит, не засекли нас, когда мы прошли через их окопы, а только когда возвращались. Поэтому и прикрыли проволокой, наверняка еще и мин насадили в землю».

Купрейчик сказал об этом Мухину. Тот долго смотрел в бинокль, а затем спросил:

— Ты хочешь пойти тем же путем?

— Думаю, что это возможно, но давай воспользуемся перископом.

Они еще долго изучали нейтральную полосу врага и территорию за линией обороны. Местность была неровной, слегка всхолмленной, с сохранившимися на ней бороздами старой пашни. Это, конечно, было на руку разведчикам.

Ночью немцы все время вспарывали темноту яркими осветительными ракетами, и у разведчиков была всего одна возможность остаться незамеченными — укрыться в борозде или за бугорком.

К себе возвратились уже к ночи. Еще по дороге они решили, что Купрейчик возьмет с собой двенадцать человек. Надо было предвидеть и возможные потери, действуя на территории, нашпигованной врагами.

Разведчики были в сборе. Купрейчик назвал фамилии тех, кто с ним пойдет, и приказал:

— Тот, кто участвует в выполнении задания, должен быть готовым через час. Сбор у дверей землянки, остальным — отдыхать.

Купрейчик и Мухин вышли из землянки. Стояла по-летнему теплая и тихая ночь. Немцы пока вели себя спокойно, если не считать, что над их позициями одна за другой взлетали ракеты, которые лениво падали к земле, освещая все вокруг мерцающим мертвенно-бледным светом.

— Я сегодня заикнулся начальнику штаба, чтобы с тобой пойти, — тихо проговорил Мухин, — но где там! Он не только слушать не захотел, но даже подумал, что я, наверное, тебе не доверяю, если прошусь идти в разведку.

— Ничего, Кузьма Андреевич, не переживай. Задание мы выполним.

Кузьма Андреевич, провожая взглядом очередную падающую к земле ракету, сказал:

— Командир полка приказал навести справки о твоей Надюше. Действительно выглядит странным, что вы оба, воюя скорее всего рядом, не можете отыскать друг друга.

— Не везет мне. Дважды жену встретил, а где ее искать, так и не знаю, — грустно улыбнулся Купрейчик и неожиданно сменил тему: — Ну хватит, Кузьма Андреевич, о грустных вещах говорить, настрой-ка меня на рабочий лад.

— Хватит так хватит, — согласился Мухин, — тогда ты собирайся, а я пойду к себе. Встретимся у Челидзе. Пока!

Алексей вошел в землянку и не торопясь начал собираться. Проверил автомат, посмотрел, на месте ли нож, гранаты, фонарик, взял карту. Взглянул на старшину и кивком головы поблагодарил его за подготовленный маскировочный костюм. Быстро надел его на себя, сунул в карманы куртки по гранате, прицепил на пояс нож, запасной магазин к автомату и, увидев, что разведчики начали выходить из землянки, взглянул на часы: «Пора, прошло пятьдесят пять минут». Построил группу, громко перечислил все то, что должен был взять каждый с собой. При словах «консервы» Губчик неловко хмыкнул и, нырнув в землянку, через минуту вернулся в строй. Разведчики не преминули пошутить:

— Ему консервы не нужны, они ему противопоказаны, врач советовал свежим воздухом питаться.

Старший лейтенант заставил всех попрыгать. Все подогнано как следует, ничего не звякнуло, но заскрипело.

«Ну что же, тогда вперед!» — скомандовал он сам себе и вполголоса подал команду двигаться.

Вскоре они были в расположении роты Челидзе.

Здесь уже находились Васильев, Самойлов, Малахов и Мухин.

Купрейчик доложил командиру полка о готовности группы к выполнению задания, и тот своей огромной рукой пожал чуть выше локтя руку старшего лейтенанта:

— Давай, Алексей Васильевич! Как говориться, с богом! Ждем вас!

Прощание было коротким. Каждый как бы подчеркивал: не насовсем же расстаемся.

Впереди поползли два сапера, которых командир полка направил проводить разведчиков поближе к немецким позициям. Ползли медленно, замирая и вжимаясь в землю при каждом взлете ракеты. Когда до вражеских траншей осталось не более двадцати метров, Купрейчик слегка хлопнул по сапогам саперов. Те поняли сигнал, сняли наушники и скорее по привычке, чем по необходимости, тыча перед собой рамками миноискателей, поползли по своему же следу обратно. Купрейчик дал возможность отползти им подальше и первым двинулся вперед.

Проскочили через траншеи и сразу же залегли, через секунду поползли опять. Впереди была вторая линия обороны. Двести метров показались многими километрами.

Первыми к ней подползли Луговец и Купрейчик. Они подождали, пока подтянутся остальные, и Луговец двинулся к брустверу, а старший лейтенант, сжимая в руке гранату, замер, готовый в любую секунду подавить огонь врага. Но пока им определенно везло: и вторую линию обороны преодолели без происшествий. Разведчики приободрились. Еще бы, ведь две прошлые ночи им даже нейтральную полосу не удавалось пересечь. Немцы обнаруживали их и открывали бешеный огонь. Купрейчик представил себе, как в это время провожавшие их командиры, взглянув на часы, облегченно вздохнули.

Разведчики проползли еще метров пятьдесят и, поднявшись на ноги, один за другим бесшумно пошли вперед. Алексей торопился выполнить задание до утра, так как понимал, что укрыться им в перенасыщенном немецкими войсками районе негде. Но и торопиться во вред делу нельзя. Командир полка приказал взять языка в прифронтовой полосе, так как надо было выяснить, что находится у немцев именно там.

Они спустились в ложбину и, легко ступая по сочной, чуть влажной траве, медленно шли. Впереди затемнел лес. Но теперь он таил в себе большую опасность. Было ясно, что немцы не преминут воспользоваться лесом для того, чтобы укрыть от нашей авиации и разведки технику и живую силу. Но в то же время Купрейчик понимал, что языка легче всего добыть именно в лесу и что самое главное — язык наверняка будет из части вражеского резерва и его показания будут иметь огромное значение. Старший лейтенант собрал вокруг себя разведчиков и шепотом сказал:

— Пойдем в лес. Будьте внимательны и следите друг за другом. Если напоремся на засаду, отходить будем строго на восток.

Вскоре они оказались в лесу. И тут случилось то, чего больше всего опасался Алексей. Кто-то из разведчиков наткнулся на проволочное заграждение.

Громко загремели пустые банки из-под консервов, которые были нацеплены на проволоку, и сразу же к этому месту понеслись огненные трассы звонких автоматных очередей. Разведчики начали отходить. Кто-то из разведчиков, бежавший рядом с Купрейчиком, негромко охнул и упал. Алексей бросился к нему.

— Что с тобой?

Упавший молчал. Старший лейтенант дотронулся до плеча, нащупал голову, словно желая определить таким образом, кто это, но тут же на ладони почувствовал теплую вязкую массу. «Кровь!» — догадался он. Подбежал Луговец.

— Что случилось, командир?

— Кого-то из наших зацепило, помоги, отнесем подальше.

— Давай мне его на спину! — предложил Луговец и встал на колени.

Алексей помог Луговцу взвалить на спину вялое, безжизненное тело товарища, а сам пытался разглядеть в темноте, кто же это. Луговец побежал, сгибаясь под ношей.

Разведчики отходили, не открывая огня. Они понимали, что немцы стреляли только на шум, не зная, отчего загремели пустые консервные банки.

Купрейчик подобрал автомат и пилотку товарища и, поглядывая по сторонам — не отстал ли кто, — бежал за Луговцом.

Метров через сто пятьдесят Луговец остановился и опустил на землю раненого. Алексей склонился над ним и приказал:

— Прикрой курткой и посвети!

При свете фонаря Алексей увидел залитое кровью лицо Головина. Он был мертв. Пуля попала прямо в лоб. Купрейчик, на всякий случай, приложил ухо к груди. Сердце не билось. Поднялся на ноги и глухо сказал:

— Позови наших, Головина убили.

Через несколько минут почти все были в сборе. Не хватало только Лежнева — самого молодого в группе разведчиков.

— Кто видел Ярослава? — спросил Купрейчик.

Разведчики молчали. Командир отобрал пятерых человек и приказал вернуться и разыскать Лежнева. Но один из пятерых — Чижик — смущенно сказал:

— Командир, у меня, кажется, зацепило ногу.

Посветили и действительно сразу же увидели, что вся правая нога ниже колена была в крови. Пуля попала сзади в мышцу.

— Как же ты бежал? — сочувственно спросил Чижика Губчик. Тот ответил:

— Когда знаешь, что можно в лапы попасть, то и без ног драпать будешь.

Купрейчик приказал Зайцеву присоединиться к группе, и пятеро разведчиков растаяли в темноте.

Остальные сразу же стали перевязывать рану Чижика и готовить носилки для погибшего товарища.

Купрейчик понимал, что немцы вряд ли организуют преследование, так как, во-первых, ночью в лесу это делать бессмысленно, а во-вторых, они не были уверены, что проволоку затронули русские.

«Мы правильно сделали, — думал старший лейтенант, — что не открыли ответный огонь».

Немцы уже прекратили стрельбу, и в наступившей тишине минуты тянулись томительно долго. На всякий случай командир выдвинул своих разведчиков метров на двадцать в ту сторону, где они напоролись на проволоку. Пока он еще не принял решения, как быть дальше. Ждал, пока соберется вся группа.

Взглянул на часы — два десять. Через несколько часов начнется рассвет. «Что же случилось с Лежневым? Неужели погиб?» Эти мысли все сильнее тревожили его. Он сидел рядом с погибшим. Кто-то из разведчиков успел уже вытереть лицо Валентина, и при свете фонарика, который изредка включал Купрейчик, предварительно укрывшись плащ-палаткой, оно казалось спокойным, словно боец уснул.

«А ведь я с ним знаком с момента прихода в разведку», — подумал Купрейчик и невольно вспомнил всех ребят из его взвода, погибших за то время, как он стал командиром.

Вдруг его натренированный слух уловил в легком шуме деревьев новый звук, точнее тихий шорох. Старший лейтенант был уверен, что это возвращаются свои, но на всякий случай приготовился к бою. Но тут же послышался голос Зайцева:

— Командир, ты где?

— Здесь. Ну что, нашли Ярослава?

— Да, недалеко от проволоки, убит он!

Словно не веря, Купрейчик, уже в который раз в эту ночь, накрылся с головой плащ-палаткой и включил фонарик. На лице у Лежнева ни царапинки, только маленький комочек земли приклеился к щеке. Луч света скользнул чуть ниже: на груди четыре дырочки, а вокруг темные пятна. Автоматная очередь, пущенная немцами на шум, прошила грудь разведчика. Подавленный гибелью Ярослава, Купрейчик долго молчал. Молчали и остальные. Наконец Алексей глухо сказал:

— Будем отходить обратно.

Конечно, они могли захоронить товарищей в лесу и где-нибудь спрятаться, чтобы переждать день, взять языка и следующей ночью вернуться к своим. Это казалось логичным, хотя бы потому, что они уже находились в тылу врага и не надо будет лишний раз рисковать, переходя его позиции. Но Купрейчик решил иначе. Он еще ни разу не нарушил неписаный закон разведчиков — никогда не оставлять погибшего товарища в тылу у врага. Это во-первых. Во-вторых, ранение Чижика сковывало действия группы, и, в-третьих, утром немцы, конечно, осмотрят свои проволочные заграждения и могут обнаружить следы разведчиков и тогда наверняка организуют проческу местности. Нет, Купрейчик не имел права рисковать жизнями остальных ребят, поэтому и приказал отходить.

С тяжелым сердцем возвращались разведчики домой. Горечь потери друзей и неудачи притупляли чувство опасности.

Когда до второй линии обороны врага осталось не более двухсот метров, командир собрал вокруг себя разведчиков и шепотом сказал:

— Нам надо обязательно пересечь линию фронта без шума, ведь в следующую ночь придется идти снова, а этот путь наиболее безопасный.

Впереди группы пошел командир. Луговец шел последним. Остальные несли раненого Чижика и тела погибших Головина и Лежнева. Вторую линию обороны прошли без происшествий, а когда группа пересекла первую линию, из-за изгиба неожиданно вынырнул немец. Увидев разведчиков, он заорал диким голосом и вскинул автомат. Купрейчику по нему стрелять было несподручно, и он не раздумывая бросил лимонку. Она разорвалась на дне траншеи, у ног немца, взрыв, казалось, был не сильным. Но это только казалось. Вмиг вражеские траншеи ощетинились яркими всполохами автоматного и пулеметного огня.

Правда, стрельба велась неприцельная. Многие немцы просто стреляли в сторону наших позиций, не зная, что случилось. Но и вокруг убегавших разведчиков засвистели пули. Они красновато-горячим роем проносились мимо, глухо, с каким-то шипением, шлепались в землю. Купрейчик и Луговец двигались последними. Они, чтобы не выдать полностью путь движения, в обе стороны метнули по гранате: пусть немцы думают, что в их траншею ворвались русские.

Через несколько минут разведчики были у своих. Последними спрыгнули в траншею Купрейчик и Луговец.

Первыми их встретили Мухин и Васильев. Алексей с болью подумал: «А они же ждали нас с языком!» Ему хотелось плакать от обиды, что он потерял товарищей и не выполнил приказ. Но Васильев и Мухин все поняли, и командир полка, присев рядом с Купрейчиком на дно траншеи, тихо сказал:

— Все понятно, Леша. Война — есть война. Иди отдыхай, а мы позаботимся о погибших. Молодцы, что не оставили их там.

Не отвечая, Купрейчик поднялся и, еле передвигая ногами, словно они налились свинцом, побрел к своей землянке.

На нарах спали только старшина Гончар и еще один разведчик. Остальные нары были застланы байковыми одеялами. Было чисто и уютно. От этого еще сильнее сжалось сердце. Купрейчик медленно стянул с себя измазанный грязью маскировочный костюм и лег на постель. Вскоре пришли остальные разведчики. Проснувшийся Гончар вскочил с постели и громко, радостно сказал:

— А, голубчики, вернулись, небось, жрать, как волки, хотите. Но не стану кормить, пока не доложите своему кормильцу, доставили или нет языка.

Наконец он заметил молчаливые, хмурые лица разведчиков и растерянно пролепетал:

— Случилось что? А где командир?

Кто-то хриплым, незнакомым голосом проговорил:

— Головина и Лежнева убили. Ивана Чижика ранили...

В землянке стало тихо. Купрейчик, не поднимая головы от подушки и не меняя позы, тихо сказал:

— Ложитесь спать, завтра рано вставать.

Но, несмотря на сильную усталость, он так и не смог заснуть. Перед глазами стояли лица погибших товарищей. Рассудительный и сильный Валентин Головин. Рядом с ним командир всегда чувствовал себя спокойно, полагаясь на его опыт и смекалку. А Ярослав Лежнев появился в разведвзводе тогда, когда Алексей находился в госпитале. Вместе с ним он всего лишь пять или шесть раз ходил в тыл врага. Парень, несмотря на свою молодость — ему исполнилось двадцать, — был смелым бойцом.

И вот их нет в живых.

Хоронили Головина и Лежнева утром. Вырыли могилу на небольшом пригорке, чтобы посуше было, увидев, что у Головина на гимнастерке не застегнута одна пуговица, словно боясь, что он простудится, Степаныч застегнул ее. Купрейчик молча положил на грудь каждому новенькие погоны. Головина и Лежнева завернули в плащ-палатки и положили в могилу. Бойцы плакали, не стесняясь друг друга. Грянул залп из автоматов, и над могилой на свежем земляном холмике появилась маленькая фанерная пирамидка с красной звездой...

Купрейчик как во сне брел к землянке. Он не слышал, как его дважды окликнул командир полка. Наконец до Алексея дошло, что Васильев зовет его, и подошел. Подполковник тихо сказал:

— Отдохни, а вечером в восемнадцать ноль-ноль будь у меня.

Купрейчик козырнул, ответил «есть!» и тут же пошел к разведчикам.

Он, конечно, догадывался, о чем будет разговор вечером. Во что бы то ни стало нужен язык! И ради этого, если будет необходимо, надо идти на жертвы.

Купрейчик не стал входить в землянку и, опустившись на траву, задумался.

Горечь утраты товарищей и неудачи, постигшие его ночью, жгли сердце. Он думал, как же все-таки выполнить задание. Потом встал и направился к передовой. Побывал во всех ротах, осмотрел всю оборону батальона. Долго всматривался в нейтралку, беседовал с разведчиками-наблюдателями, фиксирующими с помощью биноклей и стереотруб каждое передвижение врага, его позиции, расположение орудий и танков. Постепенно в его голове вырисовывался план операции. И когда ровно в восемнадцать ноль-ноль вошел в блиндаж командира полка, Алексей уже знал, что предложить.

Васильев взглянул на осунувшееся, почерневшее лицо командира взвода, бросил тревожный взгляд на стоявшего у стола начальника разведки дивизии — молодого подтянутого подполковника. Тот тоже видел состояние старшего лейтенанта и молчал.

Заставлять Купрейчика после такой тяжелой и бессонной ночи снова идти в тыл врага не поворачивался язык. Но кто в дивизии мог лучше старшего лейтенанта справиться с заданием?

Васильев спросил.

— Так и не отдохнул?

— Не могу, — просто и откровенно признался Купрейчик и, не дожидаясь, когда с ним заговорят о том, что язык нужен, как воздух, сказал: — Еще раз продумал план действий и считаю, что сегодня ночью надо пересечь линию фронта, днем замаскироваться у деревни Шиловка, — он подошел к карте, разложенной на столе, и показал, где находится деревня, — вот здесь, севернее, имеется небольшое болотце, заросшее кустарником. Это единственное место, где можно укрыться на день и наблюдать. Вечером, или же, по крайней мере, когда стемнеет, взять языка и ночью вернуться сюда.

Мухин, которого минут десять назад строго отчитал командир полка за что, что он рвался ночью на поиск, и поэтому все время молчавший, неожиданно горячо поддержал Алексея:

— Правильная идея. Я тоже считаю, что наобум взять языка на неразведанной территории невозможно. Надо днем определиться, наметить цель, а когда наступит темнота, действовать.

— Ну, а как думаешь пройти через первую линию обороны? — спросил Васильев.

— Вы должны отдать приказ артиллеристам помочь нам. Немецкие позиции пушкарями хорошо простреляны, — Купрейчик снова провел по карте пальцем, — место это простреливается перекрестным огнем пулеметов отсюда. Артиллерийский налет необходимо совершить на протяжении вот этой линии обороны, надо постараться нанести точные удары по пулеметам, держащим под прицелом это место. Мы пройдем по нему, а когда кончится артиллерийский огонь, перескочим через их траншеи. Для того чтобы сбить немцев с толку, я прошу организовать на левом фланге батальона ложную атаку. Пусть немцы подумают, что это была разведка боем. Обратно мы будем идти следующей ночью. О готовности к переходу линии фронта известим двумя красными ракетами, которые выпустим вот здесь, в центре немецкой обороны. Наша артиллерия должна открыть огонь. За это время тот, кто выпускает ракеты, успеет присоединиться к нам, и мы тем же путем вернемся сюда.

В блиндаже наступила тишина. Все обдумывали предложение старшего лейтенанта. Первым заговорил начальник разведки дивизии. Он спросил:

— Вы уверены, что спрячетесь в болоте? Может, зря вы лезете туда?

— Другого плана у меня нет, — резко ответил Купрейчик. — Я уверен, что мы сможем выполнить приказ только так.

— Сколько человек возьмете с собой?

— Двенадцать.

В разговор вмешался командир полка. И потому, как он задавал вопросы, все поняли, что тот одобряет план Купрейчика. Вскоре подполковник сказал об этом прямо, и решение было принято.

Купрейчик вернулся в свою землянку и сразу же приказал старшине собрать разведчиков, которые пойдут на задание.

Прошло пятнадцать минут, и люди были собраны. Алексей разложил на самодельном столе карту и, прежде чем приступить к инструктажу, молча посмотрел на присутствующих. Из «стариков» были только Зайцев, Луговец и Губчик.

Старший лейтенант определил, кто войдет в состав групп захвата и прикрытия. Рассказал о местности, на которой придется действовать, обстановке, сложившейся на ней, а затем предложил всем вместе, пока не стемнело, пойти на передовую, чтобы каждый визуально мог изучить путь, по которому они пойдут ночью. Бойцы долго и напряженно всматривались в нейтральную полосу. По их сосредоточенным и строгим лицам можно было представить о тех чувствах, которые они испытывали, продумывая каждый свой шаг.

Когда начало темнеть, разведчики пришли в расположение взвода и сразу же принялись готовиться к ночному походу.

Ровно в полночь они были на передовой линии обороны.

Пока Купрейчик беседовал с командиром батальона, а затем с подошедшим начальником разведки дивизии подполковником Харченко, разведчики сидели на дне траншеи и курили в рукав. Группу окружили бойцы взвода, в зоне обороны которого она сейчас находилась, и с нескрываемым интересом рассматривали каждого разведчика, в почтительной форме изредка задавая вопросы:

— К немцам идете?

— Угу, идем, — кратко и с достоинством отвечали разведчики.

— А когда назад?

— Видно будет. Как получится.

Ровно в час ударила наша артиллерия. Над немецкими позициями взметнулись красные всполохи огня, а слева, вдалеке, в артиллерийскую канонаду вмешалась ружейно-пулеметная стрельба. Это началась демонстративная атака.

Купрейчик подошел к своим и коротко приказал:

— За мной!

Они пригибаясь бежали к немецким позициям. Разведчики не боялись, что немцы увидят их. Сейчас, когда на их головы обрушились снаряды нашей артиллерии, они прятались в блиндажи, щели, норы, вырытые в окопах, и, конечно, следить за подходами к своим позициям не могли. Для разведчиков сейчас было главным побыстрее подбежать к вражеским позициям и в то же время не попасть под огонь своей артиллерии.

Купрейчик бежал первым, и когда до передней линии траншей оставалось не более двадцати метров, упал на землю. Надо было выждать, когда прекратится артналет.

Разведчики залегли рядом. Алексей взглянул на часы: «Через минуту обстрел должен прекратиться». И точно, ровно через минуту на этом участке наступила тишина. А на левом фланге продолжалась стрельба и крики «ура!». Не раздумывая Купрейчик тихо приказал:

— Вперед!

Они поднялись на ноги и, сжимая в руках лимонки, бросились к траншеям.

Купрейчик еще на инструктаже приказал, что, если они наткнутся на немцев в момент перехода через их окопы, действовать гранатами. Он рассчитывал на то, что оглушенные во время артналета немцы не сразу отличат взрывы гранат от снарядов.

Но гранаты не потребовались: и первую, и вторую линии обороны проскочили без задержки и сразу же растаяли в темноте. Вскоре перешли на шаг и, ориентируясь по компасу, двинулись в сторону деревни Шиловка. Купрейчик взглянул на часы: прошло всего двадцать минут с тех пор, как они покинули свои позиции.

Шли долго. Алексей все чаще с беспокойством поглядывал на часы: не проскочить бы мимо деревни. Но вот идущие впереди Губчик и Чеботов доложили: впереди деревня. Купрейчик приказал взять чуть левее, и вскоре под ногами зачавкало. Они оказались в болоте. Нашли погуще кустарник и остановились на отдых.

Купрейчик решил выждать до рассвета, а затем надежно укрыться.

Летние ночи коротки. На востоке заалела тоненькая полоска света. Она все ярче разгоралась и ширилась, и вскоре на землю пришло утро. Разведчики, разобравшись в обстановке, перебрались в другое место. Здесь было сыро, но безопаснее: густой кустарник и еще более заболоченные подходы. Купрейчик понимал, что ему надо заставить людей беречь силы, отдыхать. Поэтому поручил Луговцу и Покатову вести наблюдение, а остальным приказал спать. Разведчики положили под себя ветви, а затем плащ-палатки и легли.

Купрейчик лежал рядом с наблюдателями и разглядывал деревню. Он сразу же заметил, что охраняется она надежно.

Немцы, конечно, понимали, что наша разведка в поисках языка может появиться и здесь, хорошо продумали охрану. Парные часовые ходили по сторонам незримого квадрата, внутри которого — деревня. Идет патруль в одну сторону и находится в поле зрения другого патруля, идет в другую — видит его третий патруль. Незаметно не подберешься к такой охране, да и местность, окружающая деревню, пустынная и ровная: ни кустика, ни ямки, где можно спрятаться.

«Просидим в болоте, как кулики, и даже носа не высунем», — невесело подумал Купрейчик. Он уже окончательно решил, что языка в деревне не возьмешь. Оставался второй вариант — дорога. Она змейкой вилась по полю, ныряла с противоположной стороны в деревню и выходила недалеко от засевших в кустарнике разведчиков. Дорога дугой огибала болотце и уходила в сторону передовой. Ночью по ней было довольно оживленное движение, а теперь она словно вымерла. Немцы строго соблюдали маскировку. Их можно было понять. Не прошло еще и двух часов, как наступило утро, а разведчики видели в небе не менее десятка наших самолетов.

Солнце припекало все сильнее, и вскоре от испарения, потянувшегося от болота, стало душно. Разведчики проснулись и настороженно через ветви кустарника наблюдали за деревней. Опасность могла прийти в первую очередь оттуда.

Наступил полдень, разведчики продолжали наблюдение. Постепенно разморило и старшего лейтенанта. Он начал клевать носом, а потом незаметно для себя уснул.

Проснулся от резкого толчка в бок:

— Командир, посмотри.

Купрейчик узнал голос Луговца. Взглянул в сторону, куда тот показывал, и увидел, что вдоль дороги идут два немца. Они несли катушки, которые раскручивались, оставляя на земле змеевидные провода: связисты! Кто-кто, а разведчики знали, что связисты осведомленный народ. Они знают и месторасположение воинских частей, их приблизительную численность, фамилии командиров.

У Купрейчика сон как рукой сняло. Он внимательно следил за связистами, а в голове его засела только одна мысль: как их захватить. Связисты медленно двигались вдоль дороги, уходя все дальше и дальше.

Двигаться за ними было нельзя, сразу же засекут часовые, охранявшие деревню. Оставалось одно — запомнить, в каком направлении они идут, и надеяться, что до наступления темноты они не успеют вернуться. «Если будет именно так, — думал старший лейтенант, — то их можно будет подкараулить в темноте».

Он шепотом сказал об этом Луговцу. Тот взглянул на часы:

— До вечера не менее трех часов. Твои слова, командир, да богу в уши!

— Лишь бы не фрицам, — улыбнулся Купрейчик.

А связисты уходили все дальше и дальше и наконец скрылись из вида.

Перед самыми сумерками по дороге в сторону передовой, поднимая клубы пыли, пронеслись два грузовика. Сидевшие в кузовах немцы настороженно поглядывали на небо — не появятся ли русские самолеты.

Купрейчик перевел бинокль влево, туда, где чернел лес. Конечно, немцы прячут свои войска там, но и те, что находятся в деревне, представляют большой интерес. Они специально не выгнали жителей, зная, что наша авиация не станет бомбить деревню, где находится мирное население. Разведчики уже успели разобраться, что немцы поселились в домах, а жителей загнали в сараи и не разрешают им выходить из деревни. «Как заложников людей держат», — со злостью подумал Купрейчик и снова, уже в которой раз, взглянул на часы — скоро ли сядет солнце. Затем — беспокойный взгляд в сторону, куда ушли связисты, — не возвращаются ли.

Наконец солнце спряталось за горизонт. Когда стемнело, со стороны леса послышался нарастающий рокот моторов.

«К передовой машины идут», — догадался Купрейчик, поднявшись на ноги, приказал:

— За мной!

Разведчики быстро пересекли дорогу. Каждый понимал, что пройдет некоторое время и дорога оживет. По ней потянутся войска, машины с боеприпасами, кухни с пищей для тех, кто находится на передовой, а это значит, что проскочить через дорогу будет во много раз труднее.

Купрейчик приказал, чтобы все искали провод. Двигались на четвереньках, ощупывая руками каждый сантиметр. В темноте немудрено пройти мимо тоненькой жилки провода.

Наконец, когда шум моторов усилился — это первые машины, подсвечивая себе узкими полосками света, прошли деревню и стали приближаться — послышалось восклицание Губчика:

— Есть, нашел!

Купрейчик нащупал провод и приказал Губчику и Саковичу держать его в руках.

А мимо одна за другой уже шли тяжело груженные машины. Разведчики, пригибаясь, двинулись вдоль провода. Они стремились отойти подальше от деревни.

Еще днем Купрейчик заметил, что провод связисты проложили как раз вдоль дороги, значит, если они появятся, то брать их придется на виду тех, кто движется по дороге.

«Надо сейчас перерезать провод, — думал Алексей, — немцы, обнаружив отсутствие связи, могут не подумать, что это — дело наших рук. Слишком мало времени прошло после наступления темноты. Да и связисты в поисках повреждения на линии будут чувствоваться себя в безопасности».

Старший лейтенант приказал Покатову:

— Сергей, отрежь-ка метров пяток.

Покатов с удовольствием исполнил приказание.

Купрейчик, понимая, что немцев будет не менее двух, отобрал в группу захвата восемь человек. Остальные должны были прикрывать отход своих товарищей.

Разведчики расположились вдоль провода и стали ждать.

Прошел час, второй, но никого не было. Купрейчик нервничал и на всякий случай обдумывал новый план, каким образом выполнить приказ и добыть языка.

Вдруг он почувствовал, как лежавший под ладонью провод пополз.

Идут! Он представил, как в этот момент его товарищи, находившиеся чуть ближе к немцам, отползают в сторону немного, чтобы дать немцам беспрепятственно приблизиться к группе захвата. Послышались негромкие голоса. Двое связистов, переговариваясь между собой, шли вдоль провода. Чтобы не потерять его и не пройти мимо повреждения, один из них держался за провод.

Купрейчик пропустил мимо себя первого немца, его должны будут снять Луговец и Сакович, и толкнул в бок Губчика. Это был сигнал к действию.

Связист, которого свалили на землю Купрейчик и Губчик, оказался очень сильным. Он чуть не сбросил с себя разведчиков и попытался закричать.

Алексей сунул ему в рот заранее приготовленный кляп и чуть сам не закричал от боли. Это фашист успел укусить его за палец.

Губчик изловчился и изо всех сил саданул немцу кулаком по голове, тот притих.

У Луговца и Саковича все прошло гладко. Через несколько минут немцы были связаны. У них отобрали винтовки, и Луговец по-немецки предупредил:

— Вы взяты в плен. Если попытаетесь кричать или бежать — будете уничтожены! — И для убедительности покрутил перед лицом каждого кулаком.

Чеботов намотал на руку свободный конец веревки, которой был связан один из связистов, и подтолкнул его:

— Ну, давай трогай!

Немец послушно пошел вперед, вслед двинулся второй, его на веревке вел Степаныч.

Все обошлось, но по опыту Алексей знал, что редко так гладко проходят операции, и был готов к любым неожиданностям.

Шли довольно быстро, даже кое-где бежали. Купрейчик, поторапливая, говорил:

— Давайте, братцы, давайте! Пока немцы не спохватились.

Разведчики торопились, они и сами понимали, что надо спешить.

Впереди неожиданно в небо взвилась осветительная ракета — ее выстрелили немцы, находившиеся на передней линии. Разведчики проверили, как связаны языки, надежно ли загнаны кляпы, и уже осторожно, шаг за шагом, пригибаясь к земле, двинулись вперед.

Купрейчик подозвал Покатова и протянул ракетницу:

— Пойдешь чуть правее, там у самой траншеи их второй линии небольшой лесок, помнишь?

— Помню.

— Из этого лесочка выстрелишь двумя красными ракетами, а затем присоединишься к нам.

Покатов исчез в темноте, а остальные осторожно двинулись дальше. Минут через десять по команде Купрейчика они залегли. Сейчас мысли каждого из них были о Покатове. Как он там? Справится ли?

По вот в небо одна за другой взвились две красные ракеты. И сразу же где-то на востоке вспыхнула зарница и ударил гром, а через мгновение вздрогнула от разрывов снарядов земля. Удар был нанесен не по первой линии вражеской обороны, а по второй. Это было сделано для того, чтобы разведчики могли под его прикрытием приблизиться ко второй линии траншеи и, когда огонь будет перенесен на первую линию, двинуться вслед за огневым валом.

Все напряженно вглядывались в сторону леса. Купрейчик уже несколько раз комбинированным трофейным фонариком подавал красный сигнал. Наконец появился Покатов.

Он упал рядом с командиром и, часто дыша, сказал:

— Хорошо, что сигналы подавали, а то мог бы до утра бегать, искать вас по полю, — и тут же восхищенно добавил: — Вот дают наши. Даже не верится, что в нашу честь такой «концерт» устроили.

Старший лейтенант взглянул на часы: до переноса огня на первую позицию осталось около минуты. Он приказал:

— За мной, ребята!

До окопов оставалось не более двадцати метров, когда стало тихо, а затем разрывы послышались чуть дальше, в районе первой линии вражеских траншей. Ровно через две минуты огонь прекратился, чтобы дать разведчикам возможность перескочить и первую линию обороны.

Разведчики окунулись в еще не улегшуюся пыль, перемешанную с едким дымом и гарью. Сразу же стало намного темнее, и они старались держаться друг друга поближе. Вот и траншея. В одном месте попавший прямо в бруствер снаряд засыпал траншею, и разведчики воспользовались этим. Пока все шло хорошо: ни окрика, ни выстрела. Артиллеристы, очевидно, решили, что разведчики уже проскочили вражеские окопы и открыли снова огонь. Прикрывая лицо от летевших навстречу комьев земли, молча побежали дальше. Каждый почти не обращал внимания на осколки, считая, что от своих снарядов ему ничего не будет. Но вот Купрейчик скорее почувствовал, чем увидел, что кто-то упал. Оглянулся: точно, к лежавшему уже подбежали двое товарищей. Алексей тоже бросился к нему. Лежал Чеботов. Как оказалось позже, осколок снаряда ударил его в бедро. Луговец и Покатов подняли Чеботова и понесли.

В этот момент прекратился артналет. Разведчики с гранатами в руках подбежали к окопам. Вдруг немец, которого вел Зайцев, резко рванулся в сторону и закричал. Оказалось, что во время бега он смог вытолкнуть изо рта кляп. Купрейчик был ближе всех к нему, и он так саданул фрица в челюсть, что тот сразу же затих и опустился на испаханную снарядами землю. Двое разведчиков подхватили его и побежали дальше. Первую линию обороны проскочили хорошо. Впереди лежала нейтральная полоса, за ней — свои.

«Неужели проскочили?» — недоверчиво спрашивал себя Алексей. Они бежали по нейтральной полосе, а сами ждали, что вот-вот сзади в спину ударят пулеметы, но так ни одного выстрела и не услышали.

Разведчики тяжело спрыгнули в свои окопы. Там были Васильев и Мухин. Купрейчик подошел к командиру полка, поднес к виску руку и, не замечая, что на голове нет пилотки, доложил:

— Товарищ подполковник, задание выполнено, доставлено два языка...

25

БОЕЦ ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Наступило лето 1943 года. Гитлеровцы усиленно готовились к новой операции в районе Белгорода и Курска. Однако обстановка в тылу оккупантов была неблагоприятной. Партизаны не давали покоя ни днем ни ночью. Участились диверсии на железнодорожных узлах. Народные мстители взрывали мосты. Под откос летели эшелоны с горючим, военной техникой и живой силой рейха.

Для уничтожения партизан гитлеровское командование направило регулярные войска, в том числе танковые, артиллерийские и авиационные соединения.

Партизаны в это время вели изнурительные блокадные бои.

Отряд, в котором находился Славин, тоже оказался в трудных условиях. К этому времени Владимир уже освоился в отряде. Скромный и тихий, он совершенно преображался в боевой обстановке: был подвижен, смел, сообразителен. Володя был подрывником, но в последнее время его стали часто посылать и в разведку. Парню это нравилось.

Однажды, в перерыве между боями, к Владимиру подошел секретарь комсомольской организации Костя Царик:

— Славин! Пора тебе в комсомол вступать!

— Мне? — от неожиданности Владимир смутился.

— Тебе. Воюешь ты храбро, другим хороший пример подаешь. Сам же говорил, что в школе не успел вступить в комсомол, война помешала. Ну, а сейчас мы считаем, что ты вполне заслужил это. Так что бери рекомендации и ниши заявление.

— Спасибо, — только и мог проговорить Владимир, а сам подумал о родителях. Как бы они радовались!

Спустя несколько дней группа Крайнюка направилась выполнять новое задание. Партизаны должны были взорвать в нескольких местах железнодорожную магистраль, а затем идти на новую стоянку отряда, куда он получил приказ передислоцироваться.

Для Володи участие в новой операции было не простое боевое задание, а как бы экзамен на выдержку, выносливость, на право называться комсомольцем.

Шли почти весь день. Наконец подошли к железной дороге.

Крайнюк приказал всем отдыхать, а сам, взяв с собой Славина, направился в разведку. К дороге они добрались со стороны заросшего кустарником болота. Мимо них на большой скорости прокатился бронепоезд, затем тяжело груженный товарняк, через двадцать минут бронепоезд прошел обратно. Крайнюк внимательно изучал подходы к дороге. Развернул карту, что-то отметил на ней.

— Давай посмотрим, как охраняется дорога южнее, — предложил он Владимиру.

Они снова углубились в лес, подошли к дороге километра через два левее. Железнодорожная колея пролегла в этом месте по высокой насыпи, и Крайнюк был доволен:

— Смотри! Если в этом месте рванем, то будет куда вагонам скатываться. Давай пройдем дальше, за поворот. Там должен быть небольшой мост.

Они отошли в глубь леса и, сделав крюк, снова оказались возле насыпи. Действительно, как и предполагал Антон, в этом месте дорога проходила по небольшому мосту, который был перекинут через русло маленькой речушки. Река давно высохла, и теперь под мостом местные крестьяне свободно проезжали на телегах. Крайнюк понимал, что немцы не могли оставить этот участок без охраны, и поэтому решил выяснить, нет ли здесь где-либо поблизости засады. Мимо них на малом ходу опять прошел бронепоезд. Стволы орудий и пулеметов угрюмо смотрели в сторону леса. Бронированная махина толкала перед собой три открытые платформы. Первые две были загружены песком, на третьей размещались шестиствольные минометы, обложенные с двух сторон мешками с песком.

— Да-а, делишки, — озадаченно проговорил Крайнюк, поглядывая на дорогу.

Через десять минут пронесся товарняк. Вскоре бронепоезд пошел обратно. И вдруг они увидели, как к мосту подкатила мотодрезина. Из нее вышло шестеро солдат — пять автоматчиков, один пулеметчик. Все скрылись в кустарнике метрах в пятидесяти от затаившихся партизан. Дрезина простояла с минуту, затем двинулась обратно.

Крайнюк дал знак Славину отползать назад и сам ужом проскользнул за куст. Владимир пополз за ним.

Крайнюк сказал:

— Давай отойдем за поворот, пересечем дорогу и с той стороны посмотрим, где разместилась засада.

На другой стороне дороги разведчики быстро обнаружили немцев. Те как раз устанавливали пулемет, ломали ветки для подстилки.

— Ишь ты! Комфорт любят, гады, — проворчал Антон, — земля сухая, а они все равно веточки под брюхо.

Вскоре у Крайнюка созрел план. Он подал знак Славину уходить. Уже стемнело, когда они возвратились к своим.

В группе было тридцать человек, и Крайнюк решил немедленно провести инструктаж. Собрались на небольшой поляне. В темноте люди не видели друг друга, хотя и сидели рядом. Командир разбил отряд на три группы. Первые четыре человека должны были выйти к тому месту, где дорога проходила по ровному низкому участку.

— О вашей задаче я скажу чуть позже, — пояснил Крайнюк, обращаясь к первой группе. — Вторая группа, в составе девяти человек, отправится к высокой насыпи. Старшим назначаю Славина. Володя, ты хорошо запомнил то место?

— Конечно! Перед поворотом, за которым мостик и засада.

— Правильно. Все остальные идут со мной. План наших действий таков. Поскольку железнодорожное полотно охраняется бронепоездом, а мост — шестеркой немцев, вооруженных ручным пулеметом и автоматами, действовать начнем рано утром. Как только бронепоезд пройдет мост и скроется с глаз, часть моей группы, в ней будет десять человек, с тыла атакует засаду. Желательно обойтись без стрельбы или же, в крайнем случае, стрелять только с близкого расстояния, чтобы дело закончить через пару минут. После этого другая часть группы начнет минировать мост. Вы же, — Крайнюк обратился к Славину, — после того как пройдет бронепоезд, сразу же заминируете участок дороги на самом высоком месте и рванете ее, когда пойдет товарный состав. Состав, разумеется, сыграет под откос, а нам останется лишь поднять на воздух мост. Таким образом мы не дадим бронепоезду вернуться обратно. После этих взрывов наступает черед первой группы, которая перед этим пропустит товарняк и минирует в нескольких местах рельсы. Услышав наши взрывы, вы подрываете свои заряды.

Антон говорил не совсем четко, но партизаны поняли его замысел. Старшие группы договорились о взаимодействии, и Крайнюк назвал место встречи в лесу после выполнения задания.

— А теперь всем спать. Подъем в два часа ночи. До рассвета надо выйти на исходные позиции.

Наконец наступил час действия. Партизаны, как и было условлено, тремя группами двинулись к железной дороге. Лишь только забрезжил рассвет, как все заняли свои места. Первой должна была приступить к делу группа Крайнюка. Антон подвел десяток своих бойцов почти вплотную к засевшим в засаде солдатам. Через кусты он видел, что бодрствовал только один пулеметчик и один из автоматчиков, остальные, накрывшись плащ-палатками, спали тесной группой.

Крайнюк распорядился:

— Четверо должны бесшумно снять пулеметчика и автоматчика, остальные ликвидируют спящих гитлеровцев. Но пока нужно выждать, когда пройдет бронепоезд.

«А что, если бронепоезд сегодня не пойдет или, по крайней мере, задержится? Значит, проснутся остальные фрицы. Попробуй тогда обойтись без шума!» Он решил подождать еще полчаса, поскольку время терпело.

Начался томительный отсчет минут. Пулеметчик повернулся на бок, достал из кармана папиросу, накрылся плащ-накидкой, закурил. А рассвет брал свое. Но вот вдали послышался знакомый шум, он постепенно нарастал, и сомнений не было — идет поезд. Только какой? «А вдруг немцы пустили воинский эшелон, и мы провороним его? — с тревогой подумал Крайнюк. — Надо было Славина предупредить, чтобы подрывал».

В этот момент немец-автоматчик что-то сказал своему товарищу и пошел к железнодорожному полотну. Из-за поворота не торопясь выполз бронепоезд. Автоматчик помахал рукой немцу, высунувшемуся из окошка бронированного паровоза. Тот тоже ответил ему взмахом руки, и автоматчик зашагал на прежнее свое место. Бронепоезд пересек мост и, чуть увеличив скорость, скрылся.

Крайнюк представил, как эта махина сейчас остановится на запасном пути, пропустит идущий следом поезд, а затем тронется обратно, угрожая лесу своими пушками и пулеметами. Когда автоматчик вернулся на место и, растянувшись на земле, начал смотреть в сторону дороги, Антон подал условный сигнал. Бойцы бросились вперед. Все было кончено мгновенно, только пулеметчик успел вскрикнуть.

Антон скатился с косогора, бросился к мосту. Тут же подбежали остальные бойцы из его группы.

Заминировали в двух местах мост и ждали подхода тех, кто собирал трофеи и документы уничтоженных гитлеровцев. Вот и они. Быстро протянули провод к кустарнику, залегли. Только успел командир распределить между партизанами груз, а его оказалось немало, как с той стороны, откуда пришел бронепоезд, показался тяжелый состав. Он мчался на большой скорости. «Ну, Володя, не подкачай!» — мысленно воскликнул Крайнюк.

А Славин в этот момент лежал рядом с партизаном, который должен был крутануть ручку магнето, напряженно прислушивался к шуму приближающегося поезда. Состав тянули два паровоза.

«Наверняка технику везут», — подумал Славин. И в самом деле на платформах стояли танки, накрытые брезентом. Кроме того, к составу было прицеплено около десятка цистерн с горючим.

Владимир хорошо знал, что магнето держит в руках опытный подрывник. Тем не менее, на какое-то мгновение ему показалось, что паровозы успели проскочить роковую точку и никакого взрыва не произойдет. И вдруг под передними колесами головного локомотива взметнулось пламя, невероятной силы грохот потряс местность. Паровозы, а за ними платформы вместе с грузом на огромной скорости, переворачиваясь, понеслись под откос. Дальше Славин не глядел. Он вскочил на ноги, махнул бойцам рукой, и все ринулись в глубь леса. Сзади слышались оглушительные взрывы, языки пламени жадно пожирали драгоценный груз, который так и не попал на фронт. Славин даже не слышал, как слева, где находился Антон со своей группой, и справа, в расположении первой группы, грохотали новые взрывы. Владимир, сначала углубившись в лес, принял чуть левее, чтобы быстрее встретиться с остальными подрывниками. И это было его ошибкой, так как к взорванному мосту подошел бронепоезд и сразу же открыл бешеный огонь по лесу. На партизан обрушился шквал артиллерийского и пулеметного огня, но самую большую неприятность причинил шестиствольный миномет. С ним Славин познакомился впервые. Мины редко достигали земли. Они, ударяясь о верхушки деревьев и крупные ветви, взрывались вверху. Это был первый случай, когда фашисты применили в таких условиях шестиствольный миномет. Кругом рвались мины и снаряды, визжали крупнокалиберные пули — был настоящий ад, в котором очень трудно было сохранять хладнокровие и выдержку. Владимир нырнул в первую же попавшуюся воронку и всем телом прижался к земле, еще дымящейся от взрыва.

Да, в этот момент Славин по-настоящему познал, что такое страх. Сколько усилий пришлось потратить, чтобы удержаться в воронке и переждать, пока успокоится огненный шквал!

А немцы, очевидно, решили, что в этом квадрате никого живого не осталось, и перекинули огонь в глубь леса. Партизаны, оглохшие и присыпанные землей, начали выползать из своих укрытий и, кое-как отряхнувшись, побежали дальше. Славин потерял счет времени. Он уже не мог ориентироваться и просто старался не отставать от опытных товарищей.

Наконец им удалось уйти из зоны огня, и они смогли немного перевести дух. Группа Славина не досчиталась четырех бойцов, троих не хватало и в группе Крайнюка. После краткого совещания решили как можно быстрее идти к намеченному месту встречи всей группы.

Шли по лесу долго и только к вечеру соединились со своими.

Крайнюк был рад, увидев целого и невредимого Славина. Как пустили поезд под откос, ему уже рассказали, и он пожал Володе руку.

— Ну что, подрывник? Поздравляю с первым эшелоном! Как перенес «концерт», который устроил бронепоезд?

— Слушал, окаменев. Не мог зада от воронки оторвать, — честно признался Владимир и спросил: — А как ты?

— У меня живот был намазан смолой. Прилип к земле под толстой сосной, еле поднялся, — ответил под хохот товарищей Крайнюк.

Наступил момент, когда люди наконец поняли, что все уже позади, исчезло большое нервное напряжение. Отошли, потеплели души. Все радовались, что снова голубеет небо, сияет солнышко, а вокруг — тишина. Жизнь продолжалась! Но это настроение сменилось грустью и горечью утрат.

Партизаны пошли искать своих товарищей. Вскоре нашли троих. Они были ранены, причем один от контузии оглох. Оказали им помощь и продолжали поиск. Лазили по путям долго.

Наконец разыскал остальных четверых. Все они были мертвыми.

Посоветовавшись, решили убитых не хоронить, а нести в отряд.

Только вечером, когда уже стемнело, Крайнюк решил сделать привал, а рано утром двинуться на соединение с отрядом.

Привал в летнее время — не проблема: пара еловых веток, сверху плащ-накидка или пиджак. Крайнюк и Славин устроились рядом. Владимир откровенно рассказал другу о волнениях, которые он пережил, об охватившем его страхе во время артиллерийского обстрела. Крайнюк слушал, вспоминая свои первые шаги в партизанском отряде. Он поудобнее устроился на ветвях, доверительно заметил:

— Знаешь, Володя, мне тоже это знакомо. По-моему, каждый человек должен пройти через такое испытание. Теперь ты понимаешь, что такое страх. Если он не остановит, когда снова пойдешь в бой, значит можешь считать себя воином. — И вдруг спросил:

— Что слышно о родителях?

Славин, немного помолчав, хмуро ответил:

— Ничего. Командир отряда пробовал выяснить — безрезультатно.

Они замолчали. Володя мысленно был в оккупированном Минске: «Что там? Где отец и мать? Живы ли? Доведется ли когда-нибудь встретиться? Эх, если бы папа и мама были сейчас здесь, в отряде!»

Незаметно для себя Владимир уснул, а когда проснулся, уже светало.

Крайнюк начал будить людей, и вскоре их группа, неся убитых и раненых, двинулась к месту стоянки отряда...

Встреча была тяжелой. Хоронили погибших в этот же день.

Крайнюк подробно доложил командиру о проведенной операции. Выслушав его, Глазков молча прошелся по землянке и, остановившись напротив Антона, сказал:

— Действовали вы правильно и грамотно. Жаль очень погибших товарищей. Но что поделаешь, Антон, потери неизбежны. Спасибо за службу, иди отдыхай. Впереди еще много у нас с тобой дел.

Крайнюк вышел из землянки и сразу же увидел Славина. Он сидел на сваленном дереве и рассматривал трофейный автомат.

— Володя, ты почему не спишь?

— Я тебя ждал, — ответил Славин и, поднявшись со своего места, вскинул автомат за плечо, — пошли.

Прошло два дня. Друзья сидели на небольшой полянке, окруженной кустарником. Славин проследил глазами за полетом птицы, которая вспорхнула с дерева, стоявшего недалеко, и повернулся к Крайнюку:

— Ты знаешь, мне кажется, что с начала войны прошло не два года, а по крайней мере десяток. Как вспомню, что с немцами хотел воевать рогаткой, то, честное слово, стыдно становится. — И он, ничего не скрывая, рассказал и о бутылках с карбитом, и о рогатке. Ему казалось, что Антон вот-вот рассмеется, но тот некоторое время молча смотрел на березку, которая росла среди густых елей, стараясь дотянуться до солнечного света, а затем серьезно, даже с какой-то горечью тихо сказал:

— Многое мы тогда не понимали...

Сзади послышался шорох. Антон и Владимир оглянулись и увидели Панченкова Сергея. Тот прямиком через малинник пробирался к ним:

— Вот вы где спрятались. А я вас уже полчаса ищу. Антон, жми к командиру, он тебя ждет.

Крайнюк встал и направился через этот же малинник, где только что пробирался Сергей, к командирской землянке.

Глазков был один. Он сразу же перешел к делу:

— Антон, возьмешь Славина или Панченкова и пойдешь на встречу с Мочаловой. Она должна передать от наших медикаменты и донесение. Попробуй убедить ее, чтобы уходила в отряд. Поговори с ней серьезно. Скажи, что отряд скоро уйдет в другое место и связь с ней на время будет прервана.

— Есть, — четко, по-военному ответил Крайнюк и спросил: — Когда отправляться на встречу с учительницей?

Глазков чуть заметно улыбнулся: ох уж эти деревенские привычки. Давно повелось в деревне учителей, председателя колхоза да и бригадиров не по имени называть, а по должности.

— Пойдете ночью. Встреча назначена на три часа, как обычно, у заброшенной узкоколейки. Дорогу ты знаешь хорошо, не заблудишься, — и неожиданно спросил: — По матери не соскучился?

— Соскучился, — простодушно ответил парень. Ему подумалось, что сейчас командир скажет: «Навести ее», но командир мягко проговорил:

— Конечно, соскучился, но ходить туда не надо. Нельзя допустить, чтобы полицаи пронюхали, что ты бываешь у матери. Сам знаешь — не миновать тогда беды.

Выйдя из землянки, Крайнюк нашел Славина и предложил пойти с ним.

Они решили пораньше лечь спать, а в полночь пойти на встречу со связной...

26

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Мочалова возвращалась после встречи с партизанскими посыльными Антоном Крайнюком и его другом Володей со смешанным чувством выполненного задания и тревоги.

Парни передали Татьяне Андреевне предложение Глазкова уходить к партизанам, тем более что отряд собирался перебазироваться в другое место. Но Мочалова никак не могла решиться на это. И у нее были на это свои причины. Она была рада, что наконец-то и для нее нашлось дело, и, выполняя обязанности связной, она чувствовала себя нужной людям.

Татьяна слышала о зверствах фашистов, но в душе теплилась надежда, что беда пройдет мимо ее семьи. После того как партизаны судили и казнили полицая Гришку Миревича, к ней больше никто не приставал и не угрожал.

Чем дальше уходила она от места встречи, тем спокойнее становилось на душе. Близился рассвет, и когда она вышла из лесу, на востоке заалела полоска света.

Мочалова остановилась посреди широкого поля. Пели птицы, было тепло. Глубоко вдыхая настоенный на травах и цветах воздух, она смотрела вперед, на раскинувшуюся перед ней небольшую деревеньку. Если обойти большой колхозный сарай, где раньше, до войны, хранилось сено, сразу будет виден дом Крайнюков. Остальные дома стоят подальше, вдоль неширокой улицы. Изредка тишину нарушало петушиное «кукареку». Татьяна узнала крик петуха Марфы Степановны и улыбнулась, вспомнив, как она прятала его от немцев, когда те стояли в деревне. «Надо идти, — подумала Мочалова, — пока люди спят». И она, раздвигая высокую росную траву, пошла к деревне. Проходя мимо огромного сарая, посмотрела на двери и увидела большой ржавый замок. «Интересно, сохранился ли от него ключ?»

Подошла к своему дому, оглянулась и быстро вошла в калитку. Не подходя к дверям, тихонько постучала в ближнее оконце. В нем сразу же появилось лицо Марфы Степановны. «Не спит, переживает», — подумала Татьяна, направляясь к дверям. Так уж повелось у них: когда Мочалова шла к партизанам, Марфа Степановна ночевала у нее дома.

Тихо звякнула щеколда, и дверь открылась. Марфа Степановна спросила:

— Антона видела?

— Видела, видела. Жив, здоров, кланяться велел.

Они вошли в дом, Татьяна коротко рассказала о встрече и сразу же легла спать. Она не слышала, как проснулись дети. Марфа Степановна покормила и выпроводила их во двор.

А Татьяне приснился муж. Он стоял недалеко от колхозного сарая, мимо которого она недавно проходила, и улыбался. Она захотела подбежать к нему, но Петр вдруг каким-то совершенно незнакомым голосом громко спросил:

— Кто есть дома?

«Неужели он меня не узнает?» — удивилась Таня и решила позвать мужа, но тут проснулась от сильного толчка в плечо. Кто-то грубо сказал:

— Ну чего разлеглась? На дворе уже день давно стоит, а она в кровати валяется! Подымайся!

Мочалова вздрогнула и открыла глаза. Над ней стоял полицай Юшевич. Он был другом Миревича, но после исчезновения Гришки несколько приутих и вел себя более осторожно. Таня села и сразу же увидела, что, кроме полицая, в доме находятся двое немцев с автоматами. В углу, прижавшись к Марфе Степановне, — Юля и Ваня. Они молча следили испуганными глазами за тем, что происходит в доме.

Один немец резко сказал: «Шнель, шнель!» Полицаи опять грубо толкнул Таню в плечо:

— Ну, чего ждешь? Хочешь, чтобы я тебя за космы вытащил? Одевайся и выходи со своим выводком на улицу. Немцы с вами говорить хотят.

Татьяна дрожащими руками потянулась к спинке кровати, взяла платье и, натягивая его на себя, подумала: «Что случилось? Неужели выследили меня? Господи, если это так, то тогда конец! Как же детей спасти?»

На всякий случай спросила у полицая:

— Скажи хоть, что случилось?

— Увидишь, шкура красная! Выходи, а то прикладом помогу!

Дети подскочили к Татьяне Андреевне.

— Мама, мамочка, мне страшно, он убьет нас! — со страхом сказала Юля и прижалась к материнской руке.

Мочалова обняла детей и стала успокаивать их:

— Ну что вы, детки, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Они пошли к дверям, а полицай толкнул в бок Марфу Степановну.

— А ты, старая рухлядь, чего сидишь? Марш из хаты!

Они вышли во двор, немцы подталкивали их прикладами — на улицу.

Таня, увидев, что по улице мимо ее дома гонят и других жителей деревни, немного успокоилась: «Значит, не выследили меня. Всех гонят в поле».

Она отыскала глазами соседку и окликнула ее:

— Тетя Марфа, идите к нам, — и, подождав, когда она подойдет, добавила: — Будем вместе держаться. Не пойму только, откуда немцы взялись?

— На машинах приехали, вон их сколько, посмотри.

Татьяна оглянулась и посмотрела вдоль улицы, на другом конце деревни увидела пять или шесть грузовиков.

Немцы выстраивали людей в колонну и гнали посередине улицы, а сами с автоматами наизготовку шли по сторонам вдоль заборов. Мочаловых и Крайнюк втолкнули в колонну. Люди беспокойно переговаривались, вертели головами, старались, вытянув шеи, посмотреть вперед, где во главе колонны шли с немцами четверо полицаев.

Недалеко от Мочаловых к соседскому четырнадцатилетнему пареньку Толе Лозебному подбежала дворняжка, у нее на шее болтался обрывок веревки. Очевидно, она сорвалась с привязи и, разыскав в толпе хозяина, радостно повизгивая, запрыгала около него. Но тут в толпу ворвался здоровенный с засученными рукавами немец. Он что-то яростно прокричал и сильно ударил подкованным сапогом собаку. Она с визгом отлетела к забору и упала на спину. Немец, не давая ей подняться, вскинул автомат, и в неожиданно наступившей тишине зловеще грохнул выстрел. Собачонка, подскочив на лапы, тут же замертво упала на землю. Из ее головы на пыльную дорогу потекла, казавшаяся черной, кровь.

Люди застыли от этой безумной жестокости, а Толя рванулся к немцу:

— За что ты ее, фашист проклятый!

Хорошо, что рядом оказался дед Петрусь. Он схватил парня за руки:

— Толенька, тише, успокойся, а то он и тебя! Видишь, он уже в тебя целится. Для него же что собака, что человек — одно и то же. Что возьмешь с гада?

Послышались крики. Это немцы подгоняли людей, требуя, чтобы они шли вперед. Вскоре колонна оказалась в поле, и Таня увидела, что их ведут к сараю, мимо которого она проходила перед рассветом. Тех, кто приостанавливался у широко распахнутых дверей, немцы бесцеремонно подталкивали прикладами.

Они оказались в большом сарае, который быстро заполняли людьми. Вскоре все жители деревни оказались здесь. Со скрипом закрылись двери. Те, кто находился поближе к выходу, через небольшие щели увидели, что немцы повесили на двери замок и стали подпирать их толстыми длинными кольями.

Люди еще больше забеспокоились, высказывая различные предположения:

— Зачем они нас сюда согнали?

— Может, добро наше хотят забрать, так и так уже все отобрали?..

— Наверное, допрашивать будут... А вот полицейские семьи не тронули.

— А может, спалить нас живьем хотят...

Мальчуган лет семи вместе со своими такими же светловолосыми одногодками пробрался к дверям и заглянул в щель. Один из немцев заметил его голубой глаз, с любопытством выглядывающий из щели, и изо всех сил ударил прикладом по доскам:

— Цурюк!

Мальчуган в испуге отпрянул, тут же послышался тревожный голос матери:

— Андрейка, Андрейка, отойди от дверей. Немцы злые, не видишь? Стрельнет который.

А в углу парни постарше помогали товарищу подняться по бревенчатой стене повыше, туда, где под самой соломенной крышей виднелась небольшая щель. И вот он уже застыл возле нее. С минуту смотрел молча в сторону деревни, а затем изменившимся голосом, словно в горле что-то застряло, сказал:

— Они дома наши палят.

Загудела и качнулась людская масса к дверям, и в первых рядах Андрейка и другие дети. Заскрипели двери, пискнули ребятишки, прижатые к доскам. И вдруг снаружи, прямо через доски, пробивая ровной строчкой дырки, ударил автомат. Люди враз отхлынули, а на полу остались лежать дети, прикрывая русые головки ладонями, как будто маленькие худенькие ручки могли закрыть их от смерти. К ним с криками бросились матери, отрывали их бледные лица от земляного пола, ощупывали.

Все ребята оказались живы, а вот чуть дальше от них, сзади на полу остались лежать четыре женщины и дед Петрусь. Автоматная очередь прошила их. Не успели люди осмотреть убитых, как во всех четырех углах вспыхнула соломенная крыша.

— Люди-и добрые! — громко закричала пожилая женщина. — Так что же это делается, они же нас живыми спалить хотят!

Сарай начал быстро заполняться дымом. Закричали взрослые, заплакали дети, все понимали — это конец!

Татьяна Андреевна стояла у противоположной стены и широко раскрытыми глазами смотрела, как языки пламени все шире охватывали сухую соломенную крышу. Она не видела, что снаружи сарай, облитый бензином, горел весь и немцы, окружившие его, отошли чуть подальше, так как жар становился невыносимым. Татьяна поняла, что вот и кончилась ее жизнь, жизнь ее детей. Она повернула плачущих от страха детей личиками к себе и плотно прижала их носиками: «Прощай, Петя, любимый, не сберегла я тебе детей! Прости! И отомсти!»

А вокруг творилось необъяснимое. Кто-то из старух молился, кто-то, прижимая детей, старался закрыть их собой от огня. И вдруг всех перекричал молодой и звонкий голос Толи Лозебнова. Голос был мальчишеский, но звучал убежденно и требовательно, как приказ:

— Люди, мы же сейчас сгорим. Давайте кинемся на двери, а вдруг кому-нибудь повезет и он убежит!

Все понимали, что это делать бесполезно, но все-таки — это шанс, пусть маленькая, но какая-то надежда.

А старики и ребята постарше уже пробивались к дверям. Каждый думал: если не удастся убежать, то лучше погибнуть вот так.

Раскачавшись, толпа ударила в двери. Они не выдержали такого натиска и разлетелись на куски.

Для немцев это было неожиданным. Они спохватились, когда первые десятки людей в горящей и дымящейся одежде бросились в разные стороны. И только тогда навстречу брызнули смертельным огнем автоматы. Таня, крепко держа за руки детей, бежала в середине быстро редеющей толпы. На миг она вместе с детьми оказалась между двумя группами немцев, и те на мгновение, боясь попасть друг в друга, прекратили огонь. Люди бросились по высокой траве к видневшемуся недалеко лесу. А сзади с новой силой загремели выстрелы. Таня поставила детей впереди себя:

— Бегите к лесу, не оглядывайтесь и не останавливайтесь! — А сама подумала: «Может, я их от пуль своим телом закрою».

Таня ни на секунду не сомневалась, что она погибнет. Но перед ней, словно тоненькая полоска света, появилась надежда спасти детей.

Боже, если бы это случилось! Она готова была сама умереть, лишь бы они спаслись! Только бы они жили!

Мочалова, не оглядываясь и не глядя по сторонам, бежала за детьми, которые, почти полностью прячась в высокой траве, неслись изо всех сил к лесу.

И вот они в лесу. Она бежала за детьми, которые были так напуганы, что никак не могли остановиться. Уже давно не были слышны выстрелы и перестали визжать вокруг пули, а они все бежали. И вдруг Таня поняла: они спаслись! Они живы!

Она остановилась, окликнула детей, они тоже стали и повернули к ней измазанные копотью лица. Дети смотрели на нее и широко открытыми ртами жадно ловили воздух. Татьяна упала на траву и громко навзрыд заплакала. Трудно даже сказать, какие это были слезы: радости или горечи. Перед глазами стояла страшная картина: «Всех жителей деревни! За что?» Она лежала, уткнувшись лицом во влажную пахучую траву, и никак не могла заставить себя поверить, что ее дети и она сама остались живы.

Не знала в этот момент Татьяна Андреевна, что, кроме ее семьи и одного пятнадцатилетнего паренька, не спасся больше никто. В то время, как она, обессиленная и подавленная свалившимся на деревню горем, рыдала, немцы поднимали с земли, отыскивая в густой траве, мертвых и раненых, тащили их к горевшему сараю и бросали в огонь.

И только позже, когда пройдет немало времени, вспоминая эту жуткую картину, Татьяна Андреевна будет всегда помнить четырнадцатилетнего паренька Толю Лозебнова, который даже в безнадежной ситуации нашел в себе необыкновенные силы, чтобы призвать людей к сопротивлению. Это ему всегда будет благодарна семья Мочаловых и их односельчанин Миша Лукашевич за спасение, за то, что они продолжали жить на ласковой, освещенной солнцем земле.

27

КАПИТАН МОЧАЛОВ

Капитан Мочалов напряженно осматривал через бинокль местность перед позициями его роты. Поле было ровное, и, конечно, к встрече с танками надо быть готовыми.

Сзади роты, на небольшой возвышенности, в редком кустарнике расположилась противотанковая батарея, а чуть левее, тоже за позициями роты, в небольшой ложбине, у ручья, под маскировочными сетями, спрятались в засаде пять «Т-34». Мочалов уже в который раз прикидывал, правильно ли он расположил свои силы.

Впервые за долгие месяцы войны он имел почти полностью укомплектованную роту.

Солдаты были неплохо вооружены, у многих вместо винтовок — автоматы. Накануне несколько дней назад на поле саперы ставили противотанковые и противопехотные мины. Это все учитывал командир роты.

В центре, на небольшом удалении друг от друга, были установлены «максимы» — это для того, чтобы встретить пехоту врага плотным огнем. Не забыл он и фланги, понимая, что фланговым огнем лучше всего отсекать пехоту от танков. Бронебойщикам он ставил задачу сам. Мочалов был уверен, что когда первые танки немцев напорятся на мины, то следующие за ними наверняка попытаются пройти в другом месте, а это значит, повернутся бортами к нашим позициям. Вот тогда-то бронебойщики не должны зевать.

Мочалов оторвался от бинокля и глянул по сторонам. Бойцы продолжали тревожно смотреть вперед, и уже в который раз Петр подумывал о новичках: «Только бы не дрогнули, не испугались!» Сколько времени у него самого и командиров взводов ушло на обучение и разговоры с теми, кто был впервые на передовой.

Чудовищная машина войны перемалывала огромные силы. Сколько людей уже потерял за время боев он, командир роты! А сколько батальон, полк, дивизия, вся армия!

Правда, ему самому пока везло. После возвращения из госпиталя, вот уже более полугода, — ни царапины. Успел получить орден Красной Звезды, а два дня тому назад пришел приказ о присвоении ему звания капитана.

Мочалов задумался и не сразу заметил, что слева и справа от позиций их батальона начался бой. Только здесь пока было тихо. Легкий ветерок приносил с полей запах цветов, сена и еще ночную приятную свежесть.

Вдруг он услышал, как матюгнулся Кислицкий. После своего любимого выражения он тут же обратился к командиру роты:

— Товарищ капитан, гляньте, идут, сволочи!

Вдалеке в шахматном порядке двигались квадратные коробки танков. За ними, словно зеленые карандашики, — пехота. Танков было много, и чем ближе они подходили, тем становились по размеру все больше и больше. Мочалов поднес к глазам бинокль. Он впервые видел эти машины. Они были огромные, угловатые и неуклюжие. Когда танки приблизились, Мочалов понял, что такими их делает прочная и толстая броневая защита.

«Вот они какие — „тигры“!» — подумал Мочалов, пытаясь определить, сколько машин придется на его роту.

За «тиграми» двигались автоматчики. Шли уверенно, засучив рукава, — точь-в-точь как в сорок первом.

Мочалов передал по цепи, чтобы без команды не стреляли.

А немцы все ближе и ближе. И тут сзади громыхнул залп. Это противотанковая батарея открыла огонь. Словно черные грибы, выросли взрывы. Но ни один танк не был поврежден. Ударил второй залп — и опять никаких результатов.

— Эй, мазилы, очки наденьте! — закричал Кислицкий, обращаясь к танкистам.

А те, наверное, «очки надели», потому что после третьего залпа один танк вдруг оказался без башни, а у второго была перебита гусеница. Он тут же повернулся боком и сразу же получил в него снаряд, задымился.

«А что, ЗИСы „тигров“ бьют великолепно!» — восхищенно подумал Мочалов о новых пушках, которые недавно начали поступать на фронт. Танки тоже открыли огонь. Теперь уже капитан мог точно определить — на его роту надвигается девять танков. Девять бронированных крепостей на гусенечном ходу, ведя огонь из пушек и пулеметов, шли на позиции роты. Мочалов дал команду: «Огонь!» Длинно и сердито строчили пулеметы, в их грохоте тонули короткие очереди автоматов и выстрелы винтовок, слышались звонкие и четкие выстрелы противотанковых ружей.

Танки вошли в минное поле, и почти сразу же два из них завертелись на месте. Остальные на мгновение приостановились, а затем начали расползаться в обе стороны.

«В обход минного поля хотят пойти», — догадался Мочалов и крикнул по цепи:

— Бронебойщики, ведите огонь по бортам танков!

А те и сами понимали, что для них наступил самый благоприятный момент, и сразу же отличился Кислицкий. Он первым же выстрелом поджег ближайший к нему танк и тут же откровенно высказался в его адрес. Мочалов не выдержал и рассмеялся. Грубое, но уж больно точное определение нашел для танкистов подбитой машины сержант.

Пехота, поливая наши окопы огнем из автоматов, продолжала двигаться вперед. Уже даже невооруженным глазом были хорошо видны их перекошенные от крика лица. Появились и первые потери в роте. Прямым попаданием снаряда убило двух автоматчиков. Замолчал один из «максимов», его повредило осколком снаряда. Мочалов видел, как к первому взводу пригибаясь бежали санитары. «И там есть потери», — подумал он и снова припал к автомату. Тщательно целясь, он бил короткими очередями по надвигающимся целям. Немцы, оказавшиеся без поддержки танков, залегли, но слева и справа от линии обороны роты они продолжали атаковать. Мочалов тут же передал команду фланговым пулеметам перенести огонь и ударить по наступающим. Вскоре и на других участках обороны наши войска заставили немцев залечь, а затем и отступить.

Первая атака врага батальоном была отбита. Немцы потеряли пять танков и около сотни солдат. Подбитые танки продолжали гореть, по полю слался черный удушливый дым, на сколько хватило глаз в беспорядке валялись трупы уничтоженных фашистов.

Все понимали, что первая атака была пробным шагом. Немцы прощупали нашу оборону, разобрались с ее системой огня, и сейчас надо было ждать еще более сильный натиск.

Только Мочалов вернулся к своему окопу, как к нему подбежал капитан-артиллерист. Это был командир противотанковой батареи. Мочалов начал его благодарить за умелую поддержку, но тот его перебил:

— Извини, браток, покидаю тебя. Немецкие танки где-то справа прорвались, и мне приказано отойти назад и занять новые позиции, чтобы не допустить удара по вас с тыла. Так что держись!

И он, легко выскочив из окопа, побежал к своей батарее, которая, быстро свертывалась, готовясь к переходу: «Хоть бы танки не улизнули», — с тревогой подумал Петр о пятерке «Т-34», спрятавшихся в небольшой балке в засаде. Они пока участие в бое не принимали и дожидались своего часа.

Вдруг послышались крики:

— Воздух! Воздух!

Капитан увидел, как со стороны леса, куда отошли немцы, надвигаются самолеты. Их было больше десятка. Самолеты, сделав полукруг, полетели вдоль траншей, бросая бомбы и стреляя из пушек и пулеметов.

Но тут же рядом с ними появились наши истребители. Кислицкий, увидев их, радостно закричал:

— Все, братцы, свадьбы больше не будет, жениху сейчас под хвост перцу подсыпят!

И действительно в небе завязался бой. Немецкие бомбардировщики начали в беспорядке сбрасывать бомбы и уходить на запад. Сразу же задымились два вражеских самолета, один из них взорвался и, разваливаясь на части, камнем полетел к земле, второй удалялся в сторону немецких позиций.

Через час немцы опять поднялись в атаку, но снова были отброшены назад. Так продолжалось до самого вечера. Артиллерийские и авиационные налеты чередовались с атаками пехоты. Но система обороны была хорошо продумана и заранее подготовлена. И враг не прошел. Мочалов был доволен: молодые бойцы равнялись на бывалых и не дрогнули.

Петр Петрович в перерыве между атаками, когда узнал, что танки «Т-34» ушли из ложбины, приказал заминировать поле на левом фланге. И теперь можно было не бояться танков в этом месте.

День уже клонился к вечеру, когда в очередной раз немцы побежали назад и наступила тишина. По всему было видно, что новой атаки сегодня не будет. В окопах послышался смех. Доставили запоздалый обед, и грязные, с прокопченными лицами солдаты жадно набросились на еду, не забывая при этом переброситься веселым словцом.

Мочалов ждал, когда командиры взводов доложат ему о потерях. Он слушал, как недалеко кто-то донимал Кислицкого, чтобы тот рассказал что-нибудь веселое. Кислицкий отделывался шутками. Все тот же голос сказал:

— Ну здорово ты, Эдуард, пеканул того «тигра»! Надо же, тютелька в тютельку прямо в мотор угодил!

— Уметь надо, — важно ответил Кислицкий и вдруг спросил: — А знаешь ли ты, что такое «тютелька в тютельку»?

— Нет, не знаю.

— Это что-то из интимной жизни лилипутов, — пояснил под смех товарищей Кислицкий и добавил: — Так что я тебе не лилипут, а гроза фашистских танков. Запомни!

— Товарищ капитан, — услышал Мочалов голос телефониста, — вас командир полка вызывает.

Пока Мочалов шел к полуразрушенному блиндажу, успел подумать о телефонисте. «Измучился он сегодня, бедняга, поди раз десять, не меньше, пришлось связь восстанавливать».

Взял трубку и тут же услышал голос командира полка. Гридин сказал: «Мочалов, оставь за себя Северинова и приходи ко мне!»

К штабу полка идти было недалеко, и Мочалов не торопясь шел по узенькой тропинке. После жаркого напряженного дня было хорошо дышать свежим остывающим воздухом, слушать тишину, которую, правда, нарушала далекая артиллерийская канонада. Где-то там, за горизонтом, шел бой. Мочалов не знал, что немцам во многих местах удалось вклиниться, а кое-где и прорвать нашу оборону. Капитан поднялся на небольшой пригорок и, взглянув в сторону небольшой деревушки, где размещался штаб полка, удивленно присвистнул. Почти вся деревня была уничтожена.

«Как же штаб полка уцелел?» — подумал он, спускаясь с пригорка.

На краю деревни навстречу Мочалову шли две женщины. Петр, не обращая внимания, хотел пройти мимо, но тут одна из них остановилась и тихо спросила:

— Мочалов? Петр Петрович?

Капитан удивленно взглянул на женщину. Перед ним стояла Василевская. Похудевшая, с усталыми и печальными глазами, она смотрела на него, словно боясь, что ошиблась.

— Ольга Ильинична, — обрадовался Мочалов, — откуда вы? Как здесь оказались?

Она протянула ему руку:

— Здравствуйте, Петр Петрович! Как я рада, что встретила вас!

Последняя фраза вылетела у нее неожиданно. Ольга Ильинична, смутившись, покраснела, но тут же пояснила:

— Наш госпиталь за деревней в лесу разместился.

Разговорились. Василевская рассказала и о своем новом горе: почти три месяца назад под Ленинградом погиб муж. Стараясь спрятать в глазах давящую на нее страшную тоску, она поспешно спросила:

— Ну, что у вас слышно? О семье ничего не узнали?

— Нет, пока ничего. Командир полка написал в штаб партизанского движения, попросил выяснить о них через партизанские отряды, но пока ответа нет.

Петр спохватился, вспомнил о вызове к командиру полка. Они обменялись номерами полевой почты и договорились, что будут писать друг другу. Прощаясь, Ольга Ильинична сказала:

— Вы мне обязательно напишите, когда узнаете о семье, обязательно! — и, сделав небольшую паузу, добавила: — Мне так хочется, чтобы у вас все было хорошо...

Мочалов шел по пыльной улице деревни, почти полностью уничтоженной вражеской авиацией.

Радость встречи с Василевской смешалась с гнетущими, тревожными мыслями о детях и жене.

А на землю опускалась ночь. Мочалов вошел в чудом сохранившийся дом, где находился штаб полка.

Гридин ворчливо заметил:

— На волах ты, Мочалов, добирался сюда?

Капитан молча взглянул на подполковника и отвел глаза. Ему не хотелось объяснять причину задержки. Да и Гридин не стал дожидаться объяснений. Он пригласил его присаживаться и сразу же перешел к делу:

— Принимай, Петр Петрович, батальон.

— Как это принимать? — не понял Мочалов.

— А вот так, — Гридин на мгновение горько улыбнулся: — На войне так и принимают. Погиб командир, младший принимает командование.

— Кто погиб?

Мочалову было страшно назвать фамилию Тарасова.

— Да, Иван Иванович погиб, — тихо пояснил Гридин и, почувствовав, что боль по погибшему товарищу усиливается, грубовато сказал: — Ты назначен командиром батальона вместо него. Командование принимай немедленно. Утром бой...

28

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Отряд получил новое задание. Ночью надо было ворваться в небольшой поселок, расположенный в сорока километрах от Минска, уничтожить немецкий гарнизон, захватить предателей Родины. Это были полицаи и старосты, которые бежали из освобожденных партизанами деревень и спрятались под крылышко своих хозяев. Стало известно, что немецкое командование намерено блокировать местные леса и уничтожить партизан. Вот здесь-то и отводилась главная роль предателям Родины как проводникам. Они хорошо знали окружающую местность.

Командир отряда поручил Валенте и Славину под видом крестьян поехать в поселок и разведать, как разместились каратели.

Разведчикам дали подводу, запряженную заезженной кобылкой. Они положили в телегу соломы, сена, поставили пару жбанов молока, корзину яиц и тронулись в путь.

Дед Михась правил лошадью, а Славин, пристроившись за его спиной, внимательно смотрел по сторонам.

Гитлеровцы обнесли весь поселок колючей проволокой, кое-где заминировали подходы. Немцев здесь скопилось немало, выставили пикеты. И хотя вокруг был лес, они чувствовали себя довольно уверенно.

Валента и Славин въезжали в поселок со стороны Воложина.

Немецкие часовые перед шлагбаумом осмотрели повозку, жестом разрешили проезд.

Владимир заметил недалеко от шлагбаума пулемет, далее на улице стоял бронетранспортер. Когда повозка, подпрыгивая на камнях мостовой, въехала в центр поселка, разведчики увидели казарму. В ней, очевидно, находились основные силы немцев. Казарма тоже была обнесена колючей проволокой, вдоль ограждения прохаживались два автоматчика. Подъезжая к площади, где обычно собирался базар, партизаны заметили торчащие из-под крыши стволы двух зениток. Их, по всей вероятности, привезли сюда недавно, потому что артиллеристы разместились в армейских палатках.

Пробыли в поселке дед Валента и Славин часа два. Выезжали через пропускной пункт по дороге в сторону Минска. Километра три они ехали по шоссе. А потом, улучив момент, когда шоссе опустело, свернули на еле заметную лесную дорожку. Дед Валента хорошо знал местные леса, ловко управлял лошадью и каким-то чудом умудрился выехать прямо к временной стоянке отряда.

Глазков сразу же пригласил разведчиков к себе в шалаш. Тут же был начальник штаба. Он развернул карту и схему поселка. Валента и Славин, дополняя друг друга, подробно рассказали обо всем, что им удалось разведать.

Начальник штаба тщательно наносил на схему, где находятся пулеметы, орудия, казарма, посты противника.

Ночью отряд направился к поселку. Шли осторожно. К трем часам выбрались на шоссе, в километре от гарнизона. Здесь оставили заслон с единственной в отряде пушкой, которую развернули в сторону Минска, чтобы задержать, если оттуда появится вражеское подкрепление. Основные силы отряда двинулись на поселок. Но не знали партизаны, что три часа спустя после того, как из поселка выехали дед Валента и Славин, туда прибыли две автомашины с гитлеровцами. Они разместились в частных домах. Фашисты готовились paно утром начать карательную операцию в близлежащих деревнях.

Партизанский отряд, разбитый на несколько групп, должен был проникнуть в поселок с разных направлений. Одним группам поручалось блокировать казарму врага, другим — уничтожить его технику, третьим — захватить изменников и немецких офицеров.

Очевидно, довольно длительный покой, в котором находились оккупанты, притупил их бдительность, и партизанам удалось снять посты и войти в поселок незаметно.

Вот и казарма. Снять часовых бесшумно не удалось. Один из них успел выстрелить в упор в подбежавшего к нему партизана. Глазков очередью скосил часового, и партизаны бросились к казарме. В окна полетели гранаты. Все произошло так быстро, что спавшие фашисты не успели выскочить из помещения.

Справились партизаны с гитлеровцами и там, где стояли немецкие зенитные орудия. Но тут случилось непредвиденное. Стрельба переполошила немцев, которые приехали в поселок накануне, и они открыли по партизанам сильный огонь из окон и чердаков частных домов.

Группа, в которой был и Славин, прорвалась к центральной площади, где находилось несколько грузовиков. Полдесятка гранат, брошенных в них, и несколько коротких автоматных очередей по бензобакам сделали свое дело: машины заполыхали. Однако партизаны, оказавшись на открытом месте, попали под сильный огонь гитлеровцев, засевших в домах. Появились убитые. Надо было во что бы то ни стало выбить немцев из крайнего дома.

Немцы, находившиеся в нем, держали под прицельным огнем всю небольшую площадь. Командир группы Панченков пополз к Славину и Крайнюку, лежавшим недалеко друг от друга:

— Хлопцы, попробуйте добраться к дому со стороны огорода!

Славин бросился к забору и одним махом перепрыгнул через него. Затем огородами добрался к сараю, стоящему недалеко от дома, в котором фашисты заняли круговую оборону. В окне, что выходило во двор, можно было заметить человеческие фигуры. Один гитлеровец вышиб из рамы стекло и просунул наружу ствол винтовки.

Соображая, как быстрее выбить врага из дома, Владимир выглянул из-за сарая, и тут же в толстое бревно впилась пуля. «Точно бьет, черт!» — подумал он и бросился к другому углу, чтобы попробовать с той стороны приблизиться к дому. В этот момент прибежал Крайнюк.

— Чего ты здесь застрял? — зло выкрикнул он. — Не видишь, как наших поливают! А ты пляску возле стенки устраиваешь!

— Какая пляска? — обиделся Славин. — Они круговую заняли. Подходы с этой стороны тоже под прицелом держат.

— Из чего смалят? — немного поостыв, спросил Крайнюк.

— Из винтовки, через окно. Высунул я было голову, так чуть без нее не остался.

Антон прилег на землю, осторожно выглянул из-за угла. Его не заметили. Однако было ясно, что бежать от сарая к дому — значит попасть под пулю. Крайнюк повернулся к Славину:

— Надень на автомат пилотку. Подразни. А я попробую достать его с чердака, только помоги мне.

Славин уперся руками в бревенчатую стену, чуть присел, подставил Антону спину. Тот ловко добрался до небольшого окошка, с трудом протиснулся через него и скрылся на чердаке. Славин надел на ствол автомата пилотку и вернулся к углу, из-за которого выглядывал. Он немного выждал, пока Крайнюк успеет пройти к противоположному концу сарая, и хотел высунуть пилотку, но вдруг скорее почувствовал, чем услышал, сзади какое-то движение и резко обернулся. К нему спешила старуха.

— Сынок! Осторожно! Там немцы.

— Это я уже успел заметить, — улыбнулся Славин. — Вы лучше скажите, кто здесь хозяин дома.

— Я — хозяйка, голубок. Только остерегайся — застрелят.

— Кроме немцев, еще кто-нибудь есть там?

— Одни они там, одни. Да полицаи еще. Меня и дочку выгнали вчера. В сарай перебрались.

— Это, конечно, плохо, что выгнали. А, с другой стороны, может, и хорошо, — сказал Владимир. — Вы, бабушка, быстренько бегите отсюда в огород. Только старайтесь, чтобы сарай прикрывал вас, а то шальная пуля ненароком заденет.

Только успел Владимир высунуть из-за укрытия пилотку, как пуля прошила ее насквозь. В тот же миг сверху дробно ударил автомат. Славин стремглав выскочил из-за сарая и устремился к дому. Он понимал, что Крайнюк прикроет его огнем.

Через несколько мгновений Владимир оказался возле дома, обежал его, автомат повесил на шею, в руки взял по гранате и выглянул из-за угла: из окон, выходящих на улицу, фашисты беспрерывно стреляли по площади. Владимир изловчился и бросил лимонку в то окно, откуда сыпались пулеметные очереди. Он сделал еще несколько прыжков, запустил гранату в другое окно, где засело несколько автоматчиков, а затем обежал дом и подскочил к сеням. Прямо на него вылетел мужчина. На нем была только домотканая нижняя рубашка. Владимир вскинул автомат:

— Руки вверх!

— Не стреляйте! Я — свой.

— Марш к сараю! — приказал Славин. Они подошли к углу сарая. Владимир громко позвал хозяйку:

— Бабушка, этот чей будет?

Старушка взглянула на пленного:

— Тьфу ты, бесстыдник! Хоть бы штаны надел! Полицай он. Старшин полицай. Вчера, негодник, соседского мальца порол под пьяную руку. Придрался, что тот ему сапоги не захотел чистить.

— Ясно, бабушка, — Владимир пошевелил автоматом, — а ну, руки держи повыше!

Подбежал Крайнюк. Он окинул брезгливым взглядом пленного:

— Гони его к нашим. Там разберемся.

Славин толкнул автоматом полицая:

— А ну, давай! Двигай вперед, зануда голозадая!

Они обогнули дом и через калитку выбрались на улицу. Перестрелка перенеслась в глубь поселка. На площади все еще горели немецкие машины. Слева, метрах в семидесяти пяти, Владимир увидел четырех партизан, которые спешно грузили на телегу трофейное оружие. Только приказал он предателю бежать к этой группе, как тот, ойкнув, рухнул на землю. То ли партизанская, то ли фашистская пуля пробила лоб полицая. Так и остался он лежать полуодетый. «Собаке — собачья смерть!» Славин сплюнул и бросился к своим бойцам, которые начали отводить в укрытие загруженную подводу.

А в поселке продолжалось упорное сражение. Несмотря на то, что фашистов оказалось значительно больше, чем предполагалось, партизаны заставили немцев отступить. Отстреливаясь, они уходили к окраине поселка. Партизанам удалось захватить семеро предателей. Преследовать немцев не имело никакого смысла. Вот-вот гитлеровцы могли получить подкрепление.

Партизаны загрузили несколько подвод, захваченных у врага, оружием и боеприпасами, уложили на телеги раненых, забрали погибших товарищей и двинулись в лес. Задание, хотя и с большими потерями, было выполнено. Теперь надо было быстрее уходить от погони, которую наверняка утром организуют немцы. Командир приказал подрывникам заминировать в нескольких местах минское шоссе, а также заложить пару фугасов на проселочной дороге, по которой ушел в лес отряд. К восходу солнца отряд был уже далеко...

И вот уже трое суток отряд не прекращал движения, стараясь вырваться из блокады. Немцы, стянув в этот район огромные силы, окружили все близлежащие леса. Люди устали, лошади обессилели, и командир решил сделать привал на одной из запасных баз. Здесь было несколько землянок, потайной колодец, вырытый еще в первое лето войны. Вокруг этой базы лежало болото, и партизаны рассчитывали, что это остановит карателей. Командир выставил заслоны, и отряд расположился на отдых.

Прошли еще сутки, и над базой неожиданно закружил немецкий самолет. Все замерли, но самолет не улетал, а все кружил, потом сбросил листовки: гитлеровцы призывали партизан бросать оружие, выходить из лесу.

— Пронюхали, стервозы! — озабоченно проговорил Глазков и тут же приказал выслать разведку. К вечеру его худшие предположения подтвердились. Разведка доложила: вокруг леса — немцы, много автомашин, имеются танки и бронетранспортеры. Чувствовалось, что фашисты тщательно готовились к операции.

Командование партизанского отряда собралось на совещание. Вести продолжительный бой партизаны не могли. У них было мало боеприпасов и продовольствия.

Каратели, вооруженные артиллерией и авиацией, быстро могли захватить небольшой остров, на котором обосновался отряд. Идти на прорыв было бы безумством. Командир решил бой с превосходящими силами противника не принимать, а ночью выходить из окружения небольшими группами.

Вскоре лагерь опустел. В нем осталось всего лишь тринадцать человек, среди них Славин и двенадцатилетняя Надя Панченкова. Эта группа должна была дождаться двух партизан, находившихся в секрете на дальних подступах к базе, а затем просочиться через фашистские кардоны.

Старший группы Тамков направил Славина поторопить товарищей.

Володя мчался по лесу. Вот и место, где должен находиться секрет. Но что такое? Кругом тишина. Бойцов нет. Валяются стреляные гильзы. На пеньке лежит окровавленный подсумок, а рядом — множество следов от немецких ботинок. Владимир сразу понял, что произошло здесь накануне. Тем не менее, в его душе еще теплилась слабая надежда, что, может быть, раненые партизаны находятся где-то поблизости. Он внимательно осмотрел всю местность вокруг, обошел каждый куст, но никого не нашел.

Славин вернулся к своим и рассказал об увиденном старшему группы. Тамков решил немедленно уходить, осторожно пробираться к первой базе отряда. В бой решили вступать только в самом крайнем случае. «Ведь на нашем попечении находится ребенок», — заметил Тамков. Отец Нади и три других партизана накануне не вернулись с разведки. Все беспокоились за их судьбу. Славин старался все время быть рядом с девочкой.

Шли осторожно, придерживаясь густых кустарников, внимательно присматриваясь к окружающей местности. Километра через три идущий впереди партизан сказал, что видит группу людей, человек десять, которая, по всей видимости, отдыхает на берегу небольшого ручья. Тамков решил обойти их, но потом подумал: «А вдруг свои?» Взяв с собой пятерых бойцов, среди которых был и Славин, он пошел в разведку. Подползли к группе, охватили ее кольцом. И тут увидели несколько знакомых лиц. Это была группа из соседнего отряда. Выяснилось, что, возвращаясь с задания, партизаны разошлись со своим отрядом, который вынужден был сняться и уйти с базы, чтобы не оказаться в окружении. Бойцы уже третий день мотались по лесу, выбились из сил, голодали. Теперь они очень обрадовались, увидев друзей по оружию. Решили объединиться и выходить из окружения вместе. К вечеру приблизились к шоссе. Выслали разведчиков. Но ничего утешительного не узнали. Немцы выставили сильные заграждения, и прорваться сквозь них было невозможно.

Старшие групп решили идти лесом вдоль автомагистрали и искать брешь в оцеплении фашистов. Через каждый километр разведчики осторожно приближались к шоссе, присматривались, где можно перейти его.

К вечеру они вышли к перекрестку с Волмянской дорогой. Здесь партизаны смогли по одному перебежать шоссе и продолжали идти в сторону бывшей базы. Там и должны были собраться все группы отряда. Углубились на километра два в лес и остановились на ночлег.

На рассвете партизаны собрались в дорогу. Неожиданно со стороны автомагистрали, которую они вчера пересекали, послышались автоматные очереди, лай собак. Тамков подозвал к себе Славина:

— Возьми еще одного человека, разберитесь, в чем дело, и догоняйте нас. Мы пойдем прямо, так что ориентируйтесь по солнцу.

Славин и еще один боец, вооруженный винтовкой, двинулись на шум. Через какие-нибудь полчаса над ними, срезая ветки, засвистели пули. Разведчики, низко пригибаясь к земле, перебегая от дерева к дереву, взяли чуть левее и продолжали идти. Вскоре они увидели немцев. Вытянувшись в длинную цепь, они наугад строчили из автоматов и двигались в том направлении, в котором удалялась группа партизан. Немцы шли медленно, ведя на поводках собак, часто останавливались и осматривали кустарники.

Было ясно, что гитлеровцы проводят очередную проческу леса. Володя рукой подал сигнал напарнику отходить. Они отползли в чащу, вскочили на ноги и бросились догонять своих. Группа шла быстро, и настигнуть ее разведчикам удалось где-то в полдень. Выслушав разведчиков, Тамков небрежно махнул рукой:

— Ну, эти нам не страшны. Раз беспрерывно палят в молоко, значит далеко не пойдут. Патронов не хватит.

И действительно скоро стало тихо. Объявили привал, а двоих партизан направили вперед, разведать обстановку возле деревни, где жили связные отряда дед Петрусь, Мочалова и мать Крайнюка.

Было жарко, хотелось пить. Владимир облизывал сухие губы. Он отыскал партизана, которому перед уходом в разведку передал вещмешок, но в оставленной там фляге воды не было. Рядом, под кустом, на разостланный пиджак присела Надя. Володя спросил:

— Пить хочешь?

Девочка невольно облизала губы:

— Так ведь воды нет.

— Ничего, — улыбнулся Славин. — Сейчас попробуем разыскать.

Владимир собрал в вещмешок с десяток фляг и направился на поиски.

Он старался выйти на низкое место, натолкнуться на ручеек или хотя бы лесное болотце. Ходил Славин долго, пока не попался на пути довольно глубокий овражек. Спустившись вниз по крутому обрыву, он сначала разочаровался — сухо. Но, бросив взгляд направо, заметил шагах в двадцати от себя желтый песок. Из-под него пробивалась вода. Володя подошел поближе. Да, это был родник. С каким удовольствием парень утолял жажду! От холода немели зубы, сводило челюсти, но он пил, затем наполнил все фляги, уложил в вещмешок и, вскинув его на спину, заспешил к своим товарищам.

Первую флягу Славин протянул девочке. Та жадно припала губами к горлышку. Потом раздал остальные фляги. Все приободрились, повеселели. После этого Славин прилег в тени под кустом и сразу же задремал. Но спать не пришлось. Возвратились разведчики. Они были чем-то взволнованы, что-то тихо сообщали старшим обеих групп. Те, переговорив между собой, подали команду трогаться в путь. Тамков изменившимся голосом глухо проговорил:

— Товарищи! Мы направляемся к деревне. И вы увидите своими глазами, на что способны фашистские изверги.

До самой деревни партизаны шли молча. То, что пришлось им вскоре увидеть, поистине леденило душу. На месте деревни чернели пепелища, сиротливо стояли обгорелые печи. Уцелело только несколько домов, но людей в них не было. Не знали партизаны, что это дома полицаев, хозяева которых перебрались в райцентр. Жутко завывали собаки. Партизаны молча ходили по сожженной деревне, и каждого мучила одна и та же мысль: «Где люди? Что с ними?» И вот перед ними открылась картина пострашнее предыдущей. Партизаны остановились возле сожженного сарая. На пепелище лежали десятки сожженных и полусожженных человеческих трупов.

Долго стояли партизаны у этого места. Полными слез глазами смотрел Славин на останки погибших людей. «Неужели и мама Антона, и учительница погибли? Как об этом рассказать Антону?» Из его груди вот-вот готов был вырваться крик: «За что? Каким зверьем нужно быть, чтобы пойти на такое!» Руки юноши непроизвольно сжимали автомат: «Отомстить! Отомстить за смерть этих людей!» Владимир глухо сказал:

— Сколько жить буду — столько буду мстить!

— Пойдем, Наденька. Пошли, Володя, — позвал Тамков, стараясь побыстрее увести их от этого страшного места.

Молча шли партизаны, тихо плакал ребенок...

29

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ КУПРЕЙЧИК

Советские войска после победы под Курском развернули наступление на широком фронте.

Старший лейтенант Купрейчик радовался вместе со всеми большой победе. Была у него и еще одна большая радость. В начале сентября почтальон принес ему письмо. Алексей, который изредка получал письма только от Мочалова, взглянул на обратный адрес и медленно опустился на влажную после росной ночи траву. Это было письмо от Нади.

Дрожащими руками развернул письмо и сквозь слезы начал читать: "Милый, любимый, дорогой мой Леша, здравствуй! Наконец час назад я получила ответ на свои письма. Мне сообщили номер твоей полевой почты. Пишу тебе, а сама не верю, что письмо дойдет до тебя, что ты действительно дотронешься до этих листков, будешь держать их в руках!

Лешенька, любимый, если бы ты знал, как мучительно я переживаю нашу встречу на том полустанке, когда тебя раненого увез поезд. Я ведь поняла, что это был ты, только после того, как ты уехал. Вот и сейчас, вспомнив об этом, плачу, как дуреха! Как же я тебя тогда не узнала? Думала, что раненый жестами требует побыстрее погрузить его в вагон.

После этого к моим томительным ожиданиям добавилась мучительная боль за тебя. Куда я только не писала! И вот, сегодня, я знаю твой адрес. Я ничего в жизни не желаю, кроме одного — чтобы это письмо дошло до тебя..."

Дальше Надя описывала, где она, чем занимается, просила подробнее написать о себе.

Купрейчик, закончив читать, поднес письмо к лицу. Ему казалось, что он уловил запах ее рук. «Родная, ты оказалась счастливей меня! Сколько я писал писем с просьбой сообщить мне твой адрес, а ответили тебе! Какое счастье, что ты жива и любишь меня!»

К нему подошел, чуть прихрамывая, Чижик. Еще сказывалось ранение в ногу, но разведчик не смог вылежать до конца и раньше времени выписался из госпиталя. Он тревожно спросил:

— Командир, что случилось?

Купрейчик, словно очнувшись, встал с земли:

— Ничего, Ваня, все в порядке. Жена нашлась. Вот, письмо получил.

— Ну и как, жива, здорова?

— Да. Все это время искала меня и вот, видишь, нашла.

— Ну и слава богу. Тебя командир полка вызывает.

Купрейчик спрятал письмо в карман и через кустарник, напрямик, пошел к штабу полка. Он был уверен, что получит новое задание, но Васильев, увидев его, сказал:

— Поехали, комдив собирает командиров полков и начальников разведок.

Они сели в потрепанный «виллис» и вскоре были в деревне, где размещался штаб дивизии. Оказалось, что накануне за линией обороны немцев неожиданно столкнулись две группы разведчиков, которые были переодеты в немецкую форму и принадлежали разным полкам. Завязалась перестрелка. Двое были убиты и трое ранены. Это было ЧП. Начальник разведки дивизии был наказан, и сейчас каждый полк получил указание направлять свою разведку только в полосу своих действий.

После совещания Васильев и Купрейчик возвращались в полк тем же путем. По прибытии на место Васильев не отпустил Купрейчика, и вскоре они оказались в просторном, крепко сложенном блиндаже.

Ординарец, маленький юркий красноармеец, понимал Васильева с полуслова. Через несколько минут на столе оказались нарезанная большими кусками колбаса, вскрытые ножом банки с консервами, хлеб.

Васильев налил в граненые стаканы водку:

— Ну, давай, Алексей, за нашу победу!

Они выпили и начали закусывать. Вдруг Купрейчик вспомнил о письме: «Надо же быстрее дать ответ. Надя, наверное, часы считает, когда его получит, а я расселся, как в ресторане». Аппетит сразу же пропал, и Купрейчик начал искать предлог, как ему уйти. Правда, и у Васильева были дела. Они выпили еще по сто граммов, и тот, предупредив Купрейчика, чтобы он был готов к вечеру следующего дня идти на задание, отпустил его.

Купрейчик чуть ли не бегом направился к себе, где сразу же взялся за письмо. Писал долго, но когда окончил, то понял, что не написал даже половины того, что хотел. Постоял в раздумье и решил, что вечером напишет второе письмо. Сложил письмо в треугольник, протянул старшине и приказал немедленно отправить.

Все разведчики во взводе знали, что у командира нашлась жена. Бойцы радовались за Алексея, особенно «старички», которым были известны его переживания и неожиданные встречи с женой.

Гончар ответил «есть!», но прежде чем уйти, сказал:

— Командир, вас капитан Мухин спрашивал. В полк прибыло пополнение, он хочет с вами и нам людей подобрать.

Алексей, поправив на ремне кобуру с трофейным «вальтером», направился к Мухину.

Такая поспешность была вызвана тем, что в ходе последних боев взвод потерял почти половину людей, и Купрейчик уже давно требовал пополнения. И вот оно прибыло, теперь надо спешить, чтобы первому отобрать поопытнее солдат.

Вскоре Купрейчик и Мухин были в нескольких шагах от бойцов, стоявших на поляне в две шеренги. Шел небольшой дождь. Было сыро и прохладно. Бойцы, которые недавно совершили по раскисшей дороге многокилометровый марш, были грязными и угрюмо молчали.

Купрейчик молча рассматривал их. В основном молодые, недавно призванные, в неразношенных ботинках и новеньком обмундировании.

Но были здесь и фронтовики, прибывшие из госпиталей. Их можно было сразу же определить по поношенной, выгоревшей на солнце, по ладно сидевшей форме.

Невдалеке стояла группа офицеров. Это были представители батальонов и служб полка. Но было уж так заведено: первым отбирает себе пополнение разведка, а все другие — после.

Купрейчик не торопясь прошел мимо строя, повернулся и вернулся на середину:

— Кто ранее служил в разведке, три шага вперед!

Из второй шеренги вышел лет двадцати пяти боец. Он четко и громко доложил:

— Сержант Рожнов, прибыл после ранения из госпиталя.

Среднего роста, крепко сбитый, с прямым смелым взглядом черных глаз. Много раз стиранная и штопанная гимнастерка сидела ладно, на ногах невесть как добытые яловые сапоги. На груди — медаль «За отвагу».

«Чувствуется свой браток», — подумал одобрительно Купрейчик и обратился к строю:

— Кто еще служил в разведке?

Люди молчали. Тогда старший лейтенант задал новый вопрос:

— Кто хочет служить в разведке, три шага вперед!

Шеренги не шелохнулись.

— Что, нет желающих? Страшно? — улыбнулся Купрейчик.

— А что нас там ждет? — спросил кто-то из бойцов.

— На войне всех нас ждет одно и то же — бой, — ответил старший лейтенант и, понимая, что людей надо чем-то завлечь, добавил: — Но в разведке служба особая, поэтому и условия особые: харчи получше, паек — особый, в любую погоду, даже в такой дождь, — сто граммов.

— А как насчет биографии? — спросил все тот же голос.

Алексей наконец увидел того, кто задавал вопросы. Это был боец в потертом обмундировании. «Ага, значит, фронтовик». Старший лейтенант подошел поближе и только после этого ответил:

— Биографию мы себе пишем здесь, на фронте. И кто ее как напишет, так всю жизнь и читать будут.

— Но я в том смысле... — смутился боец, — после штрафной роты берете людей к себе?

— Вы что, прямо со штрафной роты сюда прибыли?

— Так точно... вернее, из штрафной в госпиталь прибыл, а оттуда — сюда.

— Ранены были?

— Да, в правое плечо.

— За что в штрафную роту попали?

Боец замялся и чуть внятно, понизив голос, пробормотал:

— На гражданке пошухарил малость, по молодости украл кое-что.

— Ну и что же ты украл? — спросил Купрейчик, а сам подумал: «Возьми такого, а он к немцам убежит».

— Мешок овса... ну и коня в придачу.

В строю грохнул хохот.

И Купрейчик неожиданно для себя решился. Он, улыбаясь, сказал:

— Ладно, беру в разведку. Но, на всякий случай, предупреждаю, до войны я был оперуполномоченным уголовного розыска.

И опять грохнул хохот. Смеялись и те, кто стоял в строю, и офицеры, дожидавшиеся своей очереди, и Мухин. Из второй шеренги вышел молодой, лет двадцати двух, боец и сказал, что он бывший работник милиции и хочет пойти в разведку.

После этого дело пошло веселее, многие были согласны пойти служить в разведку. Купрейчик и Мухин отобрали десять человек и сразу же повели их в расположение взвода.

Не теряя времени, Купрейчик начал ближе знакомиться с прибывшими. Первым к себе в блиндаж пригласил «штрафника».

Худощавый, выше среднего роста, со впалыми щеками, он выглядел хрупким и слабым.

Купрейчик заглянул в документы и вслух прочитал:

— «Семин Григорий Иванович. Тысяча девятьсот семнадцатого года рождения». В штрафной роте взыскания имел?

— Никак нет. Да вы не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант, я не подведу. Свою вину я кровью смыл. Не хочу больше позорить своих родителей. Воевать буду как следует.

— Правильно мыслишь, Григорий Иванович. Где родители живут?

— Под Москвой, в деревне. Там сейчас мать и две сестренки младшие остались, отец — воюет.

— Знаешь его адрес?

— А как же! — улыбнулся Семин. — Два дня назад письмо получил, но отвечу сегодня, сообщу свой.

Купрейчику нравилось, что Семин откровенен. Чувствовалось, что фронтовая жизнь многое изменила в его сознании.

Алексей спросил у Семина:

— В разведке ни разу не был?

— Нет, но в тылу у немцев пришлось неделю проболтаться, когда наш батальон оказался в окружении и нам пришлось выходить из него небольшими группами.

Купрейчику все больше нравился боец. Он подумал: «Да, на войне как нигде быстро познаются люди. Кажется, этот теперь знает, что такое в жизни хорошо и что такое плохо».

А на следующее утро начал с новыми бойцами тренировки. Алексей понимал, что чем больше он уделит внимания обучению новобранцев, тем быстрее они станут разведчиками и, самое главное, тем больше у них будет шансов остаться в живых.

После занятий он устал, но остался доволен тем, что новички, все как один, оказались смышлеными и старательными.

Купрейчик готовился к ночному походу. В который раз проверил оружие. И вдруг в голову пришла мысль: «А не написать ли еще письмо Надюше? — Он представил, как она будет рада, что он сразу ответил ей несколькими письмами. — А потом Петру напишу, — решил он, — обрадую, что Надя нашлась».

Алексей ловил себя на мысли, что впервые перед заданием он думал только о жене. Эти мысли были сильнее тревоги предстоящей опасности. Правда, теперь, когда он узнал, что Надя жива и здорова, где-то в глубине души снова зашевелилась ревность: «Вокруг нее много мужчин, некоторые наверняка поглядывают на нее и пытаются познакомиться». От этой мысли Алексею стало не по себе, и ложились на бумагу не те слова, которые он только что хотел написать. Но когда он начал рассказывать, как он воюет, то увлекся, писал долго и закончил только тогда, когда появился Мухин. Капитан, верный своей привычке помогать другу готовиться к походу, и на этот раз пришел к Купрейчику. Алексей не выдержал и похвастался:

— Вчера письмо от Нади получил. Жива-здорова, сама меня отыскала.

— Что ты говоришь! Ну, поздравляю, друже, поздравляю! Так это ты ей отписываешься?

— Ага. — И Купрейчик тут же спросил: — Так что нам приказано?

— Вчера ночью немцы обнюхивали минное поле, что вдоль высотки находится, это как раз напротив стыка второго и третьего батальонов. Командир полка беспокоится, что гитлеровцы пустят танки, и они там смогут пройти. А у нас сил пока маловато. Пополнение маленькими партиями прибывает.

— Ясно, — перебил друга Купрейчик, — значит, в тыл надо идти.

— Догадливый, — усмехнулся Мухин. — Надо посмотреть, что там у них в ближнем тылу за передовой имеется, а заодно мы тебе саперов дадим, пусть проверят, не сняли ли немцы мины.

— Так что, через минное поле идти?

— Не впервой же, Алексей, — Мухин улыбнулся и добавил: — Более безопасного прохода и не найти.

Вскоре они оказались в окопах передней линии. Впереди была нейтральная полоса. Все здесь было знакомо Купрейчику до кочки и ямки. Но каждый раз, когда он собирался в разведку, как бы снова знакомился с местностью, продумывая каждый шаг, каждое движение. Не зря же говорят, что разведчику, как и саперу, права на ошибку не дано, просто некому будет ее исправлять.

До вечера находились Купрейчик и Мухин в окопах и когда уже возвращались к себе, то план похода был готов.

Долго шли молча. Каждый думал о своем. Алексей, став спокойнее за жену, продолжал с большой тревогой думать о родителях. Они находились сейчас в глубоком вражеском тылу. «Живы ли? Если живы, то нетрудно догадаться, как они ждут часа освобождения!»

Купрейчик задумался, не заметил, что зашагал быстрее. Мухин спросил:

— Чего это ты вдруг заторопился? Думаешь, Надя второе письмо прислала?

— Да нет, — смутился Алексей, — просто хочу людей подготовить к походу.

Мухин, словно продолжая свои мысли вслух, сказал:

— Вот уже и третья военная зима приближается. Как думаешь, сколько еще зим нам придется в окопах провести?

— Мне кажется, что не больше, чем пережили уже. Смотри, Кузьма Андреевич, какими мы уже стали: и автоматы имеем, и самолеты, и танки, и пушки. И все не хуже, а лучше, чем у немцев. Значит, вскоре попрем их обратно и гнать будем до самого Берлина. Но пока, — Алексей грустно улыбнулся, — мне бы до Белоруссии дошагать.

Они вошли в блиндаж, где размещался взвод разведки, навстречу от стола поднялся старшина Гончар, он протянул Купрейчику письмо:

— Командир, получай второе письмо от жены, до пары, как говорится.

Мухин почесал смущенно затылок и, не скрывая удивления, сказал:

— Ну и чутье у тебя, Алексей! Не зря тебя в уголовный розыск направили, не зря. После войны обязательно иди в милицию снова, вспомнишь мои слова — носить тебе погоны с большими звездами. — И, повернувшись к Гончару, с улыбкой пояснил: — Понимаешь, идем сюда, а он все на рысь переходит. Я сразу догадался, что письмо ждет. Ну ладно, читай письмо да собирайся. В половине двенадцатого встретимся в окопах.

Мухин повернулся и направился к выходу. Алексей смотрел ему в спину и хотел что-то сказать, словно чувствуя, что сейчас надо задержать друга, не дать ему выйти из блиндажа. Но он, так и не найдя, что сказать, промолчал.

Позже, вспоминая Кузьму Андреевича Мухина, Купрейчик будет часто корить себя за то, что не остановил его, не задержал хотя бы на минуту.

Мухин тоже не знал, что на пустынном осеннем поле, через которое ему надо идти из блиндажа его ждет смерть...

30

БОЕЦ ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Осень 1943 года подходила к концу. Несмотря на длительную блокаду, тяжелые изнурительные бои партизаны действовали активно, постоянно наращивая силу ударов по оккупантам.

Отряд, в котором находился Славин, пополнялся за счет жителей близлежащих деревень и снова превратился в грозную силу. Теперь в отряде уже появились роты, которыми командовали офицеры Красной Армии и опытные бойцы, прошедшие суровую школу партизанской войны.

Вскоре отряд получил приказ передислоцироваться в новый район. Партизаны должны были проводить диверсии на автомагистрали, имеющей большое стратегическое значение, практически не давать врагу пользоваться шоссейными дорогами.

Командир отряда Глазков беспокоился за судьбу бойцов нескольких групп, которые после выхода из вражеского кольца пока не вернулись в отряд и наверняка воюют самостоятельно. «Если отряд уйдет из этого района, — думал Глазков, — то они вряд ли смогут нас отыскать». И тогда он решил оставить на прежнем месте нескольких человек, чтобы они дождались прихода своих, а затем двинулись на соединение с главными силами отряда. Выбор пал на четверых — Тамкова, Славина, Рогова и Крайнюка.

Старшим был назначен командир роты Андрей Леонтьевич Тамков.

Владимир в душе радовался, что попал в эту группу. Парень считал, что чем ближе будет находиться к Минску, тем больше шансов получить хоть бы какую-нибудь весточку о родителях.

После того как Славин увидел полуобгоревшие трупы людей, сожженные дома деревни, жуткая картина так и стояла у него перед глазами. Судьба родителей стала тревожить его сильнее. А теперь еще он узнал страшную новость о том, что учительница, которая жила в деревне рядом с матерью Крайнюка, оказалась его родственницей. Об этом стало известно несколько дней назад. Дело было так: Володя и Антон вернулись с задания и зашли к Глазкову. В этот момент в землянку вошел радист и молча протянул командиру радиограмму.

Глазков пробежал ее глазами, а затем удрученно сказал:

— Просят выяснить о судьбе семьи нашего участкового Мочалова. Рука не подымается писать, что Татьяна Андреевна и дети погибли.

— Как Мочалова? — бледнея, проговорил Славин. — Она... что... Мочалова?

— Да, а ты не знал? — Глазков, взглянув в лицо парня, встревожился: — Что с тобой?

— Петя Мочалов — мой двоюродный брат...

— Но ты же никогда об этом не говорил! — изумился Крайнюк.

— Я же не знал, что она его жена, — подавленно ответил Владимир и пояснил: — С ней до войны я виделся только два-три раза, и то последний раз в тридцать пятом или тридцать шестом. Петр, бывая в Минске, всегда заходил к нам, а она в город редко приезжала.

— Так ты ее просто не узнал, когда здесь мы с ней встречались?

— Мне все время казалось, что я ее где-то видел. Даже хотел спросить, но не решался...

— Да, хлопче, не везет тебе, — грустно проговорил Глазков. Тяжело опустился на табурет, стоявший у стола, и набросал текст ответной радиограммы, где сообщил о гибели жены и двоих детей Мочалова.

Славин в душе винил себя, что вовремя не узнал фамилии учительницы и не уговорил ее уйти в отряд.

Ярость и злость переполнили душу молодого партизана. Он просился на любое задание. Поэтому Глазков, уходя с отрядом, предупредил Тамкова: «Ты, Андрей Леонтьевич, смотри за Славиным, как бы он сгоряча глупостей не напорол».

Владимир не заметил, когда к нему подошел Тамков и тронул за плечо:

— Что, хлопец, призадумался?

Славин поднялся на ноги, смущенно ответил:

— О родителях думаю. Да и сестру давно не видел.

— Ну, с сестрой, положим, все в порядке. А родители... Тут уж ничем не поможешь. Остается одно: ждать. Ждать и надеяться. Вот что я хочу сказать: мы остаемся на базе. Надо как следует запастись боеприпасами, взрывчаткой. Поэтому найди Рогова и Крайнюка, получите все это и спрячьте в надежном месте, где-нибудь здесь, поближе.

— А может, в одну из землянок сложим? Все равно пустуют.

— Нельзя. У нас теперь охраны не будет, и если нагрянут немцы, то можешь не сомневаться, все перешерстят.

— Понял. Иду. — И Славин, закинув автомат за спину, пошел выполнять приказание.

После обеда отряд снялся с базы, а четверо бойцов осталось на месте.

Удивительным человеком был этот Тамков. Он ни на одну минуту не мог оставаться без работы, всегда чем-то был озабочен, постоянно суетился. Уже к вечеру, позвав Славина, Крайнюка и Рогова, предложил:

— Братцы, дело есть! Давайте устроим так, чтобы немцы не почувствовали, что отряд ушел отсюда. Будем тихонько им шкоду чинить. Взрывчатка у нас есть, оружие неплохое. Сегодня нас четверо, а через несколько дней будет больше.

В это время появилась девушка. Первым ее заметил Тамков. Он улыбнулся:

— Славин, к тебе гостья.

Владимир обернулся и увидел сестру. Партизан, сидевших в кустарнике, она не заметила и удивленно рассматривала опустевшую базу. Брат поднялся и, прячась за кустами, обошел поляну, тихонько подкрался к гостье и, приставив к ее спине указательный палец, скомандовал:

— Хенде хох!

Женя, вздрогнув, резко обернулась:

— Тьфу ты, черт! Напугал! Я и в самом деле подумала, что немец подкрался. Смотрю — на базе никого. Подозрительно стало.

Они отошли на край поляны, присели на сваленное дерево. Женя чем-то была взволнована и, еле сдерживая себя, расспросила брата, как он живет, потом сказала:

— Володя! Меня в спецгруппу перевели. Теперь часто буду уходить далеко. Ты уж следи за собой.

— В какую группу? Куда будешь уходить?

— Понимаешь, это тайна. Тебе скажу только одно: мое дело — разведка немецких тылов. — И перевела разговор: — Может, надо что-нибудь постирать?

— Нет, Женя, не надо.

— Знаешь, Володя, мой новый начальник на днях беседовал с твоим командиром. Разговаривали о папе и маме. Обещали выяснить, что с ними.

— Что он сможет сделать? — с тоской проговорил Владимир. — В гестаповские подвалы не проникнешь.

— Не знаю что. Но обещал, что об их судьбе узнает.

— Когда ты уходишь? — спросил Владимир.

— Завтра.

— Надолго?

— Дней на десять.

— А если мне понадобится разыскать тебя?

— Ищи через моего бывшего командира, — Женя поднялась. — Ну, мне пора.

Владимир, немного проводив сестру, вернулся в лагерь. В душе появилась тревога. Раньше Женя находилась на тыловой базе. А теперь она будет почти ежедневно чувствовать опасность, постоянно рисковать жизнью...

Наступил декабрь. Все ждали мороза, снегопадов, а земля разбухала от непрерывных дождей. По такой дороге передвигаться было трудно. Тот путь, который партизаны в летное время проходили за какую-то пару часов, сейчас не могли осилить и за четверть, а то и за половину суток, зато распутица, темные ночи позволяли им незаметно приближаться к охраняемым немцами объектам и наносить неожиданные удары.

Группа Тамкова за полтора-два месяца превратилась в небольшой отряд. Когда она соединилась с основными силами, Славина назначили начальником разведочно-диверсионной комсомольско-молодежной группы. Ребята с удовольствием шли на любое задание. Чаще всего их направляли на шоссейные дороги, где, установив мину, можно было не дожидаться подхода автомашины, а возвращаться на базу или приступать к выполнению следующего задания. Но Владимира тянуло к железной дороге, и он постоянно просил Тамкова, который так и остался его непосредственным начальником, послать на «железку». Наконец такой случай подвернулся. Славин возглавил диверсионную группу, которой поручалось пустить под откос эшелон.

Как только стемнело, отправились в путь. Вместе с Владимиром на задание шли Николай Терехов, Евгений Антошин, Алексей Бартошик и Сергей Панченков — брат Нади.

В полночь группа добралась до небольшой деревушки. Здесь жил старик, партизанский связной, бывший лесник. Накормив партизан, он посоветовал:

— Мне кажется, что вам надо подходить к дороге не лесом, а полем. Сразу за деревней начинается небольшая ложбина. По ней вы сможете приблизиться к самой дороге. Да и патрули в том месте ходят реже.

— Не засекли, через какой интервал они двигаются? — спросил Славин.

Старик улыбнулся:

— Часов, сынок, у меня нет. Ходики были, так староста, чтоб его разорвало, забрал. Но думаю, минут через десять появляются.

— Ну, этого нам достаточно, — махнул рукой Панченков.

Владимир улыбнулся, вспомнив, как тот во время тренировок на базе успел поставить «мину» за две-три минуты. Однако на этот раз надо было использовать не мину, а шестнадцатикилограммовый заряд тола.

Подрывники осторожно пробрались к дороге по той самой ложбине, о которой говорил старик-связной. Они слышали, как один за другим промчались три поезда в сторону Минска.

Минеры залегли и стали ждать. Из-за поворота вырвался тяжелый состав. На большой скорости он приближался к месту, где поджидал его «сюрприз». Славин рассчитал точно. Когда он дернул за конец шнура, ночную тишину всколыхнул оглушительный взрыв. На мгновение стало светло будто днем, партизаны увидели, как паровоз встал на дыбы, и сразу же наступила темнота, только слышались взрывы, лязг металла, треск.

В отряде командир поздравил всех участников операции с успехом, подозвал Славина:

— Владимир, тебя в штабной землянке сестра ждет. Хочет радостную весть сообщить.

— Какую?

— Пока секрет, — улыбнулся командир, легонько подтолкнул парня в спину. — Ну, иди!

Владимир быстрым шагом направился к штабной землянке. «Наверняка сейчас будет хвастать, что фрицам сильно нашкодила», — предполагал он.

Женя сидела на толстом чурбаке и подбрасывала в «буржуйку» дрова. Увидев брата, вскочила:

— Наконец-то! Я уже думала, что так и не дождусь тебя, — она обняла и поцеловала Владимира.

— Что за радостную весть хочешь сообщить?

Женя хотела немного помучить брата, но не выдержала:

— Мама приехала.

Владимир медленно опустился на скамью, сколоченную из жердей.

— Как приехала? Где она?!

— В деревне. Это недалеко отсюда, километров тридцать-сорок.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Владимир.

— Наш командир сказал. Ох и молодец он! Помнишь, я говорила, что обещал помочь нам.

— Конечно, помню.

— Так вот, он узнал, где немцы держат маму, и с помощью подпольщиков организовал побег.

— А с папой что?

— Пока ничего не известно. Мама тоже ничего не знает, — грустно ответила Женя и, заметив, что у Володи кое-где порвался пиджак, предложила: — Давай зашью.

Глядя, как Женя ловко орудует иглой, спросил:

— Ты видела маму?

— Видела. Всего один раз. К тебе прибежала, чтобы договориться, когда к ней пойдем.

— Как когда? Пойду сейчас к командиру и отпрошусь дня на три. Вот и пойдем.

Он надел заштопанный пиджак, попросил сестру немного подождать, побежал к землянке командира. Тот, выслушав, положил руку на плечо парня:

— Знаю, хлопец, что истосковался по матери. Но отпустить не могу. Видишь, зима начинается. Надо уходить подальше в леса. А то здесь, как только выпадет снег, немцы сразу обнаружат наши следы и, как котят, перебьют. Уходим завтра. Так что отложи свидание на более поздний срок. Когда устроимся на новом месте, отпущу дней на десять. Только потерпи...

31

КАПИТАН ПЕТР МОЧАЛОВ

Ночь. Мороз. Студеный ветер постепенно заносил снегом окопы. Два уже немолодых солдата с тревогой посматривали в сторону стоявшего недалеко капитана. В распахнутой шинели, без головного убора, он молча смотрел туда, где находился противник.

Бойцам было холодно, самое время свернуть самокрутку и, пряча ее в рукаве, затянуться крепким табачком. Но нельзя, рядом комбат. Еще, чего доброго, взгреет за курение на посту. А наблюдателям находиться на морозе еще не меньше часа. Один из них чуть слышно проворчал:

— И чего он торчит здесь? Шел бы к себе в землянку. Там, небось, от жары хоть до исподнего раздевайся.

— Не говори, курить так хочется, аж во рту свирищит.

— Это точно. Когда у меня в руке цигарка дымится, то мне кажется, что она даже душу отогревает.

— А оно так и есть. Дым же теплый, вдохнешь — и во внутрях теплее становится.

— А комбат-то без шапки, так и простыть можно. Ишь как немецкую позицию изучает, наверно, завтра в атаку приказ поступит.

— Вряд ли. Вот получим пополнение, тогда фрицев дальше попрем.

Красноармейцы, конечно, не могли видеть лица Мочалова, его отсутствующий взгляд. В правой руке он сжимал листок бумаги. Час назад к нему в блиндаж вошел Гридин. Его усталое худое лицо казалось черным. Он молча взглянул на ординарца. Тот набросил на плечи шинель, натянул на голову шапку и, взяв для чего-то топор, лежавший на охапке дров у жарко полыхавшей печи, вышел.

Мочалов, словно предчувствуя беду, молча смотрел на командира полка. Тот каким-то чужим, надтреснутым голосом сказал:

— Петя, держись, браток, беду принес тебе!

Он протянул Мочалову листок бумаги и, словно оправдываясь, пояснил:

— Только что из дивизии доставили.

Мочалов развернул листок и вполголоса начал читать: «По сообщению штаба партизанского движения жена и двое детей Мочалова вместе с другими жителями деревни сожжены. Эти данные получены от партизанского отряда, дислоцирующегося в указанном районе».

В глазах Петра поплыл туман. Мозг не хотел воспринимать смысл прочитанного. Мочалов еще и еще раз вчитывался в написанное, вдумывался в его смысл. А сердце твердило: «Нет, нет, это не о них! Это какая-то ошибка! В конце концов, мало ли Мочаловых в армии?» Но постепенно Петру становилось все яснее, что речь идет о его Тане и детях. Он вспомнил, как еще Тарасов говорил ему, что выясняют судьбу его семьи. Ох как не хотелось Петру верить в случившееся!

Он как в бреду набросил на себя шинель и, шатаясь, пошел к передней линии окопов. Оказавшись в расположении своей бывшей роты, Петр остановился в траншее, где не было людей, и подставил лицо морозному ветру. Мысли были беспорядочными и гнетущими. Петр понимал, что уже больше никогда не увидит Таню, не погладит пышные волосы Юли, не обнимет хрупкое тельце сына, не прижмет их к своей груди. От сознания этого становилось жутко, хотелось куда-то бежать, кричать. Мочалов не видел ни солдат, находившихся в дозоре, ни командира полка Гридина, который следом за ним пришел в эту траншею и, сжимая в руке шапку Мочалова, не решался подойти к нему.

Петр находился в каком-то страшном забытьи. Мысли смешались, и в памяти всплывали то лица жены и детей, то суровая действительность напоминала о себе осветительными ракетами, пулеметными очередями трассирующих пуль.

Наконец Гридин решился подойти к нему. Он молча надел на голову Мочалова шапку и только после этого тихо сказал:

— Пойдем, Петя, — и потянул его за рукав, — пойдем.

Мочалов, словно во сне, побрел за подполковником. Они молча шли по траншее, пока не набрели на пулеметное гнездо. Пулеметчики, узнав командиров, вытянулись по стойке «смирно». Гридин скомандовал «вольно» и, упершись ногами в противоположную стенку окопа, вылез наверх. Протянул руку Мочалову:

— Давай сюда. Здесь по прямой ближе всего к твоему блиндажу.

Утопая по колени в снегу, они направились к блиндажу капитана.

Гридин, подавленный горем Мочалова, которого искренне любил и ценил, с тревогой думал, как помочь его горю, как вернуть Мочалова к жизни.

Они вошли в жарко натопленный блиндаж. Отыскав глазами флягу, подполковник, не снимая полушубка, плеснул из нее в алюминиевые кружки спирта:

— Давай, браток, по обычаю помянем их. Держись и помни: ни у одного тебя горе. Многие потеряли своих родных, кругом земля горит — война, брат. Мы с тобой солдаты, и наш долг — мстить врагу и гнать его с нашей земли. Пойми, сейчас не в слезах наше утешение, а в смерти врагов наших.

Мочалов взял кружку, на его глазах блестели слезы. Он тихо, обращаясь к жене и детям, сказал:

— Простите меня, родные! Не смог я прийти к вам на помощь, но мстить буду за вашу гибель до последнего дыхания! — И он залпом выпил. Затем негнущимися пальцами зачем-то застегнул все пуговицы на шинели и тяжело опустился на стоявшую у стола самодельную табуретку.

— Ты бы снял шинель, Петр, — предложил Гридин. Чувствовалось, что подполковник растерян и подавлен. Он не знал, что надо делать, что говорить, и от этого становился еще более неуклюжим и неловким. Он пытался помочь Мочалову раздеться, но тот отвел его руку, снял шинель и повесил ее на гвоздь у выхода, зацепил шапку и вернулся к столу. Гридин налил снова. По старинному обычаю выпили трижды...

А утром начался бой.

Мочалов связался с командиром первой роты и приказал ему фланговым огнем из пулеметов поддержать вторую роту, помочь ей отсечь вражескую пехоту от танков. Сделать это было трудно. Прошли те времена, когда немцы ходили в атаку в полный рост, растянувшись в цепи по всему фронту. Теперь они держались группами поближе к танкам, прячась за их броню.

Красноармейцам не удавалось заставить врага залечь. Танки усилили огонь и, снизив скорость, осторожно, словно принюхиваясь, продолжали ползти вперед. Неожиданно в низкий, глухой гул танковых моторов, резких пулеметных выстрелов и дробь ружейно-пулеметного огня вмешался иной звук. Мочалов невольно вогнул голову в плечи — инстинкт самосохранения опередил сознание. Это гудели самолеты. Только чьи они?

Петр поднял голову и облегченно вздохнул: «Свои!»

Звено «илов» сразу же взялось за работу. Танки начали шарахаться в разные стороны. Этим воспользовались артиллеристы: один за другим вспыхнули три танка, и немцы начали отступать, пехота, оказавшаяся на открытом поле без танкового прикрытия, понесла значительные потери. На белом поле во многих местах чернели трупы.

Самолеты, отбомбившись, с ревом развернулись над полем и улетели.

Мочалов оторвал бинокль от глаз и облегченно вздохнул: «Ну, первую атаку отбили, надо ждать вторую».

Он связался с Гридиным и доложил обстановку. Тот предупредил:

— На других участках полка нам с трудом удалось отбить атаку, так что сил у фрицев предостаточно. Я думаю, что надо ждать новую волну.

— Я тоже так подумал, разрешите готовиться?

И Мочалов направился к первой линии обороны.

Только он приблизился к траншее, как по ней из конца в конец тревожно пронесся сигнал: «Воздух!» Все ближе и ближе наплывал тяжелый, густой гул моторов.

— Товарищ капитан, прыгайте сюда! — позвал Мочалова Чубарук. Его лицо было в копоти. Старший лейтенант выждал, пока комбат окажется рядом, и пояснил:

— Снаряд рядом разорвался, глаза засыпало, еле протер.

Мочалов взглянул вверх и увидел, как к линии окопов на развороте подходит шестерка «юнкерсов». Прошло мгновение, и самолеты с нарастающим, рвущим душу воем начали круто пикировать на окопы.

Земля тяжело вздрогнула, и ужасающей силы взрыв резанул слух. Через секунду все повторилось снова, и вскоре взрывы бомб слились в тяжелый, оглушительный грохот, который мутил сознание, заставляя куда-то бежать.

Мочалов уже много раз попадал в такую ситуацию, и всегда где-то в сознании возникал вот такой панический страх. Правда, он научился усилием воли подавлять его, но полностью избавиться так и не смог. На голову, за воротник, полетели мелкие комочки земли и снега, по разгоряченному телу потекли холодные и противные струйки талой воды. А вокруг по-прежнему все грохотало, земля ходила ходуном. Казалось, что этому аду не будет конца. Но вот бомбежка прекратилась, и Мочалов выбрался из полуразрушенной норы.

Слышались крики раненых. Рядом Мочалов увидел бойца. Он стоял без шапки, припершись спиной к чудом сохранившейся стенке окопа. У него из носа и ушей текла кровь.

Неожиданно Петр почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Оглянулся — Чубарук, а рядом с ним... Ольга Ильинична Василевская. Она узнала Мочалова и, быстро приближаясь, тревожно осматривала его:

— Вы ранены, Петр Петрович?

— Нет, вроде бы цел. — И, повернувшись к Чубаруку, приказал: — Организуйте помощь раненым. Многих могло засыпать, а затем надо как можно быстрее восстановить траншею, немцы могут в любой момент снова в атаку — полезть.

Чубарук ушел, и они остались одни.

Ольга Ильинична достала из сумки марлевую салфетку и голосом, не терпящим возражений, сказала:

— Давайте я вам вытру лицо.

— Спасибо, — смущенно проговорил Мочалов.

— Пожалуйста, — улыбнулась Василевская и спросила: — О семье ничего не узнали?

Она увидела, как усталое, бледное лицо Мочалова сразу же стало землисто-серым, и тревожно спросила:

— Случилось что-то?

— Да, они погибли...

Словно расплавленный свинец жег в груди. Мочалов отвернулся от Василевской и глухо выдавил из себя:

— Сожгли их немцы, заживо сожгли.

Слезы застилали его глаза. Пальцы погрузились в рыхлый после бомбежки край окопа.

Ольга Ильинична еле сдерживала слезы. Чужая беда всколыхнула ее боль, и она, как никто другой, понимала состояние Мочалова.

32

ВЛАДИМИР СЛАВИН

Запасная база партизан была далеко от всех дорог, глубоко в лесу. Как только отряд прибыл сюда, сразу же начали готовиться к зиме. Партизаны ремонтировали землянки, заготавливали дрова, приводили в порядок колодец. Дел было много.

Славин попал в одну землянку с командиром роты Тамковым, а также Сергеем Панченковым, Антошиным, Роговым, Бартошиком и Антоном Крайнюком.

Прошло четыре дня, и в их лесном жилище в железной печке уже весело потрескивали дрова. Вечерело. Завывал сильный порывистый ветер. Славин удобно устроился на нарах, сколоченных из тонких жердей и покрытых еловыми лапками, приготовился слушать Тамкова. Рассказывал тот весело и увлекательно.

Неожиданно раскрылась дверь, заглянул посыльный:

— Тамков, Крайнюк, Славин! К командиру.

Все быстро оделись, вышли из землянки. Морозный ветер забирался под одежду, обжигая лицо.

— Скоро снег ляжет, — заметил Тамков. — Надо белые маскировочные халаты добывать.

— У немцев одолжим.

В командирской землянке было тепло, гудела чугунная печь. Под потолком на проволоке висела керосиновая лампа. Возле стола стояли командир отряда и начальник штаба бригады. Глазков пригласил Тамкова с парнями к столу:

— Хлопцы, вам задание. Вот эту дорогу видите? — он показал на карте извилистую линию. — Она ведет прямо в центр партизанской зоны. В последние дни наши разведчики засекли на ней интенсивное движение немцев. Видимо, готовятся новые карательные походы. Сами понимаете, что жителям, особенно бабам и детям, зимой укрыться негде. В лес не уйдешь. Эту же дорогу можно использовать и для скрытого передислоцирования войск. Наши соседи, да и партизаны из нашего отряда, много раз ставили на ней мины, но немцы каким-то образом обнаруживали их и снимали. Командир бригады приказывает нашему отряду провести несколько диверсий. Хочу поручить это вашей роте. Так что готовьтесь.

— Товарищ командир! — взмолился Славин. — Разрешите нам взять противотанковые мины. Сами знаете, дорога неблизкая, взрывов придется делать много, а с минами мороки поменьше.

В отряде мин было мало. Неделю назад группе партизан удалось на дороге перехватить немецкий грузовик. В перестрелке водитель и трое солдат, находившихся в машине, были убиты. В кузове партизаны нашли три десятка противотанковых мин. Принесли в отряд и расходовали их очень экономно, только по приказу командира.

Но Глазков понимал, что значит десятки километров нести по бездорожью тяжелые мешки со взрывчаткой. К тому же группе надо было позаботиться и о теплой одежде, так как ночевать придется на холоде в лесу.

— Хорошо, скажите начхозу. Пусть выдаст десяток мин.

Партизаны тут же отправились разыскивать начхоза. Однако не успели они отойти и пятидесяти метров, как их догнал боец из командирской охраны и передал, что Тамкову приказано вернуться в землянку. Андрей Леонтьевич пожал плечами, повернул обратно. Минут через десять он догнал их и, весело улыбаясь, сказал:

— Порядок, хлопцы! Командир приказал ехать на лошадях.

— Вот это правильно! Ноги целее будут, — обрадовался Крайнюк.

Должность начхоза перешла к деду Валенте. Его уже не посылали на задания, но со своей одностволкой он так и не расставался.

Тамков, Крайнюк и Славин нашли его в хозяйственной землянке. Дед отличался прижимистостью. Особенно когда дело касалось мин. Начхоз выдавал их обычно по одной штуке, как бы от сердца отрывал. Партизаны, зная это, начали издалека. Владимир присел около старика:

— Вот бы мне такие руки. Смотри, как землянку отделал! Дворец!

— Нет, хлопец! Мало тебе будет таких рук, — проворчал Валента. — К ним ведь еще и голова нужна. Говорите, что надо?

Деваться было некуда, и Тамков сказал деду, что они идут на задание. К удивлению партизан, тот не стал упираться и дал мины, да и лошадей выделил неплохих. Правда, Славину вместо седла достался кусок старого ватного одеяла...

Ранним утром группа из девяти человек отправилась в путь. Славин сидел на стройном жеребце по кличке «Мальчик», с интересом слушал рассказ Грибова. Этот человек до войны работал в колхозе трактористом. Когда началась война, ему исполнилось двадцать пять лет. Первые тяжелые дни он пережил дома, лежа в постели после операции. Поэтому в армию его не взяли. Но как только встал на ноги — сразу в лес, разыскал партизан, стал воевать.

И вот уже в который раз Грибов не без удовольствия рассказывал, как он вместе с группой товарищей поджег гранатой немецкий склад с горючим и во время пожара в суматохе подобрался к дому, где квартировал какой-то фашистский чин.

— Выбегаю я из-за угла, — жестикулируя, рассказывал Грибов, — смотрю: часовые — два фрица. Полоснул из автомата — уложил обоих. Представьте себе, даже и не пикнули. Тут сам «хозяин» в офицерской форме появился. Толстый, как боров, в очках, парабеллум на взводе держит. Однако я опередил его. Шарахнул короткой очередью прямо по очкам. Только осколки брызнули! Быстренько забрал его документы, вот эту штучку, — Грибов показал торчащий за ремнем под стеганкой пистолет. — Дай, думаю, загляну еще в дом. Заскочил. Смотрю — на столе карта, портфель кожаный. Собрал все это и — дай бог ноги — огородами, огородами да к лесу.

Рассказчик выдержал паузу, достал кисет с табаком, свернул цигарку. Все с нетерпением ждали продолжения.

— Дальше-то что? — не выдержал Славин.

— Что было дальше, спрашиваешь? — Грибов сладко втянул в себя дымок, внимательно посмотрел на Владимира. — Так вот что было, дружище. Пришли мы в отряд, честь по чести доложили командиру. А в его землянке — начальник контрразведки из бригады. Немецкий, видать, хорошо знает. Берет он записную книжку фрица, которая оказалась среди прочих документов, начинает читать. И вдруг как рассмеется! Просто умора. Оказалось, наткнулся на довоенные записи немца, где тот расписывал каждый свой день, буквально по минутам. Там есть и такая запись:

«Подъем — шесть часов пятьдесят пять минут. Марта — семь часов ноль ноль минут — семь часов пятнадцать минут».

— Ишь ты! — улыбнулся ехавший рядом Тамков. — Для женочки ни минуты меньше, ни минуты больше. Славин не понял:

— А что он делал все это время и почему о какой-то Марте пишет?

Все дружно засмеялись. Хохот стоял на весь лес. Смущенный Владимир недоумевая смотрел на своих товарищей.

Тамков выждал, пока успокоятся, и, стараясь быть серьезным, пояснил:

— Понимаешь, Володя, когда ты станешь взрослым и женишься, у тебя тоже появится одна обязанность: будешь будить жену, чтобы она, скажем, на работу не опоздала...

— Завтрак тебе приготовила, — поддержал Грибов.

Владимир, чувствуя подвох в словах мужчин, пробурчал:

— Не понимаю, почему обязательно муж должен будить жену. Моя мама, например, сама отца будила...

Ему не дали договорить, и опять на весь лес раздался хохот. Грибов припал к гриве коня и, стараясь не выпасть из седла, хохотал до слез...

Тамков раньше бывал в этих местах и помнил, что здесь где-то затерялась заброшенная сторожка, а возле нее, и это самое главное, стоит небольшой сарай, где можно укрыть лошадей.

Оставив группу в лесу, он направился к дороге, чтобы лучше сориентироваться и разыскать сторожку. Вернулся примерно через полчаса, и маленький отряд тронулся дальше. Тамков спешил. До наступления темноты необходимо было прибыть на место. Он все время торопил:

— Побыстрее, братцы! Если стемнеет, то не найти нам той сторожки и ночевать придется в лесу.

Однако им повезло. Тамков действительно хорошо запомнил дорогу. Еще не успели опуститься сумерки, а группа уже подъехала к маленькой халупке. За ней виднелся небольшой сарай с болтавшейся на одной петле дверью и прохудившейся соломенной крышей. Тамков заглянул внутрь и включил карманный фонарик. Тут было пусто.

— Ну что, хлопцы? Ночь надвигается. Будем приспосабливаться. Сначала нужно заткнуть щели, хотя бы самые большие. А завтра подумаем, что делать с этой развалюхой.

Не в лучшем состоянии была и сторожка. Земляной захламленный пол, перевернутая вверх ножками массивная скамья, паутина да прелые листья по углам — вот, пожалуй, и все, что здесь увидели партизаны. В избушке когда-то было два небольших окошка. Теперь вместо них в стене зияли лишь пустые проемы. Дверей тоже не оказалось. А на дворе уже было темно. Все настолько утомились, что сил хватило только на то, чтобы поставить лошадей в сарай, наломать хвойных веток да завесить окна и вход в сторожку. Спать улеглись на полу.

Ночь прошла спокойно, а утром Тамков разбил свой немногочисленный отряд на группы. Одна из них должна была заняться ремонтом, другая — искать корм для лошадей. Сам же Тамков вместе со Славиным отправился на рекогносцировку, хотел уточнить, где располагаются немецкие гарнизоны.

Они шли чуть больше часа и оказались у дороги. По ней действительно часто проносились колонны немецких машин и одиночные автомобили. Чувствовалось, что фашисты здесь ничего не опасались. Тамков вытащил из-за пазухи карту, развернул ее, внимательно посмотрел и сказал:

— Километрах в трех отсюда есть небольшая деревушка. Давай махнем туда, с людьми поговорим.

Выбрав момент, когда на дороге никого не было, они перебежали на противоположную сторону. Углубившись метров на триста в лес, пошли параллельно шоссе. При мерно через километр наткнулись на проселочную дорогу. Тамков снова достал карту и, заглянув в нее, уверенно заметил:

— Эта дорога ведет к деревне.

Через полчаса они выбрались из леса. Впереди лежало поле, за ним — деревушка хат на двадцать-двадцать пять. Спрятавшись в кустах, партизаны стали наблюдать.

Прошло около часа. Ничего подозрительного разведчики в деревне не заметили. Владимир предложил:

— Андрей Леонтьевич, давайте я автомат оставлю здесь, а сам туда махну, разберусь, что к чему.

— Не торопись. Пойдешь — а там засада или на полицая напорешься. Видишь, как деревня расположена? Вокруг поле. Все как на ладони видно. Немцы любят в таких местах останавливаться. Подступы хорошо просматриваются и простреливаются.

Славин, не отвечая, смотрел в сторону деревни. Он заметил около крайнего дома какое-то движение. Увидел это и Тамков. Со двора вышла лошадь, запряженная в телегу. Подвода медленно покатила к лесу. Вскоре она проехала мимо партизан. Тамкову и Славину пришлось подвинуться чуть вправо и, маскируясь в кустарнике, идти следом за ней. Они уже успели разглядеть, что на телеге сидят два человека: старик, который правил одряхлевшей кобылой, и женщина, укутанная в теплый платок. Они изредка обменивались между собой короткими фразами, а лошадь медленно тащила телегу. Тамков хотел подойти к подводе, но старик в это время дернул за вожжи и повернул лошадь направо, на еле заметную лесную дорожку. Партизаны присели за кустом, чтобы не попасть на глаза седокам. Телега проехала мимо. Сохраняя необходимую дистанцию, партизаны тихонько пошли за ней.

Минут через десять-пятнадцать послышалось: «Тпру!» Подвода остановилась на небольшой поляне, возле кучи колотых дров. Сначала слез с телеги старик, потом спрыгнула женщина. Она развязала платок, и партизаны с удивлением увидели, что это еще совсем юная девушка.

Старик и девушка начали накладывать на воз поленья.

— Ну что? Поможем? — шепотом спросил Тамков и шагнул к поляне.

Вслед за ним пошел и Славин.

— Бог в помощь! — весело сказал Андрей Леонтьевич.

Старик и девушка вздрогнули, молча смотрели на приближающихся людей.

— Что молчите? Испугались, небось?

— Да не так чтобы очень, — ответил старик и облокотился на передок телеги, где, по всей вероятности, лежал топор. — Просто видим, люди незнакомые...

— Мы идем своей дорогой. Вдруг слышим — шум какой-то, заглянули сюда. Видим, люди работают, вот и подошли.

Тамков, чтобы не пугать старика и девушку, не стал к ним подходить близко, а присел на сваленную березку. Славин остановился за его спиной.

— А вы кто будете? — полюбопытствовал старик, которого немного успокоило поведение незнакомцев.

— Партизаны, — ответил Тамков и, заметив, что старик посмотрел недоверчиво, спросил: — Наверное, не приходилось видеть нашего брата вблизи?

— Давно что-то не слыхали о вас, — смутился старик.

Тамков, как бы вскользь, поинтересовался, из какой они деревни. Старик сказал правду. Тогда Андрей Леонтьевич начал расспрашивать, что слышно в деревне и в районе.

— У нас немцев нет, но приезжают часто.

— Где останавливаются?

— В домах, — усмехнулся старик. — Какие хаты получше, в тех и останавливаются.

— А если несколько человек заглянет, — добавила девушка, — то в доме старосты устраиваются.

— Говорите, староста у вас есть? — взглянул на старика Тамков. — Может, лошадь и телега найдутся у него?

— Конечно. Трех лошадей в конюшне держит.

— Что он за человек?

— Староста, — односложно заметил дед, давая понять, что этим сказал все.

— Где живет?

— Если с этого края заезжать, то по правой стороне шестой дом.

— А вы где живете? — Тамков еще раз решил убедиться в том, что эти люди говорят правду.

— В первом доме с этого края, — ответил старик и неожиданно потеплевшим голосом добавил: — Да вы, сынки, в нас не сомневайтесь. У меня два хлопца в Красной Армии, у нее — батька. Так что мы люди свои.

Старик и девушка рассказали, что недалеко от соседней деревни находится небольшой немецкий склад с фуражом. Там же хранится зерно, еще не вывезенное в Германию. Дед добавил, что перед фашистами староста особенно не выслуживается, зато с крестьян старается сорвать все, что только можно.

— Он знает, что ее батька в Красной Армии, — кивнул старик на девушку. — Обещал не говорить об этом немцам, но потребовал лошадь. Пришлось отдать.

— А что ваши дети в Красной Армии, знает?

— Пробовал, лихо его матери, и ко мне подкатиться, да дулю под нюховку получил. — Дед улыбнулся. — Я сочинил байку, что сыновья мои перед самой войной пропали.

— И поверил?

— А то как же? Поверил.

Партизаны помогли сложить в телегу дрова, проводили старика и девушку в обратную дорогу. Тамков еще раз уточнил, где находится немецкий склад.

— Куда сейчас? — спросил Славин.

— Давай склад посмотрим. Это недалеко, километра два.

Придерживаясь опушки, они вскоре вышли к шоссе, на котором их группа должна была «навести порядок». Здесь повернули налево. Километра через два лес кончился. Тамков достал бинокль, начал внимательно рассматривать деревню. Наконец он увидел то, что искал.

— Вот он, склад! Забор деревянный — это хорошо, — говорил Андрей Леонтьевич. — Охраны не вижу... хотя, постой, вон солдат вылез, с винтовкой — факт, часовой.

Вскоре Тамков заметил еще одного фашиста:

— Получается — склад охраняют двое.

— Ночью может быть и больше, — вслух подумал Славин.

— Да, возможно вполне. Что ж, придется группой наваливаться.

— Антон Леонтьевич, но ведь нам надо не только склад уничтожить. Хорошо бы перед этим запастись фуражом.

— А кто говорит, что нет?

— А как же мы овес повезем? На горбу много не унесешь.

— Тоже верно, — Тамков хитро улыбнулся. — А ты не подумал, почему я насчет старосты поинтересовался? Мы просто-напросто заберем телегу и на ней привезем корм. А если снег ляжет, то и сена навозим.

Они скрылись в кустарнике и быстро пошли к сторожке.

А на временной стоянке кипела работа. Окна в домике партизаны заделали из досок, обнаруженных тут же, на чердаке, все щели законопатили мхом, нашлась кем-то ранее сорванная с петель дверь. Дыры в крыше были тщательно заделаны.

Грибов, который ходил с Роговым разыскивать сено, докладывал:

— Андрей Леонтьевич! Полный порядок. Нашли целый стог. Шаль только, что перевезти не на чем.

— Хорошо, что нашли, — улыбнулся Тамков. — За транспортом дело не станет. Так что можешь не волноваться.

Вскоре вся группа, усевшись в кружок, принялась за обед. Потом нужно было накормить лошадей, и только после этого Тамков сказал о главном.

— Сегодня ночью, — говорил он, — надо навестить старосту, взять у него телегу и лошадь, сразу же совершить налет на склад с фуражом и хлебом, а к утру быть на месте.

— Андрей Леонтьевич! А может, заодно и на дороге поработать стоит, — предложил Крайнюк.

Тамков на секунду задумался:

— А что? Это, пожалуй, идея. Ты и Грибов возьмите по мине. Попробуем отметить наше появление в этих краях...

Еще не стемнело, а партизаны на лошадях отправились на задание. Подъезжали к деревне, Тамков подозвал Славина, тихо приказал:

— Володя, оставь лошадь и проберись к дому, где живут наши знакомые. Выясни обстановку.

Славин полем подошел к забору и, перемахнув через него, заскочил в сад. Прокрался к дому, нащупал дверь, постучал. Подождал немного и снова постучал. Наконец за дверями послышались шаги, и Владимир услышал голос старика:

— Кто там?

— Дедушка, откройте. Сегодня мы в лесу встречались.

Скрипнула щеколда, дверь открылась. На пороге в одном нижнем белье стоял старик.

— Дедушка, как в деревне? Тихо? Немцев нет?

— Нету, сынок, нету. Да что ты стоишь? Проходи.

— Спасибо. Мне некогда. Ждут. До свидания! — и он исчез в ночи.

Владимир быстро подбежал к Тамкову и, переведя дыхание, доложил:

— Опасаться нечего. Можно ехать дальше.

Вскоре партизаны спешились возле дома старосты. Сергей Панченков остался с лошадьми. Рогов занял позицию у калитки. Антошин подошел к окнам со стороны огорода. Остальные стояли у крыльца.

Тамков резко постучал в дверь. Через минуту послышался скрип. Кто-то вышел в сени и там замер. Тамков еще раз сильно стукнул кулаком.

— Кто стучит?

— Господин староста! Откройте. Это я — старший полицейский Тамков.

— Какой еще Тамков? — недовольно проворчал староста и начал отодвигать засов. Как только дверь приоткрылась, партизаны бросились в сени. Грибов схватил старосту за шиворот.

Староста отупел от страха. Он всерьез решил, что к нему ворвались полицаи:

— Что вы, хлопцы! Я же свой. Я и есть староста. Пойдемте в хату — документ покажу.

Вошли в дом. Их встретила наспех одетая перепуганная женщина. На печи лежали двое ребят. Они тоже не спали и, укрывшись домотканым одеялом, с тревогой глядели на происходящее.

Староста порылся в деревянном ящике, протянул какую-то бумагу.

— Вот, смотрите! Здесь и по-немецки и по-русски написано.

Тамков хотел порвать справку, но передумал, сложив ее вчетверо, сунул в карман:

— Этот документ мы сбережем для истории, а вернее, для суда, когда тебя, сукиного сына, как предателя Родины наказывать будут по всей строгости наших законов.

Хозяин еще больше растерялся. Наконец он понял, что в дом пришли партизаны. Жена заплакала. Тамков сел на стул, спокойно продолжал:

— Тебя, как последнего негодяя, надо расстрелять. Скажу по правде, когда шли сюда, так и думали поступить. Да вот детишек жалко. Поэтому на первый случай предупреждаем: если хотя бы один человек в деревне пострадает за то, что кто-либо из его родственников в Красной Армии, — разговор будет короткий. Понял?

Староста угодливо кивнул головой:

— Да-да, понял. Никого не трону. Клянусь!

— Ты, прихвостень фашистский, не только никого не тронешь из советских людей, — вмешался Грибов, — но даже и не пикнешь, что мы здесь были. Иначе из-под земли достанем.

Перепуганный староста клялся, что будет себя вести лояльно.

Славин вспомнил недавний разговор в лесу со стариком и девушкой.

— И не забудь лошадь вернуть людям, которую как выкуп забрал, — предупредил Владимир, подойдя вплотную к старосте.

— Хорошо, хорошо. Сам отведу.

— Одевайся, пойдем во двор! — приказал Тамков.

Жена старосты рухнула на колени:

— Милые, родненькие! Не забивайте его!..

— Встаньте! Никто его убивать не будет. Но вы сами слышали: если еще посмеет вредить людям, то как бешеную собаку пристрелим.

Они вышли во двор, заставили старосту запрячь в телегу лошадь и вскоре уехали.

Когда до склада оставалось пройти совсем немного, Тамков дал команду спешиться. Охранять повозку и лошадей было поручено Рогову и Бартошику. Все остальные бойцы осторожно двинулись дальше. Вот уже показались очертания склада. Тамков поднял руку. Группа остановилась. Командир подробно, во всех деталях разъяснил, что должен делать каждый в момент налета на объект. Царику и Панченкову, Антошину и Грибову следовало бесшумно убрать часовых. Сам Тамков, Крайнюк и Славин, в случае надобности, должны были прикрыть своих товарищей огнем из автоматов.

После этого бойцы пошли вперед, незаметно для вражеских часовых заняли исходные позиции.

Разбившись попарно, четверо партизан поползли к часовым. Очевидно, немцы были уверены в своей безопасности, по их сведениям, партизанских отрядов в округе не было. Один из них, словно желая помочь Царику и Панченкову, подошел к партизанам почти вплотную и повернулся спиной. Момент действительно был удачным, второй немец в это время находился на другой стороне склада.

Панченков первым бросился на гитлеровца. Закрыв тряпкой рот, он нанес точный удар кинжалом.

Подбежавший Царик подхватил часового и положил его на землю. Сложнее пришлось Антошину и Грибову. Им пришлось поволноваться, прежде чем удалось подобраться ко второму часовому. Но и у них все обошлось благополучно...

Теперь требовалось как можно быстрее завершить операцию. Тамков приказал Славину бежать за лошадьми и повозкой.

Владимир со всех ног пустился к месту, где затаились Рогов и Бартошик. Те лишь ждали сигнала. Рогов рванулся на подводе к складу. Славин и Бартошик вскочили на своих лошадей и помчались за ним. Верховых лошадей других партизан погнали рядом с собой.

Перед распахнутыми настежь дверями склада уже стояло несколько мешков с овсом. Мигом подъехала повозка. Партизаны вскинули на нее трофейный фураж, а заодно положили оружие часовых.

Оставив при себе Славина и Панченкова, Тамков скомандовал остальным бойцам немедленно уходить в лес.

— Имейте в виду, — предупредил он, — ровно через час мы поджигаем склад. Если же караульная смена появится раньше, значит и петуха пустим тоже раньше. Поэтому постарайтесь отъехать подальше.

Рогов тронул за вожжи. Груженая телега быстро покатила к раскрытым воротам. За ней поскакали всадники.

Славин и Панченков носили со двора сено, раскладывали его вдоль стен склада, охапками разбрасывали поверх сложенных мешков.

Тамков посматривал на часы. Как медленно двигалась минутная стрелка! Из внутреннего кармана стеганки он достал две коробки спичек, одну подал Славину, вторую — Панченкову:

— Поджигать только по моей команде. Если немцы подойдут раньше, то я открою огонь. Это тоже будет сигнал.

Славин и Панченков вошли в склад, ощупью пробрались в самый конец прохода, к задней стене, и засели возле нее в противоположных углах. Они решили, что отсюда начнут поджигать сено, продвигаясь к выходу.

Тамков поминутно поглядывал на часы. Ему казалось, что остановилось время, жизнь вокруг замерла. «Как там ребята? Далеко ли отошли он деревни?» — беспокоился он, напряженно всматриваясь в темноту. Но смена караула все еще не приходила. Он хотел уже идти в склад, чтобы проверить, все ли готово у Славина и Панченкова, как вдруг услышал резкие голоса. Шли немцы. Они приближались к воротам, о чем-то громко спорили.

Андрей Леонтьевич скользнул за толстый столб, тихонько оттянул затвор автомата на взвод. «Нужно подпустить поближе, — подумал он, — и полоснуть наверняка». Трое фашистов появились перед ним будто привидения. Не доходя до ворот метров десять-пятнадцать, они вдруг остановились, должно быть, почувствовали что-то неладное.

— Ганс! Курт! — тревожно крикнул один из них, внимательно глядя в сторону склада.

«Часовых зовет», — догадался Тамков и, стремительно шагнув из-за столба, нажал на спусковой крючок. Длинная автоматная очередь вспорола тишину. Все три немца как снопы упали на землю. Убедившись, что они убиты, Тамков собрал их винтовки и бросился к складу. В глубине помещения уже прыгали язычки пламени. Андрей Леонтьевич крикнул:

— Лошадей вывожу к воротам. Кончите поджигать — стрелой ко мне!

Через несколько минут, пустив коней в карьер, партизаны понеслись догонять своих товарищей. Сзади разгорался пожар. Бушующее пламя уже вырвалось на соломенную крышу. В деревне послышались выстрелы, шум мотора.

В это время основная группа бойцов только-только подъезжала к лесу. Крайнюк скакал верхом за телегой и замыкал движение. Придержав коня, он оглянулся назад, туда, где осталась деревня, и все понял.

— Братва, смотрите! Горит! Ребята поработали на славу. Теперь надо улепетывать еще быстрее. По-го-няй!

Партизаны заметили, что на окраине деревни засветились фары автомобиля. Однако было ясно, что немцы в первую очередь бросятся к пылающему складу, а уж потом организуют погоню.

Как только въехали в лес, группу догнали Тамков и его помощники. Андрей Леонтьевич приказал остановиться, окликнул Славина:

— Володя, мину!

Пока Славин выполнял распоряжение старшего, другие партизаны прокопали поперек дороги неглубокую траншейку. В самую ее середину поместили мину, а сверху положили длинную жердь, которая заняла всю ширину проезжей части проселка. Бойцы быстро засыпали «сюрприз», тщательно замаскировали копаное место.

Партизаны снова вскочили на коней и на рысях отправились дальше. Тамков взглянул на часы. После отъезда основной группы от склада прошло ровно два часа. Немного подумав, он распорядился, чтобы Славин, Крайнюк и Панченков остались на месте, при нем, а всем остальным приказал двигаться к сторожке.

— Хлопцы! Я все вот думаю: а вдруг мина не взорвется! Значит, от погони не уйти. Поэтому нужно подстраховаться. Сделаем так: вы, — Славин и Крайнюк, — направо, в лес, а я и Панченков — налево. Откроем огонь по головной машине. Необходимо вывести из строя, уничтожить побольше живой силы. В долгую перестрелку не ввязываться. Наносим удар и тут же — дай бог ноги. Встретимся на базе, — Андрей Леонтьевич протянул Славину гранату, — держи! Ты помоложе. Постарайся швырнуть под передок.

Но эти приготовления оказались лишними. Вскоре далеко сзади грохнул взрыв, послышалась беспорядочная стрельба.

— Клюнуло! — радостно воскликнул Андрей Леонтьевич. — Ночью дальше не сунутся.

Так оно и получилось. К утру все партизаны собрались на своей временной базе.

Вскоре все в округе знали, что в этих местах появились партизаны.

В группу Тамкова стали приходить местные жители, бежавшие из плена бойцы и командиры. По существу она превратилась в самостоятельный отряд. Партизаны действовали активно и уже не раз наводили панику среди оккупантов. Тамков был доволен. Правда, в последнее время Андрея Леонтьевича беспокоило то, что ни одна из пяти мин, заложенных на дороге, не взорвалась. Хуже того, ни одной из них не оказалась на месте. Немцы отыскали их и обезвредили. Обо всем этом Андрей Леонтьевич узнал из донесения разведчиков.

«В чем дело? — думал командир. — Вряд ли это случайность. А может, немцы своего агента в отряд подослали? Допустим, это так. Тогда, спрашивается, как его выявить?»

Тамков решил дать людям отдохнуть одну ночь, а в следующую снова заминировать дорогу.

Дверь со скрипом открылась, и в землянку вошел Славин.

— Звали, Андрей Леонтьевич?

— Да, Володя, звал. Садись, разговор есть.

Славин не торопясь подошел к грубо сколоченной скамейке и сел.

Тамков долго колебался, прежде чем поручить молодому партизану такое ответственное поручение. Конечно, в подчинении Андрея Леонтьевича людей было достаточно. Можно было доверить это дело человеку постарше. Но Славин нравился командиру своей наблюдательностью, настойчивостью, сообразительностью. А то, что он молод, рассуждал Тамков, так в этом нужно видеть не изъян, а, наоборот, — преимущество. Кто подумает, что этот безусый юноша получил серьезное задание?

Тамков присел рядом со Славиным:

— Понимаешь, Володя, смущает меня одна штуковина. Уж больно наловчились немцы наши «сюрпризы» обезвреживать. Для того чтобы прощупать дорогу, раньше нужно было пять-шесть часов, сегодня, извольте бриться, только рассвело и почти сразу пошли немецкие колонны. Вот я и подумал, а не узнают ли немцы заранее, какие места мы заминировали?

— Вы хотите сказать, что в отряде появился предатель? — изумился Славин.

— Боюсь, что да. Поэтому тебе нужно присмотреться к тем, кто пришел к нам в последнее время. Надо постараться выяснить, не уходил ли кто-нибудь из бойцов после минирования домой, в деревню.

— В моей группе никто не отпрашивался. Я поговорю с Панченковым, Роговым и Крайнюком, кто у них уходил, спрошу.

— Я и сам хотел их пригласить. Но раз ты хочешь заняться этим, то давай, действуй.

Они склонились над картой. Получалось, что на участке в десять километров фашисты в течение часа успели обнаружить партизанские мины и обезвредить их.

— Андрей Леонтьевич! — блеснул черными глазами Славин. — А что, если нам сузить круг людей, среди которых может быть предатель?

— Как ты хочешь это сделать?

— Смотрите! Немцы сняли первые две наши мины когда? Две недели назад. После этого и начались наши неу