Book: Доноры за доллары



Доноры за доллары

Михаил Серегин


Доноры за доллары

ГЛАВА 1

Я был безупречен. Темный костюм, галстук, мудрая улыбка на в меру симпатичном лице.

– Все люди, как люди, один я – как бог! Здравствуйте, Владимир Сергеевич. До свидания, Владимир Сергеевич. Как поживаете, господин Ладыгин? Да, я справлюсь, я смогу. Я достоин, черт возьми! – убеждал я себя, направляясь утром на работу.

Однако от всей моей самоуверенности не осталось и следа, когда я миновал буднично-равнодушных «леопардовцев», с которых начиналось каждое мое утро. За их камуфлированными спинами начиналась территория нашей клиники, в которой я с сегодняшнего дня должен был стать маленьким начальником – заведующим терапевтическим отделением.

Именно поэтому в моем бравом галопе по центральной лестнице сегодня не было и тени молодецкой лихости. Это вон санитару Фесякину можно гарцевать по лестницам. А мне это теперь не к лицу.

– Привет! – пробасил Фесякин.

– Здравствуй, здравствуй...

И снова – вверх, вверх по лестнице.

И кабинет у меня теперь новый. И стол в нем – тоже новый. А все, что на столе, – мое. У меня теперь даже есть компьютер! Правда, зачем он мне, полному «ламеру», как выражается мой знакомый программист, пока непонятно. Так, для солидности. А в столе... В столе пока нет ничего. Это поправимо. Выгружаем из портфельчика «завтрак холостяка». «Бутылка кефира, полбатона...» – и это главное.

Эх, жаль, не додумался прихватить фотографию Марины! Она хорошо смотрелась бы вот тут. И диплом нужно по примеру западных коллег на стену повесить – чтобы посетители знали, что здесь сидит форменное светило! Да! Не забыть раззвонить знакомым мой персональный телефончик, который так мило поблескивает на краю стола своими лаковыми боками. Прямо сейчас и позвоним!

– Марина! Ты меня слышишь?

В трубке раздался сонный голос Марины:

– Господи, Володя! Еще восемь часов! Все нормальные люди...

– Все нормальные люди, Марина, уже на своем рабочем месте! Записывай телефон...

Я не успел закончить фразу – в дверь настойчиво постучали.

– О! Ко мне уже кто-то ломится. Я тебе попозже перезвоню, ладно? Ну, пока!

Стучать продолжали.

– Войдите! – авторитетным голосом крикнул я.

На пороге появился импозантный Штейнберг.

– Ну, что, Ладыгин, – пророкотал он. – Я вижу, вы тут уже освоились.

Я непроизвольно задвинул портфель ногой под стол и поправил галстук. При появлении Штейнберга у меня не оставалось мыслей – только рефлексы.

– Поздравляю, поздравляю! Если у вас что-то вызовет затруднения или возникнут какие-нибудь вопросы – сразу ко мне!

Что-то ответить ему я тоже не успел – Штейнберг повернулся ко мне величавой спиной и закрыл за собой дверь.

«Эх, Ладыгин! Теряешь былую сноровку!» – сказал я себе и стал перекладывать на столе бумажки – нужно же чем-то заняться. Не успел я обдумать печальную свою судьбу вечно подозреваемого в провокациях и махинациях, как дверь снова открылась, на этот раз без стука. В кабинет впорхнула моя неприступная зазноба и предмет моего эстетического вожделения – Инночка. По моей настоятельной просьбе ее тоже перевели в терапию и дали мне в помощницы. К моему удивлению, она не очень-то сопротивлялась. Перебирая своими длинными ножками, которые так интересно выглядывали из-под белого халатика, Инночка приблизилась к столу, состроив самую деловитую гримаску из тех, что были в ее арсенале.

– Доброе утро, Владимир Сергеевич! Вот список ваших дел на сегодня. – Она зашуршала бумагами. – С восьми тридцати до десяти – прием больных. В одиннадцать – планерка с сотрудниками терапевтического отделения. Обед с часу до двух. После обеда вас просил зайти Штейнберг – у него к вам какой-то разговор...

– А сам об этом сказать он не мог? Он только вот вышел.

– Не знаю, – продолжала Инночка, не поднимая на меня глаз и продолжая теребить бумаги. – Вот карточки больных. Вот бланки направлений. Если что-то понадобится, вызовите меня – я в ординаторской.

– Хорошо, – смиренно сказал я, глядя на не менее привлекательный вид Инночки сзади.

Вот дела! Не место красит человека, а человек – место. Так, кажется? Только вот на этом месте я себя пока человеком не чувствую. Но это – тот недостаток, который со временем проходит. А теперь – пора и за работку. Кто там у нас сегодня первый счастливчик?...

* * *

– Нет, доктор, это вы меня послушайте! Я вам говорю, что не могу я больше глотать эти пилюли! Не помогают они мне – и все!

Мужчина нервно сжал кулаки и посмотрел на молодого, на его взгляд – слишком молодого, доктора, который невозмутимо заполнял очередной бланк.

– Господин Сергеенко, не стоит нервничать. Я вам в который раз объясняю – без предварительного обследования просто не обойтись. Я не могу вам дать направление к хирургу, если не буду уверен в диагнозе, – как вас еще убеждать?

Врач холодно взглянул на пациента. Тот нахмурился еще больше. Ему не нравился непреклонный тон, который использовал этот сопляк по отношению к нему, так много повидавшему и так много знавшему.

– Молодой человек! Я прожил долгую жизнь и в своих правах разбираюсь не хуже вашего! Вы вот, я вижу, в клинике недавно и всех порядков здешних не знаете. – Пациент явно вскипал. – А то бы вы мне не противоречили. Я деньги плачу – я и музыку заказываю!

Доктор оторвал свои спокойные глаза от бумаг и без всякого интереса посмотрел на надоедливого посетителя. Протянув ему тонкие листики бланков, заполненных, по обычаю врачей, неразборчивым почерком, он холодно сказал:

– Я вам выписал повторные направления на анализы. Предъявите их в кассе и оплатите.

Снова принявшись что-то записывать, он недвусмысленно дал понять, что дальше общаться с настойчивым господином не намерен.

Пациент медленно встал, взял бланки, постоял еще минуту, словно ожидая, что доктор одумается, и пошел к выходу, на ходу бормоча проклятия.

Доктор откинулся на спинку кресла и с облегчением вздохнул:

– Уффф! Ну и денек сегодня!

* * *

Следующее утро началось приятно – с совместного завтрака с Мариной. Посему мой утренний галоп по лестнице сегодня будет посвящен счастью молодого, здорового и довольного жизнью организма. Мой путь славы был прерван на самой средине явлением сердитого Штейнберга. Он становился моим кошмаром. Я даже головой потряс и глаза пошире открыл, чтобы убедиться, что он мне не чудится. Грозный бас был последним аргументом, который убедил меня в полнейшей реальности надвигающейся угрозы.

– Владимир Сергеевич! Зайдите ко мне сразу же, как переоденетесь, – безапелляционно заявил «главный», поворачивая за угол.

Что ж за напасть такая! Я теперь завтерапией или мальчик для битья? Ничего не поделаешь – придется с самого утра получать на орехи. Еще не знаю, за что, но чувствую – придется.

Штейнберг на этот раз стоял у окна и курил свою любимую сигару, мрачно глядя на накрапывающий дождик. На мое появление он отреагировал взглядом через плечо:

– А, Ладыгин... – Как будто он ждал кого-то другого! – Присаживайтесь.

Опускаюсь на краешек кресла и изображаю на лице подобострастный интерес и напряженное внимание. Жаль, что у него на затылке не было глаз, – он бы порадовался моему рвению. А затылок его не предвещал ничего хорошего. Ничего хорошего не предвещал и его голос, которым он произнес:

– Ну, Ладыгин, рассказывайте, как мы дошли до жизни такой?

«Ну очень оригинальное начало!» – подумал я. Бесили меня подобные вопросы, до ужаса бесили. Такое ощущение, что ты – конченый человек и круглый дурак, а жить тебе осталось не больше трех дней в лучшем случае. Посему я позволил себе ничего не ответить, а подождать продолжения новой нравоучительной тирады. Долго ждать не пришлось. Босс затушил сигару, глубоко вздохнул и соизволил повернуться ко мне, изобразив на лице скорбную иронию:

– Что, Ладыгин, не получается из вас начальник, а?

Так, понятно. Я опять чего-то не знаю. Ну, ничего, сейчас мне сообщат.

– Не понимают ваши подчиненные, что такое трудовая дисциплина и профессиональная этика, – продолжал Штейнберг.

– А что случилось, Борис Иосифович? – осмелился подать голос я.

Штейнберг молча подошел к столу, взял там какой-то листок и протянул его мне:

– Вот, – ехидно сказал он. – Полюбуйтесь.

Я полюбовался. Действительно, было чем. Этот листок оказался жалобой одного из больных на низкий уровень обслуживания. Некто Сергеенко Д. П. обвинял нашу клинику в шарлатанстве (так и было написано!) и угрожал обратиться с иском в суд на предмет возмещения материальных и моральных издержек, которые он понес в процессе лечения в нашем «медицинском учреждении». Замечательно, а я здесь при чем? Я хотел возмутиться, но тут заметил, что в документе упоминается смутно знакомая фамилия. Я вчитался внимательнее и понял, что самое большое негодование у Сергеенко вызывает халатное отношение к своему делу одного из врачей, а именно – терапевта Юдина П. П. Все ясно – один из новеньких проштрафился, причем один из моих подчиненных. Я моментально среагировал:

– Борис Иосифович, срочно примем меры! Больше этого не повторится!

– Ладыгин, я либо чего-то не понимаю, либо чего-то не понимаете вы. Если дошло до того, что пациент собирается в суд подавать, то все зашло уже слишком далеко и конфликт зрел давно. Вы-то в это время где были?

Хотелось возразить, что я должность заведующего терапией занимаю недавно и в любом случае проследить инцидент не мог, но что-то меня удержало. Я ограничился лишь торжественным обещанием разобраться и принять меры и немедленно ретировался.

Штейнберг прокричал мне вслед:

– Идите, Ладыгин, идите! Я надеюсь, для вас это будет удобным случаем проявить себя как руководителя!

Что ж, начальство велело проявлять – значит, будем проявлять. Захожу в свой кабинет, присаживаюсь за стол, делаю хмурое лицо и вызываю по телефону мою очаровательную ассистентку:

– Инночка? Вы не могли бы пригласить ко мне Юдина? Да-да, дежурного терапевта... Срочно, если можно!

Ждем десять минут, не давая рассеяться злости и недовольной мине. Это становится все тяжелее – за окном такой погожий денек, что думать хочется только о пикничке на лоне природы в хорошей компании. Наконец он появляется: молодой, самоуверенный и наглый – вылитый я пару лет назад!

Смотрю на подчиненного и стараюсь по его лицу понять, что он собой представляет вообще. Среднего роста, довольно худощав, хорошо сложен – видно, что спорт в отличие от меня не бросил до сих пор. Темные волосы и темные сердитые глаза на строгом лице. Бородка – для солидности, что ли? Или он себе так светило медицины представляет? Тоже мне, Джонни Деп выискался! Нужно принять меры – ничто так не радует начальство, как чисто выбритые подбородки подчиненных, а эту самодеятельность с имиджем нужно пресекать в корне!

Мои размышления о роли волосяного покрова в истории вольнодумства прервал приятный баритон:

– Вызывали, Владимир Сергеевич?

– Вы – Юдин... э-э-э...

– Павел Петрович, – помог мне Юдин.

– Да, проходите. Тут вот на вас, Павел Петрович, сигнал поступил. – Я посмотрел на него строго, стараясь произвести как можно больший драматический эффект. Будто я сам забыл, насколько нехорошо мне было полчаса назад в кабинете Штейнберга.

Однако Юдина это, видимо, не проняло. Он только надменно склонил голову набок и посмотрел на меня своими пронзительными глазами.

– Что за сигнал, Владимир Сергеевич? – невозмутимо поинтересовался он.

Каменный товарищ. Непробиваемый. Если в моем подчинении все будут такими, то вряд ли суждено воплотиться мечтам Штейнберга об образцовой терапии.

Вспоминаю главную заповедь руководителя – ни в коем случае не показывать своим подчиненным страх и неуверенность в себе – и продолжаю:

– Вы у нас в терапии сколько работаете?

– Три недели.

– Три недели? Пора бы уже знать, что у нас – не просто клиника. У нас – специализированная клиника. И специализируется она, к вашему сведению, на людях состоятельных и довольно требовательных.

В глазах Юдина засквозила скука. Видимо, подобную идеологическую обработку в наших стенах он проходил уже не раз. Ну, что ж, повторение – мать учения. Продолжаем разговор:

– Мы берем за свои услуги деньги, и деньги немалые. Это позволят нам обеспечить нашим сотрудникам достойный уровень существования, но и это же дает право нашим клиентам рассчитывать на самое компетентное обслуживание. Конечно, наши демократичные правила и гибкая ценовая политика позволяют пользоваться нашими услугами и тем, кто не принадлежит к сливкам общества. Но и в отношении к ним у нас действует старый добрый принцип: клиент всегда прав. И нужно следовать ему, как бы это ни было трудно. Если подобные условия работы вас не устраивают – ради бога, возвращайтесь в муниципальную клинику и работайте там в свое удовольствие, лечите спустя рукава, хамите – никто вам слова не скажет!

– Так в чем конкретно дело, я что-то не уловил? – вернул меня к реальности Юдин, который слушал мои излияния, кажется, вполуха.

– А дело в том, дорогой вы мой, – добавил я металла в голос, – что вами недовольны клиенты.

– Чем недовольны и кто конкретно?

– Вот у меня здесь есть письменная претензия на имя главврача, в которой указывается на неоднократные нарушения вами профессиональной этики и некачественное обслуживание наших больных.

Мой тон должен был его просто придавить к креслу. Но, видимо, я не на того напал.

– Владимир Сергеевич, мне кажется, что если бы вы немного яснее выражались, то от нашего разговора было бы намного больше толку и я бы уже мог пойти на свое рабочее место. Разрешите, я сам взгляну на эту жалобу, а то я до сих пор ничего не понимаю.

Вот наглец! Ну что ж, пусть возьмет и почитает. Я протянул ему листок, он пробежал его глазами и тяжело вздохнул. Возвращая мне кляузу, он сказал:

– Вам нужно было сразу мне сказать, от кого эта жалоба. Не нужно было бы столько слов.

– В смысле?

– В смысле этот товарищ... то есть – господин Сергеенко мне уже всю плешь проел, – раздраженно посетовал Юдин.

– То есть вы его хорошо помните и причину недовольства его представляете?

– Вполне, – подтвердил Юдин. – Этот замечательный человек – дай бог ему здоровья – ипохондрик чистой воды, и притом – ипохондрик агрессивный. Он с самого начала моей работы здесь досаждает мне своими посещениями. И не жалко ему денег? Жалуется всегда на одни и те же симптомы – рези в пояснице, болезненное мочеиспускание. Явно что-то не в порядке с почками. Я даю ему направление на процедуры и на УЗИ, он это игнорирует и настаивает на своей госпитализации и срочной операции. Но я не могу дать ему направление на операцию, если не могу быть уверен в диагнозе! Я ему это объясняю, а он грозится на меня в суд подать! Я ему говорю: если вас моя работа не устраивает, обратитесь к другому специалисту, а он опять ко мне приходит! Что я с этим могу поделать?

После этой гневной тирады ситуация стала проясняться. Подобный сорт пациентов я знал прекрасно. Эти люди – чаще всего пожилые – всегда считали себя умнее врачей и знали цену своему мнению. Тяжелый случай. Убедить их в своей правоте и сломить их упрямство мог только врач с огромным жизненным и профессиональным опытом. Или очень хитрый врач. Юдин, по всей вероятности, не обладал ни тем, ни другим. Привык, поди, переть, как носорог.

– Хорошо, Павел Петрович, – смягчился я. – Если все, что вы говорите, соответствует истине, то все будет в порядке. У вас есть координаты этого больного? Когда у вас заканчивается прием больных?

– В половине первого, – отозвался он, снова приобретая свою невозмутимость.

– Зайдите ко мне и захватите карточку этого Сергеенко. Мы попробуем разобраться. Можете идти, – авторитетно кивнул я, опуская взгляд в бумаги.

– Спасибо, Владимир Сергеевич, – произнес Юдин своим холодным тоном и откланялся.

Нужно взять тебя на заметку, самоуверенный ты идиот, – мысленно примечаю я себе и тут же ловлю себя на мысли, что этот строптивый терапевт вызывает во мне смутное опасение и раздражение. Как же, альтернативный лидер в коллективе – главная опасность для руководителя! Эх, тяжела ты, шапка Мономаха!



ГЛАВА 2

С тех пор как Наташу не взяли в театральный, каждый день ее жизни в Москве был ступенькой длинной лестницы, которая вела ее по дороге разочарований. Разочарований в людях, в жизни, в себе. С самого начала идея поступать в ГИТИС могла показаться безумной.

И все-таки она поехала. Обняла воющую в голос мамку, села в поезд – и поехала. До той поры она не была дальше районного центра, а потому боялась всего: поездных воров, соседей по купе, носильщиков на вокзале и уж тем более – водителей такси.

После того как она подала документы, ее на время поселили в общежитие, где Наташу очень удивил образ жизни старожилов. Ежедневные праздники, которые заканчивались то мордобоем, то всеобщим сном вповалку, очень быстро стали ей надоедать. К тому же они совершенно не оставляли времени на занятия.

Первые экзамены Наташа сдала вполне сносно, но на мастерстве завалилась. Все было при ней – и внешность девочки-эльфа, и огромные серые глаза, и нежный голосок. И даже определенная талантливость. Только вот ее выговор резал ухо преподавателю по сценической речи.

– Мая дарахая, – сострил он, – вам бы речью сперва заняться!

В общем, провалилась с треском, и даже из общаги ее поперли. Возвращаться домой с позором к маме она, конечно, не захотела. Позвонила и соврала, что ее взяли на подготовительные курсы и она начнет учиться со следующего года. Решила – умру, а своего добьюсь!

Из общежитских друзей у нее остался только один, который с первого же раза был потрясен ее внешностью и стал для нее ангелом-хранителем в этом многооконном аду.

Дима Красников был карамельным красавцем, из тех, что обычно становятся гомиками или альфонсами. Но у этого был «запас прочности»: папаша его, потомственный военный, муштровал сынулю с самого детства, пытаясь вырастить крепкого вояку и безукоризненного мужика. Мужика из Димы в конечном счете не получилось, а получился неплохой актер. Когда Красников-младший заявил отцу, что не собирается в суворовское училище, а совсем наоборот, в театральное, тот только плюнул презрительно и решил сосредоточить свои педагогические усилия на младшеньком, Даниле. Так Дима покинул родной Георгиевск и попал на актерский факультет ГИТИСа.

Там, во время вступительных экзаменов, он встретил этого «чудо-ребенка» и понял, что его миссия на этой земле – не отходить от Наташки ни на шаг. Его пугала ее наивность, которая в Москве – и Дима это прекрасно понимал – может привести если не к гибели, то, по крайней мере, к крупным неприятностям.

Вот он и носился с ней, как с писаной торбой, боясь оставить даже на минуту. А оставлять приходилось: учеба в ГИТИСе и подработка в «Макдоналдсе» не оставляли практически ни одной минуты свободного времени. Дима крутился как белка в колесе, стараясь все успеть и все суметь. Он, как мог, помогал Наташе деньгами: того, что присылали ей родители, едва хватало на оплату жилья.

Дима крутился, а Наташа ждала его, сидя дома целыми днями. На работу ее устроить не удалось – была нужна хоть временная прописка. Выходить на шумные московские улицы одна она боялась, а знакомых у нее по-прежнему не было. От этого вынужденного домоседства и безделья в ее молодую голову лезли иногда самые неприглядные мысли и безумные идеи.

* * *

– Да, господин Сергеенко, я вижу, что ваши претензии небезосновательны.

Я улыбался самой лучезарной улыбкой и старался представить, на сколько частей меня разорвет Штейнберг, если я не угомоню этого вредного старика.

По одну сторону моего стола сидел хмурый Юдин, а по другую – надутый, как сыч, Сергеенко. Мне досталось центральное место, которое называют обычно «между молотом и наковальней». Главное – сохранять спокойствие.

Сохранять спокойствие было нелегко, потому что на меня обрушивался то шквал негодования со стороны уверенного в своей правоте пациента, а с другой – дождь холодных аргументов строптивого подчиненного. На разрешение конфликта мирными методами ушло уже около часа. Я уже понял, что справедливости в этом мире нет, а потому нужно так извернуться, чтобы и клиент был сыт, и работник цел. Изворачиваться придется мне – больше некому.

– Итак, господин Сергеенко, я с вами целиком и полностью согласен, что ваш доктор был не прав. Он проявил непростительную небрежность по отношению к вам. Конечно, ему было бы лучше прислушаться к вашему мнению и быть немного внимательнее. Однако скажите мне, Валентин Иванович, вы случайно диплома врача не имеете?

– Какой еще диплом врача? Я юрист по образованию! – продолжал негодовать Сергеенко.

– Замечательно, юрист. Скажите мне, господин юрист, если бы, например, преступник указывал вам на то, каким образом вам нужно вести следствие или организовывать его защиту, что бы вы ему ответили?

Сергеенко, видимо, сообразил, к чему я веду, и недовольно замолчал. Я из вежливости подождал ответа на свой риторический по сути вопрос и продолжил:

– Именно потому, что из вас двоих диплом врача имеет господин Юдин, я все же склонен думать, что именно ему я и буду больше верить во всем, что касается состояния вашего здоровья. Но вы, как я понял, моего мнения не разделяете – так?

Молчанье было мне ответом.

– Хорошо, Валентин Иванович, а мне вы доверяете?

Сергеенко минуту помолчал, а потом медленно кивнул.

– Замечательно! Значит, мое заключение и мои рекомендации будут для вас иметь значение?

Он снова кивнул.

– В таком случае предлагаю следующее. Я вас лично осмотрю – в присутствии вашего доктора, разумеется. А вы в свою очередь обещайте мне, что обязательно пройдете все процедуры и все виды дополнительного обследования, какие я вам только скажу, хорошо?

Сергеенко молча поднялся.

– Куда мне следует пройти?

Встали и мы с Юдиным.

– Пройдемте в мой кабинет, – проговорил Павел Петрович и толкнул дверь.

Осмотр показал, что Юдин был прав. Сергеенко страдал либо от деконтенса, либо от камней в почках.

– Так, дорогой вы наш! Точный диагноз вам можно будет поставить только после ультразвукового исследования. Давайте выпишем вам направление, а пока попейте уролесан, нитроксолин и что-нибудь мочегонное.

Пока я заполнял бланки, пациент сопел, как носорог, а Юдин молча торжествовал. Сергеенко не смел возразить ни словом, хотя чувствовалось, что он этого страстно желает.

– Вот ваши направления и рецепты. С этой минуты вы поступаете в ведение Павла Петровича. Он будет с вами работать под моим чутким руководством, а все инструкции получать непосредственно от меня, согласны?

Сергеенко сокрушенно вздохнул и покосился на Юдина. Тот по-прежнему невозмутимо молчал. Я торжествующе посмотрел на обоих и облегченно произнес:

– На этом инцидент считаю исчерпанным и решение окончательным! Разрешаете мне вернуться к исполнению своих непосредственных обязанностей?

Оба недоуменно посмотрели на меня, но сказать ничего не успели – я поспешно покинул помещение.

Фу, наконец-то можно отпраздновать маленькую победу и рапортовать начальству о восстановлении безупречной репутации нашего престижного заведения!

ГЛАВА 3

– На повестке дня два вопроса: увольнение хирурга Карташова и реорганизация отделения травматологии...

Планерка руководителей отделений клиники была обычной. Я заранее сел подальше от начальства и развернул под столом скандворд – пусть свои вопросы решают без меня.

Планерка шла своим ходом, скандворд приближался к логическому концу, и вдруг я краем уха уловил спор о том, где взять подходящие кадры. Вслушался повнимательнее. Спорили Штейнберг и Лямзин – завхирургией.

– Борис Иосифович, вы напрасно считаете, что можете принять на место Карташова хирурга того же уровня! Вам не следует так настаивать на его увольнении.

– Дорогой мой! Если вы думаете, что мы можем терпеть его присутствие в нашей клинике и дальше, то вы глубоко ошибаетесь! У него звездная болезнь, у вашего Карташова. Видите ли, Пирогов нашелся! То, что он может оперировать хоть с завязанными глазами, не значит, что он может прогуливать дежурства и опаздывать на два часа!

– Но, Борис Иосифович, многие больные специально к нему ложатся. Мы же столько пациентов потеряем, столько денег!

– Деньги деньгами, а трудовая дисциплина – это вам не шутки, уважаемый!

Я зазевался, и мой скандворд с шумом полетел на пол. В кабинете настала мертвая тишина, и все взгляды обратились к моей несчастной персоне. Штейнберг постучал карандашом по столу и ехидно сказал:

– А вот у Ладыгина есть предложение! Владимир Сергеевич, что вы имеете сказать по этому поводу? И, кстати, что там у вас с тем сигналом – разобрались?

Мне пришлось подняться и под всеобщими насмешливыми взглядами произнести:

– У меня?

Я чувствовал себя как школьник, который громко грыз сухари на показательном уроке по литературе.

– Да, у меня есть предложение. Если дело стало за подходящими ценными кадрами, то могу предложить отличного хирурга и замечательного человека – Николая Воробьева. Большого ума человек, к тому же имеет высокую профессиональную классификацию. А с сигналом все нормально: у Сергеенко нет больше к клинике никаких претензий, – бодро сказал я и сел.

Штейнберг посмотрел на меня удивленно и обратился к Лямзину:

– Ну, как, Степан Алексеевич, готовы протестировать новый кадр?

Лямзин поерзал на стуле, прокашлялся и ответил:

– Родина сказала – «надо», мы ей ответили «есть!».

– Ну и замечательно. Продолжаем наше заседание. По причине расширения...

Скандворд разгадывать уже не было никакой возможности, поэтому остаток планерки я провел, разглядывая профиль заведующей детской терапией – Людмилы Павловны. Профиль был интересным и доставил моему рассеянному вниманию несколько приятных минут.

По окончании планерки все разбрелись по своим рабочим местам. Я же побежал звонить в центральную районную больницу, где прозябал в хирургах мой талантливый друг.

* * *

– Наташа, откуда у тебя это платье?

Девушка резко повернулась:

– Дима? Я не слышала, как ты вошел...

– Ты мне не ответила, Наташа. – Суровый взгляд из-под красивых ресниц осматривал с ног до головы нарядную тоненькую фигурку.

– Купила, – мрачно ответила девушка, снова повернувшись к зеркалу.

– А откуда деньги взяла? – по-прежнему хмуро допытывался Дима.

– Мама прислала.

– Не ври. Мама тебе деньги на прошлой неделе присылала, и ты их за квартиру отдала.

– А она еще прислала. На день рождения. – Наташа внезапно оживилась. – Ты что, не знаешь, что у меня скоро день рождения?

– Я почему-то думал, что он у тебя весной...

– Думал, думал! Все бы тебе думать. – Она танцующей походкой подошла поближе и, лукаво наклонив голову, заглянула ему в глаза.

– Скажи, чего бы тебе сейчас хотелось больше всего?

– Какая разница?

– Нет, не так! Что бы ты хотел съесть на ужин?

– Да ничего бы не хотел. Я сыт, в общем-то.

– Ну тебя, какой ты скучный! – Наташа шутя замахнулась на друга, а потом, улыбнувшись, потащила его на кухню.

Там на столе, покрытом белой клеенкой, красовались миски с салатом, жареной картошкой, мясом, тарелочки с тонко нарезанной колбасой и сыром.

– Это что? – Парень, как баран на новые ворота, смотрел на все это изобилие, с особым недоумением поглядывая на поблескивающую темным боком бутылку с марочным вином.

– Это праздничный ужин! Я угощаю! А то нечестно – все ты и ты.

Наташа, как птичка на ветку, легко присела на ближайшую табуретку, тем самым как бы приглашая Диму присоединиться к ней.

Дима тяжело опустился на стул и уставился на Наташу:

– Ты где все-таки деньги взяла?

– Дима! Ну я же тебе сказала! – обиженно надула губки девушка.

– А ты еще раз скажи. Только на этот раз правду.

Наташа нахмурилась и задумалась. Потом, катая пальчиком по столу крошку хлебного мякиша, медленно ответила:

– Я на работу устроилась.

– Интересно! На какую такую работу ты устроилась? – скептически спросил Дмитрий, потянувшись за кусочком колбасы.

– В танцевальное шоу. Знаешь, там так интересно! Такие вот перья на голове, здесь – блестки, тут – стразы, и каблуки такие высоченные-высоченные! – защебетала вдруг Наташа, интуитивно чувствуя подвох в этом внимании к ее делам.

Димина рука с колбасой застыла в воздухе. Наталья между тем продолжила:

– Я сначала думала, что на таких каблуках не смогу. А потом покачалась-покачалась – и пошла! Там такой конкурс был, Димка-а-а!

– Так, куда-куда ты устроилась? В какое шоу?

– Дим, ну какой ты глупенький! В танцевальное, я же тебе говорю. В «Виски и go-go».

– А со мной посоветоваться – трудно было, да?

– А ты мне кто – папа родной? Ну, устроилась на работу – так ведь хорошо! Мне вот и аванс дали – деньжищи!!! – Наташа обвела рукой стол, как бы приглашая оценить всю грандиозность полученной ею суммы.

– Ты что, вместо того чтобы учиться, будешь в этом пошлом месте бегать перед мужиками голой? – Дима бросил колбасу обратно в тарелку. – И уйти ты теперь не сможешь – аванс нужно отрабатывать.

– А что? Работа как работа. Другие вон в кино голыми снимаются – и ничего. А я – артистка будущая, нужно мне от комплексов избавляться? – вдруг разошлась Наталья.

– Замечательно! Из леса – в шлюхи, да? – Дима вскипел, и теперь его не могло остановить ничто.

Он понимал, конечно, что говорит лишнее, но обида на Наташу была слишком велика. Он с нее, паразитки, пылинки сдувал, боялся даже и подумать о том, как велико его притяжение к этому телу, не поцеловал ее даже ни разу, а она...

А она смотрела на него потемневшими серьезными глазами.

– Уходи, – вдруг медленно и грозно сказала Наташа.

– Что? – не понял Дима.

– Уходи, – настаивала она. – Без тебя теперь обойдемся. Ишь, умник выискался! Чистоплюй! Жри сам свои биг-маки, а меня уволь!

Наташа сорвалась на крик, а потом уронила голову на руку и снова залилась слезами. Подняла голову она только тогда, когда услышала, как громко захлопнулась входная дверь.

ГЛАВА 4

Все шло своим чередом. Отношения с подчиненными постепенно налаживались. Они признали наконец во мне начальника, хотя и с большим трудом. Я, правда, после памятного инцидента с Юдиным старался вести себя как тот мудрый король из сказки, отдававший только те приказания, которые будут выполнены. Встречаться с Юдиным по-прежнему было неприятно, хотя очевидных причин этому я не видел. Я наблюдал за его работай издали, но, не найдя никаких поводов больше не доверять ему, оставил терапевта в покое.

К тому же моя личная жизнь внезапно начала немного прихрамывать на обе ноги. Марина почему-то стала пропадать из поля зрения без объяснений. Все выяснения отношений заходили в тупик. Мою внезапно проснувшуюся ревность Марина жестоко высмеивала, а всяческие претензии пресекала резким: «Я тебе пока не жена». После этого я решил, что в свете последних событий она устала от неопределенности и стала искать впечатлений на стороне. Я не стал ничего выяснять и решил с головой погрузиться в работу, благо что ее у меня было непочатый край.

Воробьев теперь работал в хирургии, и его непосредственное начальство не могло на него нарадоваться. Еще бы, он мог оперировать даже самых тяжелых больных, причем после его операций все заживало с невероятной быстротой. Легкая была у Воробьева рука, и все это поняли достаточно скоро: клиент повалил косяком, Штейнберг благодушествовал. При этом даже после самой тяжелой смены у Николая находились силы пошутить и посмеяться с коллегами и приударить за хорошенькими медсестрами. Мы с ним встречались в курилке, где делились своими впечатлениями о нынешней жизни и свежими анекдотами.

Сегодня я сидел в курилке и ждал Воробьева, которого почему-то все не было. Миша Зодкин, студент мединститута и тусовщик по призванию, как всегда, развлекал публику историями из своей собственной славной жизни. Старожилы клиники слушали его со скептическими ухмылками, но все же не расходились – слог у Миши был изысканным, а истории он рассказывал и вправду замечательные. То с другом они в женское общежитие залезли и шороху там наделали, то с кем-то по крышам убегали от милиции – в общем, ходячая энциклопедия мистики и приключений. На этот раз Миша всем показывал, какой он ловелас.

– Такие там были цыпочки – это что-то! Ноги, груди – о-о-о! А одна такая миленькая, прямо ангелочек! Глазищи – во! И попа – ничего так. С ней я и зажег. Очень она мне понравилась. Говорю: «Детка, знаешь, что мне сейчас нужно?» А она мне в ответ...

– Освежить дыхание! – сострил кто-то из дальнего угла.

– Да нет... В общем, было круто! А потом я ей визитку Штейнберга всучил – мол, позвони мне, детка, если что!

Миша весело заржал, к нему присоединились его товарищи. Мне стало скучно, и я решил прогуляться до хирургии. Не успел я затушить окурок, как дверь открылась и в курилку ворвался Штейнберг собственной персоной, свирепый как всегда.

Присутствующие переглянулись, суеверно опасаясь, не установлены ли здесь подслушивающие устройства с выходом прямо на его кабинет.

Штейнберг досадливо поморщился и стал кого-то искать глазами в никотиновом тумане. У каждого, на ком останавливался его взгляд, на минуту перехватывало дыхание.



Наконец, не надеясь на зрение, Штейнберг грозно спросил:

– Заведующий терапией здесь?

Я вздохнул и двинулся своей несчастной судьбе навстречу.

– Иду, Борис Иосифович! – смиренно отозвался я.

Курилка проводила меня скорбными взглядами.

Идя по коридору, я старался попадать в ногу с размашистыми шагами босса. Тот нервно теребил в руках белую докторскую шапочку. Я терпеливо ждал, когда начнется буря. Ждать пришлось недолго.

– Это черт знает что, Ладыгин! – наконец разразился Штейнберг.

Я молчал и только быстрее перебирал ногами, подстраиваясь к его негодующему шагу. Штейнберг еще помолчал и вдруг внезапно остановился:

– Ладыгин, вас что, к нам конкуренты подослали?

– В смысле? – отчаянно тормозя подошвами, удивился я.

– В том смысле, что от вас нашей клинике одни неприятности и убытки! Вы специально?

– В чем я опять провинился, не понимаю? – пробормотал я, начиная уже раздражаться от постоянных нападок Штейнберга.

– Вы кого нам привели? Это не хирург, это коновал какой-то!

Я начинал подозревать, что случилось что-то совсем уже страшное.

– Зарезать человека на пустячной операции! Где его учили оперировать? Где?

Сообразив, что Воробьев, видимо, что-то сделал не так, в результате чего кто-то умер, я кинулся прямо к нему в хирургию, чтобы выяснить все досконально. Штейнберг поймал меня за рукав халата и угрожающе промолвил:

– Это уголовное дело, вы не понимаете, что ли?

– Я все понимаю, – заверил его я и все же сбежал.

В хирургии Воробьева я не застал. Мне сказали, что он сегодня заступает только в обед. Я стал выспрашивать у Головлева, который собирался домой после ночного дежурства, что у них сегодня случилось.

Головлев, намыливая сильные руки, повернул ко мне породистую большую голову и устало сказал:

– Девчушка сегодня ночью умерла. Ее вчера на «Скорой» привезли вечером – острое отравление и приступ аппендицита при этом. Ваш Воробьев ее прооперировал. Вроде все нормально было, если верить дежурной медсестре. А потом ночью у нее внутреннее кровотечение открылось – плохо зашили, видимо. Пока обнаружили, уже мало чем можно было помочь. Умерла. Даже после наркоза отойти не успела.

Головлев вытер руки вафельным полотенцем и стал переодеваться в гражданское, не обращая на меня больше никакого внимания.

Я постоял минуту, соображая, что теперь можно предпринять. Потом решил перехватить Воробьева по дороге и предупредить.

По дороге я забежал к себе в кабинет и предупредил дежурную медсестру, что по всем вопросам ко мне лучше обращаться после обеда. Для начальства я – на обходе.

А сам засел внизу и стал напряженно ждать Воробьева. Наконец он появился в конце дорожки, как ни в чем не бывало помахивая портфельчиком и озираясь по сторонам. Вот святая невинность!

Только он переступил порог клиники, я схватил его за рукав и потащил по боковому коридору, не обращая внимания на изумленные взгляды встречных медсестер.

– Эй, ты чего? – весело упирался Воробьев, подозревая меня в очередном розыгрыше.

Но, когда увидел мое встревоженное лицо, сразу понял, что все достаточно серьезно, и сам поспешил завести меня в уголок потемнее.

– Выкладывай, что у тебя стряслось? – озабоченно спросил он.

– Это не у меня стряслось, это у тебя стряслось! Девушке вчера аппендицит вырезал?

– Ну, вырезал.

– Умерла она ночью, ясно?

– Как умерла? – Голубые глаза Николая сделались огромными и полными суеверного ужаса.

– Так – умерла! Внутреннее кровотечение. Головлев говорит, что было что-то неправильно зашито.

– Какого черта! Я что, аппендикс удалить элементарно не сумею! – возмутился Воробьев.

– Наверное, умеешь. Но она-то умерла!

– Слушай, либо я чего-то не понимаю, либо что-то здесь не так, – пробормотал потрясенный Воробьев и в задумчивости сел на подоконник. – Что теперь делать? – растерянно спросил он.

– Что делать – не знаю. Знаю, чего не делать. Не попадайся Штейнбергу на глаза – он тебя съест.

– Съест – не съест... Какая, к черту, теперь разница! – возразил Воробьев и раздраженно пнул батарею ногой. – Девчонку жалко, – сокрушенно продолжал он. – Совсем сопливая была. Симпатичная такая, наивная. Говорит: «Доктор, а это не больно?»

Сентиментальность моего друга была делом привычным и резко выделяла его из среды других врачей, ко всему привыкших и циничных до глубины души. Вдруг Воробьева будто осенило. Он спрыгнул с подоконника и потащил меня по коридору.

– Стой, ты куда? – попытался я замедлить стремительное движение порывистого Николая.

– Пойдем-пойдем! Она в морге, наверное. Должен же я посмотреть, что с ней случилось! Нужно же иметь, чем крыть против всех обвинений!

Мы помчались в морг, стараясь быстрее миновать все людные помещения клиники и никому не попасться на глаза. Спустились в подвал. На пороге морга сидел санитар Фесякин и играл в тетрис. Он на минуту оторвал глаза от игры и недоуменно спросил у запыхавшегося Воробьева:

– Вы куда?

– Туда, – невозмутимо ответил Воробьев, открывая дверь морга.

Фесякину, видимо, этот ответ показался исчерпывающим. Он кивнул головой и снова занялся высокоинтеллектуальной игрой.

Мы довольно долго бродили по моргу, заглядывая во все холодильники. Ни одного трупа не было обнаружено.

– Фесякин, – строго спросил я, нависая над увлеченным игрой санитаром. – А где тело девушки?

– Какой девушки? – равнодушно поинтересовался Фесякин, по-прежнему не глядя на меня.

– Которая сегодня ночью сюда поступила, – ответил я, отнимая тетрис.

Фесякин наконец поднял на меня свои наивные глаза и сказал:

– Не знаю.

– Привет! Ты тут дежуришь и не знаешь? – подключился к беседе Воробьев.

– Здрасте, – отпарировал санитар. – Откуда мне знать – я полчаса как заступил.

– А кто дежурил до тебя – может, он знает?

– Кто дежурил – тоже не знаю. Но можно по журналу посмотреть, – недовольным тоном ответил Фесякин и нехотя поднялся.

Он открыл ящик стола, в котором лежал один-единственный журнал, вынул, открыл и стал перелистывать страницы, выискивая нужную запись. Наконец он удовлетворенно хмыкнул и помахал в воздухе каким-то листком:

– Все – забрали вашу девушку родные. И вот – расписку написали, что претензий к клинике никаких не имеют.

– А кто труп выдал?

– Тут не указано, – со скукой ответил Фесякин и снова засунул журнал в ящик стола.

– Отлично! – глубоко вздохнул Воробьев и стал медленно подниматься по лестнице.

Мне показалось все это несколько странным, и поэтому я на всякий случай посоветовал санитару ничего о нашем визите не говорить. Он снова был погружен в игру и моих слов, видимо, уже не понимал.

Я догнал Воробьева в коридоре первого этажа. Он шел, повесив голову и что-то сосредоточенно обдумывая.

– Слушай, Николай! Иди-ка ты к себе и никуда оттуда не высовывайся. Будут вызывать к Штейнбергу – иди и не бойся. К тебе никаких особенных претензий быть не может. Настаивай на том, что вскрытие при тебе не производили, а труп родственникам выдали. Поэтому твоя вина не доказана. Сошлись на расписку родственников, что к клинике у них никаких претензий нет, понял? И как можно дольше тяни время – мы что-нибудь придумаем.

Оставив товарища в подавленном состоянии, я поспешил в регистратуру, чтобы поточнее узнать все сопутствующие этому происшествию обстоятельства. Уж, по крайней мере, о том, кто входил и кто выходил, там должны знать.

В регистратуре было непривычно оживленно. Возле самой двери происходила какая-то возня, смысл которой мне удалось понять не сразу. Потом разобрал, что дежурная пытается вывести из клиники раскрасневшегося парня, а тот негодует и упирается.

– Молодой человек, – раздраженно басила дежурная. – Я вас в последний раз по-хорошему прошу – идите отсюда! Прекратите хулиганить, я охрану вызову!

Парень горячился и не в меру жестикулировал:

– Это вы прекратите хулиганить! Не надо меня охраной пугать и голову мне морочить! Вам что, трудно сказать, что с ней и где она?

Дежурная снова начинала свою песню.

Я понял, что здесь не обойтись без моей помощи. Подошел поближе, отстранил пожилую дежурную и, бережно, но крепко взяв парня за предплечье, молча повел его к выходу.

Парень сразу как-то сник и послушно шел за мной, совершенно не сопротивляясь. Пока мы шли по дорожке к воротам, где уже поджидали нас «гепардовцы» в пятнистой форме, поигрывая резиновыми дубинками, я заметил в его руке поникший букет цветов. Остановился и спросил:

– Вы вообще для чего сюда пришли?

Парень ошарашенно посмотрел на меня. Еще бы: очень последовательно – сперва наброситься на человека, а потом поинтересоваться, что он, собственно говоря, хотел. Но у меня были свои цели. Молодой человек помедлил немного и ответил:

– Я пришел навестить здесь свою знакомую. Ее к вам в клинику положили. А в регистратуре мне говорят, что такой у вас нет и не было. Ну как не было – я же точно знаю, что она должна быть здесь!

Становилось все более интересно.

– Откуда вы знаете, что она здесь? Она что, жила поблизости? Вы в курсе, что это – специализированная клиника и в нее не всех кладут?

Парень полез в карман, зябко поводя плечами и щурясь от резкого ветра. Охранники недоуменно поглядывали на нас и переминались с ноги на ногу, не решаясь уйти или приступить к более решительным действиям. Он порылся там некоторое время и достал смятый и неровно оборванный по краям листок бумаги. Протянул его мне и спросил:

– Это телефон вашей клиники?

Я посмотрел на листок и утвердительно кивнул.

– Ну вот видите, все правильно. – Парень поднял воротник куртки. – Мне этот телефон дали соседи. Они по нему «Скорую» вызвали, на которой ее увезли. У нее сильная боль была в боку...

Я минуту подумал, посмотрел на охранников, на парня, на входную дверь. Потом взял его за локоть и повел обратно в клинику.

Регистраторы встретили нас удивленными взглядами, но ничего не сказали. Я подошел к окошку и спросил:

– Клавдия Федоровна, где у нас Хоменко?

– У зама в кабинете – компьютер чинит.

Я кивнул головой молодому человеку:

– Пойдемте. Как, кстати, вас зовут?

– Дмитрий, – хмуро ответил он.

Потом посмотрел на букет, который выглядел уже очень жалко, и выбросил его в первую попавшуюся урну.

– Меня – Владимир Сергеевич, – вежливо ответил я и заспешил по боковой лестнице на третий этаж.

Парень молча последовал за мной.

В кабинете заместителя не было никого, кроме Хоменко, который отсоединял и присоединял какие-то проводки в серой коробке. Увидев меня, он расплылся в радушной улыбке:

– А, привет, Владимир Сергеевич! Какие-нибудь проблемы с вашей электроникой?

– Да нет, ты нам нужен по другому делу. У молодого человека здесь знакомая лежит. А в регистратуре с ним почему-то общаться не захотели. Ты не мог бы глянуть, где нам ее искать? Для тебя же нет ничего невозможного, а?

Хоменко еще радушней заулыбался:

– Ну, возможно или невозможно – это вопрос. Но если это кто-то в компьютер положил, значит, кто-то и достать сможет.

– Тогда пойдем, что ли, в регистратуру, – заторопил я компьютерного светоча нашей клиники.

– Зачем? Мы и здесь неплохо покопаемся, – уверил меня Хоменко и стал подключать раскуроченный на вид компьютер к сети.

Я непроизвольно зажмурился, ожидая взрыва. Не тут-то было: компьютер тихонько зажужжал, экран засветился. Хоменко потрещал клавиатурой и спросил у парня:

– Как, говорите, фамилия вашей знакомой?

– Ряхова, – отозвался тот. – Ряхова Наталья Александровна.

– Хоменко, – удивился я, пока тот, пощелкивая «мышкой», вглядывался в экран. – Ты уверен, что в этом компьютере есть информация о больных, которые поступили в клинику?

Хоменко весело заржал:

– Наивный ты у нас, Владимир Сергеич! Объясняю в последний раз: компьютеры соединены в единую клиническую сеть, и информация является общей, то есть – через любой компьютер можно посмотреть все, что угодно, ясно?

– Ясно, – согласился я, по-прежнему мало что понимая.

Между тем Хоменко, видимо, закончил свои изыскания и выдал результат:

– Никакой информации о вашей знакомой тут, увы, нет.

Мы оба посмотрели на парня. Он угрюмо смотрел куда-то мимо нас.

– Спасибо, Хоменко, – наконец нарушил тишину я. – Мы, пожалуй, пойдем.

В коридоре я остановил парня.

– Ну, вы теперь убедились, что здесь нет вашей знакомой?

Тот молчал.

– Она, наверное, где-нибудь в другом месте, в другой клинике. Попробуйте обратиться к участковому врачу по месту прописки. А лучше – узнайте у родственников.

– Нет у нее участкового врача. И родственников у нее тоже нет, – ответил он, с ненавистью глядя на меня.

* * *

После собрания коллектива, на котором Воробьеву только что не били морду, мы решили немного расслабиться и поэтому покинули клинику немного пораньше. Я повел Николая в ближайший недорогой и симпатичный бар, чтобы привести в чувство и поделиться новыми фактами – до собрания нам так и не удалось поговорить.

Воробьев сидел над рюмкой, подперев подбородок рукой и глядя в пространство перед собой. Весь его вид говорил, что он убит горем и не собирается ни пить, ни есть, ни общаться с кем бы то ни было. Я дал ему возможность некоторое время пожалеть себя, а потом, отодвинув тарелку с недоеденными пельменями, сказал:

– Парень, слушай сюда. Тебе, конечно, досталось, но мы тебя отстояли – и это главное. Проколы случаются у каждого, и Штейнберг об этом знает лучше всех. Рыдать над своей поруганной честью будешь как-нибудь в следующий раз. Сейчас – получи информацию к размышлению.

Николай на мои слова никак не реагировал. Я продолжил:

– Ты знаешь, мне сегодня посчастливилось познакомиться с парнем, который мне рассказал одну душещипательную историю про одну свою хорошую знакомую.

Воробьев, который обычно понимал все намеки с полуслова, пропустил все мной сказанное мимо ушей и продолжал рассеянно разглядывать противоположную стену. Ну, не страшно, дальше будет веселее.

– Так вот, эта знакомая приехала в Москву из сибирской деревни поступать в театральный институт и, как это часто случается, не поступила. Осталась жить в Москве, и никого-то у нее, сироты, не было, кроме одного молодого, очень молодого человека. Устроилась она работать в какое-то танцевальное шоу, и они поссорились. И перестал молодой человек навещать девушку. А когда соскучился и пришел, добрые соседи ему рассказали, что случилась с девушкой неприятность – заболела она. И вызвали ей соседи «Скорую» по телефону, который она сама им дала. Увезла «Скорая» девушку в неизвестном направлении. Пошел молодой человек в этом направлении и нашел клинику – закрытую и специализированную. Но не было в той клинике девушки – вот в чем секрет.

По мере того как рассказ приближался к своей кульминации, взгляд моего друга становился все более осмысленным.

– А звали эту девушку – Наташа Ряхова.

Николай с удивлением уставился на меня:

– Вообще-то так звали мою пациентку, которая умерла!

– Вот то-то и оно! – заметил я.

– Стоп, а кто же тогда тело забрал, если у нее в Москве никого не было, как тот парень говорит?

– Меня это тоже заинтересовало.

– А может, твой парень врет?

– Зачем ему? Да к тому же нет у меня оснований ему не верить – уж очень он убедителен.

– Интересненько! – оживился Воробьев. – Я и думаю: что за родственники странные – никаких у них к клинике претензий. Деваха с пустячным диагнозом, молодая и здоровая – а у них к нам никаких претензий!

– Я думаю вот что. Здесь определенно какая-то собака зарыта, причем не одна. Нужно потихонечку разведать, кто в этом деле принял самое активное участие, и побеседовать с ними в непринужденной, неофициальной обстановке. А там – как веревочке ни виться...

– Так что же мы тут сидим? – взвился Воробьев. – Пойдем же обратно!

– Куда ты? Рабочий день уже кончился, ты все равно никого сейчас не найдешь.

Коля разочарованно сел на свое место и вздохнул.

– Пока составим список лиц, которые тем или иным образом имели отношение к этому случаю.

Я расстелил салфетку и достал из кармана карандаш.

– Итак, первое – дежурный на телефоне, который принял вызов «Скорой», и бригада машины, которая выехала по вызову. Второе – непосредственно ты и твоя операционная компания.

– Там все было безупречно. Все работали, как обычно, я ничего не заметил.

– Заметил – не заметил, а ты пока у нас тоже в подозреваемых, – поддел я Николая.

Тот снова надулся и отвернулся к окну.

– В-третьих, – продолжал я составлять «черный список», – медсестра, которая обнаружила труп. Потом идет патологоанатом, который засвидетельствовал смерть и делал вскрытие. И последний человек – тот, кто выдал тело из морга, взял расписку с родных и сделал соответствующую запись в журнал. Вот, собственно говоря, и все. Да – еще в регистратуре узнать, где данные о девушке. Таким образом, с завтрашнего дня начинаем внутреннее расследование под кодовым названием «Кто украл тело?». Звучит, конечно, довольно попсово, но зато очень емко. В свете всего сказанного не вижу повода, чтобы не выпить!

Подведя итог, я поднял рюмку и выжидающе посмотрел на Воробьева. Тот, как завороженный, рассматривал исписанную мной салфетку и пить не собирался. Пришлось опрокинуть рюмку мне одному.

– А ты парню сказал, что произошло? – вдруг спросил Николай.

– Нет, – ответил я, морщась и закусывая бутербродом. – Честно говоря, духу не хватило. Я у него просто телефон взял – на случай, если что-то узнаю.

– Нехорошо это, нехорошо, – покачал головой Воробьев и стал задумчиво жевать салат.

ГЛАВА 5

– Семенов! Это ваша машина по вызову выезжала восемнадцатого?

Семенов, который в нашей клинике тоже работает без году неделя, напрягся от моего вопроса.

– А что? – осторожно спросил он.

– Да нет, собственно говоря, ничего. Мне просто узнать надо – ваша бригада девушку забирала с улицы Подбельского? Ее фамилия Ряхова, диагноз – острый приступ аппендицита.

Семенов недоверчиво посмотрел на меня бесцветными глазами и промямлил:

– Ну да, наша.

– Рассказывай, – безапелляционно велел я ему.

– А что рассказывать? Приняли вызов, поехали, забрали, привезли...

Видимо, Семенов не отличался богатым воображением и уж точно не был ни хорошим собеседником, ни сколь-нибудь художником в душе.

– Замечательно. Тогда подскажи мне: кто «Скорую» вызвал и вызов оплатил?

– Соседи вроде бы.

– Что-нибудь особенное произошло, когда вы там были? Вы что-нибудь заметили?

Я мог бы и не спрашивать – ответ мне был известен заранее.

– Да чего ж необычного? Приехали, на носилки положили, привезли...

– Ты сам там был? В квартире, в смысле.

– Вроде был...

– Так вроде или был?

Семенов надолго задумался – я уже подумал, что он забыл о моем присутствии.

– Ой, – вздохнул он наконец. – Много вызовов тогда было. Нет, на том вызове поднимался хирург и медсестра. Мы с Петровичем в машине отдыхали.

– Понятно, – протянул я. Ничего более интересного от Семенова мне не добиться.

Следующим пунктом программы была регистратура. В памяти компьютера записей о девушке не обнаружено. Дознаваться, кто мог их удалить, бесполезно. Насколько я понял, доступ к банку данных имеет любой сотрудник клиники, если может пользоваться компьютером. А машинами этими снабжен практически каждый кабинет мало-мальски значительного лица. Опрашивать персонал регистратуры, который дежурил в тот день, не имело никакого смысла – очень много привозят за день людей на «Скорой», чтобы кто-то обратил внимание на отдельный случай.

На всякий случай я зашел к Хоменко и проконсультировался с ним по этому поводу еще раз.

– Слушай, Хоменко. Ответь мне, как хакер ламеру, – надежно ли попрятаны в нашей клинике базы данных?

Хоменко ожесточенно щелкал клавишей «мыши», заставляя обросшего мышцами монстра на мониторе палить из пистолета, как заведенного. Ответил на мой вопрос минуту спустя:

– Ну, знаешь, Владимир Сергеевич, ты не в Пентагоне.

– Что ты имеешь в виду?

– А, черт! – отреагировал Хоменко на что-то произошедшее в игре. – Погоди, Ладыгин, сейчас засейвлюсь.

Проделав это загадочное действие, Хоменко наконец осмысленно посмотрел на меня.

– В смысле того, что даже в Пентагоне никто не гарантирован от утечки информации. А в нашем медпункте специального назначения сеть гораздо проще устроена, я тебя уверяю. А ты почему спрашиваешь?

– По кочану. Ты мне скажи вот что. Все вызовы «Скорой» у нас фиксируются «а» – на магнитофонной ленте, которая хранится сутки, и «бэ» – в компьютере регистратуры. Так?

– Так, – кивнул Хоменко.

– Скажи мне, если кто-то захочет, чтобы сведения исчезли из регистратуры компьютера, ему для этого что придется сделать?

– Для этого ему достаточно войти в сеть и стереть нужный файл.

– Неужели так просто?

– Ну, не так просто, конечно. Нужно знать пароль, название файла...

– А кто у нас знает пароль?

– Да все, у кого компы по кабинетам стоят. Некоторым невеждам вроде тебя установлен вообще свободный доступ. То есть врубаешь в сеть и оказываешься, где надо. А нужный файл найти вообще элементарно – через поиск. Файлы удаляются на раз – даже скрытые, засекреченные и находящиеся на зашифрованном логическом диске. Конечно, можно их поискать в корзине или в утиле. Только если кто-то не позаботился о том, чтобы их и там не было.

– А почему все так элементарно? – снова удивился я.

– Именно потому, что мы не в Пентагоне, – устало зевнул Хоменко и снова запустил свою игрушку.

Я понял, что дальнейший разговор бесполезен. Отсутствие результата – тоже результат. Я понимал, что это невозможно доказать, но кто-то в своих интересах мог использовать чудо техники и элементарно избавляться от улик. Вот тогда я и пожалел о старой доброй системе бумажной волокиты, которая не позволяла так просто уничтожить все следы пребывания того или иного пациента в том или ином медучреждении.

Оставались дежурная сестра и патологоанатом. С сестрой должен был поговорить Воробьев, а патологоанатома было решено опросить вдвоем с Воробьевым – я не силен в хирургии, и мне было бы довольно трудно сопоставить факты.

Встретив Николая в переходе, я повел его во владения патологоанатома. По дороге он мне рассказал, что медсестра утверждает, что она нашла девушку мертвой, когда заступила на дежурство с утра. Она пошла на обычный обход, разнести лекарства, и увидела, что новенькая лежит на кровати в неестественной позе и не подает признаков жизни. Тогда сестра немедленно пригласила врача – это был дежурный хирург Головлев. Именно он и засвидетельствовал факт смерти. О ее причинах стало известно только после вскрытия. Мы нашли нашего главного «потрошилу», как за глаза называли его студенты-медики, за поглощением пирога с яблоками. Власов был явно недоволен нашим визитом, который обещал испортить ему пищеварение.

Не дав ему возможности возмутиться вслух, я, пока он прожевывал последний кусок, сразу же начал атаку:

– Приятного аппетита, Семен Леонидович! Вы не могли бы уделить нам несколько минут?

Власов покосился на меня налитым кровью глазом, и взгляд его был красноречив. После такого сразу же в голову приходила мысль, что в случае внезапной смерти мое тело будет разрезано на части и передано в анатомический театр. Решив, что этим взглядом он сказал мне все, Власов отвернулся и снова предался сосредоточенному жеванию.

Воробьев растерянно посмотрел на красную шею патологоанатома, потом вопросительно – на меня. Я, знакомый с особенностями местного персонала, не обратил на происходящее никакого внимания. Позволил себе придвинуть ближайший стул, усесться на него и предложить второй другу. Нам просто нужно было переждать, пока человек не закончит обедать.

Доев пирог и смахнув крошки в ладонь, Власов, по-прежнему молча, встал и тщательно вымыл руки. После этого он повернулся к нам и невозмутимо спросил:

– Вы что-то хотели у меня спросить?

Он переводил взгляд с меня на Воробьева, будто пытаясь взглядом прощупать наши с ним мышцы.

– Да, – отважно начал я. – А именно – вы занимались вскрытием умершей прошлой ночью девушки?

Патологоанатом посмотрел меня с большим интересом. Он шумно вздохнул, как племенной бык, и грузно уселся в кресло. Еще раз осмотрел меня с головы до ног, и я порадовался, что его не допускают к живым пациентам.

– Ну, – утвердительно кивнул головой он.

– А не могли бы вы рассказать о том, что вы увидели, когда делали вскрытие.

– Кишки, – грубо буркнул Власов.

Воробьев нервно закрутил головой, а я, поняв, что над нами просто издеваются, немного растерялся.

– Замечательно, – наконец выдавил из себя я. – А не могли бы вы немного подробнее рассказать о результатах вскрытия?

Власов молча достал откуда-то заключение и результаты освидетельствования трупа, которые были нам уже знакомы. Я молча прочитал то, что мне было уже известно, поразглядывал с минуту росписи патологоанатома и дежурного хирурга, а потом снова обратился к Власову:

– То есть, кроме того, что больная умерла от внутреннего кровоизлияния, вы ничего больше нам сообщить не можете?

Власов развел руками – мол, чего уж там, что мог, то и написал.

– Скажите, – начал Воробьев, – а с чего вы взяли, что кровоизлияние произошло от неправильно наложенных швов?

Патологоанатом всем корпусом повернулся к хирургу и посмотрел на него так, будто тот только что материализовался из воздуха.

– Это было очевидно, – произнес он тоном, не терпящим возражений.

Мне подумалось, что мы здесь теряем время. Но напоследок решил все-таки рискнуть:

– А вы не знаете, кто выдал тело девушки и кто его забрал?

– Меня там не было, – все так же емко отвечал нам Власов.

– Спасибо вам большое. Вы нас очень выручили, – сказал я, поднимаясь со стула.

– Да чего уж там, – зевнул он в ответ. – Заходите еще.

Мы вышли в коридор, и Воробьев начал громко чертыхаться и пинать все попадающиеся по дороге мусорки, чем в конце концов вывел меня из задумчивости.

– Да успокойся ты! – поймал я его за полу халата. – В данном случае мы имеем нормальный результат. Никто ничего не знает, и никто ничего не видел. Поэтому смело можно брать на заметку всех подряд. А вот патологоанатом – фигура наиболее странная в этом деле. Он либо больше всех знает, либо просто человек тяжелый. То, что здесь не чисто, ясно с первого взгляда. И кто-то роет под тебя – тоже ясно. Так что – держи ухо востро. Операции рекомендую делать заведомо на «отлично». Попроси у завхирургией присутствовать и контролировать – чтобы не было потом никаких вопросов.

Воробьев мрачно посмотрел на меня, и в его глазах можно было прочесть молчаливый протест. Я его понимал: такому виртуозу скальпеля работать под наблюдением начальства – унижение выше среднего.

– Надо, Коля, надо! – строго потрепал я его по плечу. – Скажи спасибо, что я не предлагаю тебе по ночам дежурить у кроватей пациентов.

Николай вздохнул и, хмуро улыбнувшись, пробормотал:

– Я всем богатым клиентам посоветую с собой телохранителей брать или сиделку нанимать.

– Друг ты мой наивный! – засмеялся я. – Hа богатых-то никто и не покушается – не буди, как говорится, лиха, пока оно тихо. Попробуй, тронь кого – засудят и засадят всей клиникой вместе с охраной. А девчушка-то одинокая была, если верить ее парню.

– Ты все-таки думаешь, это не моя вина, что она умерла? – с надеждой спросил меня Воробьев.

– Брат, я в этом больше чем уверен. Одно только я не понимаю – кто в этом виноват и кому это было выгодно, – задумался я. – Если бы она была богатой наследницей – тогда понятно. А так – зачем ее убивать? Что с нее взять, кроме тела?

– Вот тело и взяли, – заметил Hиколай и, сам того не зная, высказал вслух мою мысль.

* * *

– Понимаете, Борис Иосифович, это цепь невероятных случайностей и совпадений! – Я позволял себе уже горячиться, и было видно, что Штейнбергу это не нравится. Но, как говорится, «Остапа несло».

В течение двадцати минут старался заинтересовать главного добытыми мною фактами, которые были связаны со смертью и исчезновением девушки.

Я никак не мог понять, почему Штейнберг так отстраненно и холодно слушает мой эмоциональный отчет. Оставалось только гадать. Видимо, сделав все, чтобы этот неприятный случай не был достоянием общественности, Штейнберг пытался забыть его, как страшный сон.

А я, со своим неуместным любопытством, нарушал его олимпийское спокойствие и старался пробудить к жизни его бескомпромиссную по своей природе совесть.

Штейнберг болезненно поморщился:

– Ладыгин, я вам уже сказал: на этом глупом разбирательстве можно поставить жирную точку. Родственники девушки тело забрали, и, если бы у них к нам были какие-то претензии, мы бы уже давно получили извещение от судмедэксперта, в ведении которого и находятся подобные неприятные дела. Но, Ладыгин, тишина!.. Значит, все в порядке. Если не считать того, что ваш друг потерял мое доверие.

– Борис Иосифович! Я же вам объясняю, что меня волнует туман, который развели участники вокруг произошедшего! К чему все эти тайны? Кто за всем этим стоит? Почему ни в одном документе нет ни одного упоминания о девушке? Кто выдал тело родственникам и почему не подождали Воробьева?

– Вы задаете достаточно глупые и наивные вопросы, Ладыгин, – громыхал Штейнберг. – Потеря сведений могла произойти по различным причинам – это могли быть неполадки в памяти компьютера, нерадивость работников – вы же знаете, как работает дежурный персонал по ночам. Виновные будут найдены и наказаны – вы будете довольны? По поводу тела – что я вам могу сказать? Приехали родные и потребовали – мы же не могли им отказать, правильно?

– Да нет у нее родственников, нет, в том-то все и дело!

– Владимир Сергеевич! Ну, почему вы не верите своим коллегам, а верите этому юному проходимцу? А может, она и его обманула – прикинулась сиротой и деньги из парня тянула, а? Девушки сейчас те еще, они своего не упустят...

– У меня его телефон есть – сами позвоните и спросите, если не верите! – не на шутку разошелся я.

– Ладыгин, вы шутите! – разобиделся Штейнберг. – Если честно, то вам прежде нужно своего друга подозревать, а не на меня наседать со своими глупостями. Чего вы от меня-то хотите?

– Хочу, чтобы вы, Борис Иосифович, разрешили мне разобраться в этой чертовщине! А то ни меня, ни Воробьева теперь без вашей санкции ни в одно отделение не пускают, а к моргу на пушечный выстрел не подойти!

Штейнберг даже поперхнулся от подобной наглости.

– Ладыгин! – хлопнул он ладонью по столу. – По-моему, вы переходите все границы! Вы своими прямыми обязанностями когда в последний раз занимались?

Это был удар ниже пояса – в своем кабинете я появлялся только мельком, к сильнейшему недовольству Инночки, а свои администраторские обязанности свалил на Юдина, и он, к моему несчастью, с ними замечательно справлялся. По этой причине удар Штейнберга мне пришлось пропустить – я молчал.

Штейнберг выжидающе посмотрел на меня и еще более грозно произнес:

– Думаю, больше пользы для клиники будет, если вы все-таки вернетесь к своим достаточно серьезным проблемам: ваши терапевты без присмотра совершенно разболтались, свежи еще воспоминания о скандале с этим Сергеенко. Смотрите, второго такого случая я не потерплю, и из клиники полетите прежде всего вы. А теперь я бы попросил вас больше не отвлекать меня и не отвлекаться самому.

Все, разговор окончен. На пороге я обернулся:

– Борис Иосифович! Все-таки прошу вас – будьте внимательнее, присмотритесь к персоналу.

Дожидаться его гневных комментариев я не стал.

* * *

Штейнберг проводил взглядом беспокойного завтерапией и устало облокотился на спинку кресла. Сжал голову ладонями и попытался ослабить давящий на нее горячий обруч боли.

Ему с самого начала было очень тяжело вести этот непростой разговор, который только подтверждал его опасения.

«Рыба гниет с головы», – вспомнил он народную мудрость. Ему не в чем было себя упрекнуть, он сделал все, что мог. Но оказалось, что достаточно было увольнения Карташова.

«Видимо, этого было недостаточно – зараза пошла дальше. Но куда?» Борис Иосифович закачался на кресле, нервно покусывая кончик большого пальца.

Пепел сигареты скатился на лацкан.

– Черт! – ругнулся Штейнберг, стряхивая сор с пиджака.

«Нужно последить за этой странной парочкой, – решил он. – Нечего медлить. Не нравится мне это рвение. Мало того что Ладыгин – всем известный авантюрист, так еще этот странный, неопределенной ориентации новенький хирург. Нельзя доверять этим... Мало ли что придет в их голубые головы. Итак...»

Штейнберг придвинул к себе листок бумаги и быстро набросал план ликвидации неприятных происшествий в стенах клиники.

* * *

Я брел по коридору, и настроение у меня было отвратительное. Единственным нашим достижением было то, что теперь за Воробьевым, за его операциями установили наблюдение. Это в какой-то степени гарантировало его от безосновательных обвинений в непрофессионализме. Если кто-то решил его подставить, то ему придется очень сильно напрячься. А в остальном...

Работать мне по-прежнему не хотелось, и я снова решил воспользоваться своим преимуществом маленького начальника и пройтись до ближайшей пельменной, чтобы восстановить утраченное в борьбе со Штейнбергом внутреннее равновесие.

Спускаясь по лестнице, натолкнулся на широкоплечего детину в камуфляже. Я постарался обойти его внушительную фигуру, но мне это никак не удавалось – лестница была слишком узка, а он не собирался уступать мне дорогу. Разозлившись, поднял голову, чтобы отчитать заблудшего «гепардовца» за неучтивость, но не успел открыть рот – что-то меня удивило в увиденном мною лице.

Первое, что бросилось в глаза, так это нетипичное для наших охранников лукавое выражение и широкая радушная улыбка. У меня промелькнула мысль, что при охранном агентстве открыли курсы повышения интеллектуальности взгляда. Видимо, осмысленность лица теперь – непременное условие профессионализма телохранителя. Я пустился в ехидные фантазии, содержание которых исчерпывалось одной фразой: «Гепард-М» – «модернизированный».

Человек в камуфляже по-прежнему преграждал мне путь, породив во мне уверенность, что осмысленность взгляда была тоже не более чем маскировкой и ни в коем случае не указывала на выдающиеся умственные способности его обладателя. И тут «гепардовец» произнес:

– Куда вы, доктор, торопитесь?

ГЛАВА 6

Я смотрел на него и не верил своим глазам: передо мной в камуфляже и с кобурой на ремне стоял Рома Ураев, Романыч, которого я потерял из виду как раз тогда, когда потерял из виду свое большое боксерское будущее. Мы занимались с ним в одной секции, у одного и того же тренера, только выступали в разных весовых категориях. С той поры, как я вопил от восторга, наблюдая за триумфальным боем Ураева с чемпионом Москвы Малолетовым, Ураев стал еще более внушителен. Просто Илья Муромец в пору расцвета – иначе и не скажешь. Я был потрясен.

– Роман! А ты-то что тут делаешь? – пробормотал я, не зная, как себя с ним теперь вести.

Он рассеял все мои сомнения, сжав мою руку по-боксерски, обеими руками, и весело ответив:

– Работаю я здесь, Ладыгин, работаю!

– Ты что, в «Гепард» подался? А как же бокс? – разочарованно поинтересовался я.

– Никакой не «Гепард», – возразил мне Ураев. – Я в независимой инкассации работаю – всю Москву на деньги развожу.

Он весело засмеялся и потряс передо мной опечатанной сумкой, которая была пристегнута к запястью наручниками.

– А спорт... – Он горько усмехнулся. – С профессиональным спортом пришлось попрощаться – разбил себе голову накануне того дня, когда должен был стать знаменитым. Представляешь, перед финальным боем за звание чемпиона России свалился со второго этажа! А после травмы уже не то, за новичками не мог угнаться...

Роман сокрушенно вздохнул.

– Да что же мы на лестнице застряли? – воскликнул я, чувствуя себя совсем уже неловко. – Пойдем в пельменной посидим – я как раз туда собирался.

– Не, я не могу – я на работе. – Роман еще раз побренчал цепочкой наручников. – Сам-то как?

– Да, как видишь, – махнул я рукой.

– А что так пессимистично? Работка, поди, неплохая, а? Вон какой холеный стал!

Он опять рассмеялся. Было видно, что его-то начальство точно не таскает за вихры.

– А-а! – опять начал сокрушаться я. – То засада, то измена. Сам знаешь – как начнется непруха, так хоть вой. Да ты бы лучше в гости ко мне как-нибудь заглянул, раз уж встретились. На вот – визитка моя.

– Спасибо за приглашение – обязательно приду, – весело отозвался Ураев. – А теперь – извини. Пора мне вашу кассу немного попотрошить.

Он козырнул и, по-прежнему жизнерадостно смеясь, зашагал вверх по лестнице.

Я зашагал по ней же – но в противоположном направлении. До очередного обхода оставалось еще полчаса, и не будет большим грехом немного расслабиться.

«Вот жизнь! – думал по дороге в пельменную я. – Как повернет – разве узнаешь? И все-то в ней вроде случайно, а присмотришься – оказывается, во всем есть свой глубокий смысл и какой-никакой замысел... А я и не знал, что Москва – город такой маленький...»

– Доктор! – вдруг окликнули меня, когда я скрипел подошвами по снегу уже за воротами.

Я обернулся и увидел, что ко мне через сугробы пробирается молодой человек, о котором я из-за бешеной суматохи даже немного позабыл. Кажется, его звали Дима.

– Доктор, вы что-нибудь узнали по поводу моей девушки?

Я понял, что мне в который раз за сегодняшний день предстоит неприятный разговор, и поэтому не стал торопиться с ответом. Приглашать его с собой в пельменную не хотелось – еще мне не хватало испорченного аппетита. Стоять здесь на морозе – тоже не годилось. Судя по огненно-красному уху и побелевшим пальцам парня, он провел здесь уже не один час.

– Вы сильно замерзли, – показал я на его несчастные руки. – Вам нужно срочно в тепло и растереться спиртом, так и пневмонию подхватить можно.

– Ничего со мной не сделается, я – закаленный, – шмыгнул носом парень. – Так вы мне не ответили, – продолжал упорствовать он.

Я тяжко вздохнул и трижды проклял самого себя за привычку лезть в дела, которые меня не касаются. «Не делай другим добра – не получишь неприятностей» – таков, что ли, принцип разумного эгоизма?

– Ничего нового и интересного для вас я не скажу. Вашей девушки здесь нет – это точно. – Я тянул время, стараясь отдалить наступление неприятного момента.

– Как же нет? – угрюмо отозвался Дима, дыша на руки. – Мне соседи точно сказали, что ее к вам увезли. Вы что-то темните, доктор.

Я сокрушенно молчал.

– Вы не думайте – я ведь все равно своего добьюсь. Я с места не сойду, пока она из этих ворот не выйдет.

Я представил, как этот немой замерзший пикетчик торчит у входа в клинику до тех пор, пока его окоченевший труп не подберут наши «веселые» санитары. Да, перспектива не из блестящих. Что делать – придется взять на себя неприятную миссию. Что там отрубали гонцу с плохими вестями?...

– Она не появится, – грустно сказал я и посмотрел парню в глаза.

– В смысле? – все еще не понимал он.

– Пошли. – Я взял его за локоть и повел к пельменной.

* * *

Менее чем через час все уже закончилось – злость, отчаяние, слезы. Он сидел передо мной совершенно опустошенный. Я смотрел на него и думал, какие мысли сейчас роятся в его голове и что он предпримет, после того как проспится.

– Почему она умерла? – в который раз спрашивал меня он.

– Неизвестно. Может быть, это просто случайность, а может быть, и неслучайность, – честно ответил я.

Он стукнул по столу кулаком, с трудом встал со стула и, нетвердо ступая, пошел к выходу. Мне почему-то не хотелось его удерживать. Я посидел еще минут пять, размышляя над превратностями человеческой жизни, расплатился по счету и, глянув на часы, понял, что на вечерний обход уже не успею. Решил добраться до ближайшего телефона и предупредить Инночку, чтобы прикрыла тылы, а самому поехать в свою пустую квартиру и просто лечь спать. Так будет лучше.

* * *

Он ковылял по рыхлому снегу и икал от голода, проклиная про себя эту шарашкину контору. Сегодня с утра он решил, что пойдет туда в последний раз, и, если толку не будет, он просто прекратит...

Мужчина не торопился – ему было некуда спешить. Дома его ждали неуютные и едва отапливаемые комнаты, давно уже отключенный холодильник и невыносимая тоска.

Он шел по ярким улицам высокомерной Москвы и понимал, что этот город, в котором он родился и жил, в котором родились и жили его родители, стал для него чужим. «Я – чужой на этом празднике жизни», – снова и снова повторял он, спускаясь по скользким ступеням в метро, стараясь не вдохнуть в себя ароматный воздух, который волнами наплывал от ларька с горячими сосисками.

Израсходовав последнюю карточку метро, он глубоко призадумался над тем, как неприятно и холодно зимой ходить пешком – а он живет так далеко от центра.

В вагоне согрелся, даже немного вздремнул, и во сне ему привиделось, как они счастливо и благополучно живут в белом домике над синей рекой с женой Валентиной и дочкой Настей.

Он проснулся от металлического голоса из динамиков и понял, что уже давно проехал свою остановку и придется пересаживаться.

Придя домой, первым делом заглянул в холодильник, будто за время его отсутствия в нем могла вырасти еда. Ничего не обнаружив, равнодушно поставил на плиту закопченный чайник и в который раз стал перебирать различные повестки и извещения, которые наряду с рекламными буклетами только и наполняли его почтовый ящик.

– Да, Лопухов, – строго сказал он себе. – Уж попал так попал!

Он скомкал все бумажки в большой ком и бросил в пустое помойное ведро.

– Ниче, Анатолич, – приободрил он самого себя. – Прорвемся, и город будет наш!

Привычку разговаривать с самим собой он приобрел вскоре после развода, когда из его дома ушла жена с дочерью, мебелью, деньгами и радостью жизни.

Почему так произошло и кто в этом виноват, Лопухов перестал себя спрашивать уже давно. А что было спрашивать – и так все понятно. Просто бывают в жизни неудачники – кому-то ведь надо быть неудачником?

Лопухов считал совершенно справедливым, что именно ему выпал этот горький жребий – все время видеть счастье со спины. Правильно, а чем он заслужил иное?

Он был некрасив, не умен и хронически небогат. Все, что происходило в его жизни, легко помещалось в рамки стандартной обывательской биографии: «Родился, учился, женился». Последний пункт Лопухов считал редкостным счастьем для человека, хотя и этим счастьем наслаждаться ему пришлось недолго.

Почему не любили женщины Лопухова – это было понятно, но за что его еще невзлюбили и деньги? Ни на одной, даже самой захудалой работе Лопухов не задерживался дольше месяца, а почему – тоже никто не знал. Вроде и работает прилежно, и не прогуливает, и ни капли спиртного в рот. А вот поди ж ты – как увольнять кого-то надумают, так начинают именно с Лопухова. И что тому виной – неприглядный его облик, манера гнусаво разговаривать или не очень благозвучная фамилия – не мог бы разобраться никто.

Теперь вот еще с квартиры должны были погнать за неуплату. И ведь погонят – будьте уверены.

Нельзя сказать, чтобы Лопухов смирился. Он пытался спасти себя от хищных челюстей злого города, он боролся. Но чувствовал себя все время одураченным, как та лягушка, которая не пыталась взбить из сметаны масло и потому утонула. Сегодня он в последний раз ходил на биржу труда, где ничего нового и радостного ему не сказали. По-прежнему вперед выбивались молодые и наглые приезжие, которые готовы были порвать на кусочки любого и шли на все, чтобы только зацепиться в Москве. Он, как коренной житель, обладавший хоть малой толикой собственного достоинства, считал такое поведение неприличным и знал себе цену.

– Чтобы я на такое пошел да за такие гроши!.. – привычно возмущался он, покидая ненавистное ему учреждение.

«Вот и сиди теперь голодный со своим достоинством», – говорил ему нудный внутренний голос, который обычно являлся вместе с голодными завываниями желудка.

Лопухов плеснул кипятка в чашку с отколотой ручкой, достал из духовки пару сухариков и расстелил на столе газету с рекламными объявлениями.

«Может, работу какую найду», – продолжал надеяться он.

ГЛАВА 7

– Все прошло прекрасно – клиенты довольны. Вы получите, что вам причитается, в полной мере, когда выполните следующее задание.

– Мне бы хотелось иметь какие-то гарантии – дело это довольно серьезное. И много народу приходится привлекать – а это деньги, деньги и снова деньги – вы же понимаете.

– Ну, расходовать можете сколько угодно – мы вам все возместим. И, кстати, какие гарантии вам нужны? Вы же не хотите с меня расписку взять, а? «Выдано такому-то от такого-то числа...» и так далее. Вы этого хотите? А потом и вашему начальству копию – р-раз, если вы вдруг станете не таким покладистым.

– Я думал, что...

– Пусть лошадь думает – у нее голова большая. А вы – работайте, работайте, друг мой. И вам это зачтется. Когда планируете нас осчастливить в следующий раз?

– Как и договаривались – в среду ночью.

– Вот и славненько. А теперь, я думаю, вам пора, а то кто-нибудь хватится.

– До свидания.

– До скорой встречи, доктор.

* * *

Он смотрел на темно-бордовый столбик крови, который медленно поднимался в шприце, вонзившемся в его разбухшую вену.

– Доктор, а у нас правда все получится?

– Не нервничайте, Виктор Анатольевич, все будет в порядке.

– А как с деньгами? – продолжал елозить пациент, сгибая руку и морщась.

– Деньги получите, после того как мы все успешно закончим.

– А это не опасно?

– Я же вам говорил – сумма, которую мы вам выдадим, с лихвой покроет все ваши переживания, моральные и физические издержки. – Врач дописал направление и протянул его больному.

– И куда мне теперь? – спросил тот, все еще не придя в себя от того количества процедур, которые ему сегодня пришлось пройти.

– Там написано: 321 кабинет, к терапевту, – спокойно проговорил врач, стягивая с себя стерильные перчатки.

– Спасибо вам, доктор, спасибо. – Мужчина неловко встал, грохнув стулом об пол, и неуклюже попятился к двери.

* * *

– Собака лает – караван идет, – лукаво объявил Колесняк, доставая из-под халата бутыль со спиртом. – А ты боялся – «дежурная, дежурная», – подтрунил он над товарищем. – Ловкость рук – и никакого мошенничества! Наливай, фотограф!

Фесякин, воровато озираясь, прокрался в коридор, выглянул за угол и так же осторожно прикрыл за собой дверь.

– А почему – фотограф? – тупо спросил он у Колесняка, который уже ловко нарезал скальпелем копченую колбасу на расстеленной клеенке.

– Не знаю, – откликнулся тот. – Фотограф – и все. Ну, ты че опять напрягся? – спросил он у вновь подскочившего санитара.

– Да ну тебя. Ты, Костян, у нас человек новый и не знаешь, как тут напрягают. А у меня уже было последнее предупреждение. После этого – докладная в деканат – и кирдык!

– А-а, расслабься, – поморщился Костян, облизывая пальцы. – Кто тебя, сердешный, ночью здесь увидит?

– Не скажи, – ответил Фесякин, разливая спирт по мензуркам. – Полна клиника народу: всякие дежурные медсестры, реаниматоры, бригада хирургов, «Скорая»...

– И все сидят себе и мирно квасят, – продолжил Колесняк и опрокинул жидкость в рот. – Я тебе что, Коля, скажу, – продолжал он, смачно пережевывая бутерброд. – Ты меньше потей – меньше пахнуть будешь. Ты что, не знаешь, как все медики пьют?

– Да брось ты, Костик! У нас здесь элитная клиника, тут все строго.

Колесняк снова махнул рукой и налил еще по одной:

– Все, закрыли тему. Погнали.

Выпили. Потом – еще выпили, и еще. Пока не услышали торопливые шаги по коридору.

Фесякин вытаращил глаза и замер с мензуркой в руке. Колесняк шустро смахнул все со стола на пол, а бутыль засунул в шкафчик. Потом посмотрел на друга, охнул и выхватил из его руки мензурку. Тут же распахнулась дверь, и в комнату ввалился хирург. Глаза его блуждали, а на бледном лице блестели капельки пота.

– Вы чего тут расселись! – срывающимся голосом заорал он. – Ну-ка, быстро за носилками и в операционную!!!

Санитары сорвались со своих мест и, умело разыгрывая рвение, помчались по пустынным коридорам за широко шагающим хирургом.

– Быстро! – зашипел он на них, пропуская их впереди себя.

Помещение уже было пустым. Окровавленные инструменты плавали в кювете, на полу валялись тампоны и обрывки марли. На столе, плотно завернутое в простыню, лежало длинное тело.

– Отнесете во двор, – командовал хирург. – Дождетесь, когда к воротам подъедет машина. Из нее выйдет человек и пройдет в здание. Только после этого подойдете к машине и положите тело. Все ясно?

Санитары дружно закивали, радуясь, что в операционной стоит такой удушающий запах физраствора, сквозь который их перегару просто невозможно пробиться. Они дружно подхватили уже застывающий труп, уложили его на носилки и поспешили по коридорам, будто за ними гнались волки.

В том же бодром темпе они промчались во двор и побежали по территории к воротам. Фесякин бежал первым и вдруг запнулся от неожиданности: сзади раздавался хохот. Он оглянулся через плечо и увидел, что Колесняк просто заходится от смеха, перегибаясь пополам и раскачивая носилки.

– Ты чего? – остановился Фесякин.

– Ой, не могу! – продолжал заливаться Колесняк. – Ты знаешь, – сквозь смех выдавил он, – на кого мы с тобой похожи? Помнишь, мультики раньше начинались: там такие две обезьяны бегемота на носилках несли-несли, а потом как побегут!.. Ха-ха-ха! Так и мы с тобой... С бегемотом!..

Колесняк бухнулся на колени и продолжал умирать со смеху.

– Уже без бегемота, – упавшим голосом сказал Фесякин, поставив носилки на землю.

Колесняк внезапно успокоился и непонимающе посмотрел на друга:

– Что ты сказал?

Фесякин молча показал на носилки – они были пусты.

– Это как? – удивленно спросил Колесняк, поднимаясь и осматриваясь.

– Так! – зло ответил медленно трезвеющий Фесякин. – Потеряли мы жмурика, пока ты ржал, – вот как! Че встал?! – заорал он на Колесняка. – Ищи, падла, а то нам щас такое будет!

И стал сам ходить кругами и пинать снег. Колесняк пошел назад по следам, всматриваясь в темноту. Не тут-то было: искать труп, завернутый в белую простыню, зимней ночью в снегу – все равно что черную кошку в темной комнате, даже если ты знаешь, что она заведомо там есть.

Чертыхаясь и ругая друг друга, они перелопатили весь двор. В это время раздался шум мотора, и к проходной подъехала машина. Из нее вылез высокий человек и пошел по направлению к главному входу. Санитары присели на снег и притаились.

– Вот оно, – прошептал Фесякин.

Колесняк мучительно икнул.

Из машины выпрыгнул водитель и стал ходить вокруг, оглядываясь и делая вид, что осматривает колеса.

Санитары переглянулись.

– Что будет теперь? – жалобно спросил Колесняк у друга. Тот показал ему большой кулак с разбитыми костяшками. Колесняк пикнул и умолк.

Из клиники вышел кто-то в белом халате и быстро подбежал к машине, передав шоферу какие-то коробки. После того как он скрылся, вышел высокий незнакомец, сел в машину, и она тронулась.

Санитары снова переглянулись, вздохнули и закурили.

– Дела-а! – протянул Колесняк и поерзал задом по снегу.

Фесякин молчал. Колесняк снова попытался устроиться поудобнее и чертыхнулся:

– Вот, черт! Даже на снегу – и то жестко сидеть.

Он долбанул кулаком в снег и взвыл от боли.

– Блин! Тут что-то жесткое, – заныл он, потирая руку и поднимаясь.

Фесякин пощупал то место, на котором сидел его напарник, и тоже подскочил как ужаленный. Они вгляделись в снег. Из сугроба торчал кусок замороженной простыни.

– А вот и наш жмурик, – ласково протянул Фесякин.

– И что мы теперь делать будем? – с ужасом спросил Колесняк.

– Давай рассуждать здраво. Нам труп куда отнести сказали? Правильно – в машину. Машина – что? Машина уехала. И что – не оставлять же его на морозе, правильно? Все равно весной найдут – то-то будет праздник! Самое место для трупа где? В морге. А если кому-то надо его отвезти на машине – то его проблемы. Будет ему еще и машина, и танк с поездом. Что смотришь? – спросил он побледневшего от всего пережитого Колесняка, который порастерял большую долю своей самоуверенности. – Грузи давай! – прикрикнул он, хватая тело за ноги.

Колесняк вышел из столбняка и стал помогать другу.

* * *

Сегодня я решил для себя твердо – начинаю новую жизнь. Что-то мне подсказывало, что моей спокойной обывательщине настает конец. В воздухе носилось предчувствие того, что скоро мне понадобится больше, чем медицинский авторитет.

Именно поэтому утро началось с легкой пробежки, боя с тенью и холодных обливаний.

Готовя себе легковатый для отвыкшего от аскетизма организма завтрак, я почувствовал давно забытое напряжение в мышцах. Я с радостью подумал, что завтра они будут жутко болеть, чем приятно напомнят о своем существовании.

То, что я теперь просыпался по утрам один и шлепал босиком по холодному линолеуму в ванную, чертыхаясь и щурясь от солнечных лучей, имело свои плюсы. Я ни о чем не заботился, не напрягался, копил в себе силу и даже мог позволить себе носить любимые семейные трусы, которые моя любимая женщина не переносила на дух. И пусть не любит!

Я откупорил банку яблочного сока с мякотью и стал задумчиво пить кислую жидкость, время от времени морщась – видимо, кислотность у меня повышенная, нужно на минералку переходить.

Потом я не торопясь побрился, оделся и решил пройти пару остановок пешком. Светило пронзительное зимнее солнце, и к небу поднимались облачка пара от мерзнущих на остановке людей. Я позавидовал самому себе – мне не придется толкаться в автобусе и портить настроение. У меня есть время обо всем подумать.

Впрочем, думать было пока не о чем – все утихло. Но надолго ли?

Попав через два часа в кабинет к моему любимому начальству, я понял, что предчувствия меня не обманули.

– Что, – спросил меня первым делом Штейнберг. – По собственному желанию заявление напишете или мне вас по статье уволить?

Так – это уже серьезней, чем я думал. Что, мои подчиненные нажаловались на отсутствие начальственного пристального внимания и моей твердой, но справедливой руки? Интересно, у Штейнберга, может, и в пельменной весь персонал подкуплен?

– Конечно, по собственному, – смиренно ответил я ему. – Вы только хотя бы намекните, почему это я у вас работать жутко не захотел?

– Вот уж не знаю: что это с вами такое произошло? – съехидничал Штейнберг.

«Молчать, Ладыгин, молчать!» – уговаривал я себя, понимая, что сейчас не повод состязаться с ним в остроумии.

Штейнберг медленно прохаживался по кабинету, напоминая своими повадками проголодавшегося льва-людоеда.

– Ладыгин, я же вам не раз давал шанс исправиться, одуматься и посерьезнеть наконец. Я понимаю, что вы неплохой врач. Но неужели вам трудно попросить меня, чтобы я избавил вас от некомпетентных сотрудников, если вы с этой задачей сами не справляетесь? Зачем заводить все так далеко?

Я продолжал безмолвствовать и только переводил взгляд со сверкающих глаз Штейнберга на ковер под его ногами.

– В общем, я увольняю вашего Юдина и вас вместе с ним.

– Борис Иосифович, а за что? – осмелился поинтересоваться я.

– И вы это у меня спрашиваете? – Не получив и на этот раз ответа, Штейнберг продолжил: – В конце концов, я вас уже однажды предупреждал. Ваш Юдин – отвратительный врач, а вы, Ладыгин, – отвратительный администратор. В этом вся проблема.

Я хотел было возразить, что, в общем-то, не очень стремился к тому, чтобы попасть на эту должность. Но мне пришлось промолчать – время было не слишком подходящим для выяснения подобных вопросов.

– Что опять наделал этот злосчастный Юдин? – только и спросил я.

– А вы у него сами спросите – или вы ожидаете, что я у вас буду за секретаря?

– Тогда я пойду, Борис Иосифович?

Он промолчал и отвернулся к окну. Я понял, что меня увольнять не хотят, но Юдина здесь больше терпеть не будут.

Вызвав к себе Юдина, я со скорбью в голосе сообщил приговор начальства. Он закатил глаза и простонал:

– Господи, да что у вас тут за дурдом?

– В смысле? – не понял я.

– Почему здесь никогда ни о чем не спрашивают, а сразу выносят какие-то кардинальные решения? Здесь что – святая инквизиция у руля? – разозлился он.

Я предложил ему немного успокоиться и выложить все по порядку, не затрагивая начальство и, по возможности, не нервничая. Юдин с минуту помолчал, зло глядя в потолок, а потом сбивчиво стал рассказывать, что его сегодня с утра пораньше вызывали в кабинет к главному, где в присутствии работников хирургии обвиняли в том, что он не способен правильно поставить диагноз.

– Завхирургией орал, как ошпаренный, Штейнберг носился по кабинету и кричал: «Это – безобразие!» Я не мог добиться от них ничего конкретного, пока мне хирург не рассказал, из-за чего сыр-бор разгорелся. Оказывается, ночью на «Скорой» привезли пациента с острым приступом язвенной болезни. Ну, и сразу оперировать, конечно. А он возьми и умри от сердечного приступа... – Юдин замолчал, глядя на меня обескураженно.

– Ну, а вы-то тут при чем?

– Вот и я сперва не понял. А они мне карточку суют в нос. Оказалось, это мой пациент. Он ко мне приходил накануне с жалобой на желудок. Я послал его на гастроскопию. Посмотрели – все нормально, здоров, как бык, только кислотность слегка повышенная. Поводов для беспокойства не было никаких – не было у него язвы. Я ему, естественно, профилактические процедуры прописал и отпустил подобру-поздорову. А его на следующий же день – на «Скорой» к нам. Как такое может быть – никто не знает. Да еще у него сердце слабое оказалось. Они на меня: почему кардиограмму не сделал? Интересные такие! Я же его на операцию не посылал, правильно? Передо мной такая задача не стояла. А они бы и сами могли подсуетиться, если такие умные.

– Вы им так и сказали? – ужаснулся я.

– Нет, конечно, – успокоил меня Юдин. – Но я им настоятельно посоветовал разобраться с хирургом. Только, видимо, я крайним и останусь.

– Прекрасно, прекрасно! – протянул я. – Никуда отсюда не уходите. А лучше – идите пока к моргу, а я попозже спущусь. В разбирательстве подобного рода, как показывает опыт, лучше действовать, не теряя ни минуты!

Я оставил недоумевающего Юдина и понесся к Штейнбергу. Постучавшись и войдя, я с порога начал свою разгневанную речь:

– Борис Иосифович, я не понимаю – что у нас происходит?

Главный буквально окаменел в своем огромном кресле от неожиданности. Я понял, что Юпитер сейчас отлупит обнаглевшего быка, но мне было уже нечего терять – либо пан, либо вообще – выгонят.

– Интересная картина получается – люди мрут под ножом хирурга, а влетает за это исключительно терапевтам. Очень логично! Вы же сами знаете, что это не первый случай подобного рода, так почему же обвиняют человека, который имеет к его смерти весьма косвенное отношение?

– Постойте, Ладыгин! Вы что-то совсем зарвались. Ваш терапевт просмотрел язву у пациента, и он в результате оказался на том самом хирургическом столе, на котором и умер, – это факт, с которым не поспоришь.

– То есть вы доверяете сведениям, которые поступили к вам от хирурга, а то, что сам лечащий врач утверждает обратное, – этого вы во внимание не принимаете?

– Но, милейший, ваш врач уже однажды прокололся – как я могу ему верить? А в хирургии у нас работают люди опытные, с безупречной репутацией – если не считать вашего друга, но он теперь под наблюдением завхирургией.

– При чем тут кто и сколько заслужил? Нужно разобраться до конца, иначе мы никогда ничего не поймем. Ни того, отчего умер этот мужчина, ни того, кто забрал труп той девушки!

– Вы хотите сказать, что эти случаи как-то взаимосвязаны? Вы просто бредите, дорогой мой. Ваши успехи на почве всяческих расследований немного повредили вашему здравому рассудку – и это печально. Если вам мерещится везде преступный замысел или у вас просто руки чешутся набить морду каждому подозрительному в этой клинике, то, боюсь, мне придется вас рекомендовать на место районного следователя, а ваш пост передать человеку, более для него подходящему, – весомо закончил он.

– Делайте со мной что хотите, Борис Иосифович, только разрешите присутствовать на вскрытии, – покаянно попросил я.

– А вскрытие уже произвели – прямо сразу, – спокойно отозвался он.

– Тогда пусть произведут еще раз – нужно же еще освидетельствование судмедэксперта. Вот давайте и облегчим ему работу. Пока родственники труп не забрали, – настаивал я.

– Хорошо, Ладыгин, если вы хотите закончить свою трудовую деятельность подобным фокусом, дабы войти в анналы, то можете доставить себе подобное удовольствие!

– Благодарю вас, уважаемый Борис Иосифович! Ну, я пойду в морг?

– Постойте, Ладыгин, не спешите. В морг вы пойдете в сопровождении завхирургией и патологоанатома, иначе – мало ли что в вашу буйную голову придет?

* * *

Мы стояли и молча смотрели на все это, не понимая, что же такое происходило здесь. Завхирургией был очень бледен, Юдин едва сдерживался от истерического смеха, а я смотрел на вспотевшего патологоанатома и понимал, что тот еще меньше меня что-либо понимает. А ему-то как раз и был задан сакраментальный вопрос:

– И что это означает?

– Это вы у меня спрашиваете? – ошарашенно спросил патологоанатом у завхирургией.

– А у кого же? У завтерапией? – съязвил тот, расстегивая верхнюю пуговицу халата.

Я разглядывал разрезанный труп и чувствовал себя очень дурно. В образовавшийся в брюшине просвет можно было видеть, что у мужчины отсутствовала добрая половина внутренних органов.

– Здесь кто-то неплохо поработал скальпелем, – мрачно пошутил патологоанатом, делая еще один надрез.

– Интересно, кто у нас по моргам работает скальпелем, если не вы? – продолжал язвить завхирургией. – Ваша подпись стоит на заключении о причине смерти?

– Нет, – хладнокровно ответил патологоанатом, продолжая осмотр, – не моя. Власова. А! – радостно воскликнул он. – Сердце на месте. Можете убедиться сами: видите вот это? Да, я могу подтвердить, что причиной смерти явился сердечный приступ. По поводу желудка я вам ничего сказать не могу – его попросту тут нет, смотрите сами.

– Куда же могли деваться остальные органы, вы можете нам сказать? – сдерживаясь, чтобы не отвернуться, спросил я.

– Интересный вопрос, – патологоанатом продолжал копаться внутри тела. – Кому они могли понадобиться? Вероятнее всего, мужчина был одинокий, так?

– Так, – подтвердил завхирургией.

– Ну, вот, – удовлетворенно кивнул патологоанатом. – В таком случае его должны в лабораторию судмедэкспертизы отдать – на опыты. Только, конечно, не сразу. Видимо, срочно что-то понадобилось – вот и отрезали.

– И часто это у нас практикуется – такое вот? – Завхирургией неопределенно повел рукой.

– Часто – нечасто, но бывает, – уверил его патологоанатом. – Нам тоже чем-то жить надо, правильно? А там деньги за трупы дают неплохие.

Завхирургией даже покраснел от злости.

– Скажите, а девушку, которая с неделю назад умерла, тоже на опыты отдали?

– Не знаю, может, и отдали – не в мое дежурство было.

– Понятно-о, – протянул завхирургией. – И что, вы долго хотели вот так безобразничать?

Патологоанатом ничего не ответил.

– Ну, все посмотрели? – обратился он к нам. – Тогда зашиваю.

– Черт знает что! – ругался Лямзин, поднимаясь по лестнице. – Это не клиника, а бордель какой-то! Патологоанатомы воруют трупы – вы это представляете! Уволю всех к чертовой матери!

– А новые снова начнут, – отозвался я. – Тут дело в принципе. Вы пока не слишком бушуйте – это дело еще требует разбирательств. Возьмите, кроме хирургов, еще и патологоанатомов под наблюдение. Усложните доступ к моргу – поставьте туда еще кого-нибудь. А с другой стороны – вам не наплевать?

Лямзин с подозрением посмотрел на меня и ничего не ответил.

* * *

Мы с Лямзиным убедили Штейнберга, что дело с умершим мужчиной неясное, подозрительное и требует дополнительного разбирательства. Главный уже успокоился, перегорел и об увольнении Юдина больше не заикался. По предварительной договоренности с завхирургией о самоуправстве патологоанатомов было решено пока не говорить – пока сами во всем не разберемся.

После этого я отправил Юдина на боевой пост, а сам забаррикадировался на пару с Воробьевым и рассказал ему продолжение занимательной истории про похищенных мертвецов. Для прикрытия мы прихватили из картотеки пару ящиков, сообщили Инне, что будем заносить данные по больным в память компьютера, и попросили нас не беспокоить.

– Как ты думаешь, это и есть разгадка всего? – спросил Воробьев, казалось, разочарованный таким банальным концом занимательной и жуткой истории, которая сулила неожиданные развязки и громкие разоблачения.

Я свалил бумажки на диван, мельком подумав о том, сколько пива придется проставить Хоменко, чтобы он сделал все за меня, и ответил Воробьеву:

– Ты знаешь, это может быть разгадкой только части головоломки. Не все куски к ней подходят. Больше всего меня интересует участие в этой истории хирургического отделения. Нужно так же проверить, туда ли ушли тело и органы, куда указывают патологоанатомы. И потом – откуда в нашей больнице такой наплыв одиноких, малоимущих и жизнью потрепанных людей? Я понимаю – новомодная социальная программа Штейнберга, но все же – почему именно они мрут как мухи в этой зловещей хирургии и зачем им тень на плетень наводить, пытаясь избавиться от меня, от тебя и моих подчиненных?

– Ну, ты загнул! – восхитился Воробьев. – У тебя какие-то параноидальные наклонности появляются – тебе не кажется? Кто это от тебя избавиться пытается, ты что?

– Интересно, а иначе меня стали бы каждую неделю увольнять – как ты думаешь? Кому-то я покою не даю – но кому?

ГЛАВА 8

Промерзший за ночь мотор никак не хотел заводиться. Инкассатор ругал всех на чем свет стоит: «Блин, такие бабки возим, и что – не могли антифриз залить вовремя и масло поменять на что-нибудь поприличнее?!»

«И надо было водиле заболеть как раз в мороз! И что мне теперь – за него масло менять и с двигателем мучиться?»

Чертыхаясь, он вылез из кабины и начал дуть на пальцы, предвидя, что с двигателем придется бороться только горячей водой. Где ж ее взять в три часа ночи?

Тому, что его подняли сегодня телефонным звонком глубокой ночью и велели снова куда-то ехать, инкассатор не удивился. Такие вызовы случались, к таким неудобствам работы он привык, за неудобство платили прилично. Кому могли понадобиться услуги инкассации в столь неурочный час, его не волновало – у богатых свои причуды.

Неприятно было то, что сегодня все придется делать одному: выводить машину, оформлять путевку, ехать туда и обратно. И все по морозу и по полной темноте – дорога шла через окраинные районы Москвы в Подмосковье, и это тоже не очень приятно.

Поразмышляв, он решил подняться за горячей водой в офис – там еще мирно дремал охранник Кирилл, утомленный всенощным бдением за компьютерными играми. Только ведро нужно прихватить.

– И где у этого бездельника ведро? Только не нужно говорить, что его нет, – не в горстях же носить, – ворчал он, залезая в кузов-сейф, который одновременно служил вместилищем ценностей и предметов нехитрого шоферского быта – инструментов, запасок, всевозможных канистр.

Открыв сейф, в котором было темно и холодно, как в животе у Санта-Клауса, он долго вглядывался во мрак, надеясь обнаружить блестящий бок цинкового ведерка. Это ему не удалось, и он полез в темноту, ругая нерадивого шофера, русскую зиму и нетерпеливых капиталистов.

В темноте больно споткнулся о что-то тяжелое и загремел на пол, увлекая за собой какие-то громоздкие металлические предметы. С трудом поднявшись, стал поднимать то, что уронил. Рука его соскользнула и, видимо, сорвала какие-то запоры, что-то щелкнуло, на ноги ему полилась какая-то жидкость, и запахло чем-то медицинским.

– О черт! – выругался он, протискиваясь к свету.

* * *

Декабрь закончился, как ему и положено, Новым годом. Праздники я справлял с компанией Воробьева: как оказалось, к моему удивлению и стыду, своей компании у меня не было. По этому поводу я пережил пару неприятных часов саморефлексии, в результате которых понял, что просто нужно меньше работать и больше бывать на тусовках – благо в Москве их было предостаточно.

Когда я понял, что бой курантов рискую услышать в гордом одиночестве, то стал метаться, пытаясь одновременно убедить себя, что не все так плохо. Намекнул, что не прочь провести вечер при свечах с кем-нибудь из медсестричек, с которыми так пошло шутил иногда. Оказалось, что никому-то я не нужен, старый хрен: наши птички-медсестрички разлетались по модным клубам в компании юношей, которые так хорошо танцуют в отличие от меня.

Получив такой отлуп, я еще долго рассматривал в зеркале свое мужественное лицо и думал, что, вероятно, мне не к лицу моя белая медицинская шапочка. Даже захандрил, что моим другом было немедленно замечено, в результате чего он и пригласил меня в свою компанию на Новый год. Я еще долго крепился и отнекивался, после чего признался себе, что если и дальше буду упорствовать, то придется в эту главную ночь напиться на пару с телевизором.

Уже в вечер Нового года, когда по телевизору традиционно крутили «С легким паром», я все-таки решился. Немного посидев у аппарата, чтобы успокоить сердцебиение, снял трубку и медленно набрал номер, который, вероятно, буду помнить всю жизнь. Только бы она была дома!

К телефону долго не подходили, и я уже было собрался положить трубку на рычаг, как вдруг в ней что-то щелкнуло и незнакомый мужской голос произнес:

– Алло, я вас слушаю.

Я представил себе здоровенного усатого сержанта из школы милиции – во всяком случае, таким представлялся хозяин этого голоса, – и первым порывом было крикнуть ему что-нибудь грубое и положить трубку. Но, будучи человеком благовоспитанным, просто сказал:

– А Марину можно?

– Можно. Только осторожно, – строго ответил голос и прокричал, видимо, в глубь комнаты, откуда раздавались оживленные голоса и музыка: – Мариночка! Тебя.

В следующие две минуты я глубоко прочувствовал, как я несчастен.

– Да? – раздался в трубке веселый голос женщины, которую я любил – теперь в этом не было никаких сомнений.

– Привет, Марина, – с легкой хрипотцой от волнения начал я. – Я звоню тебе, чтобы поздравить с Новым годом и пожелать тебе счастья во всем – в первую очередь – в личной жизни.

В трубке повисла недолгая пауза, после чего слегка саркастичный голос Марины ответил:

– А, привет. Это очень мило с твоей стороны. Тебе – того же.

И замолчали. Я понял, что больше ничего ей сказать не смогу – слишком много у меня было слов, которые оказались сейчас ненужными. А она ждала, и пауза становилась невыносимой.

– Ну, пока, – полувопросительно-полуутвердительно сказала Марина.

– Счастливо, – совсем уже убитым голосом попрощался с ней я.

Положив трубку, я твердо решил переодеться в спортивный костюм, поставить назло всем врагам чайник и сидеть дома. Но потом усилием воли запихнул себя в пиджак и накинул пальто. Взрослый же человек – сам знал, что делаю. Что ж теперь расстраиваться? Жизнь не закончилась.

И все это я пытался доказать себе и другим, изо всех сил веселясь на бесшабашной тусовке у Воробьева. Надо признаться, у меня получилось почти искренне. Приглашенные Николаем многочисленные девочки с восторгом и благоговением смотрели на меня, потому хотя бы, что я был Воробьеву лучшим другом. Они окружили меня таким обожанием, что я растаял и почувствовал себя значительно лучше.

Однако под бой курантов я загадал совсем не то, чего бы хотелось этим милым девочкам.

* * *

За чередой бесконечных и изматывающих январских торжеств я совсем забросил работу – у нас ее не забросил только Штейнберг, которому все равно было нечего делать. Забыл также и о своем намерении вести здоровый образ жизни и теперь с ужасом смотрел на выпирающий из-под джемпера животик и мешки под глазами.

– Хорош, Сергеич, ничего не скажешь! – отчитал я себя, глядя в зеркало.

Опомнившись, я решил досрочно спрятаться в строгих стенах клиники и приступить к работе с особенным рвением, дабы отвадить от своего слишком гостеприимного в последнее время дома многочисленную дамскую публику, которая увязалась за мной из воробьевского гарема. Сил уже нет никаких – выдерживать поток обожания и терпеть капризы Кать, Наташ, Полин...

А что на работе творилось, словами не передать: пока мы там веселились, полгорода ОРЗ заразилось. Юдин трудился в две смены не покладая рук, забывая снять марлевую повязку даже во время обеда. Я к нему немедленно присоединился, отрабатывая свое декабрьское и январское безделье, приняв половину его пациентов. Мы на пару прописывали антибиотики, капли и электрофорез, поражаясь, почему люди не берегут себя. Конца-края не было видно череде простуженных пациентов.

В моменты передышек, которые редко, но случались, мы отдыхали в курилке, обессиленно шутя и незло посмеиваясь. Как оказалось, Юдин был неплохим товарищем, и теперь, когда все тонкости субординации в связи с эпидемией как-то подзабылись, его лучшие качества проявлялись в полной мере. У Павла сильный характер, он хладнокровен и умен, но это не мешает ему так же иметь и хорошее чувство юмора, быть достаточно тонким человеком. Короче говоря, общаться с ним одно удовольствие. Обидно, конечно, что я – экстраверт по натуре, не мог рассчитывать на ответную открытость. Юдин оставался блестящ и непроницаем, как Тибетская Книга Мертвых.

В один из таких тайм-аутов Юдин сказал, что хочет уволиться из нашей клиники в ближайшие пару недель. Я от неожиданности даже потерял дар речи. Жалко ведь терять товарища, которого только что приобрел. Придя в себя, все же спросил о причинах.

– Тебе что, деньги лишние? Я вот тут уже надумывал, не взять ли тебя в заместители. Так что не торопись, – посоветовал я.

– Эти деньги рано или поздно выйдут боком – и мне, и тебе, – спокойно ответил Юдин.

– Ты о чем?

– О том. Меня и без того хотят уволить. А так – хоть жест красивый сделаю, – продолжал он, не ответив на поставленный вопрос.

Мы помолчали.

– Не нравится мне здесь. Что-то в вашей клинике недоброе затевается – ты не чувствуешь? – вдруг спросил он.

– Ха, – съязвил я. – Тоже мне, вещая Кассандра! Только не говори, что ты, прожженный логик, веришь в какие-то предчувствия и ощущения.

Он снова помолчал и, не глядя на меня, отозвался:

– Это не предчувствия. Это – факт.

Он затушил сигарету и поднялся.

– Помнишь этот последний случай с Лопуховым, из-за которого нас двоих чуть не уволили?

– Ну?

– Когда ему отрезали органы, он был еще жив.

ГЛАВА 9

– Что?

Я подумал, что ослышался.

– Органы ему отрезали еще при жизни или сразу же после смерти, а ни в коем случае не во время вскрытия и не после него, – мрачно повторил Юдин.

– Да ты что?! Что ты говоришь?

– Ну, если бы вы на вскрытии не болтали с патологоанатомом, а внимательнее труп разглядели, вы бы тоже кое-что заметили, – ответил Юдин. – Это достаточно просто определить. Я в университете на хирургии одно время специализировался, а потом ассистентом судмедэксперта подрабатывал, – придал он вескости своим заявлениям. – На местах среза видна запекшаяся кровь – значит, на момент их образования кровоток еще не был остановлен. Операция, вероятно, проводилась достаточно поспешно, иначе тот, кто ее сделал, позаботился бы о том, чтобы таких следов не оставалось.

Я тоже поднялся и теперь смотрел на Павла, стараясь не пропустить ни одного слова. Но Юдин, видимо, считал, что сказанного достаточно. Поэтому повернулся ко мне спиной и пошел к выходу.

– Паша, – окликнул я его. – И что из этого следует, по-твоему?

Он обернулся:

– Что следует – это вам нужно знать. А мне это не интересно. Мне уже одного достаточно, что у вас живых людей здесь расчленяют безнаказанно.

И ушел, оставив меня сводить в голове концы с концами и стараться припомнить всю информацию, которую я уже скопил по этому делу, да за своими будничными хлопотами не удосужился как следует проанализировать.

Получалось препротивнейше: в клинике на глазах у всех происходили странные вещи, и никому до этого, в сущности, не было никакого дела.

Начнем сначала. Умерла при подозрительных обстоятельствах и после этого похищена девушка, которая в Москве не имела родственников. Никто ничего по этому делу вразумительного сказать не может или не хочет. После этого умер мужчина – также одинокий и никем не востребованный. Общих черт не так уж и много на первый взгляд: девушка молода и здорова, умирает по нерадивости хирурга. Мужчина не очень молод и имеет слабое сердечко – хирург ни при чем. Зато в поле зрения оказывается патологоанатом.

Можно вывести список лиц, которые попадают под подозрение. Воробьев, патологоанатом Власов, другой патологоанатом, Савушкин. Хирург Головлев – замешан во всем: мужчина умер на его операционном столе – раз; в ночь, когда умерла девушка, дежурил он – два; органы у умершего мужчины отрезаны там же, где его и оперировали, – три.

Таким образом, Головлев становится наиболее интересным персонажем. Разобраться с ним сейчас или подождать немного? А кстати, зачем он людей-то режет?

Есть мнение, что действует он не по собственной инициативе – она, как водится, наказуема. Обратим внимание на ближайшее и непосредственное начальство. Лямзин – главный злодей? Не-е, этот не может. Хотя почему не может? В тихом омуте такие черти бывают.

А ему это зачем? Вот в чем вопрос. Прояснить этот вопрос, Ладыгин, твой долг перед собой и обществом. Кстати, ты, кажется, собирался наведаться к судмедэксперту на предмет поиска похищенного из морга? Так вот, самое теперь время.

Подумав приблизительно таким образом, я покинул курилку с твердым намерением посетить сегодня же это гостеприимное заведение.

* * *

– Мне позвонили и сказали, что вам нужна помощь, – это так?

– Да, доктор, только мне нужно было не с вами...

– Ваш врач у нас уже не практикует. Собственно говоря, именно он попросил меня вам помочь. Надеюсь, вы согласны, что теперь я буду работать с вами?

– Хотелось бы, конечно, чтобы меня посмотрел тот же доктор – я к нему привык, и он меня полностью устраивал. Но если это невозможно – я согласен. У вас какая квалификация, доктор?

– Высшая, не переживайте так сильно. Если хотите, я вам все необходимые дипломы покажу.

– Не стоит беспокоиться. Я согласен. Когда операция?

– Я думаю, на следующей неделе. Мы вам позвоним дополнительно и предупредим.

– А анализы?

– Ну, вы же сдавали анализы, правда? Все их результаты у меня есть. Или вы хотите повторить все процедуры?

– Вы смеетесь? Снова иметь дело с вашими хамами и сидеть в очередях? Нет, увольте меня! Спасибо вам, доктор, что избавили меня от подобных удовольствий!

– Не за что. Итак, мы с вами договариваемся следующим образом. Мы забираем вас на «Скорой» – так удобнее. Оплатить вызов вы сможете потом – эти деньги вам вычтут из стоимости операции. Мы вас госпитализируем, оперируем и на следующий же день выписываем. Вам такая схема подходит?

– Абсолютно.

– Тогда давайте прощаться.

– До свидания, доктор.

– До скорого свидания, я бы позволил себе заметить!

* * *

– Нет, вы знаете, мы вам этого сказать не можем. Даже если из вашей клиники и поступали в наше распоряжение какие-то тела, вы такую информацию не получите ни в коем случае. Таковы правила – вы уж извините.

Совсем юная девушка очень строго смотрела на меня сквозь большие очки.

– Девушка, а с кем еще я могу поговорить на эту интересную тему, кроме вас?

Девушка обиделась и сказала:

– С вами здесь на подобные темы никто разговаривать не станет – будьте уверены.

– Прекрасно. А если повторится подобный случай, я могу в тот же день обратиться к вам с просьбой предоставить мне информацию?

– Если вы будете состоять в родственных связях с указанным лицом – тогда пожалуйста. А так – нет.

– Все понятно. Спасибо большое.

Пришлось уйти из лаборатории ни с чем. Порядки здесь строгие. Но понять персонал можно – кому интересно разговаривать на столь щекотливые темы с посторонним человеком, заведующим терапией коммерческого лечебного учреждения?

* * *

– Сергей Львович, мне бы не хотелось больше никаких неприятностей. Вы же знаете, что Штейнберг очень быстр на расправу.

– Не волнуйтесь, Степан Алексеевич. Уверяю, все будет в полном порядке, я вам это обещаю.

– Зачем вы вообще беретесь за подобные дела, ответьте мне на этот простой вопрос?

– Если человек меня просит, как же я могу отказать? Я же не зверь, правда? Да к тому же и сумма соответствующая прилагается.

– Не будьте так самоуверенны. Мне кажется, все эти несчастные случаи в последнее время становятся слишком подозрительными и нереальными. Не забывайте, что мы все под пристальным наблюдением.

– Мы под наблюдением? Что вы, Степан Алексеевич! Под наблюдением наши молодые кадры, которые при случае нужно увольнять – мы же и без них справлялись, правда?

– Ну, это вы зря. Хорошие люди никогда не помешают. Ладно, вы, конечно, вне всяческих подозрений, как и вне конкуренции. Хотя этот Воробьев неплох, неплох, надо признать. Как он мог тогда с той девочкой так неаккуратно – не понимаю. Рука точная, сильная, и видно, что талант.

– Ну, со всеми бывает, что ни говори. Кстати, а что этот строптивый терапевт постоянно возле морга крутится?

– Кого вы имеете в виду? Ладыгина?

– А у нас есть еще кто-то сильно строптивый, кроме него?

– Пусть себе крутится – его проблемы.

– Ну, не скажите. В прошлый раз вон как нехорошо получилось с телом.

– Да, получилось нехорошо. К тому же вы меня не предупредили – я выглядел полным идиотом. Но вы разобрались с виновными?

– Я сделал им выговор и этим ограничился. Не хватало еще, чтобы они пошли к Штейнбергу жаловаться. Хороши бы мы были тогда, а, Степан Алексеевич?

– Согласен, Сергей Львович.

* * *

– Уходите?

– Ухожу.

Юдин грустно, но твердо смотрел на меня сверху вниз, стоя возле стола.

На столе лежало его заявление об уходе по собственному желанию. Я перечитывал его уже не в первый раз и все не мог придумать, что бы ему такого на прощание сказать. Сказать такое, что ему потом захочется вспомнить, и вспомнить не без удовольствия.

– Куда уходите, Павел Петрович? – спросил я, так ничего и не придумав.

– В Склифосовского меня звали. У меня там научный руководитель служит. Буду над кандидатской работать, – терпеливо объяснил мне Юдин.

Я ему был благодарен за то, что в его голосе не было совершенно никаких эмоций, – в противном случае мне было бы непросто не наговорить ему лишнего.

– Науку, значит, будете двигать?

Юдин молчал.

– Замечательно, – бормотал я, подписывая заявление. – Теперь пожалуйте к Штейнбергу.

Он молча вышел, а я подумал что-то о том, что крысы бегут с корабля. А потом устыдился и отругал себя. За что мне было его судить?

Я, например, тоже хорош. Мог бы уже давно принять какие-нибудь меры, разобраться сразу же и до конца. Вот поди ж ты – меня не касается, ну и ладно. Времени потерял достаточно – носился со своими личными проблемами. Теперь большая часть следов потеряна – ничего никому не докажешь. Догадывайся теперь, не догадывайся – твои личные трудности. Ничьи догадки для следствия ничего не значат без вещественных доказательств. А где они теперь, эти доказательства? Нету их, и все тут.

Другое дело, что если уж что-то серьезное в нашей клинике затеялось, то вполне может быть и продолжение. А может и не быть – вот в чем проблема. Надо ждать. И быть готовым.

* * *

Дима смотрел в треснувшее стекло, потягивая горький чай из железной кружки. Чтобы тусклый свет лампочки не мешал ему наблюдать, он выключил свет и оставил только включенный телевизор, убрав звук до минимума. Сегодняшняя ночь была последней ночью его дежурства, и он надеялся, что хотя бы сегодня ждет не напрасно. Напрасные ожидания теперь становились его профессией, и он к этому постепенно привык.

После пережитого характер его изменился настолько, что людям, которые не общались с ним достаточно долго, стало трудно найти с ним общий язык. Преподаватель по актерскому мастерству был вынужден изменить свои планы по поводу его специализации. После того как между ними состоялся тяжелый разговор, Дима взял академический отпуск. Если бы ему не удалось подобным образом уладить свои проблемы с учебой, то ему пришлось бы бросить институт. Ходить на занятия по танцам и вокалу не было ни сил, ни желания.

Потеряв столь неожиданно смысл и цель своей жизни, Дима почувствовал себя таким одиноким и ненужным, что впору был просто лечь и умереть. Подобная мысль приходила ему в голову, но лишь однажды. Потом она сменилась недоумением по поводу того, что Наташа исчезла бесследно и он даже не знает, где зарыто ее тело. Можно было подумать, что девушка жива, но ее хорошо спрятали от него. Кто? Зачем?

Именно прояснение этого вопроса стало новой целью его жизни – не мог человек жить без цели по своей природе, и все тут. Сперва Дима бродил по окрестностям клиники, как немая тень, стараясь что-нибудь разглядеть за закрытыми жалюзи. Его часто останавливали охранники, заводили в свою «каптерку», долго и придирчиво рассматривая документы. Дима старался не попадаться им на глаза, крадясь под самым забором, но все равно не выдерживал, отходил подальше, поднимался на цыпочки, заглядывал внутрь, надеясь увидеть хоть тень, хоть какой-нибудь знак.

Начальнику смены «Гепарда» до чертиков надоела эта унылая фигура, мелькающая в непосредственной близости от охраняемой им территории и потому потенциально опасная. В один из дней он накинул куртку, вышел на крыльцо и, уперев руки в боки, крикнул в темноту:

– Эй, пацан!

Фигура замерла в трех метрах и попятилась к забору.

– Тебе, тебе говорю! – прищурившись, продолжал охранник. – Иди-ка, малый, сюда.

Парень помедлил, но все же подошел. Лицо его было бледным и хмурым, а глаза смотрели настороженно.

– Парень, ты что – нерусский? – спросил «гепардовец».

Тот молчал.

– Тебе объясняли, что здесь находиться нельзя?

– Ну, объясняли, – наконец отозвался парень.

– И что ты здесь в таком случае делаешь?

– Я же вам говорил – свою девушку жду, – упрямо отвечал он.

– Нет ее здесь, нет – тебе сто раз было сказано! Иди отсюда!!!

– И не подумаю.

– Че-о? – «гепардовец» приложил широкую ладонь к уху, будто он не расслышал последней фразы.

– Ниче, – передразнил его парень. – Вы территорию охраняете – вот и охраняйте. Я к вам на территорию не лезу – вы меня и не трогайте.

– Да ты, парень, охамел, – удовлетворенно отметил человек в камуфляже, не торопясь, подошел поближе и стал насмешливо разглядывать наглеца.

И вдруг вмазал ему кулаком в лицо так, что парень поскользнулся и упал головой об лед. «Гепардовец» пару раз лениво пнул его кованым тяжелым ботинком в живот, плюнул, прорычал: «У, падаль!» – и, не торопясь, пошел обратно.

Дежурная медсестра выглянула в окно и, увидев на снегу скрючившуюся неподвижную фигуру, спросила у своей напарницы:

– Свет, а кто это у нас под окнами валяется?

– А, опять какой-нибудь алкаш с асфальтовой болезнью. Надрался и лежит себе, – равнодушно протянула повидавшая виды Света.

– Ой, так он же замерзнуть может! – испуганно пробормотала ее молодая подружка.

– Может, – согласилась Света.

– Так нужно его к нам затащить!

– Не нужно. Если бы он приличный человек был, нас бы уже позвали ребята с проходной. А это бомж, наверное.

– Так ведь человек же!

– Для людей государственные клиники бывают, а у нас клиника специальная. И вообще, закрой окно, а то дует уж очень.

* * *

Ждать пришлось долго. Жизнь шла по накатанной дорожке. Утренняя зарядка, утренний обход, утренняя планерка, обед – и то же самое, только в обратном порядке. И так – изо дня в день. Редкие выходные проходили в компании немногих оставшихся друзей, чаще всего – в спортзале или в сауне, где за пивом и беседами утекали немногие часы нашего отдыха.

На работе все было чинно и благородно. Как выглядит Штейнберг, я бы вскоре забыл, если бы не его любовь к проведению различных собраний коллектива с вынесением на него совсем уже формальных вопросов, которые вызывали храп даже у активистов трудового процесса.

Скуки ради я старался развить деловые отношения с Инночкой хотя бы до платонической дружбы. Инночка каменела все больше – видимо, она совершенно уверила себя в том, что связываться со мной не стоит. В результате этого к ее прелестям я медленно, но верно терял интерес, что усугублялось еще и тем, что наступили крещенские морозы и у Инночки очень часто шелушилась кожа на лице и краснели глаза. Я злорадствовал что-то на тему: «Так не достанься же никому!» – и скучал все сильнее и сильнее.

Звонить Марине после памятной новогодней попытки что-то не хотелось – очень уж я горд и самолюбив. Мне казалось совершенно несправедливым, что мои завоевания достались кому-то еще. Большая часть заслуги в том, что Марина перестала испытывать комплексы и рефлексировать на тему своей внешности и несчастной судьбы, я без зазрения совести приписывал себе, а потому чувствовал себя обворованным.

Поэтому то, что произошло в конце концов, было на первых порах воспринято мной как подарок судьбы.

* * *

На очередную планерку я опоздал – подменял захворавшего терапевта и не успел осмотреть всех пациентов. Войдя, я сразу оценил ситуацию как непривычно накаленную: Штейнберг вовсю ругал завхирургией Лямзина, а тот, красный как рак, неуверенно оправдывался.

Извинившись, я забрался в глубь кабинета, стал напряженно вникать в суть разговора. Когда понял, что произошло, внутренне приготовился к тому, что теперь-то уж настало мое время.

Дело было в том, что снова умер человек и снова – буквально на операционном столе. Так, мой клиент! Осталось выяснить подробности.

Подробности несколько разочаровывали. Умерший был госпитализирован с диагнозом «острый холецистит» и сразу же положен на операцию. Во время, когда происходило хирургическое вмешательство, никаких осложнений не предвиделось – операция проходила успешно. Но в какой-то момент у больного отказало сердце, и его не удалось спасти.

Я шепотом поинтересовался у соседа, кто проводил операцию. Мне назвали фамилию хирурга – она мне была неизвестна. То ли он раньше в поле моего зрения не попадал, то ли его недавно на работу взяли. Видимо, как взяли, так и уволят. А Лямзин только за себя сейчас переживает – как бы самому не остаться без работы. Все-таки семеро по лавкам, и у жены характер тяжелый.

Узнав расстановку сил, я засомневался: то ли это, что мне нужно. Хирург молодой и на первый взгляд ни при чем. Больной, как можно было вывести из разговора, довольно состоятельный человек, имеет родных. Тело его на данный момент находится в морге, вскрытие еще не производилось.

Но не все так и есть, как кажется на первый взгляд, сказал себе я и решил все-таки сунуться в это дело поглубже и убедиться, что все там чисто.

После планерки я легкой походкой подрулил к Штейнбергу и вкрадчиво спросил:

– Борис Иосифович, можно личную просьбу?

Тот поднял на меня удивленные глаза и заметил:

– По личным вопросам с сотрудниками я обычно общаюсь по вторникам с трех до семи.

– Это срочно, к тому же касается моей профессиональной деятельности.

Он выжидающе уставился на меня, недоумевая, по всей видимости, что же мне еще понадобилось от него.

– Борис Иосифович, будьте так любезны, разрешите мне присутствовать при вскрытии этого умершего, о котором сегодня так много говорилось.

– Это еще зачем?

– Вы знаете, хирургия не является моей специальностью, но в свете последних веяний, которые рекомендуют врачам расширять свои познания в смежных областях медицины, мне бы хотелось повышать свою квалификацию...

Из всей длинной фразы, по-видимому, Штейнберг уловил только «повышать квалификацию» – настолько он был поглощен своими мыслями. В результате он снова посмотрел на меня довольно мутным взглядом и сказал:

– Нет.

Сказал он это достаточно твердо, поэтому я не рискнул настаивать. Кивнул ему и ретировался – спорить со Штейнбергом сейчас бесполезно.

После того как мне не удалось пробраться в морг на законном основании, я решил использовать свое профессиональное положение максимально и забраться в нужном мне направлении достаточно далеко. Это привело меня к тому, что я продежурил в коридоре полчаса и дождался, когда консилиум из патологоанатома, хирурга и завхирургией проследовал в направлении подвалов.

Прошло еще полтора часа, я успел сменить позицию на такую, которая бы меньше бросалась в глаза, и старался слиться с клиническим пейзажем, насколько это возможно. Снизу раздались сдержанные голоса, в коридоре появилась вся славная троица, переговариваясь и жестикулируя. Я, не теряя ни минуты, прошел в морг, намереваясь по горячим следам посмотреть тело или расспросить дежурного.

Перед дверью дежурил незнакомый и непреклонный молодой человек, который не поддался на мои уговоры и внутрь меня не впустил.

– О’кей, – отреагировал я на его грозные предупреждения пожаловаться главному. – Но хоть сказать, кто будет выдавать тело и кому, ты мне можешь.

– Сказать могу, – дружелюбно ответил тот, видимо, умиротворенный моей покладистостью.

Он достал пресловутый журнал, чем вызвал у меня неприятные воспоминания, и, посмотрев в него с минуту, объявил:

– Выдача тела состоится сегодня в 18.30, забирать тело будет фирма «Натрон». Похоронная контора какая-нибудь, – предварил он мой вопрос.

– Спасибо и на этом.

Отблагодарив парня, я поднялся наверх, решив посетить прежде всего молодого хирурга. Почему-то мне казалось, что у него мне будет легче всего разузнать все нужное о теле.

– Здравствуйте! – весело сказал я ему, появляясь на пороге кабинета.

Он поднял голову и посмотрел на меня исподлобья.

– Вы уж меня извините, что вот так врываюсь к вам и даже имени вашего не знаю. Меня зовут Ладыгин Владимир Сергеевич. Работаю здесь завтерапией и хотел бы с вами как с коллегой побеседовать.

Он указал мне рукой на стул и представился в свою очередь:

– Игорь Васильевич Жуков. Вы что-то хотели?

– Да, меня вот на вскрытие к вам не допустили – говорят, теперь лимит на посещение морга – не более раза в год и не более трех человек.

Он не понял моего стеба и стал смотреть на меня еще более внимательно.

– Так вот я и хотел у вас спросить – не поделитесь ли вы со мной результатами вскрытия? Мне для коллекции.

– Для какой коллекции?

– Для коллекции странных смертных случаев в хирургическом отделении.

Он посмотрел на меня теперь уже с ненавистью. Видно, его подобные шутки уже порядочно достали за сегодня.

– Я, возможно, немного неясно выразился, но мне очень нужно знать, – продолжал настаивать я.

– Ну, хорошо. Вот, посмотрите сами, – в его руке появился листок с заключением о причинах смерти.

Меня аж передернуло. Я помотал головой:

– Не-ет, этого я читать не буду. Наотрез отказываюсь. Вы мне сами как очевидец всех событий расскажете, идет?

– Как хотите, – пожал плечами Жуков. – А что именно вам интересно?

– Скажите прежде: все ли органы больного были на своем месте?

– Нет, не все. Одной почки не хватало.

ГЛАВА 10

«Уехать, уехать – куда уехать?» – только эта мысль – вот все, что у него теперь осталось. Спасибо брату – разрешил пока в его квартире пожить в Теплом Стане, а то...

Он со вздохом посмотрел на свое отражение в осколке зеркала.

«Что делает с человеком страх, боже мой!» Он провел рукой по щетине и ужаснулся, поймав взгляд обезумевших, каких-то больных, лихорадочно блестящих глаз.

В этом человеке, который выходил на улицу только раз в неделю, в магазин за продуктами, и жил в комнате, окна которой были постоянно закрыты занавесками, он отказывался узнавать себя.

Он прожил довольно бурную жизнь, но до сей поры редко испытывал страх, тем более такой страх. Даже когда ему прямо в лицо летел тяжеленный кулак противника, он находил в себе силы соображать трезво. Именно в этом заключался секрет его бесконечных побед – в холодном и ясном уме, в отваге.

Но теперь – теперь все было иначе. Он не знал, откуда и когда появится тот, кого ему следовало бояться. А потому он боялся всех и всегда. Он хотел накопить силы, чтобы встретить врага лицом к лицу, но враг его был многолик и одновременно невидим, а потому силы таяли с каждым днем.

Он понял это, когда вырвал телефонный шнур из розетки, потому что даже редкие звонки доводили его до белого каления. После этого он понял, что проиграл.

Смириться с этим он не захотел, а потому сегодня впервые открыл занавески, выбрился, вонзая бритву чуть не до крови в свою заросшую щеку, вычистил пальто и решительно вышел на улицу, захлопнув дверь. Ключи он оставил на полке в прихожей.

* * *

– О, это уже интересно. И кто же, по-вашему, отрезал бедняге почку, после того как вы его прооперировали?

– С чего вы взяли? – Жуков состроил удивленное лицо. Он, вероятно, принимал меня за не совсем нормального. – Почка у пациента отсутствовала уже на момент операции.

Теперь была моя очередь удивляться.

– В смысле, это вы ее отрезали?

– Нет, ну что вы. Ее не было раньше – она была удалена, очевидно, около года назад. Наверняка были какие-то проблемы. Может быть, именно на фоне этого и развилось то заболевание, по причине которого мы вынуждены были прибегнуть к операции.

– Очень хорошо! А больше никаких особенностей вы не заметили у этого пациента?

– Ну, как было уже известно, ожирение сердца, общая изношенность пищеварительной и выделительной системы...

– Спасибо, спасибо... А как фамилия этого пациента?

Жуков покосился на заключение:

– Сергеенко его фамилия. Валентин Иванович Сергеенко.

* * *

Выскочив из кабинета Жукова, я помчался в свой кабинет, в котором, как и прежде, был довольно редким гостем. С уходом Юдина мои терапевтические дела шли из рук вон плохо. Отделение работало как придется, врачи целыми днями травили анекдоты в курилке. Слава богу, пока ни один больной не подал жалобу начальству, все больше терпеливые попадались – покорно маялись в очереди, хотя имели право за такие деньги иметь отдельного врача. Каждая неделя начиналась с желания навести порядок, но только желание оформлялось в твердую решимость, как тут же случалось очередное ЧП, которое уводило меня в сторону от праведного пути. «Благими намерениями вымощена дорога в ад!» – назидательно говорила мне каждый раз Инночка, ужасаясь моей безалаберности. Я соглашался с ней и обещал исправиться, а чтобы она была немножко снисходительнее, разрешил ей время от времени запираться в моем кабинете с подружками.

Сейчас я застал ее одну: она сидела, закутавшись в мохнатый шарф, и играла в «Lines». Когда Инна узнала, что я даже элементарно не могу расставить цветные шарики в этой простой компьютерной игре без особых проблем, она пришла в ужас и стала втайне считать меня совершенно пещерным типом.

– Привет! – бодро поприветствовал ее я, хотя в душе сильнее всего хотел бы, чтобы ее сейчас здесь не было.

– Привет, – равнодушно отозвалась Инна, не отрываясь от экрана – видимо, шарики стали вести себя особенно буйно.

– Инночка, ты не могла бы меня пустить ненадолго в мое собственное кресло? – вкрадчиво спросил я.

– Зачем это? – искренне удивилась она, быстро щелкая «мышкой».

– Ну, предположим, я хочу погреться – ты же там, наверное, так пропитала кресло своим теплом, что можно оранжерею высаживать, – сострил я. Посвящать девушку в мои секреты нельзя, а гнать ее отсюда взашей, тем самым обижая и порождая всяческие вопросы и подозрения, тоже не лучший выход. Но оторвать Инночку от игры не было никакой возможности, а дорогое время стремительно уходило.

Пришлось пойти на хитрость. Пробурчав: «Ладно, я подожду», направился к креслу и, проходя мимо стола, будто случайно зацепил ногой провод, который соединял электронного монстра с розеткой.

– Владимир Сергеевич, что вы делаете! – в ужасе взвыла моя ассистентка, подскакивая на кресле, словно ужаленная. – Вы же компьютер испортили! Его же нельзя из сети выключать.

– Так я не специально, я споткнулся, – почти искренне оправдывался я. – И что теперь будет?

– Что, что! Полетит у вас оперативка, как пить дать!

– Что вы говорите! – всплеснул руками я. – Так срочно бегите за Хоменко – он что-нибудь да придумает.

Инночка, хлопнув дверью, убежала, дав мне возможность в тишине и спокойствии позвонить самому интересному для меня сейчас человеку.

– Это регистратура Склифосовского? А Юдина Павла Петровича вы можете мне найти? Девушка, это очень срочно и очень важно! Кто говорит? Следователь по особо важным делам Сидорчук говорит, вам известна моя фамилия? – орал я. – Вот так-то лучше, – удовлетворенно пробормотал я про себя, когда в трубке раздалось: «Соединяю».

Услышав сдержанный баритон Юдина, я обрадовался так, словно он был моей последней надеждой. Первым, что я у него спросил, было:

– Паша, у вас телефон не прослушивается?

* * *

Вдоволь побродив по городу, он сел на заледеневшую скамейку и стал соображать. Свежий воздух и общество людей повлияли на него благотворно: он расслабился, обрел некоторую уверенность. Осталось продумать свои дальнейшие действия. Все оказывалось таким непростым и таким неопределенным, что трудно хоть в чем-то быть уверенным. Тем более определять, как и какими методами действовать.

Заявить в милицию? Бессмысленно: он был уверен, что все это учреждение – на короткой ноге с самыми значительными милицейскими чинами.

Тогда что? Остается только действовать самому. «Лучшая защита – это нападение», – любил приговаривать тренер, ставя ему удар. Поэтому он решил идти на таран, не думая, каковы будут последствия. А последствия могут быть самые жестокие – это он тоже осознавал.

Бороться с врагом в одиночку с успехом можно только на ринге или в модном боевике – это понимает любой взрослый человек. Но есть ли у него выбор? К кому можно обратиться за помощью в этом городе, где действовал только закон джунглей – каждый сам за себя?

Поразмышляв еще немного, он поднялся и решительно отправился ко входу в метро. Проехав три остановки до Кольцевой, перешел на Серпуховскую линию. Выйдя из метро, на окраине города взял такси на оставшиеся деньги и быстро доехал до нужной ему улицы.

Поднявшись на лифте на девятый этаж, он дважды нажал кнопку звонка и прислушался. За двойной железной дверью сначала было очень тихо. Затем послышались торопливые шаги и мужской голос спросил:

– Кто там?

– Леха, это я, Роман.

За дверью раздался радостный возглас, загремели железные засовы, и вскоре в дверном проеме показалось улыбающееся лицо:

– Привет, какими судьбами?

Роман быстро прошел в квартиру и быстро захлопнул за собой дверь.

– Я к тебе по делу, – тоном, который несколько поубавил радость хозяина квартиры, сказал он. – Ты один?

Леха попятился, растерянно оглядывая пришедшего:

– Моя на работе, проходи...

– Леха, у тебя есть видеокамера? Я же знаю, что есть, – мы же тогда на природу ее брали с собой, помнишь? – срывающимся от волнения голосом спросил Роман.

– Да, есть, только аккумуляторы немного подсели. А что, нужно? – Леха с готовностью полез в шкаф, извлекая кожаный футляр.

– Нужно, позарез нужно, Леха!

– Возьми.

Роман взял камеру, подержал ее в руке и замотал головой:

– Нет, так не годится. – Он посмотрел на Алексея и попросил: – Слушай, сгоняй пока до ларька, очень выпить хочется. А я тут пока побуду немного, ладно?

Понятливый Леха молча кивнул головой и засобирался в ларек, роняя варежки, путаясь в шнурках. Он и сам не знал, отчего разволновался, но вид Романа, с блуждающими глазами, такой, что любого взбудоражит.

Когда за Алексеем захлопнулась входная дверь, Роман поставил камеру на стол и сел на диван. Мысли у него путались.

* * *

– Кто это? – спокойно поинтересовался Юдин.

– Это Ладыгин вас беспокоит, Павел Петрович. – Я нервно теребил телефонный провод, и от этого в трубке раздавался треск.

Юдин помолчал немного и сказал:

– Я перейду к другому телефону и вам перезвоню.

– Хорошо, Паш, только быстрее! – сорвался я на неофициальный тон. Положив трубку, нервно заходил по кабинету, стараясь успокоиться.

Ровно через три минуты раздался телефонный звонок.

– Вы что-то хотели, Владимир Сергеевич?

– Да. Павел, вы помните того скандального пациента, из-за которого Штейнберг устраивал нагоняй мне, а я вам?

– Помню. Его фамилия была Сергеенко, если я не ошибаюсь.

– Замечательно! А скажите, ведь у него были какие-то проблемы с почками, не правда ли?

– Да.

– После того как мы с вами отправили его на УЗИ, он к вам приходил?

– Нет, я его с тех пор больше не видел.

– Отлично! А скажите, Павел Петрович, какие хронические заболевания и перенесенные операции больной называл вам?

– Из хронических заболеваний была названа сердечная недостаточность. Из операций – только аппендицит. Шрам я видел. При операции разрез, конечно, был сделан немного неаккуратно, но это иногда случается.

– И все?

– Да. А что произошло – он опять на что-то жалуется? Если нужно, я могу приехать в клинику и пообщаться с ним еще раз.

– Он больше ни на что не жалуется, да и пообщаться вам с ним теперь будет проблематично. Дело в том, Паша, что Сергеенко умер накануне на операционном столе от сердечного приступа. И между прочим, был ли ты в курсе, что у него была одна почка?

Павел помолчал и задумчиво спросил:

– А был ли он сам в курсе?

* * *

Разговор с Юдиным произвел на меня действие, подобное действию ледяного душа – он взбодрил и придал моим мыслям еще большую ясность.

Немного поразмышляв над его словами, я решил еще раз заглянуть к хирургу Жукову, чтобы задать один-единственный вопрос:

– Скажите, Игорь Васильевич, удален ли был у больного аппендикс? – прямо с порога начал я.

– Нет, не был, – еще больше удивляясь моему поведению, ответил Жуков.

– Спасибо вам большое!

Я немедленно удалился.

Отвечать на его недоуменные взгляды у меня не было времени – вскоре состоится выдача тела, на которой мне необходимо присутствовать.

По дороге я забежал в свой кабинет, чтобы забрать портфель – было уже поздно и не было смысла сюда возвращаться. Только я вставил ключ в замок, телефон на столе внезапно зазвонил. Я чертыхнулся – придется возвращаться – теперь каждый звонок может быть жизненно важным.

– Да, – рявкнул я, ожидая услышать голос Юдина.

– Ой, Володечка, что вы так кричите? Вы меня просто напугали!

Я сперва не узнал этот слабый, дребезжащий голос. А потом сообразил – ведь я слышал этот голос чуть ли не каждое утро. Звонила моя уважаемая соседка, Ксения Георгиевна, которая не оставалась ни на минуту равнодушной к моей холостяцкой жизни и не упускала случая поймать меня на лестнице с рассказами о своем слабом здоровье.

– Здравствуйте, Ксения Георгиевна! Как вы поживаете? – елейно пропел я, пританцовывая от нетерпения. И с ужасом думал, в какой безвыходной ситуации окажусь, если она действительно начнет, по своему обычаю, долго рассказывать о своей жизни. Но, вопреки моему опасению, Ксения Георгиевна строго сказала:

– Нет уж, Володечка, мне с вами долго разговаривать сейчас некогда – у меня борщ на плите. А звоню я вам по важному делу. К вам, Володечка, сегодня заходил молодой человек. Высокий такой, осанистый. Спросил, где вы. А я ему: «Вы по какому вопросу, молодой человек?» А он мне ответил, что сам он из службы доставки и вам посылка пришла. Я не взяла – вдруг там бомба какая?

Она минуту помолчала и спросила:

– У вас, Володечка, опять какие-нибудь неприятности?

– Нет, все в порядке, Ксения Георгиевна. А что за посылка была, он не сказал? От кого?

– Нет, не сказал. Сказал, что позже зайдет и вам передаст. А посылка такая небольшая была, аккуратненькая...

– Ксения Георгиевна, в следующий раз, если без меня придет, посмотрите у него документы и попросите посылку развернуть. Если там бомбы не окажется, возьмите ее пока к себе, идет? – терпеливо объяснял ей я. – А я уж приду, разберусь.

– Хорошо-хорошо, Володя, – согласилась она, и мы попрощались.

Потеряв на этом разговоре минут десять, я иноходью, которая совершенно не вязалась с моим солидным обликом, помчался по лестнице вниз, на ходу сталкиваясь с медсестрами и чертыхаясь.

Вылетая из дверей терапевтического отделения, натолкнулся на заплаканную Инночку, которая поднималась по лестнице, никого вокруг не замечая. Интересно, что же еще могло сегодня случиться?

– Владимир Сергеевич! Пойдемте со мной к этому Хоменко! Он просто хам и разговаривать со мной не хочет – сказал, что у него рабочий день кончился. Владимир Сергеевич, как же так – вам же компьютер надо исправлять?! – обиженно хлопая ресницами, бормотала она.

Я удивленно посмотрел на нее – начисто забыл, при чем тут компьютер, Хоменко... Потом вспомнил, ласково взял ее ладошку в свою и проникновенно сказал:

– Инночка, милая, спасибо тебе большое за заботу! Только вот сейчас мне компьютер совершенно не нужен, а потому предлагаю все дела с ним перенести на завтра. А вам рекомендую срочно отправиться домой, хорошо?

Она кивнула, и я снова полетел, боясь опоздать на самое главное для меня на сегодня свидание.

К счастью, я успел: у задней двери морга стояла черная машина, в которую уже затаскивали гроб. Я проворно подбежал к самому солидному на вид из присутствующих здесь представителю фирмы и спросил:

– Скажите, а кто-нибудь из родственников покойного здесь есть?

Он посмотрел на меня спокойно и отрешенно, как то и положено работнику подобной конторы, и отрицательно покачал головой.

– А скажите, у вас нет случайно их телефона?

Он снова отрицательно покачал головой и стал садиться в машину, поскольку с погрузкой было уже покончено. Я не сдавался: засунув голову в открытое боковое окно, я продолжил приятное общение с этим мрачным господином.

– А вы не подскажете, будет ли тело отправлено на освидетельствование судмедэксперта?

Он снова покачал головой, и я начал было думать, что он иностранец и свое незнание русского обозначает этими кивками, но он вдруг на чистом русском сказал:

– Если вы хотите пообщаться с родственниками покойного, вы можете проехать с нами – его жена должна подойти к нам в контору для оформления документов.

Обескураженный подобной любезностью, я запрыгнул на второе сиденье и захлопнул дверцу.

* * *

Выйдя из почтового отделения, Роман почувствовал какое-то непередаваемое облегчение. Сбросив с себя все обязательства перед жизнью, он понял, как легко и просто на самом-то деле жить. И вот тут ему по-настоящему захотелось жить. Но если нет такой возможности, то надо хотя бы умереть достойно.

С этой мыслью он вышел из метро и не спеша отправился по уже темным улицам, решая завтра же начать свой последний поход.

Вдруг сзади раздались торопливые шаги. Роман, не оглядываясь, немного посторонился, пропуская позднего прохожего по узкой тропинке вперед. Шаги вскоре приблизились, и Роман повернул голову, стараясь рассмотреть, кто у него за спиной. В это самое мгновение на его затылок обрушился страшный удар. Роман дернулся и осел в снег.

ГЛАВА 11

Разговор с женой Сергеенко потребовал от меня столько выдержки и нервов, что после него я обессиленно вывалился на свежий воздух и полчаса потратил на курение. Сама ситуация была такая, что не располагала к подобного рода беседам, – если ваш муж вдруг умер, а к вам является незнакомый и нудный человек и начинает у вас выспрашивать какие-то пустяки, то как вы с ним поступите? Я бы на вашем месте не стал с ним разговаривать, а выгнал его взашей.

Марии Моисеевне нужно было отдать должное – она терпеливо выслушала все мои вопросы и с достоинством попросила меня удалиться и обратиться к ней хотя бы дня на три позже. Но для меня промедление было хуже, чем смерть, и я не мог уважить ее чувства, а потому продолжал настаивать. Она сдалась:

– Надеюсь, это что-то действительно неотложное.

Сперва я постарался убедить ее, что просто необходимо провести дополнительное освидетельствование и обратиться к услугам независимой судебной экспертизы. Она отказалась наотрез, сказав, что мужа ей это не вернет, а вновь копаться в его останках она никому не позволит.

– Я знаю, как это делается, – брезгливо сказала она.

– Но, Мария Моисеевна, вы не допускаете, что смерть вашего мужа была неслучайной?

Она насмешливо посмотрела на меня:

– Вы хотите сказать, что его убили? Не смешите меня, молодой человек, кому это понадобилось и зачем?

– Вот и нужно это выяснить, вы не согласны?

– Вы говорите чушь! – разгневалась она. – Если вы только за этим пришли, то я думаю, вам уже пора.

Она поднялась с диванчика, на котором мы так мило устроились в коридоре похоронной конторы. Я тоже поднялся и решил для себя, что если сейчас же не задам ей все остальные вопросы, то и на этом деле можно ставить крест. Поэтому, осмелев окончательно, я преградил ей путь и веско спросил:

– Хорошо, пусть так. Но вы могли бы мне хотя бы сказать, в какие еще клиники обращался ваш муж со своими проблемами? Где ему, например, вырезали аппендицит?

– Валентин Иванович за последние пять лет не обращался никуда, кроме вашей клиники. Он любил комфорт и постоянство, и в вашем лечебном заведении его все устраивало. А узнал он об этом на собственном опыте – аппендикс ему у вас и удалили.

На этом мне пришлось с ней распрощаться, и вот теперь я сидел на улице, несмотря на мороз, и дрожал от холода и возбуждения. Слегка успокоившись, отправился домой.

Поднявшись на свой этаж, зазвенел ключами, открывая квартиру. Тотчас распахнулась соседняя дверь, и моя бдительная старушка высунула седую любопытную голову и, улыбаясь, произнесла:

– Добрый вечер, Володечка! А у меня для вас сюрприз!

Я устало подумал, что хватит с меня на сегодняшний день сюрпризов, и если это окажутся снова те пересоленные тефтели, которыми она меня потчевала в прошлый раз, то... Но старушка хитро подмигнула и, исчезнув на минуту, просунула через щель в двери бумажный пакет, на котором красным фломастером размашисто написан был мой адрес и фамилия.

Я чуть было не забыл об этой неожиданной посылке и теперь смотрел на нее, как тот баран из поговорки, постепенно соображая, что это такое. Наконец я все вспомнил.

– Ну что, не бомба? – улыбнулся я соседке.

– Нет, нет! Я проверяла! В этот раз другой принес, поменьше, и такой услужливый молодой человек. На нем форма была и шапочка, и документы в порядке. Я ему велела распечатать, но он отказался – ведь пакет предназначался вам. Но я ему ваше пожелание передала, и он согласился.

Она сунула пакет мне в руки, кивнула и захлопнула дверь.

Я немного опешил от ее необычного поведения, но, видимо, сегодняшние впечатления совершенно исчерпали остатки любопытства Ксении Георгиевны.

– Спасибо, Ксения Георгиевна! – сказал я закрытой двери и прошел в свою квартиру.

Вопреки логике, не стал сразу распечатывать пакет, а прежде разделся и полез под душ. Немного расслабившись от теплой воды, растерся мохнатым полотенцем, вышел из ванной комнаты и сразу же пошел к холодильнику.

Сытный ужин окончательно успокоил мои нервы и направил мысли совсем в другое русло. Я позволил себе развалиться на диване перед телевизором. Не прошло и пяти минут, как я заснул. Проснулся ночью. Разбудил меня непонятный шум.

* * *

Отлежавшись после сотрясения мозга, Дима снова пошел к клинике. Ему не было жаль своего идеального классического носа, который теперь был сломан, ему было жаль потраченных дней – из-за них он мог пропустить что-нибудь важное.

Близко к территории он подойти теперь не решался. Остановившись невдалеке на пригорке, Дима внимательно окинул взглядом окрестности, чтобы выбрать себе правильную диспозицию. Представлениями о стратегии и тактике ведения долгосрочной осады его ум был заполнен еще с раннего детства, когда его папа-офицер прививал сыну любовь к военному делу.

Димин взгляд задержался на стройке высотного дома, которая велась неподалеку от клиники. Он прикинул обзор, который открывается с этой позиции, остался доволен результатом и направился прямиком туда. На стройке он без труда нанялся на хронически вакантную должность ночного сторожа, которая позволяла ему спокойно сидеть в тепле и наблюдать за клиникой столько, сколько его душе угодно.

Отсюда он видел абсолютно все – и кто приходит, и кто уходит, и как в подсобках санитары пьют спирт. Но больше всего Диму интересовала бронированная машина желтого цвета с двумя полосами на корпусе, которая иногда подъезжала к клинике глубокой ночью.

Именно сидя в скрипучем кресле, потягивая горячий чай и спокойно глядя в треснувшее стекло, он видел странную пантомиму, которая разыгралась как будто специально для него, единственного зрителя, во дворе клиники.

Сперва дверь открылась и выпустила двоих санитаров с носилками, на которых лежало нечто завернутое в белую простыню. После этого санитары на некоторое время пропали из его поля зрения, зато появился водитель машины, который нервно смотрел на часы и воровато озирался. К нему присоединился врач, которого Дима легко узнал по белому халату и шапочке. Он передал ему блестящие металлические емкости, оживленно поговорил о чем-то, размахивая руками и пожимая плечами. Потом из клиники вышел человек в камуфляже – у Димы непроизвольно дернулся рот, – и машина уехала. Некоторое время спустя Дима снова увидел санитаров, которые несли носилки с телом в клинику.

Из всего произошедшего Дима вывел, что в этой клинике дела нечисты и именно с этой машиной, которая вызывает такую суету и беготню с носилками, связана разгадка исчезновения Наташи.

Дима взял на себя вдвое больше ночных дежурств и старался ночами не смыкать глаз, боясь пропустить важный момент. И он его едва не пропустил. Как-то идя вечером на дежурство, он увидел стоящую у ворот клиники знакомую машину. Сердце его упало, как упали от неожиданности в снег его перчатки, вынутые из кармана. Он совершенно не предполагал, что нужно сейчас делать, но знал, что это нужно делать немедленно.

Дима поставил в снег сумку с едой, надел перчатки и, оглянувшись, стал потихоньку подбираться к машине.

* * *

Странным звуком, разбудившим меня, было недовольное шипение телевизора, по которому прекратилось всяческое вещание. Я ругнул себя за то, что так бездарно уснул, не обдумав свои дальнейшие шаги. Голова болела, и о чем-то думать вообще не хотелось.

Я стал разбирать постель, и мой взгляд упал на стол, где лежал оранжевый бумажный пакет с моим адресом. Я хлопнул себя по лбу: вот идиот, как я мог забыть! Вдруг в нем что-то важное!

Продолжая зевать, разорвал жесткую бумагу. В пакете оказалась видеокассета без всяких опознавательных знаков. От кого была посылка и что было записано на кассете, оставалось только гадать.

Потому что свой видик я уже давно оттаранил к Марине и теперь остался без этого чуда техники. Я сидел над кассетой, как абориген над кокосом, думая, что же мне теперь делать. Идти посреди ночи к Марине за видиком – глупо. Там встретит на пороге какой-нибудь усатый милиционер в исподнем – объясняй ему, зачем мне понадобилось мое имущество в столь поздний час. Мне вообще за имуществом идти не хотелось – как бы не приняли за повод встретиться, как уже бывало не однажды. Нет уж, увольте!

Оставалось только одно – дождаться утра и проникнуть в комнату психологической разгрузки нашего продвинутого учреждения, в котором стоял пишущий плеер «Panasonic» для практических занятий. Ничего тут не поделаешь – придется отложить знакомство с неожиданно полученными подарками.

* * *

С утра я кинул кассету в портфель и опять начисто о ней забыл, погрузившись с головой в свое расследование.

Первым делом надо просмотреть всю информацию об этом постоянном клиенте. А значит, идти к Хоменко. Не успел я подумать об этом, как в дверь постучали и на пороге появился он, собственной сияющей персоной.

– Скажи мне, друг, компьютерные технологии дошли до того, что позволяют читать мысли на расстоянии? – с неподдельным интересом и удивлением спросил у него я.

– С чего вы это взяли, Владимир Сергеевич? – с теми же искренними чувствами спросил он в свою очередь.

– Я только о тебе подумал – и вот ты!

– Нет, Владимир Сергеевич, вы что-то путаете! Я вам – не белый маг высшей классификации, я простой российский пользователь... В смысле – компьютерный. А к вам я по настоятельной просьбе вашей милой помощницы, которая, похоже, с шести утра дежурит у меня под дверью, – миролюбиво ответил Хоменко, проходя в кабинет и оглядывая серый корпус машины влюбленным взглядом.

– А-а, – вспомнил я вчерашний инцидент. – Она просто очень скучает без своих развлечений. Но мне ты нужен совсем по другому вопросу.

– Задавайте, задавайте мне свои вопросы, а я пока в вашем компе покопаюсь, вы не против? – Он отодвинул меня вместе с креслом от стола и сделал приглашающий жест, который намекал, что мне неплохо бы и уступить свое место.

Я немедленно переместился на диван, а Хоменко воцарился за моим компьютером, напряженно вглядываясь в экран и время от времени щелкая по клавишам. На его манипуляции мой компьютер отзывался ласковым попискиванием. Видимо, что-то шло не так – Хоменко покачивал головой и уговаривал компьютер не упрямиться.

– Мне нужно от тебя вот что, – наконец начал я. – Можно посмотреть через мой компьютер информацию по пациентам клиники?

– Как только у вас будет компьютер, так сразу же станет можно. Нельзя так некорректно вырубать его из сети, он может и вовсе сломаться! – добродушно запугивал меня компьютерный гений.

– И надолго это?

– Да нет, – радушно отозвался тот. – Сейчас закончу тестирование жесткого диска, тогда посмотрим.

Я терпеливо ждал. Дождался – Хоменко констатировал:

– Итак, утеряно шесть кластеров, даю добро заменить их на новые, и после небольшого тайм-аута мы с вами можем приступить к поиску вашей ценной информации.

И действительно – уже через пару минут он позвал меня к монитору.

– Что нам конкретно здесь нужно? – поинтересовался Хоменко, выводя на экран какой-то каталог.

– Полная информация по пациенту Сергеенко В. И.

Хоменко еще пощелкал клавишами и заявил:

– А вот и она!

На экране появилась искомая информация, но меня она не устроила, потому как согласно ей Сергеенко являлся пациентом клиники только с ноября прошлого года, а его первым визитом был обозначен визит к терапевту Юдину П. П.

– Ну, я так не играю! – разочарованно протянул я. – Какая-то неполная у тебя здесь информация.

– Какая есть, – пожал плечами Хоменко. – А вас что-то не устраивает?

– Понимаешь, у меня есть информация, что этот человек у нас на операции лежал.

– Когда? – спокойно спросил Хоменко, пытаясь найти какое-нибудь еще упоминание о пациенте Сергеенко.

– Если его жена ничего не путает, то это было лет пять назад.

– Э-э, Сергеич! Умываю руки. Сам-то вспомни: когда у нас компьютеры в клинике появились?

Я нахмурился, понимая, что этот предмет никогда меня особенно не интересовал:

– Не помню. А когда?

– Года полтора назад, – просветил меня Хоменко. – А до того все записи велись вручную, на классических карточках.

– Понятно, а то я уж хотел совсем разочароваться в вашей технике, в которой никакой полезной информации в жизни не найдешь – то сотрут ее, то неправильно запишут...

– Смотри, Владимир Сергеевич, я и обидеться могу!

– А старые сведения где искать?

– Их хотели тоже в память внести, только это очень трудоемкий процесс – вручную набирать кто будет? К тому же в медицинских каракулях сам черт не разберется, а здесь нужны люди, которые еще и в компьютерах более или менее разбираются. Поэтому все старые карточки элементарно свалили в архив. Там они, наверное, и хранятся. Ну, все – машина ваша в порядке, с вами мы, надеюсь, закончили – пойду я, некогда! – Хоменко бодро отправился по своим делам.

Я же понял, что теперь моя жизнь будет временно посвящена вдыханию бумажной пыли и порче зрения в катакомбах клиники.

Быстро пробежавшись по палатам самых тяжелых больных и отчитав нянечку за то, что она разрешает курить на площадке, я спустился в подвал. Если кто-нибудь наблюдал за мной все это время, он наверняка заподозрил бы неладное, видя меня спускающимся вниз ежедневно. На этот раз я свернул внизу не налево – в морг, а направо – в архив.

Архив был заперт – видимо, за ненадобностью. Пришлось возвращаться на вахту, за ключом. Я обратился к вахтерше со всей возможной обходительностью. Та посмотрела на меня сквозь очки и невозмутимо ответила:

– Нет ключа.

И снова занялась вязанием.

ГЛАВА 12

Гладкие ее бока и абсолютная непроницаемость порождали отчаяние. Дима Красников лихорадочно вспоминал все виденные им боевики, в которых герои проделывали чудеса, тайно проникая в багажник, прыгая на крышу и прилипая к днищу автомобиля злодеев. Ничего из этого здесь не подошло бы. Чтобы не привлечь к себе внимания водителя, Дима с непроницаемым лицом прошел мимо и остановился вне поля его зрения.

Огляделся, стараясь зацепиться взглядом за что-нибудь, что могло бы ему помочь. Он увидел стоящую неподалеку легковую машину, в которой спал водитель, положив себе на лицо развернутую газету.

В кармане у Димы лежали полученные почтовым переводом деньги, которые прислала ему мама. Денег было жаль: они предназначались для покупки новых зимних ботинок – у старых лопнула подошва, и в трещины набивался и таял снег. Однако думал он недолго. Подошел к машине, тихо, но настойчиво постучался в боковое стекло.

Хмурый спросонья водитель высунулся из-под газеты и мутным взглядом уставился на юношу. Дима жестом попросил открыть окно.

– Чего тебе? – зло спросил водитель через стекло, причем речь его снаружи напоминала немое бормотание рыб.

Дима достал из кармана доллары и помахал перед стеклом. Взгляд водителя стал более осмысленным. Он нажал на стеклоподъемник. Дима тихо спросил его сквозь образовавшуюся щель:

– Вы не могли бы мне помочь? Понимаете, мне нужно проехать вон за той желтой машиной так, чтобы никто ничего не заметил. Я плачу.

Водитель, видимо, обладавший авантюрной жилкой, внимательно посмотрел на машину, потом на молодого человека, потом на деньги в его руках, кивнул и полез открывать дверь с противоположной стороны.

Когда Дима устроился на переднем сиденье рядом с водителем, тот спросил:

– Далеко ехать, что ли?

– Не знаю, – честно признался Дима.

– Ясно, – удовлетворенно кивнул водитель и больше не произнес ни слова. Они молча ждали, пока из проходной клиники не показался высокий человек и не направился к инкассаторской машине.

Водитель вопросительно посмотрел на Диму, тот кивнул, и они тронулись, пристраиваясь в хвост идущей впереди машине.

* * *

– Как это – нет? А где есть? – допытывался я.

Вахтерша посмотрела на меня еще раз:

– Я же вам сказала русским языком – ключа нет.

– Да я понял. Мне интересно, где он и когда будет?

Она обратила на меня внимания не больше, чем на жужжащую муху. И откуда в нашем чудесном учреждении берутся такие работники? Я решил, что, если она по-хорошему не захочет, я отниму у нее эти нитки и отведу к Штейнбергу в доказательство того, что не один я здесь такой фиговый работник.

Женщина, видимо, поняла, что уходить я не собираюсь, и поэтому недовольно сказала:

– Ключи от архива забрал главврач, а то слишком много народу там бывало – превратили архив в проходной двор, – ворчала она.

– И давно ключи у главврача? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Со вчерашнего дня, – ответила она, искренне надеясь от меня отвязаться.

Я был разочарован: все так замечательно начиналось – и вот. Идти к Штейнбергу за ключом было равносильно тому, чтобы лезть в клетку со львом добровольно и не оставив завещания.

Но карточку Сергеенко найти было нужно позарез, иначе все мои догадки снова повиснут в воздухе и останутся только догадками.

Получалось пока достаточно складно. Господин Сергеенко на заре работы нашей клиники обратился сюда. Его прооперировали, удалив якобы аппендикс. На самом деле – вырезали почку, не спросив разрешения у ее хозяина. Для чего это было сделано? Можно предположить, что орган похищен на продажу. Несчастный человек живет и в ус не дует, пока не проходит некоторое время и он не начинает испытывать определенный дискомфорт. И виновата в этом одна-единственная оставшаяся почка, которая на определенном этапе перестает справляться со своими функциями.

Мужчина, который так доверяет нашей клинике, обращается сюда за лечением, при этом настаивая на операции – ведь это так удачно получилось в прошлый раз. Ему в этом отказывают, и тогда он сам каким-то образом попадает на операционный стол. Операцию проводит молодой хирург, который прежде Сергеенко в глаза не видел, не в курсе всех особенностей его анатомии. Если бы ему удалось поговорить с больным, то он бы ему непременно поведал о некоторых недостатках в его анатомии.

Но разговор хирурга с пациентом не состоялся – больной умер, да так удачно...

Есть небольшое подозрение, подкрепляемое другими загадочными случаями, что все произошедшее также не было случайностью. Вполне возможно, что кому-то из работников хирургического отделения было совершенно невыгодно, чтобы больной очнулся от наркоза и узнал правду о своей отрезанной почке. Решив несложную логическую задачку, Сергеенко мог бы догадаться, когда он лишился своей почки и кто в этом виноват.

Значит, тот, кто проводил ему операцию якобы по удалению аппендикса, принял непосредственное участие в убийстве Сергеенко – или хотя бы дал соответствующее указание. Если, конечно, это было убийство.

Кто мог оперировать Сергеенко в тот первый раз? Кто-то, кто работает в клинике с самого ее основания. В хирургическом отделении не осталось никого из подобных долгожителей, кроме заведующего. Да, кроме него, некому.

Убедиться в этом можно, только ознакомившись с карточкой больного, которая заперта на ключ в этом дурацком архиве.

Я сидел на подоконнике, пригорюнившись и почти уже решившись пойти к главному за ключом. Потом мне вдруг пришла в голову мысль, что, насколько мне известно, подвал состоит из двух помещений, между которыми в перегородке есть дверь. В одном помещении теперь находится морг, в другом – архив.

И я в который раз за этот день полез в подвал. Зайдя в морг и минут пятнадцать полюбезничав с дежурной – сегодня это была молоденькая практикантка, – я отправился к стене, которая была смежной с архивом. Там высился огромный холодильник. Предположительно за ним и находилась нужная мне дверь. Я попробовал сдвинуть холодильник с места. Он оказался тяжелым, одному не справиться ни за что.

Подумав немного, я отправился за Воробьевым – благо у него не было пациентов, а обход свой он уже закончил.

Смазав пол хозяйственным мылом, мы, пыхтя и упираясь, в конце концов победили проклятый шкаф. В то время как он медленно, но верно скользил в сторону, мне пришла в голову веселая мысль: что сделает со мной Воробьев, если двери там не окажется.

К счастью, дверь была на месте и, к еще большей удаче, оказалась открытой. Вид у нее был такой, будто ею кто-то недавно пользовался. Это было уже очень интересно.

Оставив Воробьева на стреме, я полез в архив.

Здесь царил, вопреки ожиданию, идеальный порядок. Все карточки – а их было не так уж и много – стояли на полочках, распределенные в алфавитном порядке. Я очень быстро нашел нужный стеллаж и нужную букву. Сергеев, Сергеева, Сергеевский... Сергеенко не было. Я еще немного покопался на соседних полках – может быть, ошибка вышла, не туда карточку поставили.

Ничего подобного – никто не ошибался, все остальные карточки содержались в полном порядке и в строгой последовательности.

– Отлично, отлично! Преступление организовано блестяще! Следов никаких, – бормотал я, пролезая обратно в морг, где ждал меня изнывающий от нетерпения Воробьев.

Я поблагодарил его за помощь и отправил обратно на рабочее место, пообещав держать в курсе всех событий и рассказывать обо всех находках. Сам же прокрался в свою берлогу – переваривать случившееся.

Кто мог похитить карточку? Да в принципе любой. Если ключи прибрали только накануне, это совершенно не значит, что раньше в архив не лазили все, кому не лень. И все в этой клинике так!

Однако смерть Сергеенко – скорее следствие, чем причина. Судя по всему, наше уважаемое учреждение занимается незаконной торговлей органами для пересадки и делает это уже давно. Именно для пересадки, а никак не для опытов были вырезаны органы у Лопухова – ведь они были вырезаны при жизни или сразу после смерти. К несчастью, девушку осмотреть не удалось, но руку на отсечение даю, что с ее телом поступили точно так же.

Не по этой ли причине в последнее время участились смертные случаи? А по какой же еще! Значит, и девушка, и Лопухов, и Сергеенко были убиты. Совершенно пока не ясно, кто это сделал и каким образом. Но это дело времени.

В круг подозреваемых в первую очередь попадает завхирургией – он работает здесь дольше всех, знает систему снизу доверху, и, наконец, у него есть власть, чтобы заставить любого из подчиненных сделать все, что ему надо. Значит, нельзя выпускать его из виду.

Следующий вопрос: для кого вырезались органы? Вероятнее всего, пересадка осуществлялась не в стенах клиники – это очень сложно скрыть. Значит, существовала какая-то связь с внешним миром. Какая? Кто и куда вывозил органы и трупы? С этим тоже надо разобраться. А значит, устанавливать круглосуточное наблюдение за клиникой? Как же это сделать? У меня же нет своего детективного агентства...

Так размышляя о трудной судьбе частного детектива, я полез в портфель за сигаретами и неловко толкнул его. Он скатился на пол, посыпались бумаги, ручки и видеокассета.

Увидев ее, я хлопнул себя рукой по лбу. Это ж надо так закрутиться! А может, разгадка вся там. Не зря же ее мне передали! И быстро-быстро пошел к комнате психологической разгрузки, к видеомагнитофону.

* * *

Они достаточно долго колесили по Москве, останавливаясь у разнообразных учреждений, застревая в пробках, ныряя в тоннели и кружа по дворам. Где-то на втором часу пути, сидя в пробке на Кутузовском, водитель заявил, что он дальше ехать не намерен, и Дима, расплатившись с ним, пересел в стоящее рядом такси. Объяснив таксисту его задачу, Дима снова стал молча и сосредоточенно смотреть на габаритные огни медленно двигающейся впереди бронированной машины.

Как раз в этот момент в броневике охранник спрашивал у водителя:

– Посмотри, этот хрен на «восьмерке» по-прежнему у нас на хвосте висит?

– Не, налево свернул, – ответил водитель, глянув в зеркало.

– Ну, туда ему и дорога, – удовлетворенно сказал охранник. – Значит, померещилось. Гони тогда напрямую.

Такси пристроилось за инкассаторской машиной. Причем таксист оказался очень сообразительным, он не вел прямое преследование, а срезал путь по проходным дворам.

– Что вы делаете? – тревожился Дима. – Мы же их потеряем!

– Не боись, пацан, не потеряем, – весело отвечал водитель, косясь на методично щелкающий счетчик.

Преследуемые так ничего и не заподозрили. Никто не обратил внимания на безликое такси, похожее на сотни таких же.

После того как выехали за город на Волоколамское шоссе, таксист придержал машину и отстал от инкассатора. Теперь уже трудно было бы потерять из виду такую приметную ярко-желтую тачку на сером шоссе.

Километров пятьдесят они прошли, когда броневик притормозил и свернул налево.

– Уходят через посадки, – сказал таксист. – Думаю, тебе лучше тут выйти и дальше идти пешком – неподалеку их гнездовье, можешь быть уверен. Там дорога заканчивается.

Дима расплатился, отдав последнее, что у него осталось. Водитель покачал головой, подождал, пока он захлопнет дверь, и с пробуксовкой тронулся с места.

Дима спустился с дороги в перелесок и пошел по неширокой дороге, укатанной колесами автомобилей.

* * *

В комнате психологической разгрузки не было никого, кроме психоаналитика Ананьева, который лежал на софе с пультом в руках и задумчиво смотрел по видику «Шестое чувство».

– Привет, Олег! – Мой тон был насколько можно непринужденным.

– Здорово, – ответил он, не отрываясь от экрана.

– Слушай, тебе еще долго искусством наслаждаться?

– А что? – лениво спросил психоаналитик, нажимая на паузу.

– Там такое дело... – Я не знал, что придумать, под каким предлогом отогнать его от телевизора.

К счастью, вошла медсестра – она показалась мне гораздо симпатичнее Инночки, и я Ананьеву втайне позавидовал – и приятным голосом объявила:

– Олег Валерьевич, вас ожидает пациентка.

Тот вздохнул, нажал на стоп и прошипел:

– Ну, смотри свою порнуху, счастливчик!

Я вежливо улыбнулся, потом запер за ним дверь на щеколду, вставил кассету и нажал на «рlay», предварительно смотав кассету на начало.

Минут пятнадцать я смотрел и недоумевал, потому как просто не мог понять происходящее на экране. Мне показывали какое-то домашнее видео: семейный отдых на природе, чей-то день рождения, бытовые зарисовки и все – с участием совершенно незнакомых мне людей. Наверно, произошла какая-то ошибка. Я стал обладателем видеокассеты, которую ждет какая-нибудь бабушка от своих любимых внуков.

Только я поднял пульт, чтобы выключить эту лабуду, как картинка на экране резко изменилась и я увидел какую-то комнату с диваном, на котором сидел не кто иной, как Роман Ураев собственной персоной. И обращался он ко мне. Видеопослание, как в детективе.

Я прибавил громкость. С каждым услышанным словом мне становилось все страшнее и страшнее.

– Дорогой Вовка! – говорил Роман сбивчиво. – Ты, наверное, единственный в этом городе, кто меня поймет и мне поверит. К тому же все это и тебя касается некоторым образом. Знаешь, я по натуре всегда был человеком спокойным и больше всего на свете не любил совать нос в чужие дела. Меньше знаешь – крепче спишь.

Роман криво усмехнулся, прокашлялся и снова заговорил в камеру:

– И вот – сунул. Да так сунул – мало не покажется. Так что, Вовка, если со мной что случится, знай – это не несчастный случай или что-то там еще. Просто я много лишнего узнал, а потому мешаю...

Из дальнейшей его речи, которая изобиловала повторами и путаными объяснениями, я узнал, что Роман работал в инкассации, будучи твердо уверенным, что они занимаются перевозкой денег и ценных грузов. И однажды по чистой случайности он сунулся в кузов и обнаружил там герметические емкости с отрезанными человеческими органами. Так как он повредил одну из емкостей, стало бы очевидно, что конфиденциальность перевозки кем-то нарушена. По этой причине он буквально в тот же день оставил машину и начал скрываться, боясь, что от него постараются избавиться.

По его словам, органы забирались из нашей клиники и еще нескольких других и доставлялись в какое-то закрытое загородное лечебное учреждение. В тот момент, когда Роман открыл уже рот, чтобы назвать его местоположение, его что-то отвлекло. Он несколько секунд напряженно смотрел куда-то в сторону, затем сказал в камеру:

– Ну, мне пора закругляться. Если что со мной случится, друг, отомсти за меня...

Подошел к камере и выключил ее – дальше на пленке ничего не было.

Нажав на стоп, я несколько минут сидел в темноте, приходя в себя от услышанного. После этого кинулся в регистратуру.

– Нина Ивановна, когда инкассаторы приезжают? – спросил я у дежурной.

– Обычно в восемь.

До восьми оставалось еще полдня, и я решил пока заняться своими прямыми обязанностями – разбираться дальше в этом грязном деле у меня просто не было сейчас сил.

* * *

Уже стемнело, и Дима не без опаски двигался по дороге в глубь густеющего хвойного леса, стараясь не думать, куда и зачем он идет. Вскоре он услышал урчание двигателя и сообразил спрятаться за деревом. Мимо пронеслась знакомая желтая машина с зелеными полосами.

Значит, недалеко. Дима твердо решил разведать, что делали инкассаторы в лесу вечером. Он снова спустился на дорогу и пошел в прежнем направлении, замерзая все больше и больше. Решимость его, правда, уже таяла. Но тут впереди между деревьями мелькнули огни, и Дима пошел быстрее.

Вскоре он вышел на поляну, которую окружал высоченный забор. За забором поднималось большое и красивое здание, сделанное в псевдорусском стиле. На витых воротах красовалось название: «Санаторий „Сосновая шишка“. Дорога, по которой путешествовал Дима, здесь и заканчивалась, упираясь в ворота. Значит, инкассаторы были здесь – больше им деваться некуда.

Дима свернул с дороги и стал лезть через сугробы, огибая санаторий с той стороны, которая была менее освещена. Зайдя достаточно далеко, Дима понял, что санаторий охраняется, как секретный объект: по территории гуляли охранники с доберманами.

Чтобы получше разглядеть, что происходит внутри, Дима влез на дерево, благо их было предостаточно. Устроившись поудобнее на ветке, он прямо перед собой увидел в освещенном большом окне пожилого и очень толстого человека, сидевшего в нижнем белье за чтением журнала. Остальные окна либо были занавешены, либо не горели вовсе.

На территории ничего не происходило. Он только напрасно теряет время. Дима спрыгнул с ветки и провалился в сугроб по пояс. Побарахтавшись немного, добрался до более твердого участка и отряхнулся.

Ну вот, его цель достигнута – он выследил злосчастную машину. Но как узнать, что творится в этом санатории, больше похожем на какое-то гнездо мафиози из американских боевиков? Точнее, на гнездо международных террористов.

Однако сидеть под забором всю ночь в такой мороз и бесполезно, и невозможно. Дима решил выбираться отсюда, чтобы потом вернуться.

Приняв решение, он еще раз оглянулся на витые ворота и зашагал по совсем уже темному лесу к автостраде, соображая, как он попадет в Москву – ночью и без денег. Выйдя на шоссе, Дима понял, что попутной машины он скоро не дождется. Околеет. Поэтому поднял воротник, поглубже засунул руки в карманы и, широко шагая, отправился пешком.

* * *

Он больше не мог разговаривать с этим монстром – он просто дрожал от ярости. Все заготовленные аргументы сейчас ему самому казались совершенно неубедительными. Надо взять себя в руки, собраться и по-настоящему, по-мужски поговорить с наглецом. Не давать ему спуску. Нападать, а не защищаться. Но все было тщетно – он чувствовал себя как кролик, завороженный удавом, подбирающимся все ближе.

Его собеседник, напротив, благодушествовал. Как сытое, довольное хищное животное, которое уверено в своей правоте, поскольку сила на его стороне.

– Ну-ну, – приободрил он поникшего собеседника. – Я бы не советовал вам так расстраиваться. Я, конечно, понимаю, вы рассчитывали на большее. Но и вы, однако, не все сделали безупречно. Вспомните тот случай, когда вы нам прислали испорченный орган. Или тот прокол с телом... За это нужно наказывать, вы так не считаете?

– Но, поймите, расходы все увеличиваются – приходится задействовать все большее количество народа, и все требуют деньги за свое молчание. Например, этот анестезиолог. А риск, между тем, становится все сильнее. Вы думаете, так легко скрывать все эти смерти от внимания начальства?

– Ну, голубчик мой! Если вы не справляетесь без жертв, я даже не знаю, что вам посоветовать!

– Я нанимался вам помочь с органами, но не быть наемным убийцей! А если уж я им стал с вашей подачи, то будьте добры – оплатите мои услуги, как положено!

– Тихо, тихо! Вы мне всю охрану распугаете! Давайте поступим так: если в ближайшее время все будет тихо и все эти события широкой огласки не получат, вы мне обеспечиваете доставку по старой схеме. И все живы, довольны и при деньгах. Если случится еще один прокол – пеняйте на себя. Я умываю руки. У нас достаточно других источников товара. А в вашей клинике слишком много опасных людей – и вы не можете до сих пор от них избавиться, вот в чем проблема. Но это – ваша проблема, не моя. А потому денежные наши дела обсудим потом. Вы согласны?

Его собеседник встал, одернул пиджак, упавшим голосом сказал: «До встречи» – и поспешно вышел из комнаты.

ГЛАВА 13

– Вы хотите сказать, Степан Алексеевич...

– Да, Борис Иосифович, это самое я и имею в виду. Я не понимаю, какое отношение имеет этот человек к работе нашего отделения, но он меня просто нервирует! Если не будут приняты меры, я отказываюсь отвечать за происходящее с людьми, которые работают под моим началом.

– Хорошо, не волнуйтесь, я приму меры. Скажите мне, кстати, по последнему смертному случаю от родных покойного были какие-нибудь претензии?

– Нет, насколько я знаю, претензий не было. Они забрали тело и даже, по-моему, не стали обращаться к судмедэксперту.

– Мне все же не нравятся эти неприятные случаи. Нельзя ли отказаться от подобных опасных операций и по каждому конкретному случаю собирать консилиум?

– Мы постараемся учесть это пожелание, но все предусмотреть невозможно, Борис Иосифович.

– И все же нужно быть осторожнее – иначе мы погубим репутацию нашей клиники. Проведите дополнительное тестирование персонала – у вас много молодых специалистов. Как, кстати, себя ведет этот Воробьев, у которого после проведенной им операции умерла та девушка?

– Замечательно! Больше ни одного прокола. Я думаю, что можно смело уже снять его с наблюдения и предоставить возможность спокойно заниматься самостоятельной практикой.

– Ну, если вы так считаете, то так тому и быть. Займитесь тогда пока этим Жуковым – он тоже мне внушает опасения.

– Но, Борис Иосифович, вы же знаете, что смерть от сердечного приступа на операционном столе – не такая уж и редкость.

– Все равно, будьте начеку, Степан Алексеевич... Всего вам доброго.

Когда за Лямзиным закрылась дверь, Штейнберг достал исчерканный листок, который был сплошь покрыт цифрами и фамилиями, и, глядя на него, глубоко задумался.

Принимать какие-либо решительные меры он не мог, потому что боялся. Заявлять властям бессмысленно, нет преступления – нет и наказания. Выжидать тоже опасно.

Штейнберг глубоко вздохнул и положил голову на сложенные на столе руки. Потом он внезапно поднял голову и нажал на кнопку селектора:

– Инну Рогову из терапии позовите ко мне, пожалуйста.

* * *

Сидеть два часа в вестибюле и старательно делать вид, что тебе совершенно не хочется домой после трудового дня, было невыносимо. Хотелось есть, спать и курить. Дежурные по регистратуре уже перестали бросать на меня любопытные взгляды – в их сознании, вероятно, я слился с мягкой мебелью, к которой приросла моя пятая точка.

Инкассаторская машина подъехала как раз в тот момент, когда я уже чуть не уснул. Именно поэтому я среагировал на появление человека в камуфляже только тогда, когда он уже поднялся по лестнице. Как я и предполагал, это был не Роман.

Чтобы не пропустить перевозчика денег, я заранее занял пост у двери. Вот он сбежал по лестнице, быстро перебирая своими длинными ногами, и чуть не пролетел мимо меня. Мне удалось в последний момент схватить его за рукав.

Реакция у парня была мгновенная – он сразу же схватился за кобуру. Но, увидев мое растерянное лицо, расслабился, высвободил рукав и спросил:

– Вам чего?

– Извините, что я так... Мне просто хотелось у вас спросить... Понимаете, у меня друг работал в вашей организации – приезжал сюда за выручкой. Вы не знаете, как его найти?

– Да я тут сам недавно – вы лучше у водителя спросите.

Мы подошли к машине, где сидел пожилой, очень здоровый на вид человек с мрачным выражением лица.

– Здравствуйте, – обратился я к нему как можно более вежливо. – Вы не могли бы мне подсказать, где я могу найти моего друга – Ураева Романа? Он работал у вас инкассатором.

Водитель неодобрительно посмотрел на меня и спросил:

– А вы что, родственник ему?

– Да нет, – ответил я. – Просто друг. Я его просил ко мне в гости заглянуть, а он пропал куда-то. Он по-прежнему работает у вас?

– Нет, он уволен. За прогулы. Перестал выходить на работу без всяких видимых причин – начальство вон человека наняло на его место, – кивнул он на парня, который отряхивал снег с ботинок.

– Спасибо! А телефон вашей фирмы вы мне не дадите?

– Не помню я телефона, – совсем уже хмуро сказал водитель, завел мотор, и они уехали.

Я постоял немного, глядя им вслед, потом повернулся и пошел обратно в клинику. Подняв голову, увидел стоящего на пороге Штейнберга. Сердце мое упало, но я не убавил шагу.

Поравнявшись с ним, я спросил:

– Борис Иосифович, вы не знаете случайно названия этой фирмы, которая нам оказывает инкассаторские услуги?

– А вы разве не знаете? – таинственно спросил меня главный, насмешливо прищурясь.

– Знал бы – не спрашивал, Борис Иосифович, – раздраженно ответил я, совершенно не намереваясь поддерживать эту игру в кошки-мышки.

– «Эдельвейс», – бросил мне через плечо Штейнберг, спустившись с крыльца и удаляясь по дорожке.

– Спасибо, – пробормотал я себе под нос, заходя в теплый вестибюль.

* * *

Дима Красников шел по шоссе на немеющих ногах и понимал, что если он позволит себе идти немного медленнее, то просто уснет и свалится в сугроб.

От надежды остановить попутку он уже отказался. Даже если какая-нибудь отважная душа тормозила на ночной дороге, то, после того как Дима честно признавался, что у него нет денег, машина тут же растворялась в темноте.

Через какое-то время дорога вывела Диму к железнодорожному переезду. Переезд как переезд, рельсы, столбы, шлагбаум, будка стрелочника, окно которой светилось ласковым светом. Спасительным светом тепла, жизни.

Дима никогда в жизни не общался со стрелочниками – он видел их только из окон весело и быстро мчащихся поездов. Мужчин и женщин в оранжевых жилетах, которые неизменно стоят с поднятым свернутым флажком, словно салютуя гудящему составу. Больше никаких представлений о них Дима не имел.

Подходя к маленькому жилищу, он не испытывал ничего, кроме страстного желания согреться. С трудом поднялся по ступенькам и постучал в дверь.

* * *

Ночь была полна кошмаров. Мне снился мой друг, который с пробитой головой стоял в изголовье кровати и удрученно смотрел на меня. Я просыпался раз, наверное, пятьдесят. В конце концов залез в холодильник, достал оттуда пакет молока, согрел его и выпил с медом. Я где-то слышал, что этот напиток помогает успокоиться и уснуть – пить таблетки попросту не хотелось. Это действительно помогло – я наконец уснул, но проснулся с головной болью.

Завтракая, я не замечал вкуса омлета, потому что целиком погрузился в размышления.

Все дело напоминало мне мозаику, которая постепенно начинала складываться в целостную картину, и практически ежедневно случай мне подбрасывал новые ее кусочки.

Еще вчера меня терзал неразрешимый на первый взгляд вопрос – кому нужны эти несчастные жертвы. Вчера же я получил информацию по этому поводу – пусть не исчерпывающую, зато, по всей видимости, достоверную.

По мере раскрытия затемненных участков картины появлялись детали, которые усложняли ее смысл. Начиная распутывать это дело, я и предполагать не мог, что оно окажется таким сложным. Теперь, ко всему прочему, мне надо отыскать моего скрывающегося друга и убедиться, что с ним все в порядке.

По тону Штейнберга вчера я понял, что он совершенно потерял терпение и не собирается больше церемониться со мной. Во что это выльется – также было не очень ясно.

У меня зашевелилась было малодушная мысль выдумать себе какую-нибудь страшную хворь и хотя бы недолго отсидеться дома, дождавшись, когда начальство остынет и соскучится.

Но как можно покинуть свой наблюдательный пост в центре событий? Наконец, надо как можно быстрее узнать: куда могла пропасть карточка Сергеенко. Ясно только, что выкрал ее тот, кто отрезал бедняге почку. Если я найду его, то, с него начиная, и можно распутать весь клубок.

Посему я взял себя в руки и отправился на рабочее место. Первым делом узнал в справочной телефон инкассационной службы «Эдельвейс». Мне удалось даже раздобыть телефон отдела кадров.

Приятный, чуть холодноватый женский голос рассказал мне, что Ураев уволен за прогулы, за расчетом еще не являлся. После того как я назвался следователем, мне дали его домашний телефон. Этот нехитрый прием действовал всегда безотказно – никто не смел перечить даже самозваному представителю власти.

Позвонив по этому телефону, я, естественно, услышал только болтовню автоответчика. Это ни о чем не говорило – Роман мог просто не подходить к телефону или отсиживаться у родственников. Как выходить из подобной тупиковой ситуации, я плохо представлял. Я никого не знал из его знакомых. Оставалось только надеяться, что он еще жив.

Получалось так, что мне были известны мотивы, почти известны преступники, но все это не окончательно и бездоказательно. Те, на кого работали мои преступные сослуживцы, так же являлись фигурами туманными. Было ясно, что это – представители администрации какого-то закрытого медицинского учреждения, которых в Москве и ее окрестностях было огромное множество. Что доставка осуществлялась через инкассаторскую службу. Неясно, насколько в курсе происходящего сами инкассаторы и фирма, которая оказывала подобные услуги. Могло быть так, что они действовали, совершенно ни о чем не подозревая – если судить на примере Ромы Ураева. Они – исполнители. Курьеры. Другое дело, что начальники их наверняка знают...

Нужно выяснять. Для этого, никуда не денешься, надо посетить фирму, поговорить с кем-то из сотрудников. Правда, ни о чем таком мне они не расскажут... Ну, не мытьем – так катаньем. А сейчас – сейчас нужно изображать служебное рвение, иначе мое увольнение будет быстрым и вполне обоснованным.

* * *

Перед Димой стоял пожилой человек с морщинистым темным лицом и всклокоченными седыми волосами. В прореху на темной клетчатой рубахе были видны его ребра, а штаны спадали складками на просящие каши тапки. Судя по всему, он гостей не ждал. Мужчина уставился на Диму влажным взглядом из-под косматых бровей и спросил хриплым голосом:

– Тебе чего, малец?

Дима долго не мог прокашляться и начать говорить. Наконец у него получилось:

– Извините, могу я у вас немного погреться?

Мужчина поскреб грудь под рубахой и распахнул дверь:

– Проходь, – кивнул он Диме. – Вона, тапки только надень.

Попав в теплую комнату, Дима просто рухнул на пол и долго смотрел на свои руки, не понимая, как с помощью этих онемевших пальцев можно развязать шнурки на ботинках.

Мужчина присел перед ним на корточки.

– Что, обморозился, сердешный? – спросил он, участливо заглядывая Диме в лицо.

Дима ничего не ответил, закусывая губу от начинающейся ломоты в отмороженных пальцах.

Мужик без лишних слов стащил с Димы ботинки, мокрые носки, верхнюю одежду и потащил его к софе, застеленной грязным покрывалом. Дима покорно перетерпел все манипуляции, остро чувствуя, как распухают и краснеют его нос и уши.

– Хорош! – покачал головой стрелочник и достал откуда-то бутылку с мутноватой жидкостью. Наверняка самогон.

Налив полный граненый стакан, он протянул его Красникову:

– На, малый, пей! – А сам намочил самогоном какую-то тряпицу и стал растирать Диме отмороженные ноги.

Дима держал стакан в трясущейся руке, не в силах унять озноб. Самогон расплескивался и стекал по рукам на пол.

– Э-э, ты что держишь? Ты пей, – с укоризной сказал мужик, взял стакан и поднес его к Диминым губам.

Дима послушно выпил, задохнулся и закашлялся.

– Так-то лучше. Тебя как звать-то, герой? – поинтересовался мужик.

– Дима, – прошелестел Красников.

– Значит, Митька? Тезка, – умиленно протянул стрелочник. – Я Дмитрий Матвеич. Но ты меня можешь звать просто – Матвеич или дядя Митяй.

Матвеич вытащил из-под Димы покрывало и бросил его на пол. Потом нажал Красникову на плечи и уложил его на софу, укрыв красным ватным одеялом, заштопанным разноцветными лоскутами.

– Ты спи давай. Завтра будем разговаривать, – строго заявил дядя Митя, расстилая себе на полу тертое пальтишко.

Дима уткнулся лицом в подушку и сразу же провалился в сон.

ГЛАВА 14

– Нет, я не понял – это все?

– Все, – упавшим голосом сказал он.

– Это что, чаевые?

– Нет, это ваш с нами заработок.

– Вы издеваетесь?

– Ну, почему – издеваюсь? Это оговоренный нами заранее процент, который я вам плачу с полученной от заказчика суммы. Я понимаю, вы ожидали большего. Но видите ли, в свете предшествующих событий...

– Морду бить вам или кому-то другому?

– Ну, зачем вы так? – Он попятился от надвигающейся на него внушительной фигуры.

Тут в кабинет заглянула лукавая девичья мордочка и тоненько протянула:

– Вас вызывают к главному – с отчетом!

Поняв, что угроза счастливым образом миновала, он развел руками и ретировался.

* * *

Несмотря на то что мне пришлось отказаться от обеда, я чувствовал себя отлично. Неожиданно мне улыбнулась в конце концов неслыханная удача. Не успев попасть в офис «Эдельвейса», я встречался с девушкой, которая, как выяснилось, была подружкой моего Романа. Когда она поняла, что я ему тоже не чужой, она схватила меня за пуговицу и потащила в какую-то комнату с пальмами.

– Скажите, – спросила она, ломая пальцы. – Вы не знаете, что с ним? Он не звонит мне уже неделю и не появляется.

По всему было видно, что девушка страдает. Она смотрела на меня умоляющими глазами и теребила какую-то бумажку. Что я мог ей сказать?

– Видите ли, – растерянно протянул я. – Я бы сам не прочь узнать, где он. Вообще у него были какие-то проблемы, насколько я понимаю. Вы не знаете, у него не было родственников и знакомых, у которых он мог бы без затруднений пожить?

Судя по всему, Роман обычно жил у нее. Она вздохнула и сказала:

– Знаете, он был так одинок... Мы только однажды ходили к его брату на день рождения...

– Вы помните – куда? Адрес или телефон этого брата помните?

Она кивнула головой и полезла в сумочку. Достав оттуда записную книжку и найдя нужную страницу, протянула мне.

– Вот его адрес и рабочий телефон. Мне Роман его дал, чтобы, если что, обращаться к брату. – Она еще раз всхлипнула. – Скажите, а что случилось? С ним все в порядке?

– Думаю, ничего страшного. Когда я увижу Романа, я ему обязательно передам от вас привет и попрошу его первым делом позвонить вам, хорошо?

Она закивала, и я повел ее из комнаты, приговаривая попутно какую-то ерунду. По дороге нам встретились уже знакомые водитель и инкассатор, которые посмотрели на меня достаточно косо.

Выйдя из офиса, я пошел к телефону. Мне удалось застать брата Романа на рабочем месте.

– Здравствуйте, Алексей!

– Добрый день, – осторожно отозвался он.

– Вам звонит знакомый Романа Ураева. Вы не могли бы мне подсказать, где я могу найти вашего брата?

Он ничего не ответил и положил трубку. Я пожал плечами и снова набрал номер. Ждать ответа мне пришлось достаточно долго. После того как трубку взяли, я услышал:

– Ты, подонок, не лезь к моему брату, понял?!

– Извините, тут какая-то ошибка. Я не подонок и вашим братом интересуюсь только потому, что мне от него на днях пришла очень странная посылка и я за него беспокоюсь.

На том конце провода повисла долгая пауза. После этого голос зло спросил:

– Ты кто?

– Я – Ладыгин. Мы с вашим братом занимались боксом вместе, и тренер у нас был один – Юм Виктор Дмитриевич. И ваш брат дрался со мной на том соревновании, где ему так досталось от Брюнова. – Я выпаливал эти доказательства собственной лояльности с быстротой пулемета, боясь, что меня снова не дослушают.

Алексей снова молчал. Потом все-таки сказал:

– Хорошо, давайте с вами встретимся. В восемнадцать пятнадцать у метро «Пушкинская». Я буду в малиновом пуховике, – и он снова положил трубку.

Замечательно – все как в детективе!

Я двинулся к метро, по дороге обдумывая, что скажу первым делом Алексею при встрече. Войдя в полутемную арку, заметил идущих мне навстречу двоих мужчин. Они шли не торопясь, и их широкие плечи загораживали дорогу. Я замедлил шаги, надеясь пропустить их мимо и продолжить свой путь.

* * *

Дима проснулся от того, что его сильно качало, а над самым ухом раздавался страшный грохот. Он вскочил с постели, совершенно не понимая, что происходит и где он находится. Он долго осматривал прыгающие стены и раскачивающуюся лампу на длинном шнуре. В комнате, кроме него, никого не было, и Дима подумал, что это просто горячечный бред. Он повалился обратно на подушку и постарался проснуться по-настоящему и оказаться в своей общежитской комнатке.

Тут, скрипнув, открылась дверь, и на пороге появился человек в оранжевом жилете, надетом поверх засаленного ватника. И тогда Дима все вспомнил. Он устало улыбнулся и проговорил:

– Доброе утро, дядь Митяй!

– Какое утро! Уж вечер, голубь мой! – смеясь, отозвался тот, снимая рукавицы. – Продрых чуть не сутки без задних ног – где ж тебя так уносило, а?

– Как сутки? – Красников поднялся и посмотрел в окно. Розовое солнце уже коснулось краем горизонта, а в ясном морозном небе загорались бледные звезды.

Дима попытался вскочить на ноги, но у него закружилась голова, подкосились ноги, и он снова бухнулся на постель.

– Лежи уж, – проворчал стрелочник, стаскивая с себя валенки. – Приболел ты малость, как я погляжу. Отлежись слегка и снова ступай, куда шел. Или мамка тебя дожидается?

Матвеич хитро прищурился.

– Никто меня не дожидается, – проворчал Красников, чувствуя себя вдруг всеми покинутым и несчастным.

– Сирота, значит? – еще хитрее спросил хозяин.

– Почти, – перешел на шепот Дима.

– И что ты, сирота, делал ночью в лесу? Мачеха за подснежниками послала? – не унимался остроумный стрелочник, снимая крышечку с кастрюли, которая грелась на плитке.

Дима молчал. Дядя Митяй больше не стал доставать парня расспросами. Но Дима вдруг повернул к нему свое лицо с пылающими щеками и спросил:

– А зачем вы меня здесь держите? У меня денег нет вам заплатить...

Стрелочник в ответ рассмеялся:

– Вот дурак! Денег нет, – передразнил он его. – Лежи уж. Откормлю тебя и на котлеты пущу – договоришься.

Диме опять показалось, что он – во сне. Так странен был этот дом, дрожащий от проходящих составов, и его хозяин, который как-то необычно шутил.

Между тем доварилась картошка. Матвеич размял ее ложкой вместе с горячим отваром и положил в тарелку. Украсив блюдо брусочками порезанного сала и половинкой фиолетовой луковицы, он протянул еду Диме:

– На, пожуй немного, а то кони двинешь – придется твой труп на органы продавать.

Дима вздрогнул и внимательно посмотрел на хозяина, не понимая, просто ли тот шутит или что-то имеет в виду.

– Кому продать? У вас что, покупает кто-то?

– Да не, это так, народ в деревне болтает, что приезжали пару лет назад к ним люди какие-то и деньги предлагали за то, чтобы почки у них отрезать. Приглашали в больницу, где операцию можно было сделать и денег получить.

– И где эта больница? – холодея, спросил Дима.

– Кто его знает – я ж в той деревне не жил. Может, в области где, а может – в городе.

Красников задумчиво жевал подмерзшее сало и смотрел на хлопочущего по дому Митяя.

– Дядь Митяй, – сменил тему Дима. – А что это у вас тут за санаторий поблизости? Богатый такой.

– «Сосновая шишка», что ль? Шишка и есть. Там всяческие шишки от ожирения и других профессиональных гадостей лечатся. А что?

– Да так, – махнул ложкой Дима.

– Богатый санаторий, – мечтательно продолжал стрелочник. – У меня там сестра, старуха, работала техничкой. Так говорит, там фу-ты ну-ты: все тебе деревянное, везде чистенько, туалеты беленькие... И персоналу униформу выдавали – красивую такую, она мне показывала. А что? Мы не жалуемся. С той поры, как эту «Шишку» построили, вся округа зажила припеваючи. Кто на работу устроился туда, кто молоко, да мясо, да овощи какие туда продавал втридорога...

Неторопливая речь Матвеича текла размеренно и спокойно и вызывала желание отдаться ее темпу и снова уснуть. Но Дима, тряхнув головой, избавился от сонного наваждения и спросил:

– А отчего ж сестра уволилась, если ей там так нравилось?

– Уволилась? С чего ты взял? – удивленно спросил хозяин, будто сам выходя из какого-то транса.

– Да ты сам мне сказал – работала. Значит, теперь не работает, правильно?

– Ишь ты, зелье! Какой наблюдательный, – прищелкнул языком Матвеич. – Да нет, заболела у меня она два дня назад – встать не может. Вот и не вышла на работу. Теперь уж точно – уволят. Там с дисциплиной строго. Если б подменить ее. Так я занят, а детей у нас с ней нет – оба бобыли.

Он сокрушенно вздохнул и махнул рукой, показывая, как ему жаль пропадающих денег.

Дима приподнялся на подушке:

– Так давайте я за нее поработаю. И вам отплачу – деньги вам, по-честному.

– Куда ты! – насмешливо махнул рукой Матвеич. – Вон, рассопливился весь. Да и не сумеешь ты – поди, в жизни тряпки половой в руках не держал.

– Ну, это вы бросьте! Я убираться лучше, чем любая девчонка, могу! – загорячился Красников: это был шанс.

Старик посмотрел на него, покряхтел, покачал головой, вытащил из пачки «беломорину» и задумался.

– Можно попробовать, – наконец протянул он, утопая в сизом дыму. – Попытка – не пытка. Авось выручишь стариков. Но это – завтра. А сегодня давай отсыпайся. Если завтра рожа у тебя такая же красная будет – никаких тебе профессий. Будешь, как миленький, лежать у меня под одеялкой.

Он погрозил Диме пальцем, как маленькому ребенку, и стал натягивать свой ватник.

– Пойду воронежский встречу, – пробормотал он и снова вышел на улицу, прихватив с собой фонарь.

* * *

Не тут-то было – темные силуэты преградили мне путь. Я почувствовал неладное и внутренне подобрался. Сделал шаг в сторону – эти двое тоже переместились. Я пытался всмотреться в лица подходящих ко мне людей, но в наступающих зимних сумерках это было совершенно невозможно. Оставалось одно – приготовиться, встать спиной к стене.

Как я и предполагал, мужики подошли ко мне и без лишних банальных слов про «закурить» начали меня бить. Надо сознаться, у них это получалось неплохо. Несмотря на боксерскую сноровку, я пропустил пару чувствительных ударов уже на первых минутах и почувствовал, как мои глаза начинает заволакивать знакомая красная пелена.

Я дрался, как лев. Или – как волк, на которого напали охотничьи псы. Я сразу понял, что меня бьют не для того, чтобы избить. Меня бьют, чтобы стереть с лица земли совсем, убить. Главное, понял я, не упасть. Иначе – хана.

Тут один из противников на время потерялся, а потом вместо него возникла рука, которая летела мне в висок с огромной скоростью, поблескивая тяжелым металлом кастета на конце. Его тусклый блеск возле моего лица и был последним, что я увидел, перед тем как мое сознание померкло.

* * *

При дневном свете здание выглядело не так внушительно, но зато было приятней на вид. Псевдонародный стиль, который в последнее время так полюбился всем богатым власть имущим: деревянная резьба, «конек» на крыше, кружевные наличники, деревянное крыльцо, высота которого предполагала у жителей исполинский рост.

Стоя перед воротами здания, вокруг которого так недавно Дима кружил, как голодный волчонок, он испытывал какое-то странное возбуждение и ноющий страх.

Дядя Митяй, который взялся сопровождать его, настойчиво жал на звонок и материл охранников на чем свет стоит. Наконец окошечко в воротах открылось, и в него выглянула недовольная сытая рожа:

– Тебе, дед, чего? – сладко зевая, спросила она.

– Открывайте, черти! Совсем, что ли, опупели – своих не узнаете?

Глаза рожи прояснели.

– А, Матвеич! Привет, привет! Только самогон у нас еще с прошлого раза остался – не нуждаемся.

– Да я по делу, телячья ты башка! Антонина моя прихворнула – вот, племянника привел подсобить.

Охранник окинул «племянника» недоверчивым взглядом, хмыкнул и сказал:

– Ну, проходите тогда.

Он захлопнул окошко и открыл калитку где-то сбоку. Матвеич и Дима просочились туда.

– Только тихо мне: господа еще спят, – строгим шепотом сообщил охранник.

Матвеич отмахнулся от него: мол, без тебя здешние порядки знаем. Они обогнули здание и вошли через черный ход.

Пройдя сквозь полутемные коридоры, они добрались до двери, на которой было написано: «Кастелянша». Матвеич громко постучал, и ему открыла полная миловидная женщина в темно-синем платье с воротником-стойкой.

– Привет, Ильинишна! Вот, работника тебе привел. Парень хоть и угрюмый, но работящий. Племянник мой, – пояснил он, поймав вопросительный взгляд. – Вместо Антонины пока будет. Ты ему расскажи, как и что, а я пойду, пожалуй. А то нарвешься на вашего управляющего – ругаться будет.

Дядя Митяй махнул рукой и оставил Диму наедине с кастеляншей.

– Ну, пошли, – невозмутимо сказала она и пошла по коридору, плавно покачивая бедрами.

Дима безмолвно последовал за ней.

* * *

Я очнулся от боли, источник которой было очень трудно определить. Боль была везде – вот единственное ее определение. Под щекой что-то липкое и теплое, во рту – солоно от набравшейся крови. Чьи-то прохладные руки сжимали мне шею – видимо, от их прикосновений я и пришел в себя.

Я с трудом разлепил один глаз и увидел два силуэта. Рванулся было встать, но боль в боку не позволила мне даже пошевелиться. Я мысленно попрощался со своей молодой жизнью.

Вдруг женский голос сказал:

– Он, кажется, очнулся! Давай попробуем его вытащить отсюда на свет.

– Может, не стоит? Смотри, как его отделали, – у него может быть что-нибудь сломано. Но пульс вроде восстановился, – возразил ей мужской голос, и рука исчезла с моего горла.

Я с облегчением вздохнул: это были не мои враги, явно. Полез в карман и достал блокнот. Вытащив из него визитку, протянул своим спасителям:

– Позвоните, – прохрипел я.

Девушка взяла визитку с номером нашей клиники и исчезла из поля моего зрения, наверное, к телефону-автомату. Молодой человек остался со мной и старался развлечь меня разговором, пытаясь отвлечь меня от ощущения глобальной боли:

– Это ничего. Если в себя пришли, значит, выживете. Здорово они вас. Из-за денег?

Я попытался покачать головой и почувствовал, как дурнота подкатила к самому горлу.

– Вы не шевелитесь, – сказал парень. – Сейчас Лена врача вызовет, и все будет хорошо.

Очевидно, благодаря этой парочке, которая случайно спугнула преступников, я и остался жив. Прошло еще немного времени, вернулась Лена и объявила, что сейчас приедет «Скорая».

Она действительно приехала, и, увидев бегущих по подворотне Фесякина и Колесняка с носилками, я понял, что сейчас могу позволить себе провалиться в бездну бессознательного состояния. Перед этим я еще раз поблагодарил моих спасителей и велел немедленно позвонить мне, когда они только смогут.

Последнее, что я услышал, было:

– О, так это же наш завтерапией! Мама дорогая! Вот это ему досталось!

* * *

Главный стоял посреди своего кабинета и просматривал факсы. Зам сидел в кресле, зажмурившись от непривычно яркого света неоновых ламп.

– Что пишут? – наконец спросил Зосимов, когда его глаза привыкли к свету.

– Разное, – уклончиво сказал Козлов, шурша бумагами. – Но все больше – вести добрые. Вот, например, Отто Ланберг нам посылает пламенный привет и уверяет, что валютный перевод поступит на наш расчетный счет в течение нескольких часов. Операция прошла успешно, и господин такой-то чувствует себя нормально. Обещает непременно навестить гостеприимную страну, как только сможет.

Зам криво усмехнулся. Ему приходилось работать с разными людьми, но он все равно никак не мог привыкнуть к грубому юмору своего начальника. Откуда в директоре бралось столько низкопробных шуточек, воспитанник МГИМО Леня Зосимов никак не мог взять в толк. Впрочем, все компенсировалось зарплатой...

Главный между тем продолжал:

– А господина Ланберга скоро можно ждать в гости. И не одного – понимаешь, о чем я?

Зосимов понимал.

– Что, Дмитрий Анатольевич, будем расширяться?

– Да, голуба, пора. Наше с вами предприятие набирает обороты. Сеть доставки отлажена, деньги из Осло текут на наш счет, оттуда – нужным людям, которые довольны и сыты... Что ж, пора выходить, так сказать, на мировую арену. А пока нужно позаботиться о том, чтобы нашим дорогим гостям понравилась наша скромная обитель. Я буду отзванивать в банк, а вы отдайте нужные распоряжения, готовьте там апартаменты, закупайте вина...

– Осмелюсь напомнить, Дмитрий Анатольевич, что у нас битком...

– Какого хрена вы мне голову забиваете такими пустяками? Битком – так всех на фиг!

– Ну, как же – клиенты, проплачено...

– Это вот эти гопники во главе с уголовниками – клиенты? Не смешите меня, Зосимов! Я ясно выразился – всем до свидания. А будут возражать – позовешь меня...

Зосимов молча поднялся и пошел исполнять повеления великого и ужасного.

* * *

Переодевшись в светлую униформу, стилизованную под русскую народную одежду, только более функциональную, Дима приступил к исполнению своих не шибко интересных обязанностей. Натереть паркетные полы в коридорах, убраться в туалетах, после обеда пройтись по гостиным и холлам, сменить цветы, вымыть пепельницы, расстелить новые салфетки и разложить в комнатах отдыха свежие журналы.

При этом от него требовалось быть тихим, незаметным, не попадаться жителям санатория на глаза, а потому действовать ему предстояло только ранним утром, после обеда, когда все отдыхали, или же глубокой ночью. Он мог уходить после смены домой или же ночевать в крошечной комнатенке для хранения инвентаря.

После первого дня работы, который прошел под пристальным наблюдением кастелянши, Дима был отмечен как работник исполнительный, а самыми ценными качествами, которые были у него выявлены, оказались молчаливость и безропотная покорность.

Поэтому он очень приглянулся его непосредственной начальнице, и с ее подачи управляющий дал Диме «добро» остаться здесь на какое-то время.

Вечером его отпустили домой, и он на попутке добрался до домика стрелочника, где свалился от усталости и уснул крепким сном.

Так продолжалось недели две. За это время Диме не удалось узнать ничего интересного. Он общался только с различными швабрами и тряпками и видел исключительно обслуживающий персонал, который с такими же озабоченными лицами носился по коридорам, с рвением выполняя свою работу. Поводов общаться с ними у Красникова так и не возникло.

Свою зарплату, которую здесь было принято выдавать каждую неделю, Дима целиком отдавал Матвеичу, от чего тот млел и таял. Две трети суммы, впрочем, уходили по общему согласию его сестре Антонине. Оставшиеся деньги дядя Митяй честно делил на две части – себе на хозяйство и харч, и Диме – на транспорт и, как он говорил, развлечения. Какие развлечения в этом глухом лесу, было совершенно не ясно.

Дима начинал уже отчаиваться в успехе своей затеи, но настал день, когда все изменилось.

ГЛАВА 15

Лежать в своей больнице, как оказалось, было очень приятно. Целыми днями вокруг меня водили хороводы симпатичные медсестры, которые вдруг вспомнили мои томные взгляды, брошенные когда-то в их сторону. Постоянно заходили коллеги и подчиненные, чтобы поделиться свежими новостями и рассказать по паре свежих анекдотов, которые, к сожалению, были одними и теми же – из общей курилки.

Один раз появился даже Штейнберг, грозно сверкая очами, и спросил:

– Ладыгин, вы что, от нас в каскадеры уходите?

Вот это юмор!

– Нет, Борис Иосифович. В очередной раз пострадал за правду, – ответил я.

– Ну-ну, – неопределенно откомментировал он и удалился.

Что приходил – может, хотел чего?

Лежать в хирургии, которая была ощутимо полна темных замыслов, было бы жутковато, если бы не мой веселый Воробьев, к которому под опеку я и напросился.

Он ежедневно радовал меня новыми рентгеновскими снимками многочисленных моих переломов, и в конце концов я смог составить свой собственный портрет-коллаж, который состоял из черепа, ребер и ноги. Очень симпатичный получился скелетик.

С Воробьевым мы, выставив всех посетителей, шептались о наших подозрениях и разрабатывали дальнейший план операции.

По словам Воробьева, в хирургии было тихо, как в погребе. Все с траурными лицами резали клиентов и ходили по палатам с обходами – никто больше не умирал и не обращался с жалобами. Только вот неизменные сходки, которые собирались в кабинете завхирургией, вызывали кое-какие подозрения.

Я поручил Воробьеву понаблюдать за этой компанией и постараться проникнуть в их стройные ряды. Естественно, ему это не удалось.

Зато я получил подтверждение тому, что некоторые работники хирургии кое-чем отличаются от остальных. У них была возможность запираться в каком-нибудь уютном кабинетике и немедленно разбегаться, как только поблизости появлялся кто-то посторонний. По рассказам Воробьева я составил представление о составе хирургической банды. В нее входили Лямзин, Головлев и Власов. Иногда, впрочем, довольно редко, к ним присоединялись анестезиолог и медсестра. Последние, как я понял, на сходках были на положении второстепенных фигур. Правда, Головлев часто общался с анестезиологом, забиваясь в какой-нибудь дальний угол. Часто заговорщики ссорились и громко орали друг на друга. Но из-за нашей импортной звукоизоляции было невозможно расслышать ни слова из того, о чем они говорили.

Я ждал, когда они снова проколются. Но чутье подсказывало, что, пока я здесь, этого не случится.

– Ты думаешь, это они? – с ужасом спрашивал Воробьев.

– Я в этом просто уверен, – шепотом заявлял ему я.

– А что же ты молчал все время? – возмущался Николай.

– А что и кому я должен был сказать?

– Ну, заявил бы в милицию или хотя бы Штейнбергу нажаловался, – продолжал негодовать мой друг.

– Шутишь? И что бы я им предъявил? Свои подозрения? Нет трупов – нет и улик. К тому же ты уверен, что все это происходит без ведома Штейнберга?

Воробьев смотрел на меня расширенными глазами.

– Знаешь, – сказал ему я. – Если бы не ты, то я бы ни за что не лег к нам в хирургию. Они бы меня просто зарезали.

– Не посмели бы!

– И кто бы им что сделал? Я – человек одинокий, никому не нужный. Разобрали бы мой труп на органы – и дело с концом. И только бы мой портрет на память тебе остался. – Я кивнул на изображение своего оскаленного черепа.

Воробьев поежился.

– Но речь не об этом. Речь о другом. Нужно: «а» – искать улики, «б» – разбираться с теми, кто организовал на меня покушение. Видимо, кому-то на хвост я уже наступил, и наступил крепко. Предположения у меня такие – это были люди, которые связаны с внешней стороной нашего дела, то есть те, кому поступают органы из нашей клиники. И «в» – найти моего друга.

– Ладыгин, тебе поправляться надо! – отчитал меня Воробьев, беря шприц и целясь в меня иглой.

Вежливо подождав, когда он закончит возню с моей многострадальной веной, я его успокоил:

– Знаешь, со мной за время работы в этой замечательной клинике чего только не происходило. Я уж и попривык. Мне уже давно пора на предмет возмещения физического ущерба что-нибудь приплачивать. Так что за меня не переживай. Скажи лучше: когда у тебя ночное дежурство?

* * *

Дмитрий Анатольевич не мог удержаться от самодовольного смешка, наблюдая за тем, как с крыльца «Шишки» потянулись бритые налысо парни – их клиенты во время межсезонья. Конечно, было немного невежливо выгонять их, но что поделаешь... Козлов вздохнул и стал просчитывать, во сколько ему обойдется, если открыть филиал специально для этой публики – с интерьером в стиле пошлой роскоши и шансоном по вечерам. Не успел он округлить сумму, как по селектору раздался томный голос секретарши:

– Дмитрий Анатольевич, к вам Зосимов с докладом.

– Зови, – нехотя отозвался он.

Зосимов, как всегда, вбежал в кабинет, изображая ненавистное Козлову рвение и расторопность.

– Дмитрий Анатольевич, хочу вас поздравить: иностранная делегация в составе одиннадцати человек во главе с мистером Ланбергом прибывает через три дня. Все необходимое для встречи дорогих гостей готово – я распорядился. Другая новость – получено подтверждение от Голюнова: в этом сезоне он снова будет нашим гостем.

Козлов повернулся всем корпусом к своему заму и расплылся в самодовольной улыбке:

– Вот это – действительно хорошо! А что, Леня, ты уже закинул удочки по поводу... А?

– Дмитрий Анатольевич, я решил, что нужно это сделать в непринужденной, дружественной обстановке прямо у нас в санатории – вы понимаете, о чем я говорю.

– Может, хватит уже осторожничать? – недовольно проворчал Козлов, понимая, что зам перестраховывается и все серьезные разговоры хочет свалить на него. – Я тебе деньги плачу не за то, чтобы ты мне по утрам факсы перечитывал. Не знаю, что ты там себе думаешь о моем образовании, но читать я и сам умею.

Зосимов удержался от тяжелого вздоха – с подобных выволочек начиналось каждое утро, пора бы и привыкнуть.

– Ладно, – так же внезапно, как и завелся, успокоился Козлов. – Готовьте к его визиту люкс. Я сам с ним обо всем договорюсь.

Когда Зосимов вышел, Дмитрий Анатольевич повалился в кресло и закрыл глаза. Он с наслаждением представлял себе все замечательные последствия этих новостей. С иностранцами было все более или менее ясно. Отто Ланберг был старым партнером Козлова – еще по «Медтехнике». По крайней мере, те небольшие аферы с просроченными медикаментами, которые они на пару провернули, принесли немалые деньги им обоим. После этой сделки два афериста поняли, что нашли друг друга. Все это произошло в те благодатные времена, когда Козлов еще не обзавелся своей фирмой, а Отто пребывал в счастливом и безответственном состоянии рядового сотрудника медуниверситета города Осло.

Теперь все изменилось – пожалуй, в лучшую сторону. Дмитрий Анатольевич уже пять лет благоденствовал в роли владельца престижного санатория, а Отто дослужился до ректората. Теперь дела их проходили на новом качественном уровне. В частности, медуниверситет города Осло был постоянным заказчиком и клиентом «Сосновой шишки», причем сотрудничество было к обоюдной пользе для этих заведений. Все складывалось так удачно, что Ланберг достаточно легко воспринял идею необходимости расширять рынок лиц, заинтересованных в столь редком и дорогом товаре, как тот, что «Шишка» могла в достаточных количествах предоставлять заинтересованным лицам.

Генерал Голюнов был фигурой еще новой и немного загадочной – по крайней мере, его будущая роль в предприятии Козлову представлялась достаточно туманно.

С Сергеем Сергеевичем он имел счастье познакомиться на одном из тех приемов «на высшем уровне», на которые Дмитрий Анатольевич пробирался, как говорится, не через дверь, а через окно. Этот метод Козловым был освоен еще во времена его авантюрной молодости: именно так он пробивал себе дорогу в люди.

Надо сказать, что этот раут был одной из последних ступенек лестницы, по которой Козлов и поднялся до его нынешнего положения.

На таких приемах достаточно сделать вид, что ты лично знаком с двумя-тремя присутствующими, – это было не трудно, их фотографии и биографии украшали каждый выпуск светской хроники любой газеты. После этого благодаря своему умению быть галантным, полезным и, что в таких местах особенно ценно, остроумным Дмитрию Анатольевичу было легко добиться того, чтобы его представили нескольким интересным и полезным для него людям. Среди них был и Голюнов – бывший заместитель министра обороны и до сей поры фигура достаточно влиятельная. Козлов быстро поймал нужную ноту и несколько раз при Сергее Сергеевиче пожурил, не выходя, впрочем, за рамки, правящую верхушку, называя ее политику ребяческой и недальновидной, а также понастальгировал вслух о навсегда ушедших прекрасных днях и «сильной руке».

Генерал, не привыкший к тонкому анализированию окружающих его людей и не бывший ни психологом, ни дипломатом, весьма был рад встретить «среди этого сброда» такого «толкового молодого человека» и очень быстро попался в расставленные для него сети. Наживка, кстати, была очень недурна. Козлов, быстренько собравший сведения, узнал, куда метит наш герой, и тотчас же явился к генералу с предложением о материальной помощи партии, которую генерал на старости лет решил возглавить. Игры в политику для Голюнова к закату его жизни стали главным и единственным делом, а потому любой, кто потакал ему в этом, становился для генерала роднее двух его сыновей, которые благодаря своему здравому уму увлечения папочки не одобряли.

Итак, Голюнов с охотой принимал валютные подарки от Дмитрия Анатольевича, посещал его санаторий, иногда – с друзьями. Козлов до сей поры рассматривал Голюнова как крупную фигуру, которой при случае можно заслониться от неприятностей. Во всяком случае, на период благосклонности Сергея Сергеевича все проблемы с налоговой полицией и стражами порядка были забыты совершенно.

Теперь же Козлов посмотрел на Голюнова несколько с другой точки зрения. Если быть справедливыми, то нужно заметить, что идея использовать генерала для выхода на новые рынки сбыта впервые родилась в светлой голове Зосимова. Впрочем, Козлов об этом уже совершенно забыл. Ему казалось, что именно он подумал о том, что незачем огород городить и впутывать в это сомнительное дело новых, непроверенных людей, когда под боком есть такой человек.

Действительно, Голюнов ведь сохранил все прежние связи в военной промышленности – как нашей, так и зарубежной. А значит – в науке.

В оборону всегда вкладывались большие деньги, и именно здесь всегда делалось наибольшее количество открытий, которые для всего мира становились революционными. Кроме того, для исследований под прикрытием оборонных проектов всегда была характерна некая черта вседозволенности. Законы и моратории отступали перед военизированной наукой.

Не секрет, что самым большим тормозом на пути к революционным изменениям в медицине, генетике, евгенике и прочих новомодных веяний в науках о трансформации человеческого тела был запрет на опыты над человеком. Только протест общества связывал руки как безумным гениям, так и шарлатанам. Совершенно очевидно, что подобное препятствие военные могли обойти легко: все опыты на людях отнюдь не отменялись, а просто нелегально засекречивались – вот и вся проблема.

Козлов, чтобы подтвердить догадки, подсказанные ему умными людьми, побывал на нескольких международных конференциях по проблемам генофонда планеты, где в кулуарах велись подобные крамольные беседы и некоторые чересчур болтливые ученые, перехлебав русской водочки, рассказывали, что они чуть ли не участвовали в подобных проектах и уж, по крайней мере, знают о них наверняка.

Воодушевленный поездкой, Козлов вернулся в свой санаторий и долгими вечерами просиживал, запершись в своем кабинете, и только по приходящим счетам от Интернет-провайдера можно было догадаться, чем директор там занимается. Козлов выбрался из кабинета с кругами под глазами, но воодушевленный и позвал к себе зама; было что-то около трех часов утра. Теперь они заперлись вдвоем, и результатом явился дерзкий план, за осуществление которого они немедленно и принялись.

* * *

В этот прекрасный день Антонина, сестра дяди Митяя, поправилась. После смены мужчины сидели за игрой в домино, то и дело косясь в маленький телевизионный экран, где сквозь шипящие полосы старался докричаться до них моложавый диктор. Вдруг дверь открылась, впустив в комнату густые облака пара, и из них, как луна из-за облака, выплыла дородная баба. Дима почему-то так и подумал: «дородная баба».

– Здрасте, мужички, – радостно сказала она.

– О, Тонька! – обрадовался в свою очередь Матвеич. – Что ли, оклемалась?

– Оклемалась, оклемалась. А вы-то тут как? – огляделась она, отряхивая снег с искусственной шубы.

– Ой, Дима! – Красников невольно повернулся, но понял, что обращаются не к нему. – Ну, что ты опять за хавоз тут без меня развел? А тараканов-то, матушки-светы! А помыться-постираться что, руки отвалятся?

Так, ругаясь на брата, она стала метаться из угла в угол, и в комнате скоро стало более или менее опрятно. Антонина собрала гору грязного белья, вытащила из углов кастрюли и ложки с засохшей едой. Матвеич бубнил и упирался, но было видно, что рад женской заботе.

После того как они вернулись из деревенской бани, Дима чуть не расплакался, видя, что сегодня впервые за много дней он будет спать на чистой простыне.

– Ну, садитесь, ешьте, – обернула к ним Антонина круглое лицо.

Дима хлебал жирные щи и понимал, что с этой вот домовитой тетушкой пришел конец всем его планам.

Оказалось, что все не так уж и печально. На следующий день, придя с Антониной Матвеевной в санаторий, Дима имел разговор с кастеляншей, которая давно уже питала тайную слабость к молодому красавчику. Естественно, она не могла уволить Антонину. Но и отпускать Диму не хотела. Она долго вздыхала, а потом пошла к управляющему. Там она долго мялась, но в конце концов попросила за юношу: работник толковый и человек неплохой – нельзя ли его куда-нибудь устроить? Управляющий объявил, что может его взять только санитаром в медблок. Кастелянша горько вздохнула, но рассудила, что лучше уж пару раз на дню навещать соседний корпус, чем потерять из виду Димочку навсегда.

О решении управляющего было сказано Диме, и он, стараясь ничем не выдать свою радость, послушно пошел за провожатой на свое новое рабочее место.

В первый же день Красникову пришлось бегать, как скаковой лошади, таская груды постельного белья и полные ведра горячей воды, мыть, чистить, полировать. Вместе с ним сновали переполошенные горничные, ловко орудуя пылесосами и щетками для чистки мебели.

Дима молча смотрел на эту суету, но в конце концов не выдержал. Поднимаясь из оранжереи с ведром живых цветов, он тихо спросил у провожающей его хмурой кастелянши:

– А что носимся-то?

– Ты что, не знаешь? У нас скоро гости, – с упреком сказала она, причем эти «гости» в ее устах прозвучали с таким нажимом, что слово получилось тяжеленным и значительным, как груда золота.

Сердце Димы неизвестно почему сильно забилось.

* * *

В ночь дежурства Воробьева мы вдвоем крались по коридору, причем он причитал, глядя на мою пошатывающуюся походку, а я постоянно шикал на него, боясь, как бы откуда-нибудь не вывернула медсестра.

Но время было позднее – вернее, раннее, три утра, и все, утомленные ночным дежурством, спали. Дежурная по этажу дремала, уронив голову на раскрытый регистрационный журнал.

Мы прокрались по мягкому ковру мимо нее, прячась за каждой встречной пальмой.

– Доставай, – прошептал я Воробьеву, когда достигли цели.

Воробьев достал из кармана накрахмаленного халата связку ключей и сказал:

– Я не знаю, какой подойдет.

– Не боись, – ответил я, заглядывая в скважину и перебирая ключи.

Повозившись пятнадцать минут и вспотев от напряжения, я наконец справился с замком.

– Стой здесь, – велел я разволновавшемуся Воробьеву и прокрался в кабинет, на котором было написано: «Завхирургией Лямзин С. А.».

Первым делом полез в стол. На мое счастье, стол не был заперт. Я долго копался в бумагах, не находя ничего интересного. Наконец додумался осмотреть полки, на которых стояли ящики с картотекой. В темноте было очень трудно разобрать надписи на карточках. Наконец я нащупал в одной из коробок журнальчик, бумага которого на ощупь была гораздо более ветхой, чем гладкие листы остальных. Ни включать свет, ни дальше рыться в бумагах я не мог.

Я понадеялся на свою удачу и вышел из кабинета.

– Закрывай, – прошептал я Воробьеву и пустился в обратный путь.

Дойдя до палаты, я с бьющимся сердцем полез за пазуху, где была спрятана моя добыча. Вытащил ее на свет белый и чуть не заорал от восторга – это была карточка Сергеенко.

* * *

Генерал грузно вылез из машины и медленно пошел по крыльцу, на котором, сладко улыбаясь, выстроились руководящие местные люди.

– Сергей Сергеевич! Дорогой вы наш! Наконец-то! – спускаясь с крыльца, радостно вопил высокий человек в однобортном модном костюме.

Он помог генералу преодолеть три ступеньки крыльца и под общий благоговейный гул повел его по мягкой дорожке в приготовленную ему комнату. Свита из управляющих, менеджеров и ведущих врачей почтительно следовала чуть поодаль.

– Вам здесь обязательно понравится, – не унимался гостеприимный малый, обводя комнату приглашающим жестом.

Гостиная и вправду была хороша. Отделанная дорогими породами дерева, она была стилизована под охотничий домик, но домик поистине царский. Стены украшали традиционные головы животных: кабанов, медведей, косуль. Олень с раскидистыми рогами смотрел на людей трагически блестящими глазами, в которых читался укор за отнятую у него жизнь. Возле уютно потрескивающего настоящими дровами камина стояло кресло, в котором легко могла уместиться добрая половина присутствующих здесь господ.

Генерал, обведя комнату глазами, удовлетворенно кивнул.

– Сергей Сергеевич, все, что необходимо, мы доставили. Прислуга вызывается вот этим звонком. В комнате есть телефон, встроенная видеосистема, холодильник, – не умолкая ни на минуту, человек в костюме обходил комнату, нажимая на скрытые пружины, открывая потайные дверцы и неизменно улыбаясь.

Генерал махнул рукой, словно отгонял надоедливую муху. Человек в костюме немедленно поспешил к двери, на ходу извиняющимся тоном бормоча:

– А теперь я вас оставлю, отдыхайте! После обеда вам предстоит встретиться с вашим врачом, который посмотрит вас и расскажет вам обо всех тех процедурах, которые мы рекомендуем вам пройти. Всего доброго!

Генерал вздохнул, расстегнул китель и грузно уселся в кресло.

– Что это за суета у нас сегодня? – поинтересовался Красников, стоя с охапкой простыней и поглядывая в заиндевевшее окно. – Вон и главный выбежал встречать.

– Ты не знаешь? Генерал же приехал, – ответила ему сестра-хозяйка, продолжая грузить его чистым постельным бельем.

– А что за генерал? – спросил Дима, поправляя сползающую наволочку.

– А, не знаю. Какой-то министр обороны в отставке, что ли. Он у нас каждый год лечится. Самый доходный клиент. Хватит болтать, иди уже, – скомандовала она и открыла перед Димой дверь.

– Это для него мы так напрягались?

– И для него – тоже, – загадочно улыбаясь, отозвалась женщина.

* * *

Я забился со своей добычей в самый дальний угол кровати и с трепетом душевным раскрыл карточку, которая одновременно подтверждала виновность Лямзина и давала мне в руки первую вещественную улику.

Полистав нетолстую на вид брошюрку, я быстро создал себе представление о Сергеенко как о пациенте, но это было немного не то, что мне нужно.

Наконец нашел запись, которая давала информацию об интересующей меня операции. Не стал читать все показания, лихорадочно выискивая запись о ведущем хирурге. Прочитав ее, на минуту опешил. В карточке значилась фамилия Карташова, хирурга, который был уволен еще в прошлом году. Я был разочарован, моя уверенность в причастности к делу Лямзина не подтвердилась.

Тогда зачем ему была нужна карточка Сергеенко? Чтобы узнать, какие операции и когда ему проводились, чтобы не поставить повторно один и тот же диагноз? Тогда получается, что диагноз, который был ему поставлен перед операцией, – вымышленный? Не может этого быть: оперировал не Лямзин и не Головлев, а Жуков, который работает в клинике недавно и к этой хирургической компании никакого отношения, судя по наблюдениям, не имеет.

Значит, диагноз был правильный. Что же тогда здесь на самом деле скрывается? В моей голове это все никак не укладывалось – я снова запутался, будучи уже так близко к разгадке.

В этот момент в палату вошел запыхавшийся от волнения Воробьев.

– Ну, как? – спросил он, с трудом переводя дух.

– Да никак, – зло сказал я, отшвырнув карточку.

Воробьев поднял ее и внимательно просмотрел.

– Разве ты не ее искал?

– Ее, – равнодушно протянул я. – Только там совсем не то, что мне нужно.

– Ладно, давай спать – утро вечера мудренее, – примиряющим тоном произнес Николай, выключая торшер.

В этом я убедился, когда проснулся утром. Нет, я не проснулся с готовым решением всех проблем. Но то, что я увидел, когда открыл глаза, заставило мой дух воспрянуть, а меня самого поверить, что все еще сложится.

* * *

То, что я увидел первым делом, было расплывающееся лицо Юрия Николаевича Чехова, полковника МВД, с недавних пор находящегося в отставке по причине непримиримых противоречий с высоким начальством. Юрий Николаевич намекал на расхищение этим самым начальством бюджетных средств, незаконное распределение квартир, контрабанду оружия и выколачивание денег из коммерческих структур. Полковник выкладывал все тайны открытым текстом, упоминая при этом такие известные фамилии и в таком нелицеприятном контексте, что усидеть на своей должности в московском РУОПе не мог никак.

Это был человек коренастый, плотный, несколько раздавшийся в талии, с мясистым широким лицом, на котором настороженно сверкали прищуренные бесцветные глаза. Страдал он хроническими заболеваниями желудочно-кишечного тракта, не в порядке у него было все – печень, желудок, кишечник и поджелудочная железа, почему мы с ним, собственно, и познакомились. Для полноты характеристики надо обязательно заметить, что язвенник Чехов к трезвенникам никоим образом не принадлежал.

Сейчас хитрые глаза отставного стража порядка были еще более бесцветными, чем обычно, а лицо одутловатым. Хоть и выглядел он жизнерадостно, но немного нездорово.

– Что, Хаммер, – смеясь, сказал он. – Опять тебе досталось по первое, второе и все остальные числа? Красавец!

– Юрий Николаевич! Вас ли я вижу! И что это – на вас больничный халатик? Неужели...

Чехов крякнул и присел на краешек моей постели:

– Видишь ли, доктор, жизнь такая штука... Без грибков и водки жить не всегда получается, понимаешь?

– Опять желудок? – неприлично улыбаясь от удовольствия видеть его здесь, поинтересовался я.

Он в ответ развел руками.

– Говорил я вам, Юрий Николаевич, не доведет вас до добра такой образ жизни!

– Ну, ты полегче! На себя посмотри! – заржал Чехов.

Я оглядел свое сплошь покрытое бинтами тело и тоже весело засмеялся.

– Ты теперь, доктор, – продолжал он, – персонаж для меня совершенно безобидный. Лежишь себе, отдыхаешь. А мучиться со мной теперь другой специалист будет.

Чехов сладко потянулся, зажмурив свои веселые глазки.

– Ты сам-то как в такое положение попал? Ключи от квартиры забыл и на девятый этаж по трубе лез? – поинтересовался он, похлопывая меня по коленке.

– Да нет. Кому-то на хвост наступил – вот и покусали.

В глазах Чехова засветился азартный огонек:

– Что, Ладыгин, неужели не настал конец приключениям?

Я развел руками – куда уж там.

– Ну-ну, не томи, выкладывай: что у нас на этот раз? – теребил меня Чехов. Было видно, что жизнь его, хоть и с солеными огурцами и водкой, проходила не так весело, как ему бы того хотелось.

– Много чего. Вот это, например. – Я обвел широким жестом самого себя. – Покушение на персону, которая невероятно много знает.

– Ну, я бы на их месте эту персону просто бы убил – так было бы спокойнее.

– Так и убили бы, Юрий Николаевич, только их спугнули не вовремя, – уверил его я.

– Все это уже где-то было, – со скучающим видом сказал Чехов, хитро покосившись на меня.

Я решил испытать его терпение и молчал.

– Да расскажешь ты мне, в конце концов, что происходит – мне же жутко интересно! – наконец не выдержал Чехов.

– Ладно, – смилостивился я. – Рассказываю.

Я поведал Чехову обо всех приключениях, которые произошли со мной за последние несколько месяцев, включая случай с видеокассетой и двумя типами в переулке.

– Все ясно, – объявил Чехов по окончании моего рассказа. – Ты засунул свой нос достаточно далеко, чтобы это их волновало. Какие-нибудь предположения есть? Кто из всех перечисленных тобой людей захотел увидеть тебя в холодильнике морга?

– Я думаю, это заветная мечта многих знакомых и малознакомых мне людей. Вину же за данный случай мне очень хочется возложить конкретно на людей, которые занимаются покупкой или же перевозкой органов. Я, правда, еще не выяснил, насколько инкассаторская фирма «Эдельвейс» причастна к этим преступлениям. Во всяком случае, кто-то из их руководства обязательно должен быть в курсе дела. Ясно одно – те, кто пытался убрать меня, были именно те люди, которых так боялся Ураев. Значит, это действительно – сила.

– Сила! Была бы сила, мы бы с тобой тут сейчас не болтали, – проворчал Чехов.

– Я думаю, то, что я жив, объясняется одним – они немного недооценили меня. Просто какой-то наивный идиот приходит в фирму, где работал его товарищ, чтобы найти его, естественно, этот идиот опасен в той мере, что он может, не найдя своего друга, поднять шухер. Шум в любом случае не пойдет фирме на пользу – придется затаиться и не привлекать внимания, а как же они будут осуществлять свою деятельность в таком случае?

– Здраво рассуждаешь, молодец. Видна моя школа! – сказал Чехов. – И что ты собираешься делать дальше? Раз ты такой умный, – язвительно добавил он.

– Еще не знаю. Меня беспокоит местонахождение Ураева. Я как раз в тот вечер шел на встречу с его братом. Думаю, он что-нибудь знает. А теперь... Теперь не знаю, удастся ли мне с ним снова связаться. Это что касается внешнего расследования. Если я найду Романа, то я от него и информацию получу полную, куда уходили вырезанные в нашей клинике органы.

– Так, с этим все ясно. А что у нас с неправдоподобно везучими хирургами, которые скоро себе по клинике купят, если так дела дальше пойдут?

– Я не знаю. Запутался окончательно. Сперва у меня на подозрении был Лямзин, а все остальные, по моему мнению, были только рядовыми исполнителями. Но, если рассуждать здраво – с чего я это взял? Просто предположил. Предположения мои не оправдались, логическая цепочка оказалась неверной – в ее основании лежал недоказанный факт. Единственным аргументом в пользу моей теории был последний смертный случай, в результате которого, как я понял, умер неугодный свидетель. У него даже органы никто не отрезал – просто убили, и все. Если бы Лямзин был тем человеком, который похитил у Сергеенко почку, все встало бы на свои места. Но почку Сергеенко отрезал, судя по всему, другой человек.

– Ну и ляд бы с ним, с этим вашим Сергеенко, – что, других фактов мало? – прервал меня Чехов. – Начни копать с другой стороны – может, что и нароешь.

– А чем, с другой стороны, объясняется тот факт, что Лямзин выкрал карточку Сергеенко и держал ее в своем кабинете?

– Значит, она ему позарез нужна, – задумчиво ответил Чехов. – Знаешь, я бы на твоем месте эту карточку обратно положил – все равно рано или поздно хватятся.

– Ни за что! Это – первое вещественное доказательство, и я слишком долго за ним охотился, чтобы так легко его снова лишиться, – запальчиво возразил ему я.

– Тогда хотя бы спрячь подальше, а то и спрашивать тебя никто не будет, сопрут из тумбочки, и все.

– Да, с этим нельзя не согласиться. Нужно ее в своем кабинете запереть – никто туда соваться не будет, пока я здесь.

– Запри, запри, – кивнул Чехов.

Потом, свесив голову на грудь, стал о чем-то напряженно думать.

– Темноватое это дело и запутанное. Что со своей стороны хочу тебе предложить. Бить всем подозреваемым морды, пока не сознаются, – слишком много невинных людей изуродуем. Сидеть и ждать, пока твои черти кого-то еще зарежут, – нельзя. Открытыми темами на данный момент для меня представляются этот твой «Эдельвейс» и твой пропавший друг. Пожалуй, этим я могу заняться, пока твои болячки не заживут.

– И кто это вас отсюда раньше срока выпишет? – скептически спросил я.

– Выпишут, как миленькие выпишут. Таких крепких орешков и непреклонных врачей, как ты, у вас в терапии больше не осталось. – Он снова засмеялся. – Только тебе самому, пожалуй, нужно с его братом встретиться – мне он не доверится.

– Ладно, попробую как-нибудь, – пообещал я.

Тут в палату вошла Инночка, гневно сверкая своими ореховыми глазами. Она уставилась исподлобья на Чехова и строго произнесла:

– Юрий Николаевич, ну что же вы меня подводите? Почему вы опять не пошли на процедуры?

Чехов мученически вздохнул и закатил глаза:

– Иду, иду, душа моя! Только не плачь!

Инночка распахнула перед ним дверь и выжидающе замерла на пороге.

Чехов не торопясь поднялся и пошел за ней. На пороге он обернулся, подмигнул мне и прошептал:

– А книжечку-то, Владимир Сергеевич, припрячьте! – и вышел.

ГЛАВА 16

Начинало светать. Кирилл сидел на краю кровати и задумчиво курил. Он с ненавистью смотрел на бледнеющее небо и чувствовал себя как человек, который объелся до тошноты. Его мышцы под гладкой кожей судорожно сжимались от каждого ее прикосновения.

Людмила гладила его горячей ладонью по спине и ничего не замечала. Она любовалась его телом, синим дымом, поднимавшимся над его головой, и ощущала наступление сонного оцепенения, которое она так любила.

– Кир, – позвала она.

– Что? – холодно отозвался он.

– Кир, а давай опять помечтаем, давай?

«Мечты» – это было любимое развлечение Людмилы, без которого она не мыслила себе ни одного вечера. Каждый мужчина, которого угораздило попасть в постель Людмилы, был просто обязан на сон грядущий развлекать ее рассказами о том, как он на ней женится, какая красивая будет свадьба, как они потом заживут долго и счастливо, какой у них будет дом, куда они отдадут учиться детей... Все эти утопии так нравились Людмиле, что в конце концов она начинала верить, что перед ней – реальная картина ее будущей жизни, и страстно желала приблизить наступление того счастливого момента, когда все это станет настоящим. Она начинала требовать от своих партнеров, чтобы они приложили все возможные усилия, чтобы помочь будущему осуществиться. Все это приводило в конце концов к тому, что мужчины сбегали от нее, как от чумы. Ведь некоторым из них достаточно лишь слова «женитьба», чтобы потерять к мечтательной особе всяческий интерес.

Ее новый любовник по сравнению с другими совсем другой. Кирилл всегда был честолюбив и пылок. Каждая бредовая идея, которая рождалась в голове у него или у его друзей, становилась новым проектом, требующим немедленного воплощения. К счастью, вся авантюристская компания имела четкие представления о рамках законности и вовремя останавливалась в своих многочисленных затеях, чтобы не поплатиться за свои шалости.

С той поры как Кирилл с друзьями убегали из дома в поисках каких-то несуществующих кладов, строили свой самолет для перелета через страну и скупали цветные металлы у населения с целью извлечения весьма сомнительных прибылей, прошло достаточно много времени. Кирилл вырос, остепенился, закончил медицинский, устроился работать в престижную клинику.

И здесь он встретил ее – женщину, чей пунцовый рот часто снился ему по ночам, вызывая мучительные боли в паху. Он смотрел на Людмилу и не верил, что такие женщины могут существовать. Ему казалось, что каждое ее движение порождает волнение магнитных полей, и от этого у него едва не останавливается сердце. Кирилл был еще молод, чтобы верно поставить себе диагноз. Только спустя много времени он понял, что это была не любовь, а сильная похоть.

Но первые ночи обладания этим телом были полны таких чувств, что, пожалуй, не забудутся ему уже никогда. Воспоминание о том, как он лежал рядом с ней, мокрый и задыхающийся, и чувствовал, что только что умер и снова родился, до сей поры вызывает у него спазм где-то в животе.

Именно в те безумные и светлые ночи он услышал ее обычный бред о собственном доме, о респектабельной жизни с ним в качестве мужа и с их общими детьми.

Кирилл не верил своим ушам – так он был счастлив. Он покрывал ее тело поцелуями и бормотал: «Милая, милая, все так и будет, слышишь?»

Последующие дни были полны долгих и мучительных раздумий о том, каким образом осуществить эти планы, как стать вдруг достаточно богатым, чтобы купить трехэтажный дом где-нибудь на побережье.

Именно в один из таких дней к нему подошел один из коллег и, пристально глядя ему в глаза, спросил:

– Кирилл, а не хочешь ли ты немного подкалымить?

И вот теперь...

Теперь она теребила его волосы, а он содрогался от отвращения. Он смотрел в светлеющее небо и думал, что теперь ему не выбраться из этой пропасти.

* * *

Я узнал его сразу – в нем было что-то общее с Романом. Что-то в походке, в манере держать голову чуть-чуть набок. Я немедленно воспылал к нему искренней симпатией, совершенно не рассчитывая на взаимность.

О настороженной враждебности по отношению ко мне говорил весь его вид – насупленный, подозрительный и угрюмый.

– Здравствуйте, Алексей! – поприветствовал его я, протягивая руку.

Он руки не подал, а мне ответил злобным взглядом. Я мог его понять – все, что сейчас касалось его брата, было для него наверняка источником жесточайших душевных мук.

Мне удалось все-таки организовать с Алексеем встречу. Только обретя способность более или менее держаться на своих ногах, я сбежал из-под надзора медсестер (спасибо Воробьеву!) и настоял на встрече, с трудом дозвонившись к нему на работу.

Разглядев мою забинтованную голову, он спросил:

– Вот из-за этого вы не пришли в прошлый раз?

– Именно. Только это – следствие. Причиной были два резвых молодчика, которые перехватили меня на пути к вам и за что-то поломали мне ребро и пробили голову. Думается, эти юноши были каким-то образом знакомы с вашим братом.

Его лицо стало еще более пасмурным.

– Что вам известно о моем брате? – наконец спросил он.

– У меня к вам тот же вопрос. Скажите, вы знаете, где сейчас находится ваш брат?

Он зло засмеялся.

– Не знаю. А знал бы, вам все равно бы не сказал. Зачем он вам?

– Понимаете, Алексей, мне понятно ваше недоверие – так и нужно, согласен. Но дело в том, что я совсем не тот, кого бы вам следовало опасаться – вас и вашему брату. Я был его товарищем, и, видимо, кроме меня и вас, у него здесь никого нет. Я сужу об этом так уверенно только потому, что именно ко мне он обратился за помощью в трудную минуту.

Услышав мои последние слова, Алексей недоверчиво покосился на меня и криво ухмыльнулся.

– Мое заявление не голословно. Незадолго до того как я позвонил вам, мною была получена видеокассета. На ней запись, проливающая свет на некоторые события в жизни Романа, которые определенным образом касаются и меня.

– А, – протянул Алексей. – Кассета? Знаю.

– Что вы знаете об этой видеозаписи?

– Она была сделана у меня дома, – лаконично ответил он. – Только я не знаю ее содержания.

– Понятно. А после того, как ваш брат заходил к вам для записи этой кассеты, вы его видели?

– Нет.

– А вы не могли бы рассказать об этой встрече с ним, и вообще, о его поведении, его делах, мыслях, планах в последний период вашего общения?

Он поежился.

– Мы здесь будем стоять? – спросил он.

– Как пожелаете, – пожал плечами я.

– Пойдемте.

Я послушно пошел за ним к маленькой пивной, обшарпанный бок которой торчал из-за угла.

Внутри оказалось более уютно, чем при взгляде со стороны. Мы устроились в темном уголке, и перед нами немедленно возникла официантка:

– Что будете заказывать?

– Кофе, – сказали мы в один голос.

Официантка тяжело вздохнула и ушла.

– В последние две встречи Роман вел себя довольно странно. В первый раз он пришел ко мне бледный, трясущийся. На вопросы не отвечал, только говорил: «Не дрейфь, Лешка, мы прорвемся!» Он надолго у меня не задержался – попросил ключи от второй квартиры и ушел. Еще просил никому не говорить, где он и когда вернется, – ни под каким предлогом. Потом он пропал, и его не было где-то с неделю. А потом он снова пришел ко мне, снова какой-то взволнованный. Попросил видеокамеру, а меня в ларек отослал. Когда я вернулся, он уже из квартиры выходил. Попросил меня в случае чего продать его квартиру, а деньги маме в Красноярск отослать. Какой должен быть случай, он не сказал. И больше я его с той поры не видел.

– Что за вторая квартира?

– Моя старая, холостяцкая, что в Теплом Стане. Нежилая практически. Для дочки оставил. Я, после того как Ромка пропал, туда не раз наведывался. Только не собирался он туда возвращаться – ключи на столе оставил, а дверь захлопнул.

– У кого еще мог спрятаться ваш брат?

Алексей покачал головой:

– Ни у кого больше. Здесь у него никого больше не было. Вы и сами говорите...

Девушка принесла нам душистый кофе, и мы стали греть о чашки руки. Настал тот тягостный момент, когда ходить вокруг да около уже невозможно, а говорить в лоб еще нет смелости. Мы молчали. Он не выдержал первым:

– Скажите, что с моим братом случилось?

– Да я и сам точно не знаю. Но, видимо, что-то очень серьезное.

Я еще минуту подумал, стоит ли посвящать в эти темные дела достаточно постороннего человека. В конце концов я решил, что он имеет право знать правду о своем собственном брате.

Поэтому я придвинулся поближе к нему и вполголоса произнес:

– Вы видите эти бинты на голове? Они на ней по той же причине, по которой пропал Роман.

* * *

– Что я могу сказать, коллеги? Ситуация наша не очень благоприятна. Мало того что все выполненные нами заказы не прошли незамеченными из-за сбоев в организации, ко всему прочему от наших услуг хотят отказаться вовсе.

Лямзин постукивал карандашом по столу и осматривал присутствующих достаточно вызывающе.

Он принадлежал к разряду тех людей, которые, испытав неудачи, отыгрываются на своих ближних. Если этим людям случается занять хотя бы небольшую должность, их характер портится очень быстро. Попадая под давление вышестоящих, перед которыми они трепещут, как осиновые листы, они отыгрываются после на подчиненных.

Лямзин, переживший в последнее время ряд унижений от различных сильных мира сего и параллельно – несколько скандалов со своей склочной женой, теперь был желчен и вреден до невыносимости. Однако все свои эмоции ему удавалось излить только на медсестер и молодых специалистов.

Те двое, что сидели перед ним в кабинете, смотрели на его красную от злости лысину слегка насмешливо.

– Это чьи вообще проблемы? – сощурив серые глаза, спросил Головлев, развалившийся на диване и нервно ощипывающий стоящую в вазе гвоздику. – Кто у нас организатор и великий комбинатор? Уж не ты ли, Степан Алексеевич? Вот с тебя и надо спросить – какого ляда у нас все так плохо? Мы-то люди маленькие – нам прикажут, мы сделаем...

Власов поддержал Головлева мрачным взглядом и еще глубже вдавился в кресло, которое под его весом жалобно скрипнуло.

Лямзин с ненавистью посмотрел на полосатые носки Головлева, которые выглядывали из-под задравшихся щеголеватых брюк. Он уже и сам был не рад, что позволил себе взять командный тон с этой опасной компанией.

– И все-таки удовлетворить все ваши финансовые претензии я не в силах. Я уже неоднократно обращался к нашим партнерам с просьбами и протестами. Они считают, что мы получили все, что заслужили, – примирительно сказал завхирургией.

– Да-а? Может, мы им еще за бесплатно должны товар поставлять? Мол, возьмите, господа, от нас подарочек, а со своими проблемами мы как-нибудь сами справимся? – язвительно кинул Власов и угрожающе сжал кулаки.

– И что вы предлагаете? – совсем уже сник Степан Алексеевич.

Головлев покрутил головой, пытаясь ослабить галстук, который ему за день порядком поднадоел. Так же ему поднадоел этот нудный и трусливый горе-начальник, который облажал их всех и не смог отстоять их интересы перед заказчиками. Те, конечно, думают теперь, что нарвались на лохов и будут из них веревки вить, как им угодно. Он тяжело вздохнул и в который раз обвинил жизнь в несправедливом распределении власти. Почему этот чепушила занимает должность и потому напрямую может работать с заказчиком, а он, такой замечательный, талантливый и умный, должен попадать на деньги из-за промахов этого идиота?

Вслух же он заявил:

– Я своих требований снижать не собираюсь. Если понадобится, могу сам поговорить с нашими строптивыми партнерами. Они что, не понимают, что нам достаточно просто сходить до ближайшего отделения РУОПа – и вся их лавочка закроется к чертовой матери?

Лямзин закатил глаза. Этого ему только не хватало! С зарвавшимся хирургом можно было справиться административными мерами, а как справляться со строптивым подельником?

– Семен, – ласково сказал он. – Давай рассуждать здраво. Те, по чьему заказу мы работаем, не такие идиоты, как тебе кажется. Если бы они боялись ментов, мы бы об этом узнали первыми. Если же они не боятся вызывать наше недовольство, значит, у них все давно уже схвачено – неужели не ясно?

– Ничего это не значит! – горячился Головлев. – То, что им попросту плевать на наше мнение, значит, что они попросту за лохов нас держат, за безобидных и покорных лохов!

Видимо, «лох» было самым оскорбительным выражением для Головлева. Лямзин отметил про себя, что у этого человека слишком много слабых мест, чтобы его по-настоящему опасаться.

– Я так понимаю, наш разговор пошел по проторенной дорожке. Давайте не будем переливать из пустого в порожнее. Все-таки мы взрослые люди и коллеги, – тоном архиепископа на проповеди вещал Лямзин, стараясь прекратить эти прения, которые с каждым разом становились для него все более неприятными.

– Давайте без «давайте», – пробасил вдруг молчавший в основном Власов. Его багровый затылок от напряжения приобрел вообще непонятный цвет. – Я хочу только одного – получить положенную мне сумму, которая должна быть в полтора раза выше обычной, а не наоборот.

– Батенька мой, а с какого перепуга? Вы-то в последней операции вообще никакого участия не принимали! – возмутился на этот раз уже Головлев.

Власов замолчал и недовольно покосился на него своими свиными глазами, однако возразить не посмел.

– Давайте так. – Головлев понял, что нужно идти на компромисс – иначе ничего не выйдет вообще. – Разработаем совместный план, как выбить необходимые нам деньги из заказчиков. Тогда не нужно будет делить шкуру неубитого медведя, а останется только разделить деньги. Вы, Степан Алексеевич, сделали, что я вас просил?

– Вы о карточке? – понизив голос, переспросил Лямзин.

Головлев важно кивнул.

– Да, она у меня. – Лямзин поднялся и полез на полку с картотекой.

Пока он рылся там, Власов с Головлевым за его спиной переглядывались и обменивались знаками. Поиски Лямзина затягивались.

– Ну, что вы там, Степан Алексеевич? – утомленно и презрительно поинтересовался Головлев.

– Черт, куда я ее засунул? – чертыхался вспотевший уже Лямзин. – Насколько я помню, она у меня была в ящике на букву Л. А теперь ее тут нет.

Лямзин даже выставил картотеку на стол – убедитесь, мол, сами.

Головлев насмешливо смотрел на него и представил, как он бьет ему морду.

– Степан Алексеевич, ну, нельзя же быть таким рассеянным! – елейным тоном протянул он. – И где же она может быть?

Лямзин растерянно перебирал бумаги и бормотал:

– Ну, где же она? Ведь она же здесь была, я точно помню...

Головлев поднялся с дивана и потянул за рукав Власова:

– Пойдемте, коллега. Я вижу, от нашего горе-руководителя нет никакого толку. Мало того что он не может защитить своих подчиненных от произвола, он еще своей рассеянностью расстраивает их гениальные по простоте своей планы... Давайте оставим его наедине с мыслями о том, как он будет выпутываться из этой ситуации. Ведь ему так легко будет лишиться честно заработанных денег, которыми ему придется... Придется – я настаиваю!.. – поделиться со своими бедными, несчастными подчиненными.

С этими словами Головлев ехидно улыбнулся и увел Власова из кабинета заведующего. В коридоре он позволил себе наконец разразиться громкой руганью. Не успело последнее слово укатиться по коридору, как из-за угла вывернул Кирилл Воронцов и направился прямо к нему.

– О черт! И этот здесь – как вовремя! – сквозь зубы прошипел Головлев.

ГЛАВА 17

– Кирилл, ты меня любишь? – настаивала Людмила, поймав его за полу халата и совершенно не собираясь отпускать.

– Отпусти, Люда, у меня операция!

– Пока не скажешь – не отпущу! – игриво прощебетала она.

– Ну, люблю, люблю – довольна?

– Моя ты лапочка! Моя ты кисонька! – сюсюкала Люда, стараясь достать своим порочным ртом до его лба.

Он быстро чмокнул ее в щеку сухими губами:

– Все, родная, я побежал, – оторвал ее руки от халата и поспешил в операционную.

Там его встретил Жуков, зло состривший:

– Господин анестезиолог пожаловали! Можно ли начинать?

Кирилл смутился и стал готовить аппарат к работе.

Операция, к счастью, продолжалась недолго. Выйдя из операционной, Кирилл с опаской прокрался через просвет коридора, поглядывая по сторонам. К его счастью, Люду уже сменила другая медсестра, которая сейчас и сидела за столиком и трескала конфеты прямо из коробки. В старые добрые времена Кирилл не удержался бы и сострил что-нибудь по поводу ее расплывающейся фигуры, но сейчас ему было не до этого.

Кирилл присел на подоконник и достал сигареты. Курить он начал недавно, но подсел на табак очень быстро. И сейчас, почувствовав вкус дыма во рту, испытал легкое головокружение, будто делал первую в своей жизни затяжку. Сигареты были, пожалуй, одной из последних радостей в его непростой и неоднозначной теперешней жизни.

Кирилл тяжко вздохнул. Как – он не переставал спрашивать себя об этом, – как он смог попасть в подобную передрягу?

Очень просто. Когда он услышал, какая сумма предлагается за небольшое отклонение от клятвы Гиппократа, он понял, как ему хочется этих денег. С другой стороны, он понимал, что это – самое настоящее преступление. Поэтому на первое предложение ответил отказом. Головлев загадочно поулыбался и сказал:

– Зря, парень, упускаешь свой шанс. Это предложение – считай его путевкой в жизнь – не будет единственным. Можешь представить себе, что это предварительное испытание на профпригодность при приеме на работу. Если же ты отказываешься сейчас, то в клинике еще много людей, которые просто мечтают занять твое место. Ты подумай, – тоном змея-искусителя пропел Головлев и потрепал его по плечу.

Кирилл задумался. В ту же ночь, лежа рядом с Людмилой и положив голову на ее мягкий живот, он рассказал ей о предложении Головлева.

Люда медленно приподнялась над подушками. Никогда в жизни ее безумные мечты не подходили так близко к тому, чтобы превратиться в явь.

– Милый, это же такие деньги! Боже мой, да мы же сразу сможем купить себе приличное жилье! Ты говоришь, что будет еще? Тем более! Кирюша, о чем тут думать, я вообще не понимаю?

– Люда, но ведь это человек, живой человек?

– Ой, Кир! Ну, перестань сопли здесь разводить! Он уже старенький, больной, он тебе сам спасибо скажет.

– Люда, я не убийца! Пойми ты...

– Но тебе же не нужно будет его резать или душить. Просто – чик! – и он спит себе спокойно вечным сном. Киря, ну ты что, как маленький?

Он вздохнул и повернул к ней лицо:

– Люда, ты меня правда любишь?

* * *

После встречи с братом Ураева я отыскал Чехова и все ему доложил. Он медленно кивал, выслушав мои эмоциональные излияния по поводу того, как это тяжело – общаться с близкими родственниками попавшего в беду человека.

– Адрес этой квартиры в Теплом Стане и адрес фирмы «Эдельвейс» с собой?

Я осекся на половине слова и достал свой блокнот. Чехов посмотрел на записи и снова кивнул.

– Записывать не будете?

– Так запомню. У меня хоть и язва, но ни в коем случае не склероз, – проворчал он. – Все, завтра выписываюсь.

– Так быстро? – изумился я. – И кто же вас отпускает?

– Я сам себя отпускаю. И вам тоже советую здесь долго не залеживаться. Гляди, Ладыгин, а то твои кровожадные коллеги устроят тебе ампутацию головы!

– Ну и юмор у вас, Юрий Николаевич, – пробормотал я в ответ, с осторожностью трогая голову, которая пока, слава богу, была при мне.

– Ладно, не бойся – ты теперь под моей защитой. Случись чего, от вашей тухлой конторы кирпича не останется! Те двое, которые тебя подобрали, – они где?

– Не знаю, я их просил найти меня, но они не появлялись.

– Плохо. Они, возможно, могли бы опознать тех бойцов, которые тебя отделали.

– Вряд ли, Юрий Николаевич. Темновато тогда было.

– Ну, а вдруг... надеюсь, ты посоветовал Ураеву-младшему подать в розыск?

– Нет, не додумался. А что, это необходимо?

– Странный ты, Ладыгин. Тебе что важнее – друга спасти или в Шерлока Холмса поиграться? Пока мы с тобой будем вести расследование по-своему, пусть ребята из уголовки тоже поработают – у них это неплохо получается. А мы с тобой, так и быть, со своей стороны будем приближать наступление счастливого момента ликвидации всей шайки-лейки. Понял, болезный? – Он скрипуче засмеялся и вышел из палаты.

После того как Чехов скрылся за дверью, я стал представлять себе, каким образом он будет выбираться из нашей строгой клиники. Наверное, через забор, в пижаме и тапках. Я так живо представил себе пыжащегося коренастого Чехова, висящего на заборе вниз головой, что даже покатился со смеху.

Тут вошел Воробьев с горстью каких-то очередных пилюль для меня:

– Я смотрю, ты тут идешь на поправку. Вон и настроение у тебя приподнятое.

– Я, Коля, сегодня выписаться хочу, – мечтательно заявил ему я.

– Как так? Кто разрешил? – Воробьев стал в позу и начал изображать из себя авторитетного врача.

Я опять посмеялся.

– Николай, ты только строгого дядьку тут со мной не разыгрывай. Своей выпяченной грудью ты на медсестер произведешь впечатление, но не на меня. Я тебя, дорогой ты мой, насквозь вижу, потому как ты, братец, слишком уж долго возле меня по жизни отирался.

Он возмущенно фыркнул.

– А посему, – продолжал я, – нечего изображать здесь из себя полковую лошадь. Иди лучше напиши другу заключение. Что, мол, практически здоров и лечение рекомендуется продолжать амбулаторно.

– Ты взбесился, Ладыгин? Какое амбулаторно? Тебе еще лежать и лежать! О возможности рецидивов слышал, поди, в институте проходили, а? – совершенно разобиделся Николай.

– Друг, дорогой! Я тебя как человека прошу – выпусти меня отсюда! У меня там дел невпроворот, злодеи на воле гуляют, а я...

– О! Глеб Жеглов выискался!

Не устаю удивляться богатству возможных сравнений меня с разнообразными детективными персонажами...

– Не, Воробьев, ну, правда, по-хорошему прошу. Мне очень надо. Обещаю тебя во всем слушаться и выполнять все твои рекомендации досконально.

Воробьев был человек очень мягкий. Я знал, что стоит мне немного поныть и поупорствовать – и он непременно на все согласится. Такой он был человек.

Так, в конечном счете, и произошло.

Сдавая больничные вещи, я старался не думать, как расстраиваю своего друга. И дал себе слово, что, после того как все закончится, обязательно лягу к нему на профилактику – и пусть он делает со мной все, что хочет.

Я сразу же спустился к себе в кабинет и даже немного обрадовался, застав Инночку, сидящую за моим компьютером. Она почему-то покраснела и поднялась.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич, – пролепетала она. – Вас уже выписали?

– Да, дорогуша, да! Ваш любимый босс снова на своем рабочем месте – покалеченный, но не побежденный! Не могли бы вы мне сделать чаю, например? Кофе мне Воробьев почему-то пока запретил, – благодушествовал я от удовольствия снова оказаться в стенах своего уютного кабинета.

Она проворно поспешила к двери.

– И себе, кстати, сделайте чашечку, – крикнул я ей вслед.

Пользуясь тем, что она ушла, я полез в свой стол, посмотреть на надежно спрятанную там карточку. Ее не было.

* * *

Чехов припарковал свой старый «Москвич» у парка с твердым намерением перекусить в «Макдоналдсе». Потом ему вспомнилась недолеченная язва, и он затосковал.

– О, блин! Даже после тяжкого дня не расслабишься! – ругнулся он, позавидовав беспечным подросткам, жующим на ходу чипсы.

Он подвел итоги дня. Осмотр квартиры, на которой отсиживался Ураев до своего исчезновения, ничего не дал. Квартира как квартира – в меру грязная, в меру запущенная, и никаких следов пребывания посторонних.

– Значит, его брали на улице, – протянул Чехов, аккуратно закрывая за собой дверь на два оборота ключа.

После этого он поехал в фирму «Эдельвейс», изобразил из себя лоха-предпринимателя и с успехом пропустил мимо ушей ознакомительную беседу секретаря, оглядываясь по сторонам. Из всех ее слов он понял только, что за опредленную плату фирма согласна перевозить все – от роялей до дамских сумочек, набитых бриллиантами. А ворованные они, честно заработанные – это их нимало не волнует.

Попрощавшись с секретарем и пообещав ей, что обязательно закажет себе личную бронированную машину, Чехов стал перемещаться по этажам, заглядывать во все комнаты. По дороге он встретил двух здоровяков, лица которых ему совершенно не понравились, и внимательно проследил, куда они скрылись.

Здоровяки скрылись в кабинете с табличкой: «Менеджер». Чехов присел в углу на стул и стал ждать. Попутно в его голове созрел небольшой, но очень коварный планчик, осуществить который Чехов решил безотлагательно.

Он передумал дожидаться аудиенции у менеджера – все равно, гад, не расколется. Лучший метод выудить нужную информацию – воспользоваться услугами профессионалов.

Именно поэтому Чехов первым делом заехал к своему знакомому майору, который по-прежнему был рад любому его появлению в РУОПе.

Уже на следующий день у Чехова была полная и исчерпывающая информация, касаемая деятельности фирмы «Эдельвейс», – от списка работников до телефонов фирм, с которыми она сотрудничала.

Чехов уютно устроился за столом в своем бывшем кабинете, из которого он предварительно выгнал молодого практиканта, и разложил перед собой листки, распечатанные им только что на принтере. По большей части это был совершенно ненужный ему информационный мусор, и его задачей было отыскать в этой куче хотя бы одно слово, которое поможет ему распутать клубок.

Это было нелегко. Перед его глазами лежали десятки фамилий сотрудников и адреса множества фирм и организаций. По всему было видно, что «Эдельвейс» процветал.

Чехов решил начать с анализа клиентуры. Она была довольно разношерстной. Среди реквизитов имелось несколько адресов крупных медицинских учреждений, в том числе и адрес клиники, где работал Ладыгин.

«Интересно посмотреть, на чье имя заключен договор, наверняка – на главврача».

Чехов выписал все адреса, которые были более или менее похожи по статусу на те, о которых говорил Ладыгин. Получалось их что-то около тридцати пяти.

– Иголка в стоге сена... – недовольно пробурчал Чехов и отложил адреса в сторону.

Следующим пунктом, соответственно, был анализ персонала. Отдельно был обозначен руководящий состав, отдельно – подчиненные. Особое внимание Чехов уделил той части списка, в которой значился Ураев. Была специально запрошена информация месячной давности и для сравнения – самая свежая.

В первом списке инкассаторов все фамилии были распределены попарно, соответственно экипажам машин. По просьбе Чехова здесь же были написаны номера и параметры автомобилей, на которых работала каждая пара.

Ураев стоял в паре с Добровым.

«Какая гуманная фамилия!» – подумал Чехов и взял список с последними данными. В этом списке в паре с Добровым значился Федин, фамилии которого не было в предыдущем списке вообще.

– Новенький, – сказал Чехов и отметил эту пару розовым маркером.

Машина в обоих случаях была та же самая.

Чехов положил перед собой два составленных им перечня лиц и организаций, которые на данный момент интересовали его больше всего. Они были не так уж и велики.

«А есть ли у нас еще время?» – спросил себя Чехов и задумался.

* * *

– Сергей Сергеевич, вам мат! – Он улыбнулся и показал на доску.

Генерал покачал головой:

– С вами играть, Дмирий Анатольевич, неинтересно. Хоть бы раз мне, старому, дали выиграть.

– Ну, Сергей Сергеевич, зато в преферанс вы меня выносите на «ура». Каждому свое, как было написано на воротах концлагеря.

Партнеры сидели в круглом зале с окнами, застекленными от пола и до потолка. По углам громоздились тропические растения, с потолка свисали на длинных трубках хрустальные шары.

Генерал сгреб с доски шахматные фигуры, грузно поднялся и подошел к окну.

– Какой вид, однако! Зима, настоящая русская зима. Помнится, я на Дальнем Востоке служил, так и там таких сугробов не видывал. А вообще сейчас зимы пошли уже не те, что были раньше. Все испортилось, все.

Генерал замолчал, мрачно насупившись.

Козлов поддакнул, обдумывая, каким образом приступить к интересовавшей его теме. Он был мастер переговоров на любых уровнях, но в данной ситуации его смущало одно: Голюнов был на отдыхе, и загружать его какими-то проблемами было опасно – велика вероятность получить в ответ отказ. Необходимо найти нейтральную тему, с которой была бы возможность соскользнуть на нужный уровень. Такая тема нашлась сама собой.

– А мой старший, знаете, – с неожиданной теплотой в голосе начал Сергей Сергеевич, продолжая любоваться на заснеженный лес. – Майора получил. Такой умный мальчик.

Козлов знал, что оба мальчика у генерала действительно на редкость умны, но не их интеллект помог им сделать головокружительную карьеру – одному в Федеральной службе безопасности, другому – в дипломатическом корпусе.

– О, поздравляю, – отозвался Дмитрий Анатольевич. – Как быстро растут дети... А вы знаете, я всегда думал о том, какую роль играет в жизни детей жизнь их родителей. Что составляет большую долю в предопределенности их судьбы – гены, которые они получают в наследство от отцов, или же условия воспитания.

Генерал встал к главному вполоборота и с удивлением скосил на него свои темные глаза. Всякие разговоры ни о чем ставили Сергея Сергеевича в тупик. Не то чтобы он был неумен. Просто все высказывания для него имели ценность только в связи с какими-то конкретными обстоятельствами, причем обстоятельствами тривиальными и видимыми невооруженным глазом. Козлов между тем продолжал, нисколько не смущаясь под недоверчивым взглядом генерала.

– Вот, к примеру, взять вашего сына, теперь – майора. Предположим, поместить его в другие условия воспитания – не в вашу благополучную семью, к примеру, а в какую-нибудь деревенскую общину. Стал бы он тем, кто он есть сейчас? Проявился бы в нем при других условиях воспитания такой замечательный родитель или нет? Вот ведь загадка! Я слышал, что американцы и англичане сейчас работают над расшифровкой генетического кода человека. И знаете – зачем?...

Последние фразы были по своему действию подобны действию детонатора на бомбу, и этой бомбой было внимание генерала. Услышав слово «американцы», Сергей Сергеевич немедленно подошел к столику и занял свое кресло, слушая разошедшегося Дмитрия Анатольевича с напряженным вниманием. Риторический вопрос последнего повисел в воздухе и остался без ответа.

– Вы представляете, что они придумали? Если будет известен генетический код человека, то можно запрограммировать рождение какого угодно индивидуума. Представляете, можно человека легко избавить от болезней, от дурной наследственности. Или глобальней: представляете себе запрограммированное появление на свет прирожденного воина – сильного, огромного и совершенно без всяческих там сантиментов: хочу, там, к маме, не могу убить женщину и все такое...

Козлов для пущего эффекта подпустил в голос достаточное количество воодушевленности и жара. Генерал смотрел на него все недоверчивее.

– Это вы что, Дмитрий Анатольевич, фантастических фильмов с Сильвестром Сталлоне насмотрелись? – наконец насмешливо спросил он.

Вопрос, очевидно, был с подвохом: генерал ненавидел все американское и ненавидел людей, которые его ненависть не разделяли. Козлов даже чуть не расплылся в улыбке от собственной ловкости, но сдержался.

– Ну, что вы, какие фильмы? Я это собственными глазами в научном журнале читал и сам на конференции по этому вопросу ездил – могу микрофильм показать, – затараторил Дмитрий Анатольевич, прикидываясь эдаким дурнем.

– Микрофильм – это хорошо. – Генерал буравил Козлова взглядом так, что становилось ясно, от кого его «старшенький» унаследовал тягу к федеральным расследованиям. – Это мы с вами потом ознакомимся. Вы мне вот что скажите, а наши остолопы что – неужели по этому вопросу отстают? Неужели же враг первый изобретет прирожденного солдата, а мы в калошу сядем?

– Ну, – Козлов ликовал, дело шло, – я слышал, что у нас в этом направлении тоже ученые работают – несмотря на «утечку мозгов». Но вот в чем проблема, Сергей Сергеевич. Вы же знаете, у нас законы такие. – Козлов выразительно махнул рукой, наглядно продемонстрировав никудышность наших законов. – И при этом – вам ли это не знать? – любой штатский чиновник может вмешиваться в оборонные дела, будто он в этом хоть что-то соображает.

Генерал отчаянно закивал головой – видно было, что эта тема для него актуальна.

– Так вот. Наши бы уже давно этот код расшифровали, но вот в чем проблема: запрещены у нас опыты на людях, хоть ты тресни! А как в таких условиях можно всерьез чего-то достичь? Так что наши сидят и ждут отмены моратория...

– Ну, американцы-то, поди, тоже ждут?

– Сергей Сергеевич, вы что, этих каналий не знаете? У них же наглости хватит наплевать на все моратории и делать, что на ум взбредет. И при этом – что? Разве они пойдут на преступление против прав собственных граждан? Нет! Для этого у них есть страны «третьего мира», в которых совершенно беспроблемно можно добыть необходимый для экспериментов человеческий материал...

Генерал прошипел что-то вроде «бандиты» и задумался. Козлов вежливо молчал, понимая, что зерна посеяны, осталось ждать урожай. Ждать пришлось недолго. Сергей Сергеевич хлопнул себя по коленям и сказал:

– Стоп! А что ж это мы с вами тут из пустого в порожнее переливаем? Давайте сделаем так. Я в Министерстве обороны – человек до сих пор не последний. Есть у меня на примете человечек, который нам с вами полезен может быть в этом смысле... Вот что, я как у вас отлежусь немного, я, пожалуй, порасспрошу его о том, что же у нас в этом смысле происходит в стране. А вы мне обещайте, что, ежели чего, вы мне будете всемерно содействовать по медицинской части. Я полагаю, что со странами «третьего мира» незачем нам связываться – не к лицу нам это. У нас и своих человеческих ресурсов хватает – не правда ли?

Дмитрий Анатольевич не мог с этим не согласиться, внутренне поздравляя себя с самыми успешными в его жизни переговорами. Стоит только толкнуть камень в нужном направлении – и город будет наш!

* * *

Сидя на холодном подоконнике, Кирилл в который раз вспоминал эту ужасную операцию.

Как только Жуков попросил его пустить наркоз, Кирилл прижал маску к лицу пациента, который был спокоен и стар, и открыл вентиль. Только открыл он его немного больше, чем следовало. Ему стоило большого труда спокойно стоять и смотреть, как Жуков ловко орудует скальпелем, разрезая дряхлый живот пациента. Кирилл знал, что от калипсола умирают не сразу, но все равно с муками наблюдал, как подрагивают веки оперируемого и бледность постепенно разливается по его лицу.

Раздался пронзительный писк – Кирилл не понял сперва, откуда он доносится. А потом, как сквозь туман, увидел хлопочущего вокруг стола ассистента, всего опутанного проводами «электрошока», и услышал, как из-под толщи воды, голос хирурга, срывающийся на фальцет:

– Мы его теряем!

В голове у Кирилла что-то щелкнуло, и наступил момент ослепительной ясности и мертвой тишины, в которой он стоял и с постепенно нарастающим ужасом смотрел на запрокинутую голову и торчащий кадык человека, которого он убил.

Кирилл потерял равновесие и полетел в пропасть ада, в котором дрожала и корчилась его умирающая душа. Со дна этой пропасти он услышал:

– Нашатырь, пожалуйста. Где вы таких детей находите для работы в операционной, я не понимаю...

* * *

Выйдя из кабинета Штейнберга, Лямзин облегченно вздохнул. Он шел по коридору и не мог поверить в свое счастье. Он мало верил в счастливый случай, но то, что произошло, иначе назвать было просто невозможно.

Штейнберг в последнее время часто вызывал его на ковер, и это Лямзина не удивляло. Ему было совершенно понятно желание босса держать всю клинику в напряжении. Лямзин быстро усвоил самую выигрышную линию поведения, которая позволяла ему избегать нагоняев и творить под самым носом у начальства все, что его душе угодно.

В этот раз, впрочем, визит к Штейнбергу был для него едва ли не самым радостным событием за последние несколько недель.

Представ перед Борисом Иосифовичем, он выслушал его замечания, но вся выволочка совершенно вылетела из головы, как только он увидел в руках у Штейнберга больничную карточку с обтрепанными краями. Лямзин смотрел не отрываясь на холеные руки завклиникой, которые так небрежно взяли со стола брошюрку и стали помахивать ею в воздухе. Лямзин практически ничего не слышал, он напряженно ждал, когда карточка повернется к нему таким образом, что будет виден ее титульный лист.

– Вы поняли, что я сказал? – вдруг спросил его Штейнберг.

– Да, конечно, – ответил завхирургией, словно просыпаясь от внезапного толчка.

– Возьмите ее к себе и, пожалуйста, положите в стол и заприте. Я не знаю, в чем там дело, но кому-то, видимо, она очень нужна. – Штейнберг протянул карточку Лямзину.

Сердце чуть не выпрыгнуло у Степана Алексеевича из горла, когда он увидел, что это Та Самая карточка. Он немедленно стал пятиться к двери, стараясь изобразить на своем лице подобострастие.

Выйдя в коридор, он свернул нежданную добычу в трубочку, засунул ее в карман халата и прикрыл рукой. Центральный коридор он постарался миновать побыстрее.

* * *

После того как все закончилось, Кирилл пришел за деньгами. Их оказалось неожиданно мало.

– Это все? – спросил Кирилл с разочарованием.

То, что он совершил, было немыслимо. Пережив стресс, Воронцов рассчитывал, что только приличная сумма сможет оправдать затраченные усилия. Он и пошел на преступление ради одной цели – сделать счастливой любимую женщину.

И вот теперь, держа в руках эту нетолстую пачку долларов, он с изумлением смотрел на того, кто ему их протянул.

– Вы издеваетесь, – глухо сказал Кирилл.

– Ничуть, – ответили ему. – Эта сумма достаточна, чтобы покрыть все ваши моральные усилия. К сожалению, я не могу отдать вам все обещанное – конъюнктура изменилась.

– Но...

– Какие здесь могут быть «но», молодой человек? Вы что, себя наемным киллером вообразили с высокой оплатой? То, что вы сделали, мог сделать любой. Мы просто попросили вас помочь – и все. Подумайте лучше о том, что мы зато обеспечим вам прикрытие – никто никогда ни о чем не догадается и ни о чем вас не спросит. Цените это, молодой человек, – безопасность дороже денег.

Придя домой в совершенно оглушенном состоянии, он лег на постель, не раздевшись. Люда выбежала из ванной, сверкая из-под распахнутого халата обнаженным телом.

– Привет, Киря!

Она уселась на край постели и провела рукой по его волосам:

– У тебя все хорошо? – ласковым голосом спросила она.

Кирилл молча отвернулся к стене.

– Кто моего бедного мальчика обидел? Кому напороть попу? – засюсюкала она.

Кирилл полез в карман, достал и швырнул на кровать деньги, перетянутые тонкой резинкой.

– Деньги принес?! – Люда потянулась за пачкой, быстро сняла резинку и пересчитала купюры.

– Это что? – помолчав, спросила она.

– Это деньги, – убитым голосом отозвался Кирилл.

– Это за операцию, да? А почему так мало? – разочарованно тянула Люда.

– Не знаю. Сколько дали, – огрызнулся Кирилл.

– Вот те на! – вдруг неожиданно жестко сказала Люда. – Ты что, как лох себя провести позволил? Да за такие деньги зуб не выдерут – не то что человека укокошить!

Кирилл медленно повернул к ней голову и удивленно уставился на нее.

– Нет, ты подумай – какие козлы! – Теперь она встала и металась по комнате из угла в угол, по-прежнему забыв запахнуть халат.

Она резко остановилась напротив кровати и зло спросила:

– Кто с тобой расплачивался?

– Головлев.

– А с кем ты договаривался?

– С Лямзиным.

– Так, замечательно. Завтра же идем и разбираемся с этими козлами. – Она сняла халат и, совершенно голая, легла рядом с Кириллом и прижалась к нему жарким телом. – Не расстраивайся, любимый, мы им спуску не дадим.

И Кирилл почувствовал, что он впервые с той поры, как увидел ее, не испытывает к ней никакого желания.

* * *

Обнаружив пропажу карточки Сергеенко, я был оглушен.

Ясно, что это – дело рук Лямзина. Как он проник ко мне в кабинет? Да так же, как и я в его. Нет ничего проще. Ясно, что теперь этого документа мне не видать как своих ушей. Обиднее всего было, что я не только не сумел им воспользоваться, но даже не успел разгадать его значение в моем деле.

Все эти мысли были достаточно безрадостны, и я не нашел ничего лучшего, как отправиться на свежий воздух и восстановить душевное равновесие.

Уже выйдя за ворота клиники, вспомнил, что оставил в кабинете свои сигареты. Денег на новую пачку у меня не было, а курить хотелось страшно. Пришлось возвращаться обратно.

Поднявшись на свой этаж, я нашел дверь своего кабинета незапертой. Я толкнул ее и от неожиданности замер на пороге.

Первое, что я увидел, войдя в комнату, была Инночка, которая рылась в ящике моего стола.

ГЛАВА 18

Увидев меня, она уронила на пол кипу бумаг и ойкнула.

– Моя дорогая! – протянул я, одновременно запирая за собой дверь на ключ. – Какая неожиданность, боже мой! Что вам, деточка, понадобилось в моем столе? Вы потеряли краткое руководство по вязанию?

Инна бросилась к двери, пытаясь открыть ее своим ключом. Я, естественно, не позволил ей так просто от меня сбежать. Схватив ее за запястья, я первым делом вырвал у нее ключ и засунул его в задний карман брюк. Инночка пищала и отбивалась, что, впрочем, у нее получалось достаточно неплохо – видимо, помогала злость.

– Тише-тише-тише, – уговаривал я ее. – Если вы не прекратите визжать, я заклею ваш прелестный рот скотчем, что вряд ли положительно скажется на красоте вашего лица.

Продолжая крепко держать ее за руки, я потащил Инночку к дивану и, как она ни упиралась, заставил ее сесть.

После этого я дотянулся зубами до висящего на крючке полотенца и крепко связал ей руки, скрестив их за спиной.

– Вам не больно? – участливым тоном спросил я пыхтящую от ярости пленницу, насмешливо глядя ей в глаза.

– Отпустите меня, иначе я Штейнбергу пожалуюсь! – вопила она.

– Замечательно. Значит, это Штейнберг вас научил по столам заведующих терапией лазить? Дорогая, откуда такое вероломство? Я вас чем-нибудь когда-нибудь обидел?

Она молчала, и лицо ее постепенно приняло плаксивое выражение.

– Не нужно слез – они здесь не помогут. Я бы вам посоветовал просто и незатейливо рассказать, почему я застал вас за этим нелицеприятным занятием. Только в этом случае вы получите свои руки обратно в ваше распоряжение. Ну?

Она еще минуту поплакала и сказала:

– Меня Штейнберг попросил проследить за вами. Он велел не брезговать никакими методами и вызнать все, что касается вас, вашей работы и даже вашей личной жизни. Пока вы болели, это было нетрудно. К тому же ключ вы мне сами дали.

– А чем он объяснил вам такой странный подход к работе с персоналом? Какими-нибудь новомодными теориями менеджмента имени японца Токомото?

– Нет, – шмыгнула носом Инночка. – Он сказал, что вы на подозрении в каком-то криминальном деле и я просто обязана ему помочь во всем разобраться.

– И вы так легко согласились?! Подумать только, я, кажется, пригрел на груди змею!

– Он не просил. Он велел.

– А вы послушались? Вы что, его раба? Или вам просто не дают покоя лавры Павлика Морозова?

– Нет, – помотала она головой, и крупные слезы опять полились у нее по лицу. – Он пригрозил, – едва слышно произнесла она.

– Чем? Пыткой?

– Прекратите язвить! – нервно вскрикнула она. – Ему есть чем мне угрожать.

– Что за тайны, вы не можете мне сказать?

Она покачала головой.

– Ясно, – сказал я. – Не хотите – как хотите. Надеюсь, у вас были достаточно веские причины. Он что, грозился вас уволить? Я бы, например, на вашем месте сам уволился после подобного предложения. А с вашими данными вы могли бы найти работу и получше.

– Дело вовсе не в этом, – запальчиво сообщила мне Инночка. – Дело в том, что...

Она посмотрела на меня и, видимо, решила, что мне доверяться не стоит. Поэтому она опять замолчала.

– Ладно, – благосклонно сказал я. – Не будем об этом, если вы не хотите. Скажите мне одно: это вы украли у меня из стола карточку?

– Я, – опустила она голову.

– А почему именно ее? Он вам сказал, какую надо?

– Нет, просто он просил меня приносить ему все сколько-нибудь подозрительное. Я спросила, что делать, если вы хватитесь пропажи. Он ответил, чтобы я не беспокоилась – об этом он сам побеспокоится. А карточка этого больного и была чем-то подозрительным: последняя запись в ней сделана задолго до того, как вы у нас появились.

– И куда вы ее дели, исполнительная вы моя? Штейнбергу отдали?

Я в этом и не сомневался.

– Так, и что мне теперь с вами делать? Сжечь на костре или руку отрубить, как воришке?

Она вздрогнула и с ужасом уставилась на меня.

Я смотрел в ее заплаканные ореховые глаза и думал о том, как мало, оказывается, я знаю об этой девушке, с которой проработал бок о бок уже столько лет. Посмотришь на нее – такая декоративная, безобидная. А поди ж ты...

– Ладно, давайте сделаем так. Штейнбергу ничего не говорите. Продолжайте делать вид, что следите за мной. Рассказывайте ему что хотите. Только перед этим советуйтесь со мной, идет? А за то, что вы порушили мои планы, я вам запрещаю пользоваться моим компьютером. – Разговаривая с ней, я все время сбивался на покровительственный отеческий тон, и мне это самому не нравилось.

Она с изумлением посмотрела на меня и ничего не ответила. Развязав ей руки, я выпроводил ее за дверь и постарался успокоиться.

Если карточка у Штейнберга, это значит, что я не увижу ее теперь точно. Единственным плюсом в этой ситуации было то, что ее теперь не увидит и Лямзин, хотя зачем она ему, я до сих пор не догадывался.

Теперь придется все начинать с начала. Почему так долго нет новостей от Чехова?

* * *

Не успела утихнуть суета с прибытием генерала, как снова весь санаторий стоял на ушах. После того как были уничтожены следы пребывания не самых лучших клиентов – для вывоза мусора, оставленного ими, пришлось нанять специальную машину, – номера верхнего этажа были набиты нужными мелочами, в ресторан наняли еще одну смену поваров, и все замерло в радостном ожидании.

Оно не затянулось надолго. Через три дня, как и было обещано, к подъезду «Сосновой шишки» прибыл кортеж из трех «Фольксвагенов», набитых битком оптимистичными людьми европейского вида. Шумной и пестрой толпой эта отнюдь не цыганская компания бодро взобралась на крылечко, по дороге щелкая фотоаппаратами и истерически улыбаясь. Тем временем бойкие мальчики в национальных костюмах резво расхватали багаж и унесли к черному ходу.

На крыльце, как водится, их встречала верхушка в полном составе. Козлов стоял впереди и старался улыбаться шире, чем европейцы. Остальные смотрели на них во все глаза и тихо отпускали остроты в адрес иностранцев, комичных, на взгляд исконно русского человека.

Церемония встречи дорогих гостей проводилась с синхронным переводом гнусавого, как на грех, толмача, которого Зосимову пришлось выписать из МГИМО.

Сам Зосимов стоял и психовал, ловя косые взгляды сотрудников и слащавую услужливость главного. Он внутренне поздравлял себя с тем, что ему удалось хотя бы уговорить заведующего не устраивать этого цирка с проститутками в кокошниках и с хлебом-солью.

Козлов же между тем заключил в горячие русские объятья своего иностранного партнера – Отто Ланберга.

– Здорово-здорово, очкастая каланча! – совершенно неимпозантно вопил Козлов, отвешивая троекратный поцелуй по русскому обычаю.

Бедняга Отто в растерянности косил светлым глазом в стоpону своих спутников, смущенно отводящих глаза.

– Здравствуй, – почти совсем без акцента ответил Ланберг, вытаскивая из кармана платок и вытирая щеки.

Козлов сделал вид, что ничего не заметил.

– Ну, гости дорогие, проходите, располагайтесь, не побрезгуйте! – заголосил Козлов с интонациями продавщицы пирожков.

Толмач вздрогнул, словно проснулся, и изрек:

– Welkome.

После этого вся ватага наконец просочилась внутрь и стала подниматься по лестнице.

– Куда? – окликнул иностранцев один из распорядителей. – Лифт же!

Иностранцы испуганно переглянулись и вопросительно посмотрели на толмача, который достаточно путано им что-то втолковывал.

– No, no! Thаnk’s! Thаt’s only two flor, – улыбчиво объяснил один из гостей, а толмач добавил от себя, что господа говорят, что они не настолько стары, чтобы самостоятельно не подняться на второй этаж.

В конце концов иностранцы были размещены по люксам, к каждому приставили мальчика «для особых поручений», причем в этот же вечер большая часть делегации обратилась к администрации с категорическим требованием объяснить необходимость присутствия этих немых стражей возле дверей их номеров. Козлову очень долго пришлось втолковывать непутевым подданным Великобритании, что это сделано из особого уважения и совершенно не предполагает никакой подозрительности по отношению к гостям.

– Чертовы инглиши, – ворчал Дмитрий Анатольевич, утирая пот с шеи. – Насмотрелись там своего Би-би-си и думают, что здесь кагэбэшные агенты на каждом углу. А еще образованные люди, черт. Кстати, Зосимов, позаботься о том, чтобы на обеде они были как штык!

Зосимов еще раз безнадежно вздохнул и пошел выполнять распоряжения.

На обеде, который состоялся ровно в двенадцать, конечно, присутствовали все. Однако только делегацию удалось усадить за стол, как они стали переглядываться и перешептываться. Наконец осоловевший было совсем переводчик был вытолкнут из-за стола и отправлен с докладом к начальству.

– Леонид Андреич, – фальцетом блеял он, теребя Зосимова за пуговицу. – Ну вы чего меня подставляете? Эти сэры послали спросить, сколько человек мы ждем на ленч и когда уже подадут кофе...

Зосимов хлопнул себя по лбу папкой и застонал:

– О боже ты мой! Ну, сходи попробуй к главному и объясни ему, что у них обедают вечером, а в двенадцать им положен только легкий ленч с кофе и тостами. Иди, иди, объясняй, если сможешь.

По возвращении в столовую толмач застал там Козлова, который, как в детском саду, заглядывал в тарелки с нетронутым супом и расспрашивал каждого, что ему не понравилось.

Когда недоразумение выяснилось, Дмитрий Анатольевич погнал официантов за апельсиновым соком и долго рассыпался перед англичанами, ссылаясь на бестолковость персонала.

После ленча, который все-таки прошел в дружественной и непринужденной обстановке, Ланберг отвел Козлова в уголок и стал, конфузясь и путая русский и английский, объяснять ему положение дел:

– Деметрий, пожалуста, не нада столько фалш. Эти пипл – доктора и ученые, они не понимать всех этой суета. Не нада, – не подобрав нужного слова, Отто обвел рукой перегруженную декором гостиную, призывая Козлова в свидетели излишнего рвения персонала.

– Ладно-ладно, – скривился Козлов. – Не понимают они широты русской души – куда уж им? Хотят, чтоб по-простому, – получат что хотят.

Понимая, что дал промашку, Дмитрий Анатольевич потер макушку и спросил:

– Отто, ну хоть ты мне подскажи – я ж гостиничным бизнесом не занимался. Чего им, шельмам, надо?

Отто не успел ответить, как к ним подошел один из приезжих профессоров, седой, как лунь, с ласковой ребячьей физиономией, и что-то спросил, заглядывая Ланбергу в глаза. Тот в свою очередь повернулся к главному и сообщил:

– Господин Дик Нортон – владелец клиники Йоркшира. Он приветствует вас и спрашивает, где находится спортивный зал, которым он может воспользоваться.

Козлов, округлив глаза, смотрел на сэра Нортона и нервически потел:

– Ты смотри, из него уж песок сыплется, а он – туда же...

– Господину Нортону – девяносто лет, – уважительно откомментировал Отто.

Козлов зажмурился, будто прыгал в холодную воду, и крикнул через плечо:

– Мишка!

Тут же материализовался бледный юноша в униформе.

– Проводи господина в качалку на первый этаж, только попроси Степаныча убрать оттуда штангу. И желающих присоединиться – тоже проводи... Черт знает, что такое, – продолжал сокрушаться Козлов, понимая, сколько хлопот ему еще предстоит с этими иностранцами. – Ну, теперь прошу пожаловать в мои апартаменты – для деловой беседы, так сказать.

Отто кивнул головой и, отдав толмачу пару распоряжений по-английски, прошел за Дмитрием Анатольевичем в его кабинет.

* * *

Допрос директора «Эдельвейса» не принес никаких результатов. Хотя его и обрабатывали лучшие люди, у которых была на него заготовлена порядочная куча компромата, да и психологическое давление следователя не вынес бы и самый прожженный уркаган, Пупков молчал. Он обливался потом и горючими слезами и клялся, что ничего не знает.

Его еще немножко промариновали в камере, а потом выпустили. Чехов призадумался. Все это значило только одно: Пупков действительно ничего не знает.

«Отлично, – думал Юрий Николаевич. – Значит, „Эдельвейс“ вовсе и ни при чем. Возят себе тихонечко что-то, а что – их не корябает. Во всяком случае, если бандиты с кем-то договаривались, то только не с директором. А с кем? Этого мне пока узнать не дано. Нужно выходить на заказчика, а потом... Попробуем зайти с другой стороны».

Чехов вытащил из кармана список сотрудников, которые общались с Ураевым. Первым в этом списке был водитель, с которым Ураев работал в паре. Потом шел менеджер по работе с персоналом и табельщица, которая, судя по рассказу Ладыгина, была любовницей Романа.

Первым, что Чехов попытался выяснить, было то, кто последним видел пропавшего инкассатора на работе. Это была табельщица, и она утверждала, что тот вел себя, как обычно, и перед последним выездом ни о чем с ней не говорил.

По поводу шофера было известно, что тот вообще в ту неделю приболел – Роман выезжал один.

«Уже кое-что», – удовлетворенно подумал Чехов и стал размышлять, какие из этого можно сделать выводы.

Видимо, роковое открытие он сделал именно в тот день, когда вышел в рейс в одиночку. Отсутствие шофера машины и дало ему возможность сунуть нос не в свои дела.

«Не в свои – а в чьи же? Шофера? Возможно, он и был в курсе того, что происходит, если до той поры мог позаботиться о сохранении тайны. Значит, нужно проверить еще и шофера».

Задерживать водителя он не стал. Зато зашел в РУОП и выхлопотал там разрешение организовать слежку за инкассаторской машиной с номером: «Е564СУ». Убедить в необходимости этого было сложно, но в конце концов Чехов своего добился, пообещав нужным людям организовать зимнюю охоту (у Юрия Николаевича бы знакомый егерь, и это знакомство иногда бывало чуть ли не более полезным, чем знакомство с каким-нибудь министром).

Было выделено несколько машин различных моделей, которые в течение двух дней водили инкассаторов по Москве и давали немедленный и подробный отчет по радио сидевшему в «рафике» Чехову.

Слежка результатов не дала никаких. Машина методично объехала все подопечные магазины, рестораны и банки, не посетив ни одного мало-мальски медицинского учреждения, если не считать салона пластической хирургии на Новом Арбате.

Чехов поблагодарил всех, кто ему помогал, снова пересел в свой раздолбанный «Москвич» и поехал в клинику к Ладыгину, чтобы поделиться с ним своими наблюдениями.

– Видимо, ты их своим неприкрытым рвением спугнул. Они теперь будут лежать на дне, пока ты не успокоишься. Раз уж тебя не удалось угомонить...

– Зато мои подопечные уж очень шевелятся. Сперли у меня карточку наглейшим образом, постоянно о чем-то шепчутся по углам. Но опять-таки, ничего особенного не происходит. Я начинаю уже подумывать о провокации, – отвечал ему Ладыгин.

– О какой провокации ты говоришь! Этого не понадобится – все равно ничего ты не узнаешь. Я думаю, нужно продолжать копать в этом направлении, а с твоих хануриков просто глаз не спускать. Я в свою очередь постараюсь расколупать этих монстров-инкассаторов – что-то с ними не чисто. Пока не знаю что... А ты – работай, тебе это полезно.

* * *

На следующий же день после того как Люда устроила ему скандал, он плелся за ней по коридору клиники, и ему почему-то было невыносимо противно. Но она тащила его вперед, приговаривая:

– Пойдем-пойдем! Если не мы, то кто же?

Влетев без стука в кабинет Лямзина, они застали там всю компанию: хирурга Головлева, патологоанатома Власова и самого заведующего отделением.

Люда с грохотом захлопнула за собой дверь. Воронцов остановился поодаль. Все посмотрели на странную парочку. У Головлева в глазах почему-то зажегся насмешливый огонек.

– Степан Алексеевич, в чем дело? – грозно спросила Людмила, встав около стола и опершись на столешницу кулаками.

– В смысле? – ошарашенно спросил Лямзин, не понимая, что происходит.

– В смысле где те деньги, которые вы должны Кириллу за ту операцию?

– Ему их отдали, если я не ошибаюсь. – Лямзин вопросительно посмотрел на Головлева.

Тот утвердительно кивнул.

– Ну, и что вам еще нужно? – уже более строго спросил заведующий.

– Это не та сумма, на которую мы договаривались, – бесновалась медсестра.

Кирилл стоял в углу и молча смотрел в ковер.

– Да, – утвердительно кивнул Лямзин. – Сумма несколько меньше, чем предполагалась сперва. Но столько было выделено заказчиками. Я не могу им возражать, а уж тем более покрывать все расходы из своего кармана.

Головлев удовлетворенно кивал.

– Значит, вы платить отказываетесь? Отлично, в таком случае мы немедленно отправляемся в ментуру и рассказываем там все.

Людмила решительно отправилась к двери.

– Что рассказываете? – насмешливо бросил ей в спину Головлев. – Что ваш хахаль заморил человека?

Она на секунду остановилась, но после снова упрямо тряхнула шелковыми кудрями, взяла Кирилла за рукав и вывела его из кабинета, по дороге шипя, как фурия.

– Козлы, сволочи! Я им устрою веселую жизнь! – ругалась она, идя по коридору.

Кирилл следовал на два шага позади нее. За время всей сцены он не проронил ни слова и теперь тоже сохранял молчание. Он уже столько пережил, что теперь был совершенно равнодушен ко всему: и к этой взбесившейся женщине, и к деньгам, и к тому, что произошло. Больше всего на свете ему хотелось поскорее выкинуть из головы все и снова обрести душевный покой. Именно это для него было совершенно невозможно.

– Люда, – окликнул он идущую впереди любовницу. – Я хочу попросить тебя забыть эту историю.

Она круто повернулась на каблуках:

– Что?

– Пожалуйста, успокойся. Нам этих денег хватит на первое время. Потом я что-нибудь придумаю.

– Ты с ума сошел, да? Ты вообще соображаешь, что говоришь? У тебя что, времени столько, чтобы ждать, когда тебе снова предоставится возможность кого-то укокошить? – распсиховалась она.

– Никого кокошить я не собираюсь. А времени у нас с тобой предостаточно – вся жизнь впереди. – Он старался говорить спокойно.

– Какая жизнь, о чем ты говоришь? Ты придурок, что ли? А чем я твоего ребенка кормить буду? Своим мясом?

– Какого ребенка? У меня нет детей... – растерянно пробормотал он.

Потом, сообразив, он посмотрел на нее:

– Как?... Люда, ты же таблетки пила...

– Пила-пила и перестала, – сказала она голосом капризной девочки.

– Почему перестала? Зачем?

– Ну, ты же на мне жениться собирался, вот я и думала... Сюрприз тебе сделать хотела.

Кирилл прислонился к стене и закрыл глаза.

ГЛАВА 19

Разговор с Отто можно было расценивать двояко – как успешный и как не очень успешный. Оставшись в одиночестве, Козлов долго анализировал все услышанное, стараясь сделать все возможные выводы и учесть все возможные последствия.

Положительным было то, что Ланберг уверил Козлова в своей лояльности и обещал, что он со своей стороны сделает все от него зависящее, чтобы сотрудничество и впредь было столь же плодотворным. Но все это можно было с легкостью истолковать как дипломатические экивоки, которые ровным счетом ничего не значат.

С другой стороны, Ланберг сообщил, что уж коли делегация все-таки собралась и приехала, то это может означать, что им двоим вполне удалось убедить «мировую общественность» в законности их бизнеса. Козлов торопился и спрашивал, как скоро ими будет подписан договор о сотрудничестве и все документы, в которых будут оговорены сроки, условия поставки, форма оплаты и прочие сопутствующие условия. Ланберг посоветовал не гнать лошадей и не форсировать события – все не так-то просто.

– Понимаешь, Дима, у цивилизованных людей в этом случае закономерно возникают некоторые вопросы по поводу происходящего. Никто тебе не поверит просто так, что люди добровольно расстаются с частями своего тела...

– Ну, Отто, наша с тобой задача как раз и состояла в том, чтобы их убедить, что впоследствии их не прищучит ни один Интерпол, – задумчиво проговорил Козлов, разжевывая кончик сигары.

– Вот именно! – поднял свой узловатый палец Отто. – Мне удалось кое-что, но вот главу делегации ты должен взять на себя. От него зависит, как специалисты воспримут твое предложение. Собственно говоря, большую часть делегации составляют скорее бизнесмены, нежели медики, а бизнесмену – сам знаешь – гораздо важнее дешево купить товар хорошего качества, а там... – Отто выразительно повел ладонью над столешницей, жестом выразив русскую пословицу «...хоть трава не расти».

– А этот Нортон – старой закалки профессор, – продолжил Отто, все больше мрачнея. – Клятва Гиппократа – ты понимаешь, о чем я? Так вот, если ты ему не сможешь закомпостировать мозги настолько, что он поверит в твое благородство, считай, что все пропало.

На этой радостной ноте Ланберг откланялся, сославшись на усталость. Козлов же немедленно вызвал Зосимова.

– Ладно, Лень, твоя взяла, – лениво проговорил он. – Давай устраивай своих архаровцев так, как у них там по национальным обычаям – народ приехал слишком уж разборчивый. Этого старикашку, что сейчас спортзал песком посыпает, окружить неусыпной заботой и вниманием. Ловить каждое слово. Исполнять все желания. Понял?

– Не дурак, – буркнул Зосимов.

* * *

Сперва Лямзин долго не мог решить, говорить ли о своей находке Головлеву. Он ненавидел его и боялся. Иметь какой-то козырь всегда хорошо. Беда в том, что Лямзин совершенно не понимал, для чего этот козырь нужен. Он напоминал сам себе человека, который в пустыне нашел колодец, но не мог достать оттуда воды.

Выждав пару дней, он все же решил рассказать.

Головлев, услышав радостную новость, расплылся в довольной улыбке и сказал:

– Ну, теперь наши деньги от нас не уйдут!

Он помахал карточкой перед носом удивленного Лямзина и сказал:

– Бумага с печатями – это всегда верный способ найти дорогу к сердцу любого, даже самого зажравшегося человека. Вы мне доверяете?

Лямзин завороженно кивнул.

– Тогда отдайте ее мне – я обо всем позабочусь, – вкрадчиво попросил Головлев.

– Нет, я не могу. Это – моя карточка, и я вам ее не доверю. Конечно, если вы мне не скажете, что вы хотите с ней сделать.

С этими словами Степан Алексеевич ловко выхватил карточку из рук зазевавшегося хирурга.

Головлев снова улыбнулся, на этот раз покровительственно. Он отошел к креслу и удобно расположился в нем, по своему обычаю положив одну ногу на другую.

– Видите ли, наивнейший мой Степан Алексеевич, вы, видимо, не читали господина Дейла Карнеги. Этот почтенный капиталист и лицемер утверждает, что оказывать влияние на людей, а значит – править миром, можно только с помощью ма-аленьких крючочков. Крючочки эти есть у каждого человека, и найти их – наиглавнейшая задача любого уважающего себя дипломата. А что есть предприниматель, если не дипломат? – начал разглагольствовать Головлев, посматривая на Лямзина поверх своих очков-хамелеонов. – Так вот, на эти крючочки нужно развешивать приманку – лапшичку всякую для ушей, лесть. Но главное, – тут Головлев поднял вверх указательный палец, – главное, нужно пообещать человеку то, что его интересует. И не он должен вас об этом просить. Вы сами должны догадаться.

Головлев замолчал, полагая, что сказал достаточно. Лямзин выжидающе смотрел на него.

– Ну, и какое это имеет отношение к моему вопросу? – наконец спросил он у Головлева.

Тот рассмеялся, задев тем самым завхирургией до самой души. Лямзин немедленно пожалел, что показал карточку этому нахалу. Уж лучше бы он сам придумал, как ею воспользоваться.

– Степан Алексеевич, вы не дипломат и не предприниматель, – наконец успокоился хирург. – Вы – заурядный администратор – и не обижайтесь. Не вам нужно было заниматься столь серьезными делами.

Он вздохнул, и стало понятно, кому бы он доверил подобное дело.

– Вы спрашиваете, какое отношение имеет сказанное мной к вашему вопросу? Прямое. Карточка, которая есть у нас, это то самое, что очень-очень нужно одному человеку, чья фамилия написана на одной из ее страниц. И я думаю, она так ему нужна, что он согласится отдать нам все нами заработанное с лихвой и накинет еще сверху сколько-нибудь. А если хотите, то и заказы нам возобновит.

– А если он откажется? – начал что-то понимать Лямзин.

– Что ж, я знаю людей, которым также будет интересно почитать эту не особо содержательную книжечку. Конечно, эти люди не дадут нам денег. Зато наше с вами самолюбие и чувство мести будут вознаграждены на все сто. И об этих людях мы непременно сообщим нашему ненаглядному заказчику – пусть знает, что у него есть конкуренты.

– Да, неплохой план у вас, Семен Леонидович, – признал Лямзин, сожалея, что не ему первому пришла в голову эта замечательная идея. – Только как вы собираетесь его осуществить?

– Ну, у вас же налажена связь с этим замечательным человеком, не правда ли?

* * *

По настойчивой рекомендации Чехова я вернулся к своим профессиональным обязанностям и стал работать с удвоенным рвением. Это было нужно еще и затем, чтобы отвлечь от себя пристальное внимание начальства и получить возможность понаблюдать за поведением подозреваемых мной работников клиники.

Все было по-прежнему тихо. Никаких сборов и сходок в хирургическом отделении. Богатая клиентура по-прежнему наполняла наши палаты, по-старому собирались консилиумы, на которых обсуждалась необходимость водных процедур и иглоукалывания для очередного ипохондрика. Я руководил своими терапевтами и переодически заглядывал в хирургическое отделение к Воробьеву.

– Что, брат, у вас здесь происходит? – спрашивал я, потягивая крепкий чаек из фарфоровой чашки от сервиза, подаренного ему коллективом на день рождения.

– Да ничего, – хмуро отвечал Воробьев. – Скучно, как в старческом сне. Даже твоя любимая компания как-то вдруг перестала собираться. Видимо, ты навел порядочный шухер, и все они теперь сидят без заказов. Ну, еще бы – всех переполошили. Штейнберг тут шастал чуть не каждый день. Теперь – все.

– Вот, блин, – негодовал я. – Не успели мы их взять с поличным. Теперь, видимо, поезд ушел.

– Не грусти. Может, к лучшему. Конечно, все уроды остались ненаказанными и при деньгах. Но зато сколько народу уцелело...

Я кивал головой и вспоминал тех троих, кто не уцелел.

* * *

Теперь, когда она сказала ему об этом, он понял, что влип уже окончательно. Людмила, вероятно, обладала женским чутьем. Оно ей и подсказало, что Кирилл не принадлежит к тем мужчинам, которые подобные проблемы решают выдачей определенной суммы на аборт.

Действительно, Кирилл с ранней юности приходил в ужас от мысли, что женщина может пойти на убийство собственного ребенка. Этот ужас еще более усилился, когда одна из его подружек «залетела» от него. Так как она была еще школьницей, ни о каких детях речь идти не могла. Они оба, немного помучившись, обо всем рассказали родителям.

Нет нужды говорить, что в результате произошло. Итогом всему было полное и окончательное его изгнание из друзей их дочери, жалоба в институт, откуда его не отчислили только благодаря взятке. Девочку же отправили на аборт. Так как срок у нее был достаточно большой, операция прошла крайне неудачно.

О том, что она с маточным кровотечением лежит в больнице, он узнал от ее подружки. Кирилл всю ночь простоял под окнами и проплакал. К ней его не пускали.

К счастью, девушка не умерла. Только спустя много лет Кирилл встретил ее – какую-то всю опустившуюся, вульгарную. Они посидели по старой памяти за столиком в шантане, где он услышал много неприятного о ее теперешней жизни. Но самым неприятным было то, что после того памятного случая Анжела не могла иметь детей.

С тех пор прошло много времени, но никогда больше Кирилл не позволял своим подругам пренебрегать контрацептивами. А теперь...

Он смотрел на Людмилу с ненавистью и отчаянием. Та же, напротив, кажется, гордилась содеянным.

– Ну, и что ты теперь собираешься делать? – спросила она.

– Посмотрим, – ответил Воронцов и устало поплелся по коридору.

После по инициативе Людмилы было решено, что они распишутся сразу же после того, как вытрясут из Лямзина свои деньги. Как это сделать – тоже была идея изобретательной любовницы.

– Значит, так. Больше всего они должны бояться огласки. Но ее же боишься и ты. Нужно сделать так, чтобы твое участие в деле было бездоказательным, а они попали под подозрение первыми. Насколько я знаю, родственники тело в судмедэкспертизу на опознание не отдавали – никто никогда не узнает, отчего на самом деле тот умер. Значит, Головлев блефует. Ты в безопасности, киса, помни об этом. – Она перевернулась на живот, вынула сигарету у него изо рта и глубоко затянулась.

– Тебе нельзя! – глухо сказал Кирилл, отнял у Людмилы сигарету и затушил ее.

– Так вот, – продолжала она. – Тебя никто не тронет, а их показаниям против тебя никто не поверит – если мы нападем первыми. Они попадут сильнее – против них есть свидетели, которые знают, как они мухлевали с этими трупами.

– И кто же? – совершенно бесцветным голосом спросил Кирилл.

– Санитары, два хирурга и я, – торжественно произнесла Люда.

* * *

Диме Красникову довелось поучаствовать в приеме иностранцев самым активным образом. Все молодые силы бросили на то, чтобы создать видимость отеля-люкс, и Диме пришлось дважды за день переодеваться – то в форму «боя»-носильщика, то в одежду «ливрейного лакея». Сперва он перетаскивал многочисленные кейсы и баулы из машины, потом стоял навытяжку возле чьей-то двери и отчаянно косил глазами, пытаясь рассмотреть, что за важные персоны теперь обитают в престижном крыле санатория.

Когда наконец его с поста сняли и снова отправили заниматься натиранием полов, Дима подробно расспросил коллег о том, что происходит. Никто толком ничего не знал, кроме того, что было ему самому известно: приехала иностранная делегация, и по ее поводу хозяин очень напрягается.

В этот же вечер Красников дежурил на этаже ночью. Вытряхивая пепельницы в основном холле, Дима вдруг краем глаза заметил в дверях появление какой-то покачивающейся фигуры. Когда фигура приблизилась, можно было понять, что это – молодой мужчина, и мужчина весьма пьяный. Тяжко вздохнув, он брякнулся в кресло и начал мучительно икать.

– Эй, малый, – позвал он Диму, пробиваясь через очередной приступ икоты. – Дай водички.

Дима молча подошел к встроенному в стену бару-холодильнику, выбрал оптимальный в любых случаях апельсиновый сок, налил его в стакан, подал его еще мучительней икавшему мужчине и продолжал заниматься своими обязанностями.

Мужчина, производя горлом очень громкие звуки, выдул сок, минуту посидел, не шевелясь, и понял, что помогло. Он снова вздохнул – теперь уже с облегчением, достал сигарету и стал сорить в только что вычищенную Димой пепельницу, а иногда – и мимо нее.

– Чертовы куклы, – наконец задумчиво произнес он, видимо, желая завязать разговор.

Дима молчал. Незнакомец разглядывал парня с неприличным любопытством и, наверно, пытался найти повод и все-таки заполучить себе собеседника.

– Слушай, парень, а где я тебя прежде мог видеть? – наконец спросил он.

Дима не поддался на эту дешевую провокацию и отвернулся от навязчивого незнакомца вовсе, воспользовавшись тем, что только в таком положении можно было достать верхний стеллаж.

– И ты туда же, – разочарованно произнес мужчина и полез в бар.

Там он долго звенел бутылками, а потом снова сел в кресло, уже держа в руке бокал, полный чего-то шипящего и пахнущего алкоголем.

– Твое здоровье, – поднял он бокал в сторону Димы и отхлебнул добрый глоток. – Вот ты, парень, я вижу, молодой, а занимаешься черт-те чем. Мог бы, например, науку двигать или детей лечить...

Не дождавшись реакции, незнакомец продолжал:

– Да ты не думай – я все понимаю. И тебе тоже денег хочется. Красивой жизни... А в чем она, красота-то, по-твоему, а? Молчишь... Я вот тоже красиво жить хотел. В институт престижный поступил – и чего? – Он издал губами разочарованный пшик. – Толмачу у каких-то хренов и не имею с этого никакого морального удовлетворения... Ты хоть знаешь это слово – «мораль»? Да откуда тебе...

Дима попытался пропустить пренебрежительные замечания мимо ушей и уловить информативность этого монолога – если она вообще существует. Незнакомец и не собирался останавливаться на полдороге.

– Ты посмотри, в каком дерьме мы с тобой, брат, оказались. Твой директор, между прочим, – враг народа, ты это знаешь? Знаешь, что он сегодня этим гарикам предлагал? О, брат! Тут у вас родину продают – оптом и в розницу. Причем – задешево. Вставай в очередь, может, и тебе достанется. – Последовала пауза, во время которой пьяный философ сделал еще два изрядных глотка из своего бокала. – Смотреть противно, как им зады облизывают. «Сэр, мы будем рады подписать с вами договор на любых угодных вам условиях!» Тьфу!

С видом оскорбленной гордости толмач выпрямился в кресле и изрек:

– Никогда – слышь меня? – никогда эта страна не поднимется, ежели каждая собака сможет страну по кускам растаскивать и при этом еще всяким залетным господам в ноги кланяться!

Сказав это, мужчина буквально упал в кресло и внезапно захрапел. Дима не удержался, чтобы не рассмеяться. Он подошел к спящему патриоту и засунул нос в его бокал.

– Что ж это он такое пил? Официант, мне того же, что и этому господину... Ф-фу! – Он отшатнулся, потому как запах был действительно убойным.

Дима прикинул, сколько весит спящий, и решил, что, пожалуй, с ним сам справится. Волоча его под мышки до свободной комнаты, Дима прикинул, что еще можно будет при случае вытянуть из этого мешка с костями, который, судя по всему, будет присутствовать при всех встречах на высшем уровне и уж точно будет знать все подробности. Выяснение этого момента было благоразумно оставлено на будущее.

Вернувшись в холл, Дима заметил, что на столике возле кресла переводчик забыл свою шикарную зажигалку, причем еще и с именной надписью. Красников посчитал нелишним прихватить ее с собой.

Дима не прогадал: зажигалка для переводчика была дорогой, и он весьма сокрушался по поводу ее потери. По словам горничной, на следующее утро молодой человек чуть ли не ползал на коленях по всему холлу и прилегающим коридорам и тягостно стонал.

Дима выждал время, а потом, поймав переводчика в каком-то коридоре, услужливо спросил:

– Извините, вы в холле второго этажа ничего не теряли?

Переводчик посмотрел на Красникова, как на ожившую статую, и пролепетал:

– Да, терял.

Дима протянул немедленно просиявшему толмачу его зажигалку. Тот стал совать «бою» какие-то деньги, но Дима улыбнулся и сказал на это:

– Ну, это вы оставьте. Деньги берут лакеи, я же тут просто работаю.

Толмач не очень уверенно улыбнулся в ответ и предложил парню как-нибудь выпить вечером.

– А то я среди этих чертовых уродов скоро с ума сойду. Хоть одну живую душу здесь увидеть – так нет...

Он опять махнул рукой. Дима пообещал как-нибудь составить ему компанию и решил не откладывать это в долгий ящик.

– Только здесь мы с вами вряд ли посидим – я на работе. Предлагаю как-нибудь после смены рвануть на электричке до Москвы и оттянуться где-нибудь в баре, а? – Красников панибратски улыбнулся толмачу, который зверски зевнул и согласился «на любые условия».

Уже пройдя метра два по коридору, толмач повернулся, подошел к Диме и протянул ему руку:

– Кстати, Егор.

* * *

Чехов долго ходил вокруг и около «Эдельвейса», пытаясь выяснить, кто из сотрудников отдела кадров обладает наибольшей информацией. В конце концов он решил поговорить с уже знакомой ему табельщицей Оксаной, которая грустила о пропавшем любимом. По крайней мере, у нее есть мотив, чтобы помочь следствию. Не нужно исхитряться и что-то придумывать.

Он пришел в «Эдельвейс» к обеду и подождал, когда половина сотрудников скатится шумной гурьбой по лестнице в кафе. Вторая половина, видимо, предпочитала портить свои желудки китайской или корейской лапшой быстрого приготовления – тема желудка в последние несколько лет стала для Чехова особенно актуальной.

Оксана Зимина относилась к этой неразумной половине. Чехов застал ее в кабинетике отдела кадров с электрическим чайником в руках. По комнате разносился характерный запах.

– Здравствуйте, Оксана, – вежливо поздоровался Чехов, закрывая за собой дверь.

– Здравствуйте, – подняла она на него свой светлый взгляд.

– Вы извините, что я вас от обеда отрываю. Но у меня к вам – серьезное дело.

– Это связано с Романом? – затаив дыхание, спросила она.

– Да, с Романом, – назвал Чехов заветный пароль.

– Да вы садитесь, – спохватилась Оксана, пододвигая к нему офисное кресло на колесиках.

Чехов поблагодарил и уселся. В кабинете никого не было, и это его устраивало как нельзя лучше.

– А сотрудники ваши что, ушли обедать?

Она кивнула головой, нерешительно остановившись у стола, где стояла миска, накрытая пластиковой тарелкой.

– А вы почему желудок портите? – участливо спросил он. – Горяченькое нужно есть, а не эту гадость.

Она потупилась:

– До столовой далеко, а в кафе все дорого...

– Я, в общем-то, вот зачем, – наконец начал Чехов. – Вы не могли бы мне помочь получить одну информацию? Я, конечно, понимаю – секрет фирмы, коммерческая тайна и все такое. Но помочь мне – в ваших интересах. Вы же хотите найти Романа?

В ее взгляде появилась такая тоска, что даже задубевшему душой Чехову стало как-то не по себе.

– Что вы хотите узнать? – тихо спросила она, и Чехов понял, что Оксана готова хоть сейчас залезть в сейф к шефу, если нужно.

– Мне нужна информация по поводу некоторых работников вашей фирмы. А именно – вот этих людей. – Он протянул ей свой «черный список». – На остальных внимания пока можете не обращать, а вот первые две фамилии... Очень меня интересуют эти люди.

Оксана пробежала глазами список, кивнула головой и пошла к компьютеру. Она села за него, набрала что-то на клавиатуре и попросила:

– Только вы постойте в коридоре – мало ли что. Вдруг кто-нибудь вернется.

Пока Оксана искала все, о чем Чехов ее попросил, тот стоял в коридоре и курил, стряхивая пепел на багровую ковровую дорожку.

Прожужжал принтер, и Оксана вынесла ему два листа белоснежной бумаги:

– Вот возьмите. Все, что нашла.

– Спасибо вам, Ксюша. Вы мне очень помогли.

– Обращайтесь еще, – слабо улыбнулась она.

Чехов попрощался и покинул офис, стараясь не наткнуться на работников, которые уже не торопясь возвращались на свои рабочие места.

Оксана же сидела в комнате, и ее слезы капали в без того пересоленную лапшу.

* * *

Как-то Кирилла остановил в коридоре Головлев и, хищно улыбаясь, спросил:

– Как идут ваши дела, господин анестезиолог?

Кирилл постарался уйти, не ответив, но Головлев поймал его за руку:

– Не торопитесь, юноша! Вы зря избегаете общения со мной. Я бы мог вам помочь в вашем безнадежном деле.

Кирилл посмотрел на Головлева внимательнее. Тот снова самодовольно ухмыльнулся и повел Воронцова за угол. Там, устроившись поудобнее на подоконнике, Головлев достал пачку «Мальборо», неторопливо распечатал ее и взял одну сигарету. Вторую он предложил Кириллу. Тот отказался.

– Как хотите, молодой человек, как хотите, – выпустив мощную струю дыма в воздух, сказал Головлев. – Вы, я так понимаю, огорчены тем, что вознаграждение за вашу помощь оказалось не таким, каким вы его представляли.

Кирилл молчал.

– На самом деле все не так просто, как вы это представляете. Заказчики полностью оплатили ваши услуги. Только вот эти деньги до вас попросту не дошли.

Воронцов посмотрел на невозмутимого Головлева исподлобья, но снова промолчал.

– Дело в том, что наш замечательный начальник Лямзин считает себя вправе удерживать определенный процент с тех сумм, которые приходят от заказчиков. Понять его можно – он только организатор, и ему тоже нужно на что-то жить. На первых порах суммы, которые он удерживал, были незначительны и на нашем материальном благополучии никак не отражались. Но – инфляция, ничего не поделаешь. Вы имели дело с Лямзиным как раз в тот период, когда его аппетиты стали слишком велики. Именно поэтому сумма, которая была выплачена вам, оказалась настолько меньше, что вы сразу же это заметили. Поэтому ваши претензии я, конечно, считаю справедливыми, но вот он... Он с вами не согласен.

Кирилл упорно сохранял молчание, ожидая, когда этот индюк выложит, что там у него на уме. Головлев немного помолчал, ожидая эффекта от своих слов. Потом, поняв, что ответа не дождется, продолжил:

– Что делать в такой ситуации? Вы – или ваша неугомонная подруга – наверняка уже подумали о том, как бы сдать нас всех в милицию. Не хотелось бы вас разочаровывать, дорогой друг, но ничего у вас не получится – доказательств нет. А свидетельские показания ваши и вашей мадам никто не примет во внимание, потому как вы оба – лица заинтересованные. К тому же если Лямзина арестуют, то вы все равно не увидите ваших денег. Конфискация, знаете ли... Вы вызываете у меня сочувствие: когда-то я и сам был на вашем месте. Но был глуп и не принял необходимые меры. Сейчас бы я поступил по-другому...

– Как? – наконец спросил Кирилл.

Этого вопроса и ждал Головлев.

– Очень просто, – ответил он. – Вы знаете, что, кроме власти, которая карает, существуют еще и совсем другие рычаги. Коллектив, например. Семья. – Он многозначительно посмотрел на Кирилла. – Вы наверняка слышали, – продолжал он, – какая у Лямзина сварливая жена.

Он многозначительно уставился на Воронцова, но тот упорно не понимал намека. Головлев устало закатил глаза, показывая всем видом, как ему тяжело общаться с подобным простаком.

– Если вы, Кирилл, являетесь поклонником детективного жанра, то наверняка знаете, что лучшее средство добиться от кого-нибудь нужного – это шантаж. С этим средством, насколько я понял, хорошо знакома ваша подруга. Я вам предлагаю не отставать от нее и воспользоваться этим выигрышным приемом. Он не потребует от вас огромных затрат и особой изобретательности, к тому же вы избежите опасности подвергнуться наказанию самому. Следователи, знаете, люди такие въедливые...

– Что я должен сделать?

– А вы еще не поняли? Я вам указал слабые места вашего врага. Подумайте... Или вы хотите, чтобы я вам разжевал и в рот положил? Вам вообще-то достаточно застукать, например, Лямзина с любовницей, и желательно, если после этого у вас останутся фотографии.

– У Лямзина есть любовница?

– Какая разница – нет, так будет. Все мы грешны. Можно просто договориться с какой-нибудь красоткой и спровоцировать его. Это же элементарно!

– Как-то это все грязно...

– Что ты! – засмеялся Головлев. – Когда ты соглашался на убийство, то думал по-другому.

Почему-то он перешел на уничижительное «ты».

Головлев еще раз рассмеялся, выпустив струю сигаретного дыма в лицо Воронцову, и ушел, не попрощавшись.

* * *

Из всего, что пока обнаружил Чехов в той куче информации, которая была теперь в его распоряжении, самым интересным оказался еще один список. Он был такой длинный, что Чехов отложил его чтение на самый последний момент. Отодвинул в дальний угол стола, потом завалил другими бумагами. А когда вспомнил, не мог его сразу найти.

Документ представлял собой полный список всех выездов автомобилей фирмы «Эдельвейс» за последние полгода. Это информационное сокровище было с великим трудом скачано с диспетчерского компьютера «Эдельвейса» и давало возможность, не тратя времени и бензина, проследить движение всех интересных Чехову автомобилей.

К счастью, автомобиль был всего один. Но тем не менее Чехову пришлось изрядно попыхтеть, выискивая на ста пятидесяти четырех листах знакомый номер.

Опухнув от чая и заработав себе сильную головную боль, Чехов наконец составил свой список выездов, посвященный подозрительному автомобилю. Он разделил его на две части: время до исчезновения Романа и время после исчезновения Романа.

Просмотрев все адреса, Чехов решил, что следует обзвонить все приведенные телефоны, чтобы разузнать, каким организациям они принадлежат. К сожалению, в списке не были указаны их названия – только адрес и телефон. На это ушло еще два часа, к концу которых Чехов только автоматически писал какие-то условные обозначения напротив каждого пункта. Закончив эту работу, он почувствовал себя совершенно разбитым и решил просто улечься спать, оставив анализ полученной информации на завтра.

ГЛАВА 20

Все проходило более чем хорошо. Козлов буквально разрывался, стараясь угодить всем. Его работа на два фронта совершенно сводила его с ума: попробуйте, если вы не актер, без риска для душевного здоровья поочередно перевоплощаться то в ярого патриота, то в проанглийского бизнесмена. У Козлова кругом шла голова, и только крепкий капуччино, приготовляемый секретаршей, спасал его от нервного кризиса. Все усугублялось тем, что Дмитрий Анатольевич не был ни тем ни другим. Он был просто жадным до наживы человеком и не боялся себе самому в этом признаться. А в главном деле твоей жизни все средства хороши.

К счастью, не прогостив в санатории и недели, генерал отчалил по каким-то своим делам и не нужно было лезть из кожи вон, организовывая режим двух противоположных «лагерей», чтобы они никоим образом не пересекались. Перед отъездом генерала Козлов имел с ним еще один интересный и полезный разговор, из которого директор почерпнул еще немного информации по поводу предстоящего сотрудничества с Министерством обороны. В общем, выходило, что в ближайшее время Голюнов даст знать, с каким успехом пройдут его переговоры. Тепло распрощавшись с генералом и уверив его, что «Сосновая шишка» надеется на его быстрейшее возвращение, Козлов вздохнул с облегчением и все свои силы бросил на завоевание высочайшего доверия со стороны иностранных гостей.

Иностранцы, отданные на откуп расторопного и сведущего в их культурных традициях Зосимова, развлекались и отдыхали кто во что горазд. Судя по ежедневным докладам заместителя, гостям все нравилось. Особенной экзотикой для англичан была, конечно, русская зима и зимний футбол, для которого приспособили одну из стоянок. По этой стоянке носилась целыми днями вся когорта приезжих, пытаясь научить английскому футболу местный персонал, который и не думал даже играть в поддавки.

Козлову, конечно же, не терпелось взять быка за рога, но он понимал, что англичанам необходимо нагулять жиры и расслабиться, чтобы взять их можно было тепленькими. Он время от времени запирался в кабинете с Отто, оттачивая стратегию принятия правильных решений по оказанию влияния на своих потенциальных партнеров.

В конце концов Ланберг «дал отмашку» – пора начинать переговоры.

– Только мой тебе, Дмитрий, совет: бери их поодиночке. Приглашай к себе в кабинет отдельно по представителю от каждой фирмы или корпорации и беседуй, как бы вам выгодно разместить ваши деньги в их предприятии и какие услуги вы можете оказать данному клиенту, – авторитетно учил Отто, ломаный русский которого не скрывал всей пафосности его речи. – Ты пойми, они же конкуренции не переносят на дух. Они должны считать себя единственными и избранными.

– Так они же друг другу расскажут, – разочарованно подсказал Козлов.

– Что ты! Будут молчать как рыбы – это ж коммерческая тайна. Одно только «но». – Отто замолчал и пристально посмотрел на главного. – Придется предоставить образец продукции.

– Эх ты! – крякнул Дмитрий Анатольевич. – Образец! Где ж я тебе его должен взять? И куда девать?

– Где взять – это твоя проблема. А девать я тебе помогу, не беспокойся.

На том и порешили.

Расставшись с Ланбергом, Козлов, не медля ни минуты, вызвал Зосимова и изложил ему положение вещей.

– Что посоветуешь, умник? – завершил свою речь Дмитрий Анатольевич.

– Что здесь советовать, тут все и так яснее ясного: нужно резать.

– О том, что надо резать, я и без тебя догадывался. Кого резать, где и как – я вот о чем тебя спрашиваю, – кипятился Козлов, который в трудную минуту принятия решения предпочитал, чтобы это решение было проговорено вслух кем-то другим.

Зосимов это знал и потому постарался, чтобы его совет не входил в противоречие с характером его начальника.

– Я думаю, что пора уже признаться себе: нам нужно несколько изменить всю систему приобретения товара. Место вербовки можно оставить прежним – там все пока шито-крыто. А вот резать в вашей пресловутой клинике я вам больше не советую по той простой причине, что там началась какая-то суета, а чем она чревата, вы и сами знаете.

Козлов минуту разглядывал свои наманикюренные ногти, а потом сплел пальцы в замок и исподлобья глянул на Зосимова:

– Что ж, зови тогда этого Карташова, черт его дери. Должен же он свой хлеб отрабатывать.

* * *

Слово «скандал» не покидало голову Кирилла ни на минуту. В вечер после разговора с Головлевым он ничего не стал рассказывать Людмиле. Он попросил ее только прекратить строить планы, касаемые Лямзина.

– Это почему же? – надула губки Люда, причесываясь у зеркала.

– Потому, – лаконично ответил Кирилл. – Я тебе просто запрещаю, и все.

Люда посмотрела на него с удивлением: за время их знакомства он ни разу не разговаривал с ней таким тоном.

– Интересненько, – протянула она. – А кто тебе сказал, что я тебя послушаю, а?

Воронцов понял, что спорить с ней бесполезно и надо действовать другими методами.

– Люда, это просто глупо – рассчитывать обвести вокруг пальца целую банду преступников. Во-первых, твоим показаниям никто не поверит – ты лицо заинтересованное. То, что я принимал участие в их операциях, выяснится сразу же. Ты в момент заработаешь своему ребенку папу-уголовника. Или будешь ему рассказывать, что я был летчиком-испытателем и погиб на работе? – саркастично спросил он у еще больше надувшейся Людмилы. – К тому же у них наверняка есть «крыша», которая просто не позволит нам разрушить такое выгодное производство. Кто мы с тобой такие? Рядовые обыватели. А у этих ублюдков наверняка прихват есть и в ментуре. Посмотришь, как нам будет весело, если мы разворошим это осиное гнездо.

– И что же ты предлагаешь? Отказаться от этих денег, забыть о них? – начала заводиться Людмила. – Да я лучше подохну, но и этих козлов с собой прихвачу!

Кирилл не уставал удивляться кровожадности и злости этой женщины, которая носила под сердцем его ребенка. Иначе, как «волчица», он ее теперь про себя не называл. Он испытывал ужас при мысли, что она станет его женой, и уже почти смирился с ролью «подкаблучника», которая была уготована ему в конце этого сложного пути. С другой стороны, его почему-то еще больше заводила возможность спать с такой хищницей. В последнее время их любовные игры все больше напоминали садомазохистские оргии, и это устраивало, похоже, обоих.

– Милая, – старался Кирилл смягчить свою подругу. – Ну что ты извелась из-за этих денег? Я же все равно на тебе женюсь...

– И мы будем вдвоем нищету плодить? – возмущенно откликнулась она.

– Ладно, не горячись – тебе вредно волноваться. – Кирилл подошел и стал гладить Люду по волосам.

Она потянулась всем своим гибким телом и, зевая, спросила:

– Ты обещаешь?

* * *

Кирилл очень долго сомневался: стоит ли затевать такое дело. Ему вспоминались постоянно какие-то громкие скандалы, которыми так любила питаться пресса: Моника и Билл, принц Чарльз и его любовница, Том Круз – голубой – все эти темы не давали ему покоя.

Он понимал, что если все пройдет удачно, то победа над Лямзиным ему обеспечена. Да и дело не столь преступное, как, например, похищение детей.

Через неделю Кирилл, осаждаемый с одной стороны своими мыслями, а с другой – нытьем Людмилы, наконец принял решение.

В этот день он подошел к Головлеву и сказал:

– Я подумал, что последовать вашему совету будет самым лучшим выходом из сложившейся ситуации.

– Неужели? – насмешливо пропел Головлев. – И что же на вас так повлияло? Вещий сон?

– Вы зря прикалываетесь. Мне вообще не до шуток. Я просто хотел у вас спросить: как правильно организовать все дело?

– Очень просто. Вы находите девушку, которая соблазняет его и приводит поразвлекаться с ней в заранее приготовленное место. Там в шкафу, из которого открывается наиболее выгодный ракурс, сидите вы с видеокамерой и снимаете все происходящее. После того, как Лямзин покидает помещение, вы спокойненько себе переписываете кассету в двух экземплярах. Одну оставляете себе, припрятав понадежнее, а другую отсылаете Лямзину с сопроводительным письмом. Так, мол, и так – располагаю секретной информацией, и если вы не хотите, чтобы она перестала быть секретной для некоторого круга лиц, в частности – для вашей жены и детей, то вам придется расстаться с энной суммой денег в пользу владельцев этой кассеты. После чего копия передается вам в полное распоряжение. И все – сидите и ждите, а потом деньги в кучки складывайте. Элементарно, я же вам сказал.

– Одна проблема – кто будет его соблазнять?

– Да кто угодно! На свете много девушек хороших... Однако я бы вам, например, не рекомендовал нанимать какую-нибудь шлюху. Лямзин у нас человек брезгливый и чистоплотный, к тому же затюканный женой. Также есть вероятность, что он что-то заподозрит. Так что, я думаю, нужно, чтобы это был человек ему хорошо знакомый, кто-то из его окружения. Попробуйте с кем-нибудь из медсестер. А кстати! – как будто спохватился Головлев. – Очень неплохо было бы, чтобы это сделала ваша подруга. Людочка, кажется? Он, между прочим, на нее глаз раньше вас положил. В подобном случае все будет достаточно просто. К тому же вы не будете нуждаться в необходимости отстегивать вашей наемнице некоторую сумму. Да и Лямзину будет приятнее обладать женщиной, которая ему так нравится. Все будет естественно...

– Вы с ума сошли... – Воронцов побагровел от возмущения. – Как... как... как вы можете так говорить о моей любимой женщине?

– Не орите, юноша, ее никто не съест. Мы с вами не в монастыре живем, и потому, я думаю, ради такого дела вы можете потерпеть, если попу вашей мадамы потрогает кто-то другой. Решайтесь, юноша, – такие деньги стоят того...

– Попу моей женщины трогал и буду трогать только я сам!

– Вы думаете? – рассмеялся Головлев и повернулся к Кириллу спиной.

Не успел он сделать и двух шагов, как получил в спину увесистый толчок.

* * *

Я очень обрадовался, услышав в телефонной трубке знакомый голос.

– Юрий Николаевич! Добрый день, давненько вас не было слышно!

– Конечно, денно и нощно по вашим делам гоняюсь, Владимир Сергеевич! Пожалели бы старика, подмогнули бы что-нить, – лукаво заныл Чехов. – Ладно, Ладыгин, хватит раскланиваться. Я вас жду за станцией метро в своей колымаге. Есть серьезный разговор – можете отлучиться на минутку от ваших несчастных пациентов?

– Чего это они несчастные? – обиделся я.

– Ладно, ладно – счастливые. Собирайтесь, наконец, быстрее!

– А может, вы ко мне – чайку попьем?

– Нет уж, лучше вы к нам! Ты что, Ладыгин, забыл, что я от вас сбежал?

– А, ну да... Вы, как всегда, – в своем загадочном репертуаре. Я через пятнадцать минут буду.

Я сдал дела присмиревшей после известных событий Инночке и пошел на указанное место встречи. Там меня, восседая в своем рыдване, поджидал Чехов. Выглядел он посвежевшим – видимо, азарт охоты оказал на него положительное влияние. Чехов, по своему обычаю, сразу же приступил к делу:

– Прощупал я твою фирму и нарыл очень интересный фактик. Судя по регистрационным записям диспетчера, машина несколько раз отсылалась по одному очень странному адресу. Если ты со мной туда съездишь, я тебе буду очень благодарен.

– А что за адрес?

– А ты не дрейфь – сюрприз будет, – прищурился он. – Так едем?

– Поехали, раз так.

Пришлось сказать Инне, что меня вызывают на консилиум в подотчетную нам поликлинику, и срываться как можно скорее.

Мы проехали практически пол-Москвы и выехали на окраины. Начались какие-то неприглядные промзоны и запорошенные снегом предместья. Наконец мы свернули на боковую дорогу и, немного поплутав, уткнулись в высокий бетонный забор. Индустриальный пейзаж украшала дымящая труба, которая упиралась в серое небо.

– Что это? – спросил я, содрогаясь от неприятных каких-то предчувствий.

– Крематорий, – торжественно ответил Чехов и заглушил мотор. – Вылазь, пойдем знакомиться.

Я послушно вышел, глядя на дым, коптящий небо. Я, кажется, понимал, зачем мы здесь. Чехов запер машину, и мы молча пошли к проходной. Там закутанный в доху дед строго спросил у нас пропуск. Чехов показал ему красную корочку, и мы беспрепятственно вошли на территорию. Вход в основное здание был так же мрачен, как и само предназначение этого заведения. Непонятно было, почему оно находится так далеко от всяческих медицинских учреждений. Об этом я и спросил Чехова.

– Это только на первый взгляд – далеко, – ответил он. – Вон, посмотри. – Он махнул рукой в сторону заснеженного леса.

Если внимательно присмотреться, то в лесу виднелись какие-то несимпатичные постройки.

– Это что? – опять поинтересовался я.

– Это тубдиспансер.

– А почему в таком странном месте? За городом? Как сюда люди-то добираются?

– Все-таки наивный ты какой-то, Ладыгин. Как могут, так и добираются. Иногда их привозят. Это тебе не ваша элитная шарага, где людей режут за большие деньги. Здесь клиент совсем другой. Тубик – болезнь бомжей в основном.

– Это я знаю, но...

– Ну, и что ты встал как вкопанный? – строго спросил он у меня. – Пошли уже.

– Скажите, Юрий Николаевич, а какое отношение имеет «Эдельвейс» к этому неприятному месту?

– Как обычно – по персональному вызову машины приезжали сюда за выручкой.

– Стоп, а какая здесь выручка? Это разве коммерческое предприятие?

– Правильно мыслишь, Владимир Сергеевич! То-то и оно. Меня этот факт больше всего и зацепил. Поэтому и стал это место раскручивать. Но ехать сюда одному – удовольствие сомнительное, поэтому и тебя прихватил. Ты же врач и во всем гораздо лучше разбираешься.

– То есть у нас есть возможность узнать, что здесь делали инкассаторы, что привозили или что увозили, – я так понимаю?

– Так. Но можно подумать, ты сам не догадываешься, для чего сюда машина приезжала. Кроме как от трупов избавляться, здесь больше делать нечего.

– Да, конечно. – Мысли мои отчего-то путались. Не ясно, то ли от неприятного запаха, то ли от нахлынувших воспоминаний о том, что уже затерлось в душе временем.

Мы потянули тяжелую скрипучую дверь и вошли в темный и абсолютно пустой коридор. Долго раздумывали, в какую сторону податься, и наконец пошли в том направлении, где из-под двери пробивалась тоненькая полоска света.

Не успели мы пройти и полтора метра, как за нашей спиной раздался строгий голос:

– Молодые люди, а вы что здесь делаете?

* * *

– Повернись, козел, и получи, как мужчина! – орал в бешенстве Воронцов, вцепившись в плечи Головлеву.

Тот, не поворачиваясь, схватил Кирилла за локти и с неожиданной силой перебросил его через себя. Кирилл грохнулся плашмя на покрытый паласом пол и сильно отбил себе спину. На секунду у него потемнело в глазах от боли, но только он увидел движущуюся мимо его лица ногу Головлева в лакированном пижонском ботинке, как вцепился в нее изо всех сил и дернул на себя. Головлев, подтвердив поговорку «Чем больше шкаф, тем громче падает», со страшным шумом рухнул ничком, успев, однако, выставить вперед руки.

– Ах, ты... – взвился он, лягнув ногой прямо в лицо Кирилла, который не успел отпрянуть.

Из носа Воронцова немедленно полилась кровь, а на скуле стал лилово наливаться огромный синяк.

– Стой, падла, – шипел он, стараясь задержать Головлева, который опять пытался покинуть поле боя.

– Что-о?... – обернулся тот.

Он подбежал к Кириллу, который так и не мог встать, и с разбегу пнул его в живот, размахнувшись, как по мячу.

Воронцов охнул и согнулся пополам.

– Ползи, говно, к своей шлюхе и передавай привет сладкой жопе от моего члена. Он по ней скучает. – Головлев снова рассмеялся и пошел прочь по коридору.

Отделав наглеца под орех, он ощутил самодовольство большого, сильного самца, который прогнал конкурента со своей территории. Однако кое-что все же омрачало его радужное настроение.

«Черт, не получилось! Чужими руками таскать каштаны из огня гораздо приятнее. Слабоват оказался мальчик. Нужно было с ним по-другому... Ну, ничего. Это не повод отказываться от плана. Я не такой осел, чтобы упустить возможность насолить этому идиоту Лямзину, заодно и денег немного подзаработать. Что ж, придется немного поднапрячься...»

С этими мыслями Головлев поднялся в курилку, чтобы забыться и развеяться, послушав новые байки, и посплетничать самому.

* * *

– Вот что, Михаил Петрович, мне бы хотелось, чтобы вы немедленно отправились с вашим ассистентом в операционную и привели в порядок все, что до сих пор еще в нерабочем состоянии. Сроку вам дается два дня. По окончании срока вы мне обязаны отчитаться в готовности операционной к работе по ее прямому назначению. Это понятно?

– Но...

– Что непонятно? – Козлов от нетерпения даже привстал.

– Да все понятно. Только вот... Вы уверены, что все оборудование исправно и в наличие все медикаменты?

– Ты тупой, что ли? – удивился Дмитрий Анатольевич. – Тебе я это все проверить и поручаю. Действовать надо начинать, хлеб свой в поте и крови зарабатывать.

Карташов сперва довольно угрюмо посмотрел на директора, потом, видимо, спохватился и достаточно лояльно произнес:

– Да, все понятно. Разрешите поинтересоваться – операции какого рода нам предстоит делать?

– Изъятие органов – информация принята?

Карташов кивнул и спросил разрешения идти.

Козлов его отпустил и стал заносить в память компьютера всю необходимую информацию, попутно сверяясь, не упустил ли он чего из виду.

– Ах, да, – сказал он себе через некоторое время. – Служба доставки.

Перегнувшись через столик, Дмитрий Анатольевич нажал кнопку селектора и сказал секретарше:

– Наташа, свяжитесь с «Эдельвейсом» и вызовите инкассаторов.

* * *

Кирилл приходил в себя, держа голову под холодной водой в умывальнике мужского туалета. Его трясло, но не столько от холода, сколько от злости. Он никак не мог признать свое поражение и смириться с тем, что за оскорбления в адрес его невесты он не смог отомстить должным образом. Единственное, что могло потешить его самолюбие, это воспоминание о противном треске, который раздался при падении Головлева. Кажется, это были его очки-хамелеоны, которым завидовала вся клиника. Но очки, хоть и дорогие, не могли насытить жажду мести, и потому он впервые за долгие годы плакал, держа лицо под холодными струями.

Успокоившись, он стал смотреть на свое изменившееся отражение в зеркале и размышлять. Все его мысли постепенно обретали былую стройность и логичность. Он сопоставил несколько фактов и сделал выводы. То, что ему вдруг представилось, заставило его снова побледнеть.

– Черт! – вскрикнул он и стукнул кулаком по стене.

Кусок кафеля с треском откололся и шлепнулся на пол. Кирилл проводил его мутным взглядом. Он принял решение.

Придя домой на час раньше, он не застал Людмилу дома. Это его немного порадовало. Было как-то страшно начинать прямо с порога...

Он медленно, осторожно разделся и, морщась от боли в спине, полез под душ. Теплая вода немного расслабила его и размягчила душу. Вылез, достал из холодильника бутылку пива, которую заботливая Люда всегда держала для него наготове. Усевшись перед телевизором, включил видео, не проверив, что там за кассета. Кассетой оказалась запись Людмилиного дня рождения, на котором они только и делали, что целовались у всех на глазах, кормили друг друга с вилки и не отходили друг от друга ни на шаг.

Кирилл начал чувствовать, что его решимость тает, словно снег на солнце. Этого очень не хотелось, поэтому он решительно переключился на телевидение. Шел какой-то боевик, который занял его внимание и отвлек от посторонних мыслей.

Допив все пиво в холодильнике, Кирилл отметил для себя, что Люды очень уж долго нет. Мрачные мысли вновь зароились в его голове. Но тут входная дверь хлопнула, и в комнату вошла раскрасневшаяся на морозе Людмила, на ходу расстегивая свою шубку.

– Привет! – певчей птичкой пропела она. – Здравствуй, милый, здравствуй, хороший!

Она подошла к Кириллу и стала тянуться к его губам.

– Ой, что это? – отпрянула она и стала трогать его лицо.

Люда включила свет и внимательно осмотрела лицо Кирилла.

– Ты подрался? – строго спросила она. – С кем?

Он нахмурился. Почему-то совсем расхотелось посвящать ее в подробности того, что произошло.

– Да, какие-то придурки в подворотне пристали – ты же знаешь, сейчас по вечерам ходить опасно. И ты бы тоже так надолго не задерживалась, – буркнул Кирилл. – Где была-то?

– Ой, ну опять началось! Отелло, тоже мне! – фыркнула Люда, изображая недовольство, хотя и было видно, что ей чертовски приятно. – Я тебя забыла предупредить. У нас санитарка заболела, и меня попросили подежурить за нее вечерком, пока она не выйдет. Так что теперь я частенько буду задерживаться.

Он смотрел, как она двигается по комнате, снимая с себя одежду и напевая что-то безмятежное под нос. Он смотрел и видел это тело, которое он так любил и которое скоро должно было стать... Кирилл чувствовал радость от того, что вот она, такая замечательная, пошла на то, чтобы ради него, непутевого, на многие месяцы потерять красоту своего тела и испытать мучения материнства. И поняв все это, он просто не смог задать ей тот вопрос, который задать ему так хотелось.

– Иди сюда, – сказал он ей.

– Чего, малыш? Тебе больно? Хочешь, я тебе что-нибудь вкусненькое приготовлю? – Она присела перед ним на корточки, заглядывая в лицо.

– Все будет хорошо, милая. – Он гладил ее по голове и все сильнее таял.

– Ни секунды не сомневаюсь! – засмеялась она и потянулась к его губам своим пунцовым ртом.

* * *

– Нам бы заведующего, – громко сказал Чехов, щурясь в темноту.

Его слова прокатились эхом по коридору и замерли за спиной у того, чей темный силуэт едва выделялся на фоне черного дверного проема. Мне стало жутко, но я постарался взять себя в руки и сказать:

– Вы не могли бы подсказать нам, с кем мы можем побеседовать по одному очень деликатному вопросу?

Силуэт стал приближаться, мерно шагая по каменному полу. Было очень неприятно встречаться с незнакомцем в полной темноте. Но тот по пути отклонился от прямого курса, подошел к стене и щелкнул выключателем. В коридоре зажегся яркий свет. Мы невольно зажмурились.

– По какому вопросу? – спросил незнакомец, которого мы теперь могли рассмотреть.

Он был высок и достаточно худ, его светлые глаза смотрели вопросительно из-под седых бровей.

– Мы из РУОПа. – Чехов снова достал свои корочки. – Нас интересуют полученные нами сведения по поводу сотрудничества вашего крематория с одной фирмой. Хорошо бы поговорить с кем-то из руководства.

– Пройдемте в мой кабинет, – кивнул нам незнакомец и пошел в том направлении, в котором мы и шли с самого начала. И подошел к двери, за которой горел свет. На ней была застекленная табличка: «Пихтин Анатолий Александрович, заведующий».

Мы вошли в просторный и холодный кабинет, обставленный с казенной примитивностью. Мне, избалованному дорогими интерьерами нашей клиники, показалось совершенно диким, что у заведующего в комнате из мягкой мебели только три стула, обитых дерматином.

– Присаживайтесь, – сделал он приглашающий жест, указывая нам на стулья.

Мы сели, и Чехов немедленно выложил все наши вопросы. Напористость и прямолинейность всегда принадлежали к его характерным качествам.

– Мы к вам, Анатолий Александрович, по такому вот делу. Имеется информация о вашем сотрудничестве с инкассаторской фирмой «Эдельвейс». Это достоверная информация?

Заведующий бросил быстрый взгляд на Чехова и снова хмуро уставился в стол.

– Да, – коротко ответил он.

– Замечательно! – кивнул Чехов. – Не могли бы вы сказать, какого рода сотрудничество это было?

– В смысле?

– В том смысле, для чего вам понадобились услуги инкассаторов?

Анатолий Александрович пожал плечами и надменно вздернул подбородок:

– Затем же, зачем и все.

– То есть вы отправляли выручку? Извините, а не могли бы вы мне как заведующий государственным учреждением подсказать, что за выручка у вас здесь бывает? С каких, извините, сделок?

– Этого я вам сказать не могу. Это наша личная служебная тайна, – невозмутимо ответил заведующий, двигая пальцем по столу канцелярскую скрепку.

– Зато я вам скажу, – грозно заявил Чехов, вставая и подходя к столу. – Инкассаторская машина привозила вам трупы людей, которые вы должны были сжигать.

ГЛАВА 21

В баре было очень многолюдно, и от мысли занять столик поприличнее пришлось сразу же отказаться. Они плюхнулись на высокие стулья около стойки, которые Вжик почему-то называл «блядскими». Оглядев соседок, чьи круглые попки аппетитно расплющивались о сиденья таких же стульев, Фой понял почему.

– Что за место! – стонал более молодой и потому совершенно аморальный Вжик, глядя по сторонам и подмигивая полуголой официантке. – Эх, пусти меня в такое место наподольше, я бы...

Что «он бы», сказано не было, но было совершенно ясно по закатившимся глазам и довольному оскалу Вжика.

– Да ладно ты, успокойся! – раздраженно сказал Фой, которому в последнее время было как-то не до женщин. – Мы сюда работать пришли, а не слюнями стойку поливать.

– Ой, ну перестань! Тут делов-то на минуту. Щас с клиентом добазаримся, а потом оттянемся по полной программе – зря, что ли, шеф такие бабки вгрохал на вход? Вот и отработаем их здесь, чтоб аж жопу ломило! – Он захохотал, отвесив попутно звонкий шлепок по голой попке официантки.

Та только улыбнулась и пошла дальше, вихляя бедрами и держа поднос на уровне темных сосков.

– Нет, ну ты смотри! – присвистнул ей вслед Вжик. – Эй, официантка! Мне двойную тебя и повторить!

К стойке подошли два вертлявых подростка неопределенного пола с разноцветными клоками вместо волос и в очках с пластиковой оправой. Они о чем-то пошептались с барменом и положили на стойку деньги. Бармен кивнул, отвернулся, а потом, сделав вид, что случайно, положил руку на стойку, занимаясь между тем своими делами. Один из подростков, воровато оглянувшись, накрыл ладонь бармена обеими руками. Тот медленно освободил руку, явно оставив что-то под пальцами парня. Парень еще пару секунд подержал руку на стойке, непринужденно болтая с приятелем, потом сощурился и медленно стащил ее вниз и быстро засунул в карман. Не теряя ни минуты, оба скрылись в толпе.

Фой нервно крутил головой и понимал, что, если они сейчас же не займутся делом, он просто потеряет напарника. Только Вжик поднял руку, чтобы подозвать бармена, Фой стащил его с табурета и поволок прочь.

– Фой, ну ты и гад! Мог бы и до начала выступления подождать! Ну, хоть одним глазком! – упирался бугай Вжик, цепляясь по дороге за все сколько-нибудь подходящие к случаю предметы.

«Послал мне шеф идиота!» – думал Фой, сожалея о том, что ему больше не разрешают работать в одиночку.

Войдя в дверь с надписью «Служебное помещение. Посторонним вход запрещен», они наткнулись на высокого охранника, который дремал на табурете, открыв рот и положив жилистые руки на живот. Его длинные ноги перегораживали проход так, что пробраться незамеченными не было никакой возможности.

К счастью, в этом не было и надобности.

– Эй, парень! – окликнул спящего Фой, осторожно, стараясь не испугать, толкая его в бок.

Тот проснулся и резко встал на ноги, пошатнувшись, и тут же спросил:

– Кого надо?

– Мы от Виверны.

Охранник молча пропустил их и снова удобно устроился на своем стуле. Напарники поднялись по крутой железной лестнице, очень похожей на пожарную, потом, громыхая подошвами, миновали железный переход, нависший над узким двором, и попали в соседнее здание через выбитое и преобразованное в дверь окно.

Дойдя по вонючему коридору до конца, они уперлись в бронированную дверь и стали стучать в нее кулаками. Через несколько минут тяжелые шаги приблизились к двери и кто-то стал наблюдать за ними сквозь огромный «глазок».

Фой, матерясь, достал пистолет и приставил к «глазку».

– Открывай, придурок! – заорал он в замочную скважину.

Дверь торопливо открыли. На пороге стоял абсолютно лысый человек среднего роста и смотрел на вошедших округлившимися глазами.

– Ты че, своих не узнаешь? – недовольно пробурчал Фой, отодвигая человека плечом и проходя по коридору, который выглядел гораздо лучше, чем предыдущий. Повернув налево, они без стука вошли в кабинет за бежевой дверью.

Кабинет был очень маленьким, и в нем были только стол и маленькое кресло. За столом сидел моложавый господин и считал деньги, складывая их ровными пачками на краю стола. Увидев напарников, он схватил пистолет, лежавший рядом, и наставил его на вошедших.

– Спокойно! – прикрикнул на него Вжик. – Все свои.

Тот, наконец узнав Фоя, расслабился и спросил:

– Кто это с тобой?

– Это мой новый напарник – Вжик.

– Благородное имя, – кивнул хозяин кабинета и вернулся к пересчитыванию денег.

– Кот, нас прислал Виверна, – продолжал Фой.

– А я думал, вы сами пришли, – насмешливо отозвался тот, кого назвали Котом.

Фой пропустил остроту мимо ушей, зная мерзкую манеру Кота выматывать собеседника своими колкостями до нервного изнеможения. Поэтому, не теряя времени, Фой приступил к делу.

– В общем, так – хозяину снова нужна девка. Здоровая и без особых проблем с родственниками. Деньги получишь, как в прошлый раз.

– Ни фига, – спокойно отозвался Кот, кладя новую пачку в ряд с остальными.

– Чего-о? – протянул Вжик.

Фой толкнул его локтем в бок:

– Заткнись, без тебя разберусь!

Потом подошел поближе к столу и посмотрел Коту в глаза:

– Ты против? Тебя в прошлый раз не устроили условия сделки?

– Нет, не устроили. Не надо мне больше этого дерьма. Девок не вернули, денег дали мало, а потом еще какие-то потные провинциалы меня напрягали своими вопросами. Нужны мне ваши проблемы. – Кот нервно потянул носом и стал перевязывать доллары резинками и складывать их в открытый кейс, который стоял на стуле около него.

– Кот, таковы были условия прошлого раза. Извини, дело, конечно, довольно щекотливое, но ты понимаешь... Ты же все понимаешь!

– Бля, я сутенер, профессиональный сутенер! Зачем мне ваши мокрые дела? Я живу и жирею – баб, которые готовы хоть за еду на меня работать, в Москве до едрени фени! Зачем я буду наживать себе геморрой? В конце концов, я в своих курочек все же деньги вкладываю, а вы их колбасите, как вокзальных шлюх! Хватит с меня!

Кот закрыл кодовый замок кейса, поднялся и пошел к выходу мимо замершей у стола парочки. Не успел он сделать и двух шагов, как мощный удар в челюсть отбросил его к противоположной стене. От неожиданности он сперва замер, а потом снова выхватил пистолет. Но не успел им воспользоваться – Вжик пинком выбил «ствол» из тонкой руки Кота и швырнул его под кресло.

– Не дергайся! – сменил вдруг тон Фой. – Если ты, пидор гнойный, не перестанешь выкобениваться, я тебя порву, как поролоновую крысу!

Кот медленно подтянул под себя длинные ноги в кремовых штанах и попытался подняться.

– Сидеть! – крикнул Фой, делая ему подножку.

После он подошел к Коту, который вытирал сочащуюся из губы кровь тыльной стороной ладони, и почти ласково произнес:

– Что ж ты, паскуда, вытворяешь? Забыл, что ли, кто тебя из дерьма вытащил? Крутой стал – бабы на тебя за еду работают? Ты, сука вонючая, будешь за ними горшки выносить, если в мозгах прояснение не настанет в ближайшее время, понял меня? Проблем с властями тебе не хочется? А хочешь, мы тебе их прямо сейчас и устроим? Вжик, ну-ка, напомни мне телефончик отдела по борьбе с наркотиками... Сколько там дают за централизованное распространение? Ну, уж клуб твой у тебя точно отымут, как пить дать! И будешь Дунькой на зоне у параши пыхтеть. Быстро твою жопу научат, как родину любить и старших уважать!

В течение этого монолога с Котом происходили разительные перемены. Спесивое выражение лица сменилось на кислое, а злые взгляды, которые он бросал на напарников, стали кроткими, как у жертвенной овцы.

– Ладно, – буркнул Кот. – В последний раз.

* * *

Заведующий сжал руки так, что костяшки побелели.

Как признался мне потом Чехов, в тот момент он ломанулся наугад. Ни документов, подтверждающих правдивость этого заявления, ни каких-либо улик у него не было и в помине. Просто, анализируя динамику посещений этого мрачного места и сопоставляя с имеющимися у него фактами, Чехов понял, что его догадка может быть абсолютно верна.

Зачем преступники отправляли трупы в посторонний крематорий, можно было только гадать. Видимо, в том лечебном учреждении, в котором производилась пересадка органов, своего крематория не имелось, а тела людей обязательно должны были исчезать бесследно. Вот и выбрали крематорий подальше от города и позапущенней.

«Интересно, тут, кроме заведующего, есть какой-нибудь персонал? – думал я. – Пока, по крайней мере, мне никто не встретился».

По виду заведующего было ясно, что стрела попала в цель. Он молчал и смотрел на нас все мрачнее.

– Откуда вам это известно? – глухо спросил он.

– Ваш же «Эдельвейс» вас и заложил, – снова нагло соврал Чехов, наваливаясь на край стола своей широкой грудью. – Вот мы и приехали посмотреть на того негодяя, который помогает преступникам скрыть от следствия все улики. Сдавайте дела, Анатолий Александрович! Вас ждет суд и тюремное заключение. Судимы не были? Значит, от пяти до десяти лет. С самым строгим режимом.

Анатолий Александрович зло бросил скрепку и встал со стула. Он стал нервно прохаживаться по кабинету и возбужденно говорить. Слова из него вдруг полились неожиданно непрекращающимся потоком. Нам оставалось только внимательно слушать, что он говорит.

– Да, я негодяй. Мало того – я подлец. Нельзя, нельзя так поступать нормальному человеку. Я же знал, знал, что это все нечисто! Не могут быть люди, как дрова – без имени, без адреса, без могилки! Но ведь деньги, живые деньги! Вы меня понимаете? Я думал: да, возьму грех на душу. Но ведь деньги помогут живым людям! Они же умирают каждый день, а лекарств не хватает. И персонала – тоже не хватает. Все разбегаются! Станет эта молодая медсестра тут тихо загибаться – антисанитария тут полная, поверьте мне! – за какие-то сотни рублей? Вы, вот вы, молодой человек, сможете жить в Москве на такие деньги? Вам же на проезд до работы не хватит! А я – что могу сделать я? Я – должностное лицо, я не хозяин этого бардака! Государственное финансирование – вы же знаете, сколько это! А тут – деньги! Я смог за ремонт заплатить, и теплые одеяла купить на зиму, и лекарства... Боже, какие дорогие сейчас лекарства!..

Он вдруг остановился посередине комнаты, замолчал и провел рукой по лбу.

– Да-да, вы правы, – сказал он, хотя мы по-прежнему молчали.

Он сделал большой шаг и, приблизившись к Чехову, протянул обе руки. Чехов растерянно посмотрел на меня.

– Арестовывайте, – ломающимся от волнения голосом сказал Анатолий Александрович, все еще держа руки перед лицом Чехова.

Тот кашлянул, совершенно растерявшись от такого оборота дела, и сказал:

– Вы сперва успокойтесь и присядьте. Прежде чем арестовывать, мне бы хотелось немного расспросить вас.

– Да-да, допрос, как и полагается, – согласился Пихтин и снова занял свое место за столом. – Что вы хотели узнать?

И вдруг мне, взрослому мужику, стало отчего-то стыдно под его внимательным взглядом. Я вздохнул и решил молчать до самого конца. Чехов, видимо, уловил мое настроение и с неудовольствием покосился на меня. Тем не менее, сохраняя полную невозмутимость, он начал:

– Для того чтобы восстановить всю картину преступления, нам нужно допросить всех. Поэтому, будьте добры, расскажите нам все, как это было – по возможности в деталях. Ладыгин, – повернулся он ко мне, – ты умеешь стенографировать?

– Не умею, – честно признался я. – Но я попробую очень быстро писать.

– Пробуй, – удовлетворенно кивнул головой Чехов, увидев, как я вынимаю из нагрудного кармана ручку и блокнот. – Вы можете начинать, Анатолий Александрович.

Пихтин по-прежнему очень волновался и рассказывал путано, сбивчиво. Поэтому у меня не было проблем с записыванием – он повторял одно и то же по нескольку раз.

Из всего сказанного выходило следующее. Пихтин был заведующим всего диспансера и совмещал здесь несколько должностей разом. В его ведении, в том числе, находился и крематорий. Однажды поздней осенью ему позвонили и предложили по телефону взаимовыгодное сотрудничество. Заведующему предлагалось помочь с ликвидацией неких трупов при помощи сожжения их в электропечах крематория. За это собеседник, который представился достаточно невнятно, обещал ряд крупных сумм, которые директор получит наличными сразу же по исполнении своих обязанностей. Пихтин, конечно же, поинтересовался, что за тела ему будут привозить. На что получил ответ, что в стоимость его услуг включена оплата отсутствия любопытства.

Пихтин, измученный вечным безденежьем в стенах своего злосчастного учреждения, которое не было нужно уже никому, насмотревшись на умирающих от туберкулеза людей, которым было нечем помочь, прельстился названной суммой, но попросил время, для того чтобы подумать. Это было милостиво позволено. Но в тот же вечер к нему приехала машина, в которой ему привезли кейс с задатком. Увидев столько реальных денег, Пихтин велел шоферу передать тому, кто его послал, что на все согласен.

С тех пор время от времени все та же машина подъезжала к крематорию. Из нее выгружали тело, неизменно завернутое в белую простыню. Вместе с телом всегда передавали деньги, и их всегда было достаточно много.

Пихтин едва удерживался всякий раз от того, чтобы спросить, кто этот человек и от чего он умер. Но всякий раз, вспоминая настоятельную просьбу таинственного собеседника, молчал и делал свое недоброе дело.

– Сколько раз к вам приезжала эта машина и когда это было в последний раз? – прервал рассказ нетерпеливый Чехов.

– Пять раз, – отозвался Анатолий Александрович. – В последний раз это было в начале января. С тех пор – тишина.

– Как вы думаете, вам еще кого-нибудь привезут?

– Вполне возможно, – глухо сказал Пихтин. – Это происходит всегда неожиданно и без предупреждения.

– А куда вы деваете останки сожженных в вашей печи?

– Хороню, – совсем тихо ответил Пихтин.

* * *

Кот нехотя полез в стол и достал оттуда какую-то папку. Полистав лежащие в ней листки, он глянул на Фоя и сказал:

– Знаешь, а у меня ничего нет.

– Как это нет? А эти сучки, которые сиськами по залу трясут? – насмешливо спросил Вжик.

Кот кинул на него недовольный взгляд.

– Ну, во-первых, все эти девочки у меня работают под «крышей». Я за каждую головой отвечаю. Три – из хороших семей – тоже не годятся. Есть пара провинциалок, но одна – очень дорогая, и ее я вам не отдам. Постоянных клиентов привадила уже человек десять. А последняя – у нее гепатит, она не трахается. Я ее для стриптиза держу – красивая стерва. Вот и все. – Кот захлопнул журнал и развел руками.

– Дай сюда! – Фой выхватил у Кота журнал и просмотрел его. – И что ты хочешь сказать? Мы должны передать шефу, что ты нам отказал? Сдается мне, проблемы по этому поводу будут не у нас.

Фой стал медленно подниматься.

– Погодите, – засуетился Кот. – Ну зачем так резко? Просто подождите пару дней – у меня новый набор, что-нибудь для вас подыщу. Передайте Виверне, что я всегда рад выполнить его просьбу.

– Когда ты набираешь девок? – хмуро спросил Фой.

– В среду, в семь вечера у меня просмотр. Если хотите – приходите. Выберете сами, какая приглянется.

– А что нам на нее смотреть? Мясо – оно и есть мясо, – заржал Вжик, сделав неприличный жест.

Кот вежливо поулыбался ему и, выдержав паузу, сказал:

– Ну, господа, если мы закончили с нашими делами – прошу быть гостями нашего маленького бардачка. – Он посмотрел на часы. – Как раз сейчас началось танцевальное шоу. Думаю, вам стоит на это посмотреть. Прошу!

Кот встал и жестом конферансье показал на дверь, которая была расположена на противоположной стороне от входной двери.

– Посмотреть – это можно, – ворчливо откликнулся Фой, вытаскивая пистолет Кота из-под кресла, ставя его на предохранитель и засовывая за ремень.

– «Пушечку», может, отдадите? – тоном обиженного ребенка спросил Кот.

– Иди, родной, – кивнул головой Фой. – Потом получишь свою игрушку. Тебе она пока ни к чему – мы тебя надежно будем охранять.

Кот передернул плечами и семенящей походкой повел гостей по тускло освещенной лестнице.

– Смотри, – продолжал ворчать Фой. – Устроился, как хорек, нора у него с двумя выходами.

Вскоре до их ушей донеслась громкая музыка и гул сотен голосов. Они вышли на галерею, с которой открывался вид на тусовку внизу, на танцующих девок в подвешенных клетках и на ярко освещенную сцену.

– Располагайтесь, – сквозь музыку прокричал Кот, указывая на модерновые мягкие кресла, которые стояли у перил.

Сам подозвал голую официантку и проговорил ей что-то на ухо, живо жестикулируя. Потом плюхнулся в кресло рядом с развалившимися гостями. Улыбнувшись, он достал из кармана белый пакетик и вопросительно глянул на Фоя. Тот прищурился и махнул рукой:

– Валяй.

Кот слегка трясущимися руками высыпал порошок на зеркальную поверхность стола, лезвием разделил его на дорожку, свернул стодолларовую бумажку в трубочку и протянул ее Фою.

В это время сцена озарилась красным светом, и из-за блестящих занавесок выскочила полуобнаженная девица в боа и завихлялась, заизвивалась, заскользила по блестящему шесту.

ГЛАВА 22

Она в последний раз застонала и откинулась на подушки. Он рухнул на нее всем своим потным телом и облегченно вздохнул. Он снова был с ней очень груб – от его ласк ломило тело. Но именно это ей больше всего в нем нравилось.

Он медленно приподнялся на руках и встал. Минуту посидев на краю кровати, поднялся и расслабленной походкой пошел в туалет. Вскоре оттуда донеслось журчание. Она так и осталась лежать, запрокинув голову и раздвинув колени.

Вскоре он вернулся, лег рядом с ней и раскурил две сигареты. Одну он вставил ей между губ, другой затянулся.

– Ну, что, эротичка, понравилось тебе? – насмешливо спросил он, выдыхая дым и потягиваясь своим большим телом.

Она ничего не ответила и томно перевернулась на живот. Он стал гладить ее по шелковистой спине, а она сладко улыбалась ему в ответ. Потом она обняла его широкий торс и положила голову ему на живот.

– Милый, – мурлыкала она. – Ты такой большой... такой сильный... настоящий мужчина! Мне с тобой хорошо...

– Со мной? – смеялся он. – А как же твой возлюбленный анестезиолог? Ты, говорят, за него замуж выходишь?

– Ой, ну Сережа! Одно другому не мешает. К тому же нужно же мне иметь возможность родить. Ты же не хочешь воспитывать своего ребенка. – Она подняла глаза и заглянула ему в лицо снизу вверх.

– Зачем тебе ребенок? Родишь, станешь толстая, и твои замечательные грудки станут похожи на уши спаниеля. – Он, смеясь, похлопал ее по ягодицам. – К тому же вскоре ты станешь некрасивая, и я не смогу трахать тебя.

Его рука скользнула ей между ног. Она застонала и закрыла глаза.

– Милый, ты не хочешь посмотреть на своего отпрыска? Он будет такой красивый...

– Нет, не хочу. Давай мы тебя почистим, пока не поздно, давай? – ласково спросил он, продолжая ласкать ее тело.

– Как хочешь, – равнодушно сказала она, не открывая глаз.

Они немного помолчали.

– Ты подумала о моем предложении? – наконец спросил он.

– Подумала, – отозвалась она сонным голосом.

– Ну и?

– Знаешь, это даже прикольно. Во мне даже какой-то азарт проснулся – смогу я охмурить нашего мямлю или страх перед его мегерой совершенно лишил его мужских инстинктов? – Она приподнялась и стала закручивать свои длинные волосы на затылке.

Затем повернулась к своему партнеру, который полулежал на подушках и смотрел на нее сквозь прикрытые веки. Лицо ее вдруг приняло строгое и холодное выражение.

– Сколько денег ты хочешь просить у него и сколько я получу в случае успеха? – спросила она, пристально глядя на него.

– Я же тебе уже говорил: сумма остается прежней, а тебе причитается пятьдесят процентов. – Он снова рассмеялся. – Нравится мне твоя алчность! Но эта страсть тебя выгодно отличает от всех знакомых мне женщин.

Он притянул ее к себе и затушил сигарету. Она уперлась руками и спросила:

– Начинаем завтра?

– Да, да, – шептал он, и в его голосе снова слышалось вожделение.

– Хорошо, – ответила она и высвободилась из его объятий.

– Останься, – потянулся он рукой за ее ускользающим от него телом. – Еще разок.

– Не могу, – холодно ответила она, натягивая трусики. – Меня ждут.

* * *

Они спустились вслед за Пихтиным в подвал, на ходу перешептываясь. Говорить в полный голос почему-то не хотелось. В подвале было так же темно и мрачно, как и во всех остальных помещениях этого ужасного здания. Только эта мрачность усугублялась торжественностью момента. Если подобные моменты можно назвать торжественными.

В конце коридора они увидели странное сооружение, которое можно было сравнить со стенным шкафчиком радиоэлектронщика с многочисленными ящичками под полупроводники, только увеличенным в десятки раз. Эти многочисленные ящички занимали всю стену. Сооружение было сделано из металла, уже начинающего ржаветь.

– Это что? – шепотом спросил я у Чехова.

Тот не успел мне ответить, так как стоящий к нам спиной Пихтин проговорил:

– Это – стена урн. У нас как-то не прижилось, а в католических странах многих так и хоронят. Мне она досталась вместе с этим крематорием.

Он сделал несколько шагов к стене и стал медленно двигаться вдоль нее, дотрагиваясь пальцами до некоторых ящичков и бесшумно шевеля губами. Дошел до самого конца ряда и присел на корточки, склонив набок голову. Мы тоже медленно подошли и остановились в двух шагах от него.

– Вот здесь, – указал он на ящики.

После этого он повернулся к нам и выжидающе уставился на Чехова. Тот кашлянул и спросил:

– Значит, вы хотите сказать, что здесь хранится пепел тех несчастных, которых вам привезли?...

Заведующий медленно кивнул головой.

– Вот, Ладыгин, куда будут приходить родственники покойных. По-модному, по-европейски. А что, голубчик, кроме этого, ничего не осталось? Одежды там, обуви?

– В общем, на них было в основном казенное белье. В нем и жгли. Только у одного... Я одежду сжег, а то, что в карманах – оставил. Для родственников, если они объявятся.

Чехов оживился:

– Так-так-так! А что ж там в карманах было интересного?

– Да ничего интересного.

Пихтин пожал плечами и стал с усилием выдвигать один из ящиков стоящего тут же стола. Вытащил жестянку и вытряхнул ее содержимое на стол. Я разочарованно вздохнул: это были расческа и носовой платок. Чехов же довольно потирал руки:

– Предъявите, так сказать, предметы мужского туалета. Документы, деньги и ценные вещи храните в несгораемом шкафу. – Он снова коротко хохотнул, совершенно не обращая внимания на близость покоящихся здесь людей. – А знаете, Пихтин, я бы на месте ваших клиентов просто бы вас расстрелял из пистолета в упор. Что ж вы, негодяй, деньги с людей берете, а сами всяческие улики храните в коробке из-под печенья?

Пихтин промолчал.

– Ну, кому-то не повезло, – констатировал Чехов и засунул предметы в пакетик, запечатав его нажатием пальца.

После этого он пошел к выходу. Мы поспешили за ним.

Поднявшись наверх, Чехов повернулся к заведующему и сказал:

– В общем, так. Вы помогли следствию, и за это вам – большое спасибо. Пока – я повторяю, пока – мы вас арестовывать не будем. Однако вы должны дать мне подписку о невыезде. К тому же вы просто обязаны сообщать мне о каждом следующем посещении ваших сообщников. Причем немедленно!

После этого мы пожали руку поникшему Пихтину и с удовольствием вышли на морозный воздух.

Чехов немедленно закурил. Я последовал его примеру.

– Уфф, ну и местечко, – пробормотал Чехов, оглядываясь на темную громаду дымящего крематория. – Зато – качественный скачок!

Он потряс у моего носа пакетиками.

– Тебе, Ладыгин, кажется, вещественных доказательств не хватало? Теперь они у тебя есть. По этим предметам мы быстренько установим личность их владельца, не сомневайся.

Мы уселись в машину и поторопились уехать подальше от этого места. По дороге Чехов спросил:

– Я что-то в запале забыл о твоих делах спросить. Что нового у тебя?

– Карточку у меня свистнули.

– Во как. Значит, вещь на самом деле важная. Кто спер – твой Лямзин опять?

– Не поверишь – моя Инночка.

– Да-а? Вот эта твоя длинноногая помощница? Что, она тоже в деле?

– Да нет, ее Штейнберг завербовал. Только разведчица из нее хреновая – спалилась с первого раза.

– А у нее что за интерес? Денег ей пообещали?

– Нет. За всем этим делом кроется какая-то тайна. Шантаж.

– А-а, – понимающе закивал Чехов. – Тайная страсть и все такое...

– Не знаю, – ответил я, сквозь замороженное стекло глядя на приближающиеся огни города. – Радует только одно – карточку не получит и Лямзин.

– Как знать, как знать, – сказал Чехов, ловко перестраиваясь в центральный ряд. – Может быть, они заодно.

– Может быть, – согласился я. – Тогда не сносить мне моей буйной головы.

– Ну, это мы посмотрим, – возразил Чехов, громко сигналя наглецу, который пытался подрезать нас на повороте.

* * *

Дима с большим удовольствием исполнял свои обязанности, и его рвению были рады все – от сестры-хозяйки до менеджера. Его симпатичное лицо было поводом для мечтаний всех молодых работниц санатория, и даже развращенные клиенты позволяли себе с ним некоторые вольности.

Дима же радушно улыбался в ответ на все потрепывания по щеке, похлопывания по плечу, угощения и презенты. Но в душе он ненавидел это место, в котором ему чудилась скрытая враждебность и какая-то грязь. Но он молчал и продолжал вытирать пыль и пылесосить ковры в служебных помещениях, не забывая поглядывать в документы, оставленные на столах рассеянным начальством.

До сей поры не было ничего интересного. Дима понимал, что терпение, молчаливое терпение, и только оно, может ему помочь дождаться своего часа. То, что этот час настанет, было не догадкой, а уверенностью.

Дядя Митяй и его сестра Антонина нормально отнеслись к тому, что Дима без всяческих объяснений остался жить в будке стрелочника. Он приносил домой свой заработок и практически полностью отдавал его на хозяйственные нужды. Зарплата была неплохая, и поэтому любые вопросы по поводу расходов на его содержание отпадали совершенно. Матвеич был доволен, что у него появилась какая-то компания. Он любил играть с Димой в шахматы, гонять его в деревню за самогоном и учить жизни, неизменно заканчивая одним и тем же:

– Эх, Митька! Не нюхал ты еще пороху!

Антонина тоже не была против, что у брата появился такой странный жилец. Только женское любопытство раздирало ей нутро и заставляло тайком наблюдать за каждым Диминым шагом – насколько это было возможно. Она точно знала, что здесь кроется какая-то тайна. Распаленное телевизионными сериалами воображение рисовало ей то принца инкогнито, то государственного преступника в подполье.

Иногда она осмеливалась завести разговор о его семье, его интересах, о его прошлом. Он в основном отмалчивался или отшучивался, и это только убедило ее, что с этим парнем что-то не так.

О своих опасениях Антонина поведала брату.

– Мало ли на свете злодеев, – закончила свою речь она. – Смотри, пристукнет он тебя и деньги заберет. Окажется, пригрели змею на груди.

Матвеич стукнул кулаком по столу и грозно сказал:

– Дура ты, баба! Деньги заберет! Нашла тоже богатея: какие же у меня деньги? Если только свою зарплату обратно отожмет – так то им заработанное. Фигня все это, Тоня! Мало ли что с человеком могло случиться, жизнь – штука такая... И с вопросами своими к нему больше не лезь – видно, неприятно парню.

Антонина обиженно промолчала, но Диму больше не допекала, а, наоборот, стала заботиться о нем с удвоенным усердием. Если не преступник – значит, бедолага. А если бедолага, то ее долг сделать его жизнь легче, насколько это в ее женских силах.

А Дима спрашивал себя: сколько еще ждать? Почему он еще ничего не знает? Сколько можно терпеть все это унижение, намывая полы, по которым ходит убийца его Наташки? Хотелось просто взять автомат и перестрелять всех, кто находится в «Шишке», к чертовой матери или же взорвать здание со всеми его многочисленными роскошными корпусами. Но ни автомата, ни бомбы у Димы не было. Да и были бы – разве он сможет? Все, что ему оставалось, – терпеть и ждать.

Он отдавал себе отчет в том, что его родители и родители Наташи уже с ума сошли от беспокойства. Но никому из них он вестей подавать не собирался. Не о чем, и нельзя.

Он постарался свести знакомство в санатории с «особами приближенными» – бухгалтершами, секретаршами и прочими необходимыми для каждого рабочего процесса лицами. К Диминому счастью, все они были особами женского пола. Они угощали симпатичного парня шоколадками и строили глазки, но при его появлении переворачивали бумаги и ставили компьютер на скрин-сервер. Задавать им конкретные вопросы он опасался.

Дима буквально сломал голову, придумывая, каким способом можно проникнуть в тайну санатория. Как обычно, помог случай.

* * *

– Степа, сколько можно! Я тебя просила ставить зубную щетку в стакан, а не на край раковины!

Нравоучительный голос супруги был обычным аккомпанементом к утренним сборам на работу.

«И что ты будешь делать! – ругал себя Лямзин. – Каждый день она меня за эту дурацкую щетку пилит, а я все равно ее забываю». Он зло отпихнул ногой кота, на котором только и мог срывать злость в этом доме.

Супруга его между тем появилась в дверном проеме, загородив его.

– Завтрак сам разогреешь – я опаздываю, – безапелляционно заявила она, повернулась к зеркалу и стала стаскивать бигуди со своих жидких волос.

Степан Алексеевич ничего не возразил. Придется остаться без завтрака – он тоже опаздывал.

– Дина! – крикнул он в соседнюю комнату. – Выключай «Денди» и обувайся – мы уже уходим.

Дина что-то проныла в ответ, и пришлось дать ей подзатыльник для скорости. Надев пальто, Лямзин с неудовольствием обнаружил, что сигареты похищены старшим сыном, а остатки зарплаты – женой. Обычная история. Придется опять лезть в заначку – не с голоду же умирать!

Волоча хнычущую дочь к садику, Лямзин снова задумался о своей жизни. Как его угораздило до такого докатиться? И что с этим делать? В общем, мысли его текли по привычному руслу.

Только придя на работу, он смог напустить на себя обычную спесивость и важность. Хмуря брови, провел обычную утреннюю планерку, удовлетворенно отметив для себя, что подчиненные, как обычно, молчаливы и послушны. Это была его единственная отдушина.

После планерки решил пройтись по клинике, чтобы создать эффект собственной вездесущности. Первым человеком, которого он встретил на своем пути, была женщина – и женщина привлекательная. Лямзин, впрочем, давно перестал обращать внимание на женщин – тем более на молодых и привлекательных. В его положении это было бессмысленно. Но и ему показалось, что эта женщина – просто мечта любого мужчины. Но самым потрясающим было то, что она, улыбаясь, заговорила с ним.

* * *

– Которая?

– Вон та, у стенки. Нравится? – Кот пытался поймать равнодушный взгляд Фоя.

– Мне-то какая разница? Я ее, что ли, переть буду? А шефу интересна только ее медицинская карточка, – пробурчал тот, икая от выпитого пива.

– Обижаешь! – поджал губы Кот. – Они у меня все – чистенькие. Сразу медкомиссию проходят – у нас свой «веник».

– Да все понятно, – устало прервал его Фой. – Но ему за каким-то хером надо знать, как они вообще... Ну, там, все ли в порядке с желудком, не застужены ли почки, не отвалилась ли печень...

– Странно, – передернул плечами Кот. – Интересно представить, зачем ему все это.

– Не твоего рыбьего ума это дело! Много будешь знать – скоро подохнешь! – оборвал его Фой и стал подниматься. – В общем, так – ты мне эту бабу проверь и пару ей найди. На все про все тебе дня два. А я пока поеду отчитаюсь – начальство нервничает.

– Все понял. А сами это... – Он покосился на Вжика, лицо которого, как обычно, приняло похотливое выражение. – Ну, пробовать не будете?

Вжик перевел выразительные глаза на напарника и вопросительно промычал. Тот тяжело вздохнул и махнул рукой:

– Черт с тобой! Но недолго, – и пошел к выходу.

Вжик, как конь, заржал и, перепрыгнув через бортик, ломанулся на сцену, где стайкой стояли девушки в купальниках:

– Ау, цыпочки! Кто хочет отведать комиссарского тела?

* * *

Я не успел соскучиться по Чехову – он объявился снова. Снова – довольный жизнью и собой.

– Так, Ладыгин! – с порога загремел он. – Я все подготовил – тебе осталось пожинать лавры!

Он плюхнул на стол тщательно запечатанный пластиковый пакет.

– Это что? – поинтересовался я.

– Это – вещественные доказательства, естественно, – удивляясь моей недогадливости, ответил Чехов, сел в кресло и закурил.

Я досадливо поморщился: за курение в кабинете могут и наказать.

– Какие из них? – продолжал я притворяться непонятливым.

– Ой, ну не надо! Будто у нас вещественных доказательств воз и маленькая тележка! – притворно разозлился он.

Затем выпустил дым в потолок и продолжил:

– Я тут снова наведался на явочную квартиру этого твоего друга. Мне повезло – там еще никто не был.

Он многозначительно замолчал.

– И?...

Он положительно любил, чтобы его порасспрашивали!

– Ну, собрал там пару волос с расчески, с десяток щетинок с бритвы... В общем, Ладыгин, тебе осталось только отнести это все своей подружке на предмет детального исследования, тщательного анализа и сопоставления результатов. И вот тогда можно будет почти с уверенностью сказать – жив твой друг или уже нет.

– Все это, конечно, хорошо. Только вот, Юрий Николаевич, в чем дело. Вам, видимо, придется самому заняться этими... анализами, – сказал я, стараясь не смотреть в глаза.

– А в чем дело? Какие-то проблемы? – удивился Чехов.

Я помолчал, думая, как бы объяснить свой отказ заниматься вещественными доказательствами. На ум, к сожалению, ничего не шло. Наконец я решил, что в этом случае совершенно ни к чему придумывать какие-то отмазки.

– Я больше не общаюсь с Мариной, – печально сказал я. Подумал и добавил: – К сожалению.

– Что, в очередной раз что-то не поделили? И мы из-за этого так и не узнаем о судьбе твоего товарища? – прищурился Чехов.

– В конце концов, анализ можно произвести и у вас в лаборатории, – заметил я, понимая, впрочем, что так просто мне от него не отделаться.

– Ну, брат, ты думаешь, что я – всемогущий? У меня, к твоему сведению, знакомых криминалистов нет. А для того чтобы кто-то произвел экспертизу, нужно, по крайней мере, хоть какое-то обоснование для этого. А у меня его нет. Может, у тебя есть?

Он с минуту подождал моего ответа. Потом заметил как бы про себя:

– Так, ладно. Посещение крематория считаю потерянным временем, а найденные людские останки – несуществующими. Потому что никакого толка из них мы извлечь не сможем по причине вздорного характера одного из здесь присутствующих. И что-то мне подсказывает, что это не я. – Чехов в упор посмотрел на меня и поднялся. – В общем, так, Владимир Сергеевич. Я оставляю этот пакет тебе. Что ты с ним сделаешь – выкинешь или пустишь в ход – дело твое. Я пока займусь проверкой персонала. Нужно же, в конце концов, выяснить, причастен кто-то из работников этого вонючего цветка ко всему, что произошло с тобой и твоим товарищем.

Он больше не добавил ни слова и вышел.

Я тупо смотрел на тускло поблескивавший в свете настольной лампы непрозрачный мешочек, значение которого было так велико, и понимал, что для меня он означает и нечто большее, чем просто разгадка тайны.

Я не виделся с Мариной уже месяца два с половиной, а не звонил ей с той самой новогодней ночи. Нельзя сказать, что я ее забыл. По-прежнему не хватало всего, что было связано с ней и ее жизнью возле меня. Но звонить теперь...

Я ходил из угла в угол и не отвечал на телефонные звонки, пока не понял, что если я не воспользуюсь этим удобным случаем, то буду потом долго сожалеть. Поэтому предстояло действовать – и действовать немедленно.

Я набрал номер кафедры криминалистики, где работала Марина. Там мне сказали, что ее сейчас нет – она больна. Подумав еще минут пять, я позвонил Марине домой. Длинные гудки были мучительно долгими, затем наконец что-то затрещало, и я услышал голос Марины – немного сонный и осипший, но по-прежнему родной:

– Да?

– Здравствуй, Марина, – сказал я, с усилием заставляя свой голос не дрожать.

– Здравствуй, – спокойно сказала она, прокашлявшись. И замолчала, предоставляя мне право объяснять причину своего звонка.

– Марина, мне сказали, что ты больна. Вот звоню узнать, как ты себя чувствуешь.

– Спасибо, конечно. Но я не считаю себя достаточно состоятельной, чтобы воспользоваться услугами вашей клиники. Меня лечит мой участковый врач, и я им довольна.

Ну, так я и знал. Опять – сарказм, опять – металл в голосе.

– Да, я понимаю. Только я ж не поэтому звоню. Просто по-человечески узнать, как твои дела. Давно же не виделись.

– Да, давненько, – согласилась Марина.

Слышно было, что ей не очень хочется со мной разговаривать. Зато мне хочется.

– Марина, я вижу, что как мужчина и любовник я тебе больше не интересен. Я на другое и не рассчитывал. Могу я узнать: как друга ты меня воспринимать способна?

– А что?

– Понимаешь, мне нужна твоя помощь и поддержка. Мне не до шуток – с моим приятелем случилась беда. И узнать, насколько эта беда серьезна, можешь помочь мне только ты. И не думай, что я тебя просто использую. Я скучал... – Я постарался выпалить это все как можно быстрее. Если бы она меня перебила, я бы окончательно растерялся.

Она помолчала немного, а потом спросила:

– И что за проблема?

ГЛАВА 23

– Вам не кажется, что ваша манера перебиваться кусками на рабочем месте сделает вас пациентом нашей клиники, а гастроскопия – процедура не из приятных, – улыбаясь, она показывала на бутерброд, который Лямзин рассеянно жевал на ходу.

Степан Алексеевич покраснел от смущения. Ему было стыдно, что кто-то из подчиненных застал его за столь прозаичным занятием. Но еще более неудобно было от того, что он не узнал собственную медсестру, с которой сталкивался чуть ли не каждый день.

– Людмила Степанова, если не ошибаюсь? – спросил он, проглатывая последние куски. – Что-то с вами сегодня не так – я вас даже не узнал.

Она расхохоталась, запрокинув голову, и певуче произнесла:

– Ну, что вы, Степан Алексеевич! Это, наверное, от предчувствия весны – кровь бушует. – Она игриво посмотрела на него.

Лямзин уже забыл, когда ему в последний раз строили глазки. Он и не знал, что это так приятно. Она продолжала, подходя поближе и беря его под руку:

– А потому, Степан Алексеевич, я возьму на себя смелость позаботиться о вашем самочувствии. Теперь вашим питанием буду заниматься я. Думаю, коллектив не будет против. – Она повела его вдоль по коридору, и Лямзин с волнением чувствовал, как его локоть прикасается к ее мягкой груди.

«Ого! – подумал он. – Кажется, мне везет».

Он был буквально заворожен ее легкомысленной трепотней и млел от того, что их видят все. Наконец коридор кончился. У поворота Людмила остановилась, повернулась к нему лицом, подошла близко-близко и прошептала:

– Ну, мне пора работать. А вы, Степан Алексеевич, пока подумайте, где мы с вами будем сегодня обедать. Хорошо?

Она сладко улыбнулась, повернулась на каблучках и танцующей походкой пошла по коридору, повиливая своим круглым задом.

Лямзин проводил ее жадным взглядом и почувствовал, что ему не избежать крупных расходов. Он поспешил в свой кабинет, по дороге придумывая, где бы ему занять денег.

Люда между тем завернула за угол, где ее ждал Головлев.

– Я все видел, – уверил он ее. – Ты – просто супер! У нас все получится, несомненно. Старикашка на седьмом небе от счастья, что на его задрипанную личность кинула глаз такая фемина. Как?

– Этап первый, – улыбаясь, отозвалась Людмила. – Совместный обед в непринужденной дружественной обстановке.

– Неделя – и он наш!

– Ну, ты и наивный! – Она приблизила свои губы к его уху: – Все случится гораздо быстрее, – и укусила за мочку.

* * *

Молодец, Ладыгин, правильную политику выбрал. Чувство профессионального долга у Марины достаточно сильно развито.

– Марина, дело в том, что я звоню с работы и нет никакой гарантии, что меня никто не подслушивает. Мне хотелось бы встретиться с тобой лично – ты не возражаешь? – Я думал, что мое сердцебиение в этот момент слышно и на том конце провода.

– Что ж, – насмешливо сказала Марина. – Если это действительно необходимо, давай встретимся.

– Естественно – у тебя дома, – окончательно обнаглел я. – Ты ведь простужена. За одно и проконтролирую, как тебя лечит твой хваленый участковый врач.

Марина промолчала.

– Я зайду к тебе сегодня, после работы. Дело не терпит отлагательств. Ты не возражаешь?

– Нет. Не возражаю.

– Тогда – до вечера. Заваривай чай.

Вечером я, как и обещал, поехал к Марине, не забыв прихватить важный пакет. По дороге я, как мог, расслаблялся и старался отвлечь себя от волнующих мыслей. Перед знакомым подъездом сделал десять глубоких медленных вдохов, чтобы умерить волнение. Только после этого решился подняться к Марине и позвонить в дверь.

Она открыла, и я чуть не расплакался от радости – она совершенно не изменилась.

Марина посмотрела на меня своими слегка воспаленными глазами и сказала совершенно спокойно:

– Привет, проходи.

– Ты одна?

– А с кем же еще?

Я мысленно поздравил себя с большой удачей – она не вышла замуж и, видимо, пока не собирается. По этому поводу можно даже развалиться в своем любимом кресле. Марина села напротив. Она была строга и серьезна, и я понял: то, что меня сюда впустили, еще не значит, что меня простили. Посему – перехожу к делу. Молча выложил на стол пакет и спросил:

– У тебя температура есть?

– Нет, – покачала головой Марина. – Уже сбила. И вообще, не очень-то я серьезна и больна, если честно. Просто устала, и меня свалил грипп. Собираюсь через пару дней выйти на работу.

– Это хорошо, – серьезно сказал я, не зная, куда деть глаза. – Потому что дело мое, как ты понимаешь, непосредственно связано с твоей работой.

Я указал ей на сверток.

– Как я понимаю, – сказала Марина, – опять нужно что-то опознавать.

– Ты угадала, – отозвался я.

– Что там?

– Там – не очень приятные вещи. Там находится, насколько я понимаю, кое-что из вещей человека, сгоревшего в электрической печи крематория. А еще – образцы волос одного мужчины. Следствие хотело бы знать, принадлежит ли то и другое одному человеку.

Глаза Марины стали еще печальнее.

– Хорошо, – медленно сказала она. – Как скоро тебе нужны результаты?

– Чем скорее – тем лучше, сама понимаешь.

– Ладно, я поняла тебя. Это все? – пытливо заглянула она мне в глаза.

Я помолчал, но так и не собрался с силами сказать ей, как мне без нее тошно. Решено было, что я скажу это в следующий раз.

– Все, – сказал я и поднялся. – Я думаю, что тебе несложно будет позвонить мне на работу, когда что-то будет известно. Хорошо?

– Да, несложно, – сказала побледневшая Марина.

– Пока, – почти спокойно сказал я, шагая через порог.

– Пока, – иронично проводила меня по-прежнему горячо любимая мной женщина и захлопнула за мной дверь.

Вот и все – я не смог побороть свой страх перед ее отказом. Зато уж Чехов будет доволен.

* * *

Лямзину было тошно от мыслей о потраченных им деньгах. Счет еще не принесли, но он уже боялся, сможет ли оплатить. У Людмилы оказался неплохой аппетит и замашки гурмана. Степан Алексеевич, дабы не ударить в грязь лицом, заказал себе то же самое и еще вина сверх того. Людмила от затеи с вином была в восторге.

Единственным преимуществом своего положения в этой ситуации Лямзин считал то, что за его столиком сидела соблазнительная женщина. Это подтверждали завистливые взгляды со всех сторон. Глядя на то, с каким аппетитом Людмила поедает салат из кальмаров, то и дело хитро поглядывая на него, Лямзин вспоминал старую мужскую народную мудрость. Она гласила: женщина с хорошим аппетитом и в постели отличается ненасытностью.

Мысль о постели преследовала его с начала обеда и вызывала приступы дрожи в коленях: он вспоминал свою жену, которая в постели могла только громко храпеть и больно пинаться. А перед ним сидела симпатичная и глупая, как пробка, медсестричка, на которой теперь вместо белого халата красовалось красное платье с глубоким декольте. Декольте было таким глубоким, что Лямзин временами опасался, что круглые грудки улыбчивой медсестры выскочат на блюдо с жюльеном, прямо на гарнир. Но они не выскакивали, а только дразнили и манили, и совершенно отбивали аппетит.

– Что-то вы плохо кушаете, – игриво констатировала Люда, складывая губки дудочкой, чтобы втянуть фетучини. – Так вы совсем с голоду умрете.

Ее красный рот улыбался ему, а красивая белая рука подносила к лицу бокал с темно-бордовым вином. На щеках ее играли ямочки, а в глазах читался намек... Или это только казалось.

Доев, она промокнула рот белоснежной салфеткой, достала зеркальце, помаду и стала красить рот, соблазнительно приоткрыв его и опустив ресницы. У Лямзина что-то заныло в груди, и он захотел, чтобы этот обед продолжался вечно. Он сглотнул слюну и полез за деньгами. Счет оказался действительно головокружительным. Пока он с болью в сердце отсчитывал хрустящие купюры, она ласково говорила:

– Ну вот, Степан Алексеевич. Мы с вами очень приятно провели время. Увы, нам пора возвращаться к своим обязанностям и снова блюсти субординацию.

Лямзин покрутил головой, стараясь ослабить узел галстука, который вдруг стал ужасно тесным.

– Ну, я надеюсь, что вы составили мне компанию не в последний раз? – пробормотал он, целуя ее ладонь и просительно смотря на нее своими невыразительными глазами.

Она рассмеялась:

– Да хоть завтра! – и стала подниматься со своего места.

Лямзин подскочил, стал отодвигать стул, а в голове стучало: «Завтра! Завтра!»

Придя домой в этот вечер, он старался не сталкиваться вплотную со своей женой. У нее было чутье полицейской ищейки. Он боялся, что она учует хоть каплю какого-то постороннего запаха: женских духов, вкусной еды, дорогих сигарет. В таком случае закатывался грандиозный скандал.

К счастью, жена очень скоро легла спать, велев ему проверить уроки у средней дочери. Степан Алексеевич пообещал, но, только услышал храп, быстро накинул пальто, велел детям ложиться, а сам пошел в гараж, где у него были припрятаны деньги.

* * *

Чехов не поверил заведующему крематорием. Юрий Николаевич достаточно долго проработал в органах, чтобы усвоить правило – все люди стараются сделать так, чтобы было лучше им. Все сказки о благородстве и бескорыстии – это только сказки. И уж тем более Чехов не верил в существование благородных разбойников. Людей, которые режут глотки и крадут вещи только для того, чтобы помогать бедным, придумали писатели, чтобы потешить воображение глупых женщин, – считал он.

Именно поэтому он вытребовал у своего бывшего начальства ордер на обыск в квартире Пихтина, а также полную ревизию подведомственного ему хозяйства с привлечением налоговой полиции.

– Я тя выведу, негодяй, на чистую воду, – шипел он себе под нос, простукивая сырые стены нищей коммуналки, где обитала достаточно большая семья заведующего, и перелистывая вместе с инспектором тома хозяйственных книг диспансера.

К его невероятному удивлению, никаких сокровищ найдено не было, а баланс предприятия был безукоризненным, исключая нескольких случаев поступления на счет крупных сумм. Суммы были израсходованы на нужды диспансера, о чем свидетельствовали многочисленные чеки, квитанции и расходные ордера, подлинность которых также немедленно была проверена.

Все слова заведующего подтверждались, но Чехов никак не мог смириться с мыслью о существовании такого сказочного чудища, как альтруист Пихтин. Юрию Николаевичу пришлось оставить Пихтина в покое – хотя бы на некоторое время.

После ревизии и обыска у Пихтина Чехов решил вплотную заняться сотрудниками фирмы «Эдельвейс». За сбор материалов на них Чехов усадил целый отдел.

Ничего интересного там не было – измены женам, мелкие хулиганства. Только главный бухгалтер отличился – у него была судимость за финансовые махинации, причем ему каким-то образом удалось утаить судимость. Но все это совсем не то, что нужно.

Проверкой напарника Ураева Чехов занялся сам. Заодно на всякий случай стал проверять и того парня, которого приняли на место исчезнувшего. Здесь его чутье не подвело, начало уже было интересным. Проверка послужного списка показала, что оба они, задолго до того как устроились в «Эдельвейс», работали в одном и том же месте – в концерне «Медтехника», и оба – телохранителями директора.

Могло оказаться так, что старые друзья решили объединиться на одном рабочем месте по собственной доброй воле. Только почему они этого сразу не сделали?

Чехов стал проверять эту «Медтехнику» – чем занималась, какова ее судьба на сегодняшний день. Оказалось, что тут все еще интересней. Фирма была ликвидирована лет пять назад по приговору суда. Ее руководство обвинялось в контрабанде запрещенных препаратов и оборудования. За это кое-кто сел, а кое-кто и избежал ответственности. А именно – директор. Почему его оправдали, из документов ясно не было.

«Дело с душком, – думал Чехов, с удовольствием перечитывая свой реестр. – Где-то теперь этот криминальный директор? Ну-ка, проверим, нет ли его портрета в деле...»

Чехов стал перебирать все добытые им материалы по «Медтехнике», но фотографии ему отыскать не удалось.

– Ничего, – успокоил себя Юрий Николаевич. – Зато у меня есть милые физии его охранников.

Он засунул личные дела Доброва и Федина в карман пальто и пошел в картотеку.

* * *

В машине было тепло, и подружки расстегнули пуховички.

– Привет, мальчики! – игриво сказал одна, поводя густо накрашенными глазами. – Это вы – наша личная охрана?

Один из сидевших на переднем сиденье здоровяков повернулся к ним и ощерился:

– Да, малышка! Я – твой плейбой! – Он нехорошо засмеялся. – Хочешь меня?

Девушки заерзали и нервно захихикали. Та, что была помоложе и посвежее, вероятнее всего, еще ни разу не пробовала себя в новой роли. Она опустила глаза, с век которых осыпались блестки, и тихо сказала:

– Может, сразу в больницу поедем?

– Кот сказал, что вы нас должны в больницу отвезти, – подтвердила вторая, явно набивая себе цену.

– А то, что вы нас должны во всем слушаться, Кот вам не сказал?

– Сказал, – согласились подружки и притихли.

– Едем сперва ко мне на хазу, – подмигнул здоровяк тому, что сидел за рулем.

Тот психанул:

– Да когда уж у тебя хрен отсохнет, маньяк! Давай отвезем их быстрее – и по домам!

Вжик склонился к самому уху Фоя и прошептал:

– Ну, смотри – они же совсем еще свеженькие курочки, почти девочки. Неужели тебе не хочется сунуть им? Ну, моржовый ты хрен, соглашайся! Они же все равно пропадут, как пить дать. Так хоть побалуем их, а?

Фой устало вздохнул и прикрыл глаза. Больше всего он хотел избавиться от этого дурака – и поскорее. Проще всего было уступить его просьбе – и это Фой прекрасно знал. Поднимать шум при девках было категорически запрещено – это могло их напугать. А они должны быть безмятежны, как две козы.

Девушки между тем отогрелись и стали болтать о том, какие красивые груди пришьют им в клинике.

– Я буду танцевать топлес, мне грудь просто необходима – так хозяин сказал, – говорила та, что постарше.

– А у меня она слишком маленькая, я давно хотела силиконом подкачаться. И вот надо же, повезло. Да еще и на халяву!

Девчонки от души смеялись над своей удачей и чувствовали, что вся жизнь у них еще впереди, а самое интересное только начинается.

– Ладно, едем, – пробурчал Фой и нажал педаль газа.

* * *

В этот вечер в ресторане они больше пили, чем ели. Лямзин чувствовал себя более уверенно – денег в кармане было достаточно. Ему доставляло извращенное удовольствие наблюдать, как нажитые продажей частей человеческого тела деньги превращаются в пищу, которая исчезает в жадном рту красивой женщины.

Женщина пила вино и смеялась, запрокинув голову. Когда она курила, выпуская дым сквозь сложенные губы, она красиво щурила глаза. Лямзину хотелось дотронуться пальцем до ее лица – настолько оно было нереальным. Смысл их разговора ускользал от него. Он даже не заметил, что смысла и вовсе не было.

Людмила же, видя, что ее спутнику совсем захорошело, накрыла его руку своей ладонью и, приблизив свое лицо к его лицу, томно произнесла:

– Вы так милы, Степан Алексеевич! Мне так жаль расставаться с вами. Но мне пора. Вы меня не проводите?

Лямзин пьяно кивнул и подозвал официанта.

Он отвез ее на такси по указанному адресу, открыл ей дверцу и подал руку. Выпорхнув из машины, она вдруг загадочно ему улыбнулась и спросила:

– Может быть, поднимемся ко мне? На чашечку кофе?

«Вот оно!» – радостно подумал Лямзин, и у него зазвенело в ушах. Поднимаясь с Людмилой по лестнице, он ловил себя на мысли, что готов сбежать – до того ему было страшно от неминуемости надвигающегося события. Он признался себе, что просто не верит в то, что это происходит с ним.

Люда между тем погремела ключами и толкнула дверь.

– Проходи, – игриво поманила она Лямзина, неожиданно переходя на «ты».

Лямзин неловко, как-то боком вошел и стал разуваться, краснея от натуги и путаясь в шнурках. Хотелось быть ловким и импозантным, как все герои-любовники, но у него получалось быть только беспомощным и растерянным.

Пока Лямзин осматривался в квартире, пытаясь найти спальню, Люда куда-то ненадолго исчезла. Лямзин подождал две минуты и собрался уже было уйти, как до него донесся загадочный голос:

– Степан Алексеевич, идите сюда!

Он как завороженный пошел в направлении голоса и попал в мягко освещенную спальню, где на широченной кровати уже лежала совершенно нагая Людмила. Лямзин задохнулся от обрушившегося на него возбуждения и стал поспешно раздеваться, что получалось у него очень плохо.

– Иди сюда, дурачок, я тебе помогу! – засмеялась женщина.

Лямзин чувствовал, что сознание его меркнет.

* * *

Дима Красников помогал экспедитору разгружать фургон с новой партией униформы, когда во двор въехала желтая машина с зеленой полосой. Дима засмотрелся и чуть не уронил тюк на голову экспедитору.

– Эй, раззява! – прикрикнул тот. – Ты уже там мышей не ловишь! Иди-ка отдохни.

Дима, стараясь держаться поближе к стене здания, стал пробираться к машине, стараясь не привлечь к себе внимания. Из машины вышли два здоровяка и помогли выбраться из кабины двум длинноногим девочкам, чей внешний вид не вызывал никаких сомнений в роде их деятельности. Оба мужчины были мрачны донельзя, девушки же были веселы и оживленны. Они задирали головы, рассматривая высокий фасад здания санатория, и отпускали восторженные замечания по поводу «природы и погоды». Их настойчиво тащили в помещение, они же глазели по сторонам и хихикали. Одна неожиданно оглянулась, заметила Диму и закричала:

– Смотрите, какой милый мальчик! Эй, красавчик!

Девушка стала махать Диме рукой, он же в смятении постарался сделать вид, что осматривает прутья ограды. Суровые спутники девушки с подозрением оглядели парня, но, увидев на Красникове униформу, перестали обращать на него внимание. Вся ватага вскоре скрылась за дверьми «Шишки», и Дима с трудом перевел дух. То, что произошло на его глазах, было тем самым, чего он так долго ждал. Наступал ответственный момент, и нужно было мобилизовать все свои силы.

Он подумал немного и решил, не откладывая, сегодня же вечером вытащить своего нового знакомого – переводчика – в бар. Сегодня же, благо именно этот вечер Красникова был свободным.

ГЛАВА 24

– Степан Алексеевич, вам посылка. – В кабинет просунулась голова дежурного, а потом – его рука, в которой был прямоугольный бумажный пакет.

Лямзин удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Взял пакет, поблагодарил дежурного и задумался. От кого посылка и почему она пришла на адрес клиники – неизвестно.

«Надеюсь, в ней нет ничего опасного», – подумал Лямзин и решительно разорвал обертку. В пакете оказалась видеокассета. Лямзин удивился еще больше и решил немедленно посмотреть, что на ней. Чьи бы это ни были шуточки, они были неудачными – это уж точно.

Запершись в комнате психологической разгрузки, Лямзин приступил к просмотру. На кассете была записана любительская порнуха. Какой-то вислозадый господин сношался с молодой женщиной – и делал это достаточно неумело.

– Фу ты, блин! – ругнулся Степан Алексеевич и собирался выключить видак, совсем уж было решив, что это – неудачный розыгрыш коллег по работе.

Но тут дряблый господин неожиданно решил сменить позу и посадил девушку на себя. Лямзин застыл с пультом в руке, не веря своим глазам. Вислозадым господином был он сам, а на нем извивалась его медсестра Людмила.

И только тут он заметил, что к кассете прилагается письмо. Лямзин дрожащими руками вскрыл конверт, на котором, естественно, не было обратного адреса. В письме было написано следующее:

«Уважаемый Степан Алексеевич!

Высылаем вам одну из копий недавно вышедшего в прокат кинофильма. Поздравляем вас с премьерой! Думаем, вашей жене также понравится эта интересная кинолента о некоторых аспектах жизни ее мужа. И вашим детям и коллегам по работе, мы думаем, тоже будет невредно ознакомиться с этим шедевром.

Если же вы хотите приобрести единоличные права на владение и распространение фильма, то это можно сделать за указанную ниже сумму, переведя ее на указанный ниже счет.

Благодарим за внимание. Поклонники вашего таланта».

В самом конце листа имелась приписка: «И не вздумайте что-то затевать против нас: один экземпляр все равно останется нам на память».

Лямзин медленно поднялся, вытащил кассету из видеомагнитофона и побрел к двери. Только сейчас до него дошло, что в дверь кто-то настойчиво ломится. Открыв запор, Лямзин с каменным лицом прошел мимо какой-то парочки санитарок, которые при виде его захихикали.

Не заходя в свой кабинет, Лямзин спустился по лестнице и побрел к гаражу.

* * *

Длинноногих девушек заметил не только Дима. Вся партия иностранных гостей, столкнувшись с подружками в холле, с восторгом уставилась на них и стала шипеть:

– О-о, рашн герл!

Впрочем, пообщаться с представительницами прекрасной половины туземного населения англичанам не удалось: сопровождавший их Зосимов почему-то очень настойчиво напомнил, что у гостей сейчас по плану – лыжная прогулка в сосновый лес и нельзя выбиваться из графика. Девочки, перед тем как сесть в лифт, послали «мальчикам» по воздушному поцелую и скрылись из виду.

А еще девушек видел толмач Егор. Он наотрез отказался идти кататься на лыжах, сославшись на простуду, и общение с англичанами поручил Зосимову, своему бывшему однокашнику.

– К тому же, Леня, ходьба на лыжах не потребует от тебя тонкого знания иностранного языка, – язвительно, но твердо замотивировал свое поведение Егор, вытолкал Зосимова к иностранцам, а сам отправился на поиски ближайшего бара с напитками.

Побродив по различным этажам клиники и насладившись бездельем, Егор в конце концов заблудился. Проходя по какому-то незнакомому, но весьма фешенебельному холлу, Егор неожиданно для себя натолкнулся на сидящих рядышком в креслах девушек, хихиканье которых можно было расслышать, наверное, на первом этаже.

– О, герлз! – радостно воскликнул Егор, который начал подозревать, что этот санаторий – вроде мужского монастыря и, кроме крайне необщительных горничных, здесь женщин не встретишь. – А откуда здесь такие цыпы?

Девушки, заливаясь глупым смехом, как ненормальные, отвечали что-то в том духе, что там, откуда они, таких уж нет, и тому подобное. Побалагурив с девчонками минуты три, Егор забил с обеими стрелки и рассказал, где он живет в этом «ужасно пошлом» санатории. Узнав, что в непосредственной близости от Егора находится такое количество респектабельных иностранцев, девушки переглянулись и немедленно согласились продлить знакомство со столь «милым молодым человеком». На этой радостной ноте из кабинета напротив выбежал какой-то рассерженный господин и спросил Егора, что он тут делает. Толмачу не осталось ничего другого, как скрыться побыстрее с глаз оравшего чиновника.

Чиновником был не кто иной, как Козлов, который на тот момент отчитывал своих бестолковых подчиненных за небрежное отношение к данным инструкциям.

– Мало того что вы приперли девок позже на половину суток, чем было велено, вы их еще засветили в полный рост! – орал Дмитрий Анатольевич. – Где они?

– В коридоре, – несмело отозвался один из «инкассаторов».

– О черт! Почему – в коридоре? Вы что, не получали распоряжения разместить их сразу по приезде в двенадцатую палату?

Подчиненные растерянно переглянулись, из чего можно было понять, что если распоряжение и было получено, то пролетело у них мимо ушей. Вне себя от бешенства Козлов выскочил в коридор и обнаружил Егора, мирно беседующего с девушками. После этого ничего не оставалось, как самостоятельно препроводить гостий в медицинский блок.

Заперев девушек в палате, Козлов отыскал Карташова, который из-за свалившихся на него забот был бледнее, чем обычно.

– Итак, Михаил Петрович, все ли у вас готово для проведения операции?

Михаил Петрович искоса посмотрел на Козлова, как-то странно улыбнулся и ответил:

– Практически.

– Отлично! – просиял Козлов, стараясь не замечать металлических ноток в голосе хирурга. – Через четверть часа вам необходимо произвести удаление органов, подходящих для пересадки, у двух молодых особ женского пола...

Карташов стал еще бледнее, и видно было, что он едва сдерживается, чтобы не задать какой-то мучивший его вопрос. Видимо, так и не решившись на это, Карташов только сказал:

– Я думаю, не будет особенных трудностей с тем, что операции придется проводить поочередно – на двоих сразу у нас не хватает мощностей...

– Это – как вам угодно, – досадливо поморщился Козлов. – По окончании операции органы помещаете в контейнеры. Приготовьте результаты нужных анализов и что у вас там еще – это необходимо для фиксации характеристик. И позаботьтесь, чтобы все было высшего качества.

Карташов проводил Козлова до двери и медленно повернулся к ассистенту, чтобы отдать нужные распоряжения. Потом зашел в палату к «пациенткам». Девушек он застал валяющимися на кроватях. К счастью, медсестра уже произвела необходимые приготовления, и пациентки являли любопытное зрелище в казенных «распашонках» и пластиковых чепчиках.

– Доктор, а зачем нам там побрили? – со смехом спросила одна. – Нам же сиськи резать будут, а? А может, мы сперва посмотрим, какие сиськи – вдруг нам не понравится?

Карташов поморщился от запаха табака. Дым клубился под потолком в чудовищных количествах. Проигнорировав последний вопрос, ткнул пальцем в ту, что помоложе:

– Вы сейчас идете со мной, а вы, – он кивнул ее подружке, – остаетесь здесь и ждете своей очереди. Только не курите больше, хорошо?

Девушки как-то сразу приумолкли и беспрекословно подчинились. Уже на пороге первая жертва повернулась и несмело помахала подружке пальчиками. На прощание.

* * *

– О-о, как хорошо! Красавчики! – прищелкивал языком Чехов, просматривая файлы, которые он откопал в картотеке.

Любоваться действительно было чем. На мерцающем экране монитора красовалась фотография лысого детины – анфас и профиль. Рядом было описано славное прошлое этого замечательного человека, чья фотография, более приличная, смотрела на Чехова с обложки личного дела работника «Эдельвейса» Доброва Ф. О.

– Красавчик! – еще раз с удовлетворением отметил для себя Чехов и поставил принтер на печать.

Следующим, что он распечатал, был такой же листок, только на нем была фотография второго сотрудника – Федина С. А. Чехов пришпилил листки к личным делам обоих архаровцев и поспешил вернуться в «Эдельвейс». На этот раз он пошел непосредственно к главному. Прошел, цыкнув на секретаршу и махнув корочками охраннику.

Главный уставился на Чехова с настороженностью. С тех пор как его фирмой заинтересовались органы, он был предельно осторожен с посетителями.

– Вы что-то хотели? – спросил он, повернув голову, как встревоженный страус.

Чехов подошел к столу, пододвинул стул и грузно опустился на него.

– Как? – строго спросил он, насупив брови. – Как получается, что под вашим чутким руководством работают прожженные уголовники?

Главный даже отпрянул, не ожидав такого напора.

– В смысле? – растерянно пробормотал он.

Чехов молча достал две тонкие папки и, вытащив листки из одной, хорошо поставленным голосом громко прочитал:

– Добров Федор Олегович. Три судимости. Один раз взят под стражу по подозрению в убийстве, освобожден из-под следствия за неимением улик. В последний раз отбывал заключение за нанесение тяжких телесных повреждений. Досрочно освобожден – попал под амнистию. Федин Сергей Александрович. Дважды осужден за ограбление, один раз – за изнасилование несовершеннолетней, освобожден досрочно – попал под амнистию.

Чехов положил оба личных дела перед директором и спросил, глядя на него исподлобья:

– Вам, Игорь Константинович, известны эти люди?

Директор покраснел, как рак, встал, запер дверь и посмотрел на Чехова.

– Выпить хотите? – внезапно охрипшим голосом спросил он.

– Нет, спасибо – язва, – насмешливо ответил Юрий Николаевич, с возросшим любопытством глядя на директора.

– А я выпью, – сказал тот и полез в бар. – Видите ли, вы мне, конечно, не поверите, – наливая себе коньяку, сказал он. – Но я действительно ничего не знаю. Вы меня, естественно, снова начнете пытать, но все это бесполезно. Я, конечно, подозревал, что эти люди в моей фирме не только за зарплату работают. Но для чего они здесь еще – не знал. И даже выяснить не пытался – боялся.

– Чего? Кого? – вкрадчиво спросил Чехов.

Директор неопределенно повел рукой. Он снова сел напротив Чехова и задушевно проговорил:

– Понимаете, я – лицо наемное. Я эту фирму не покупал и не организовывал. Я делаю то, что входит в мои обязанности, – и не больше. Ее держат совсем другие люди...

– Какие люди? Вы не могли бы поконкретнее? – не унимался Чехов.

– Разные, – уверил его директор. – Но не о том сейчас речь. Речь об этих двоих. Вам же интересно знать подробности?

Чехов кинул.

– Так вот, – продолжал директор, наливая себе еще. – Этого Доброва в нашу фирму прислал один из совладельцев – я даже не знаю точно какой. Просто позвонили в отдел кадров и сказали: придет человек, нужно принять на место водителя-инкассатора. И мне потом. Тоже позвонили.

Директор поморщился и обсосал дольку лимона.

– Мне тогда совершенно не были нужны сотрудники, но я не мог отказать. Я его посадил со своим лучшим работником в пару. То, что машины часто не было на месте и бензин расходовался сверх нормы, приходилось упускать из виду – не мог же я у него спрашивать. Недавно пропал его напарник, и мне прислали еще одного... Того, второго, Федина. И мне пришлось машину буквально списать с баланса – я ее просто не вижу.

Директор замолчал и уставился на Чехова.

– Это все? – спросил тот.

– Все, – кивнул директор.

– Значит, вы не можете сказать, куда заезжала ваша машина и от кого прислали этих людей?

– Нет, – решительно покачал головой главный.

– Ясно. Спасибо. – Чехов собрал бумаги и пошел к выходу.

Ему было непонятно, почему директору неизвестно то, что известно другим сотрудникам. Вероятно, он и не подозревает, какой информацией на самом деле обладает Чехов. Скорее всего директор пудрит мозги.

«Он явно чего-то боится, – решил Чехов. – Определенно, за этим много чего кроется. То, что он открестился от этих двух головорезов, вполне объяснимо. И очень может быть, что действительно все так и есть, как он сказал. Но кто же их послал? Куда нити тянутся? Из этого любителя коньяка сведений не выбьешь: органы его пугают гораздо меньше, чем его криминальная „крыша“... Ладно, оставим пока. Надо посмотреть, не имеет ли отношения к этому делу тот замечательный „медтехнический“ директор. Это да еще то, что они были соседями по камере, и есть общее у Доброва и Федина. Что там, интересно, у Ладыгина?»

Чехов снова уселся в свой допотопный автомобиль и незамедлительно отправился навещать своего неугомонного друга.

* * *

С первой девицей никаких проблем не возникло. Она мило поулыбалась, перед тем как на ее лицо легла маска. Ее сердце еще билось, когда Карташов вскрыл брюшную полость и стал методично отделять почки и печень, которые были в отличном состоянии, судя по чистоте внутренних покровов. Механически проведя все необходимые манипуляции и поместив органы в контейнеры с раствором, Карташов повернулся к операционному столу, намереваясь тщательно зашить кровоточащие сосуды, сделать аккуратный «косметический» шов на брюшине, чтобы хоть как-то обеспечить девушке последующую личную жизнь. Только увидев удивленные глаза ассистента, которые лихорадочно блестели над марлевой повязкой, он вспомнил, что перед ним на операционном столе лежит уже не человек, а «полуфабрикат». И что у этого только что жившего тела не будет уже личной жизни. Впрочем, как и никакой другой.

Карташов почувствовал, что его затошнило, хотя он никогда не подозревал в себе никакой особой щепетильности.

– Так, все – уберите эту и готовьте следующую, – сказал он, чтобы избавиться от тяжкого состояния и что-нибудь уже делать.

Вымыв руки и выйдя из операционной, он присел, чтобы покурить, и призадумался. Когда он поднял голову, перед ним стояла подружка только что разрезанной девушки и смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Видимо, пресловутая женская интуиция завела какой-то механизм тревоги в этой душе.

– Где Света? – одними губами спросила девушка, босая и потешная в этом своем предоперационном маскараде.

Потешным был ее вид, но ситуация, как это сразу пришло в голову хирургу, становилась вовсе не смешной.

– Она в реабилитационной палате – приходит в себя после наркоза, – совершенно неубедительным тоном проговорил Карташов, не замечая, что сигарета уже обжигает ему пальцы. – А вы почему вышли? Идите, готовьтесь, сейчас мы будем работать с вами...

Он не успел договорить, как девушка вдруг повернулась и бросилась бежать, истошно крича. Карташов, едва успев сообразить, что произошло, кинулся ее догонять. Ему повезло: он ее быстро догнал. Схватив упирающуюся «пациентку» в охапку и зажав ей ладонью рот, Карташов потащил ее к операционной, зовя по дороге ассистента и санитара. Уложив извивающуюся жертву на стол, они с трудом привязали ее ремнями. Набрав сверхдозу успокоительного, Карташов попытался всадить ей укол, избавившись от ее набирающих силу отчаянных рывков, но все никак не мог попасть в вену.

– Держите руку! – прорычал он растерянным помощникам.

Те подскочили и в шесть рук зажали конечности девушки. По расковыренному локтевому сгибу уже вовсю струилась кровь, и Карташов проклинал все на свете: свою жадность, этот дурацкий санаторий, себя. Наконец игла легко вошла в вену. Хирург выжал поршень до конца и с облегчением отошел. Девушка подергалась еще немного, потом утихла. Когда ее глаза остекленели, Карташов надел резиновые перчатки и сказал:

– Приступаем.

* * *

Кассирша смотрела на Лямзина круглыми глазами, пересчитывая в третий раз толстенную пачку долларов.

– Здесь ровно пятнадцать тысяч, наличными, – звенящим от волнения голосом с нажимом повторяла она. – Вы уверены, что хотите перевести именно эту сумму?

– Девушка, по-вашему, я похож на идиота? Да, я хочу, я ужас как хочу немедленно перевести эту сумму! – нервно орал он.

Девушка испуганно заморгала и начала заполнять квитанцию.

Выйдя с голубым квитком в руке на улицу, Лямзин заплакал. Он чувствовал себя живым мертвецом. В один момент все его фантастическое состояние, его надежда на лучшую долю, счастье всей жизни пошло на уплату своего супружеского долга. Снова эта ужасная женщина, которая была его женой, добилась того, что он остался униженным, раздавленным и снова – нищим, как церковная мышь.

Кто, кто это сделал? Дураком надо быть, чтобы не догадаться, что на деньги его кинули анестезиолог и эта баба. Лямзину только сейчас пришло в голову, что она вообще-то была любовницей Воронцова.

– Ах я, старый дурак! – хлопнул он себя по лбу.

Лямзин заскрипел зубами. Руки у него теперь были связаны: возмездие было невозможным, парочка подстраховалась, оставив себе копию.

Он шлепнулся на скамейку и достал из-за пазухи видеокассету. И стал в бешенстве разматывать пленку, отрывать от нее куски и выкидывать на ветер. Это занятие его несколько успокоило. Он вспомнил, что еще не все потеряно. Головлев – мужик сообразительный. Он что-то говорил о карточке...

«Да! Вспомнил! Это – мой последний козырь», – сказал себе Лямзин и пошел обратно в клинику.

ГЛАВА 25

Вечером Дима нашел своего нового «приятеля» и сообщил ему о своем намерении сегодня «оттопыриться» как следует. Егор воспринял предложение с оживлением и помчался доложиться Зосимову о том, что ему необходимо отлучиться сегодня по важным и неотложным делам. Зосимов хоть и посмотрел криво, но разрешил – у него сегодня без того было дел невпроворот, чтобы призывать к порядку заленившегося толмача.

Итак, не успело еще стемнеть, как оба «друга» вывалили из санатория. Один – в надежде хорошо повеселиться, другой – со своими, известными только ему намерениями. Когда они пересекали двор, Дима обратил внимание на то, что инкассаторская машина все еще здесь. В этот момент машина завелась и поехала.

– О! – воскликнул Егор. – Попутка! Эй, парни, подбросьте до Москвы!

Махая руками, он бросился к машине. Та сердито фыркнула, взревела двигателем и промчалась мимо.

– У, жлобы, – погрозил кулаком вслед уезжающей инкассаторской машине Егор.

Дима стоял и пристально смотрел машине вслед.

– Ну, и что ты замер? – задиристо спросил переводчик у Красникова. – Если хочешь хотя бы к утру до Москвы добраться, ножками перебирай побыстрее.

Он повернулся и, отмахивая одной рукой, пошел к автостраде. До города им удалось добраться достаточно быстро. Они выбрали ближайший маленький бар и засели там, хорошенько затарившись спиртным. К огромному Диминому счастью, место было достаточно спокойным: классический паб с умеренно громкой музыкой и немногочисленной публикой. Егор, правда, немного поворчал, что столь скучного бара он в жизни не видел, и предлагал доехать до центра и погулять там, как следует. Вскоре он достиг такого состояния, в котором в принципе все равно было, где пить. Дима терпеливо дождался этого момента, выслушав тысячу историй из жизни разочаровавшегося в жизни переводчика, и даже подал несколько жизненных советов, впрочем, достаточно формальных, чтобы не придавать им никакого значения.

После того, как собеседник прошелся по всем периодам своей жизни, от детства и вплоть до неудачного опыта женитьбы, Дима, украдкой глянув на часы, решил, что пора переводить беседу в нужное русло.

– А к нам-то ты как попал?

Получив более чем исчерпывающую информацию по этому поводу, Дима стал распространяться насчет внутреннего устройства и распорядка санатория, которые известны более всего служащим, провоцируя тем самым Егора высказываться на сей счет. Больше всего Дима рассчитывал на заключительную фразу своего монолога:

– И все время мне кажется, что все у нас неспроста и за всем этим что-то кроется...

– Вот-вот! – к радости Красникова, подхватил Егор. – Я у вас без году неделя, и мне тоже показалось, что у вас пахнет жареным, причем на всех этажах. Например, сегодня: подснял в холле двух хорошеньких девчушек, хотел их с собой сюда прихватить, а их уж и след простыл. И никаких следов. Мне почему-то кажется, что они из санатория не уходили...

– А может, они на той же машине уехали, что и приехали?

Егор задумался.

– Нет, не думаю. Они мне рассказывали, что им здесь какую-то пластическую операцию должны сделать, а на это время нужно. Хотя – могли и наврать...

Дима подлил Егору еще немного коньяку. Егор немедля выпил и продолжал:

– Эх, сегодня обещал быть вечерок! Счастье, что мы с тобой смотались. Мои англичане пойдут сегодня на какую-то демонстрацию. Знаю, чем это у них обычно кончается...

– На какую демонстрацию? С флагами и транспарантами? – насмешливо спросил Красников.

– Шутишь, – обиделся Егор. – Нет, им что-то ваши доктора должны показывать. Свои научные достижения, что ли...

Из последующего разговора Диме не удалось разузнать ничего существенного, кроме некоторой информации о составе делегации и целях их визита. Но все это было вскользь и неконкретно, так что сделать какие-то далеко идущие выводы было невозможно. Но и того, что он узнал, было предостаточно. Оставалось только кое-что проверить.

* * *

– Алло? Кто это?

В телефонной трубке стоял такой треск, что услышать что-либо не было никакой возможности.

– Алло, Володя? – наконец донесся откуда-то издалека знакомый женский голос. – Я тебе с мобильника звоню, и еще из машины. Поэтому слышно так плохо. Я неподалеку – ехала по делам и решила завезти тебе результаты анализов. Ты меня встретишь?

– Конечно!

Я немедленно задвинул ногой под стол пивные бутылки и стал быстро натягивать джинсы. Принимать женщину в этом хроническом бардаке было совершенно невозможно. Нужно попробовать поговорить с ней в машине, хотя... Хотя, конечно, угостить ее чаем на моей кухне, как в старые добрые времена, – что было бы сейчас лучше.

Мои сомнения разрешились сами собой.

– Может быть, мы поднимемся к тебе? – спросила меня Марина, как только мы обменялись приветствиями. – Я, признаться, сегодня порядочно устала.

Она вопросительно посмотрела на меня поверх пушистого воротника.

– Конечно! – сразу же сказал я, пытаясь выдернуть полу пальто, которую прищемило дверью.

– У тебя есть кофе? Если нет, то мы можем доехать до супермаркета.

– У меня есть кофе. Поэтому ехать никуда не надо.

– Тогда пойдем, – сказала Марина, глуша мотор.

Мы поднялись, и мне, как всегда, пришлось краснеть за то, что у меня творилось в квартире. Марина окинула бардак насмешливым взглядом и сказала:

– А ты не изменился.

– Проходи на кухню, – не обратил я внимания на ее реплику.

Пока варился кофе, Марина предложила мне сразу же разобраться с нашими делами.

– Я провела анализ, который ты просил. – Марина достала из сумочки какие-то листочки. – Вот, смотри.

– Это что? Результаты анализа ДНК?

– Да.

– Если я не ошибаюсь, здесь два одинаковых.

– Не ошибаешься...

– И что это значит?

– Это значит, что волосы и щетина принадлежали одному из сожженных людей, – тихо проговорила Марина.

Я опустился на стул и уставился в окно. Кофе медленно вытекал на белоснежную плиту. Неприятно пахло паленым. Я не шевелился. Марина – тоже.

Через пять минут Марина встала:

– Мне, пожалуй, пора. Твои образцы я оставлю на столе. Позвонишь мне потом.

Она пошла к выходу, а я, не оборачиваясь, сказал:

– Останься.

– Что? – переспросила она.

– Останься. Пожалуйста.

По моему тону она, видимо, поняла, что мне нужно сейчас хоть чье-то присутствие. Она покорно села на табурет и молчала до тех пор, пока я не повернулся к ней.

– Это можно подтвердить документально? – спросил я.

– Можно.

– Хорошо, – кивнул я. – Давай пить кофе.

Я разлил остатки темной жидкости из кофейника по фарфоровым чашкам, автоматически насыпал по две ложки сахара и поставил на стол печенье.

Марина стала макать печенье в чашку и грустно смотреть куда-то вбок.

– Это был твой друг, о котором ты тогда говорил? – спросила она.

– Да, это был он.

– Что случилось, ты мне не можешь рассказать?

– Давай как-нибудь потом. Мне не хочется.

Марина пересела ко мне поближе и вдруг стала гладить меня по волосам и приговаривать:

– Сережа, милый, что же у тебя за жизнь? Опять ты куда-то встрял.

Ее голос был совсем тихим, а прикосновения – легкими, но этого было достаточно, чтобы во мне прорвалась плотина чувств и мыслей – горьких и радостных вперемешку.

* * *

Дело наконец сдвинулось с мертвой точки. После прошедшей без сучка и задоринки операции, по крайней мере, так ему доложили, а он в подробности не лез, была демонстрация образца продукции, причем – с успехом. Хотя и Зосимов переводил не так споро, как хотелось бы, сразу стало понятно: все идет к тому, что кое-кто из уполномоченных представителей фирм и медицинских корпораций Великобритании и некоторых других европейских стран сочтет за честь присоединиться к крупномасштабному проекту на базе санатория. Было задано несколько провокационных вопросов, все больше – по материальной базе и техническому оснащению, но присутствовавший здесь же мрачноватый Карташов во многом помог Козлову вывернуться из всех двусмысленностей, давая гостям достаточно компетентную и исчерпывающую информацию.

Выловив ближе к вечеру Отто, Козлов проконсультировался по поводу процедуры заключения договоров. Отто предложил приступать немедленно и поставил заведующего в известность о том, что собирается спешно уезжать.

– Нужно доставить товар в Осло, – прокомментировал он свое заявление. – Деньги – по факту получения, о’кей?

Тепло распрощавшись с партнером по бизнесу и пригласив его поскорее возвращаться для проведения инспекции и помощи в организации расширенного проекта, Козлов вызвал Зосимова и велел ему поставить в известность господина Ландлоу из Бристоля, что его сегодня ждет увлекательная деловая беседа с владельцем санатория.

* * *

На следующее утро Дима добровольно вызвался на дежурство, хотя у него был в запасе целый выходной. Умеренность в выпивке накануне позволила ему подняться и приступить к своим обязанностям рано – еще не рассвело. Он заглянул в подсобку, где ночевали рабочие, – они еще спали. Это ему на руку.

Дима споро прошелся по этажам, собрав выставленные горничными в коридор мешки с мусором, не забыв заглянуть в больничный блок.

Перетащив мусор к баку на задворках, Красников, убедившись, что он вне пределов видимости кого бы то ни было, стал перерывать пакеты в поисках нужных ему вещей. Искать пришлось недолго: в третьем или четвертом пакете обнаружилось два комплекта женской одежды, включая два ярких пуховичка, которые Дима определенно видел на подружках. Быстренько сложив находку в отдельный мешок и потуже завязав его, Дима вышел через заднюю калитку в лес и, пройдя с полкилометра, припрятал мешок под приметным корявым деревом.

Вернувшись, он как ни в чем не бывало принялся за свои обязанности. А потом отпросился с работы пораньше, сказав, что чувствует себя неважно. Ему поверили, так как от волнения он весь покрылся красными пятнами и его бил озноб, и отпустили, велев возвращаться как можно скорее.

Вместо того чтобы взять свою одежду в раздевалке и отправиться по заснеженной дороге в домик Матвеича, Красников, взяв свою куртку и ботинки, отнес их в подсобку и запихал на верхнюю полку, загородив пакетами со стиральным порошком. После он достал сверток с бутербродами, бутылку молока и все это сложил в маленький рюкзачок. Взяв тряпку и полировалку, отправился в административный корпус. Как раз настало время обеда.

Натирая латунные ручки в коридоре, Дима смотрел в них, наблюдая за противоположной заветной дверью. Наконец оттуда вышла секретарша, помахивая крохотной сумочкой. За ней, широко шагая, вышел босс и проследовал в направлении ресторана.

Дима, выждав пять минут, метнулся к двери и быстро открыл ее украденным на вахте ключом. Пробравшись в кабинет, он наудачу забрался в шкаф с бланками и затаился там, стараясь сдержать шумное дыхание. Ему предстояло провести здесь остаток дня – если повезет.

Часа через полтора вернулся хозяин кабинета и стал разговаривать по телефону. Дима старался уловить хоть слово, которое бы ему помогло. Но разговор интересующей его темы не касался. Потом ничего не подозревающий мужчина погрузился в какую-то писанину, а Диминой основной задачей стало не задремать в полутьме и не захрапеть.

Часы тянулись томительно, но вот наконец босс засобирался домой. Он уложил какие-то бумаги в папку, сложил деньги в сейф и накинул пальто.

Когда его шаги стихли в конце коридора, Дима позволил себе размять затекшие мышцы. Еще через пятнадцать минут Красников вылез из шкафа и улегся на диван – поспать до той поры, пока отсюда не уйдут все.

Проснувшись часа через три, Дима убедился, что в коридорах административного корпуса настала абсолютная тишина. Он потянулся, достал бутерброд, молоко и перекусил, одновременно включая компьютер и загружая операционную систему. И мысленно поблагодарил учителя по информатике за то, что тот насильно впихнул ему в голову навыки работы с компьютером. Дима не думал, что они ему так пригодятся.

К сожалению, поиск методом «научного тыка» ни к чему не привел. У Димы не было определенных ориентиров, где искать информацию, а компьютер был битком набит различными файлами. Поэтому вскоре Красников оставил идею раскопать что-нибудь здесь. Он решил, что старые добрые бумаги – они как-то надежнее.

К счастью, был заперт только верхний ящик стола. Дима по очередности выдвигал их и методично обшаривал, читая каждую бумагу при свете монитора. Он стал уже подумывать о том, что все сколько-нибудь ценное хранится в верхнем ящике, как ему попался первый любопытный документ.

Это была расписка, которую дал некто Иваньков С. С. директору санатория в том, что он согласен на сложную операцию и в случае ее неуспеха никаких претензий к санаторию не имеет. Дата стояла совсем недавняя. Дима отложил расписку в сторону и продолжил поиски. Непосредственно под ней лежал еще один документ, на этот раз финансовый, и, судя по содержанию, он обосновывал перевод крупной суммы денег на счет клиники. В приложенном приходном ордере было написано обоснование: «Проведение пересадки органов».

Больше Дима, как ни старался, ничего не нашел. Того, что оказалось у него в руках, было явно недостаточно. Дима долго кружил по комнате, взволнованный до предела, и все же решился: достал из кармана перочинный нож и вскрыл верхний ящик стола.

В нем лежали дискеты, какие-то папки и записная книжка. Дискеты Дима проверять не стал – это заняло бы много времени, а как раз времени у него и не было. В записной книжке были многочисленные адреса и телефоны. Дима решил, что эти сведения ему тоже пригодятся. В папках были какие-то управленческие документы. Среди них Диме бросились в глаза несколько однотипных бланков, некоторые из них были заполнены на английском языке. Дима внимательно просмотрел их и понял, что перед ним – договоры на оказание медицинских услуг таким-то и таким-то фирмам. Реквизиты и подписи были проставлены на двух из бланков, остальные пока были незаполненными формами. Дима свернул оформленные бланки и, подумав, засунул их в носок.

На самом дне ящика Красников нашел две справки, написанные неразборчивым докторским почерком. Они были выданы на имя двух девушек. Также здесь содержались заключения нескольких специалистов, результаты анализов крови и чего-то еще. Внизу каждой справки стояло заключение терапевта: «Здорова».

Дима уже отложил карточки, но тут увидел, что на обороте каждой дописано размашистым почерком: «Рекомендованы к изъятию органов – резус-фактор соответствующий».

Дима похолодел. Это было как раз то, что он так усиленно искал. Распихав бумаги по карманам, заторопился к выходу.

И тут, к своему ужасу, обнаружил, что дверь открывается только снаружи. Дима заметался по кабинету, как загнанный олень, понимая, что каждый час его нахождения здесь приближает его к гибели. Выбраться отсюда не было никакой возможности: дверь крепкая, на окнах – решетки, да и этаж последний. Уже наступало утро – бледный зимний рассвет пробивался сквозь полуоткрытые жалюзи, и вскоре должно было взойти солнце.

В тот самый момент, когда первый луч рванулся ввысь из-за верхушек сосен, Дима услышал шаркающие шаги по коридору. Он забегал по кабинету с удвоенной скоростью. Шаги приблизились и замерли у двери. Дима метнулся к шкафу, в котором он просидел не один час вечером, и едва успел закрыть за собой дверцы, как услышал звук поворачивающегося в замке ключа. В кабинет вошла уборщица и стала, напевая, вытирать пыль с мебели. Дима ждал. У него была мысль нагло выскочить из шкафа и побежать к выходу, но решил подождать еще немного. Уборщица закончила с пылью и пошла к выходу. Дима напрягся. Но уборщица дверь за собой не заперла, а пошла прочь по коридору – видимо, за ведром и тряпкой.

Как только ее шаги замерли вдалеке, Дима поспешно выбежал из кабинета и, стараясь не топать, пошел в противоположном направлении. Выглянув из-за угла, он увидел, что уборщица возится в подсобке. Пришлось дождаться, пока она не ушла, а потом только добывать свои вещи. Все это время сохранялась опасность, что кто-нибудь покажется в конце коридора и окликнет его. Дима обливался холодным потом, доставая свою куртку с верхней полки. Резко дернул, и на него высыпались два килограмма стирального порошка из раскрытого пакета.

Дима чертыхнулся, тряся головой и изо всех сил стараясь не расчихаться. Задерживаться здесь и заметать следы не было времени. Да и смысла, впрочем, тоже. Дима через черный ход выбежал на улицу, к своему счастью, не встретив по дороге никого.

Охранник на входе ничуть не удивился, увидев его. Он заспанными глазами проводил галопирующего Диму, даже не подумав у него ничего спрашивать.

Дима бежал через лес, прямиком. Сердце выпрыгивало из груди, ноги вязли в сугробах. Быстрее, быстрее выбраться на трассу, поймать попутку и рвануть в Москву...

До начала рабочего дня оставалось ровно двадцать пять минут.

Уже через пятнадцать минут у ворот «Сосновой шишки» стоял, сердито сигналя, «мерин» главного. Проехав в подземный гараж и оставив там машину на попечение служащих, главный поднялся на лифте на свой этаж и открыл ключом дверь своего безукоризненно чистого кабинета.

Секретарши еще не было, и он сам поставил вариться кофе. Почитав в органайзере расписание дел на сегодня, улыбнулся своим мыслям. Он редко улыбался каким-либо мыслям, кроме мыслей о деньгах, которые предстоит получить. «Кстати, – подумал он. – Надо бы привести в порядок платежные документы». Он сделал артистичный жест рукой и достал из кармана маленький ключик на серебряном брелоке. И с удивлением, переходящим в ужас, обнаружил, что замок верхнего ящика стола взломан.

Нажав на кнопку селектора, он заорал:

– Дежурного по проходной ко мне! Быстро!

* * *

Лямзин долго пытался найти Головлева, заглядывая из кабинета в кабинет. Он начал терять терпение, когда обнаружил его спокойно сидящим в комнате психологической разгрузки за игрой в шахматы с каким-то санитаром. Хирург выглядел великолепно. Уж у него-то нет таких проблем в жизни, подумалось Лямзину.

– Сергей Львович, можно вас на минуту? – загадочным голосом спросил Лямзин.

– Сейчас, Степан Алексеевич, – не отрывая взгляда от доски, отозвался тот.

Пока Головлев решал, как лучше закончить партию, Лямзин колебался, говорить или не говорить о видеокассете, о шантаже. Наверно, не стоит, не надо...

Наконец Головлев произнес:

– Вам мат, молодой человек, – и помахал какой-то фигурой перед лицом санитара. – Теперь я полностью в вашем распоряжении, Степан Алексеевич.

Его массивная фигура приблизилась к двери.

– Нам нужно с вами побеседовать, коллега, по одному очень важному и неотложному делу, – блеял Лямзин.

Они прошли в кабинет, где Лямзин тщательно закрыл все жалюзи и включил радио погромче – чтобы не позволить любопытным подслушать их разговор из коридора.

– Вот что, Сергей Львович, – начал он, с жалкой серьезностью глядя собеседнику в глаза. – Такое дело. Вы мне как-то говорили, что карточка того злосчастного пациента – это оружие против наших врагов, не так ли?

Головлева порядком рассмешил торжественный тон, которым Лямзин начал разговор, но он сдержался и так же торжественно кивнул.

– Так вот, Сергей Львович. Я наконец решил воспользоваться этим оружием и обращаюсь к вам в надежде, что вы мне в этом поможете. – Он вопросительно посмотрел на Головлева.

– Конечно, я вам помогу, Степан Алексеевич, о чем речь? Я сам вам это предлагал.

– Очень хорошо! Я знал, что вы мне не откажете. Будьте так добры, изложите ваш план действий.

Головлев смотрел на этого павлина и вспоминал его смешное кряхтенье в тот уморительный момент, когда он пользовал Людку у него на квартире. Он снова с трудом подавил смешок и произнес:

– Нет ничего проще, Степан Алексеевич. Карточка на данный момент у вас?

– У меня. – Лямзин полез в стол, где, теперь закрытая на замок, лежала злосчастная карточка.

Лямзин торжественно водрузил ее на стол перед Головлевым. Тот немедленно притянул ее к себе. Степану Алексеевичу его руки в этот момент показались парой каких-то хищных жадных пауков.

Головлев между тем пролистывал карточку, с наслаждением приближаясь к заветному месту в ней. Наконец нашел эту запись.

– Она на месте, – удовлетворенно кивнул он головой. – Замечательно. У нас телефоны, кажется, прослушиваются?

Лямзин развел руками:

– А вы как думаете? Я лично слышал, как Штейнберг давал задание нашему гениальному Хоменко устроить маленькую шпионскую сеть.

– Параноик. Так не пойдет. Нам нужен телефон, который не прослушивается. Идеально, если это будет телефон-автомат. Одевайтесь, – скомандовал он. – Пойдемте со мной, и я вам покажу чудеса техники на грани фантастики.

Они, разделившись для вящей надежности, спустились вниз, молча прошли мимо невозмутимых охранников и свернули за угол, где находилась побитая будка таксофона. У Лямзина с собой оказалась телефонная карточка, взяв которую Головлев протиснулся к аппарату. Повернувшись к Лямзину, он выжидающе посмотрел на него:

– Ну?

– Чего – ну? – не понял тот.

– Телефон санатория мне скажите, я же не знаю. Вы же у нас специалист по связям с общественностью, – нетерпеливо сказал Головлев, про себя обзывая завхирургией болваном.

Лямзин поморщился, назвал телефон.

Головлев торопливо набрал номер, громыхая поломанным диском.

– Алло? Это санаторий «Сосновая шишка»? А могу я хирурга Карташова услышать?

* * *

– Кто это? – устало спросил я.

– Кто-кто! Конь в пальто! Что, не узнал? – раздался в трубке голос Чехова. – Открывайте ворота, к вам приехал сирота. Ладыгин, я себе уже все отморозил, у меня печка сломалась. Можно, я к тебе подъеду, чаю попьем?

Я оглянулся на ворочающуюся во сне Марину.

– Я не один, – поколебавшись, сказал я.

Чехов весело рассмеялся:

– Ага! А говорил... Что, подружка твоя у тебя?

– Юрий Николаевич, орите потише, вы мне девушку разбудите, – давя невольную улыбку, попросил его я.

Я посмотрел на часы – была уже половина второго.

– А до утра подождать нельзя? – поинтересовался я у Чехова, с тоской представляя, как он завалится с присущим ему шумом в мою однокомнатную квартиру, лишая всех ее обитателей приятностей ночного отдыха. О том, что мы вообще-то ведем серьезное расследование, мне как-то сразу не подумалось.

– Ладыгин, ты что, с ума сошел! Куй железо, пока не сгорел! Это – срочно.

– Вас что, жена ночевать не пускает? – из последних сил бубнил я, уже обреченно натягивая штаны.

– Так, Владимир Сергеевич! Ты долго собираешься мое терпение испытывать? Или ты немедленно забираешь у меня все сведения, или я их продаю конкурентам!

– Хорошо, только мы с вами встречаемся у подъезда. Термос с чаем я вам, так и быть, вынесу.

– Ладно, уговорил, – примиряюще сказал Чехов, зевая. – Буду у твоего подъезда ровно через двадцать минут. Отбой.

Я оделся, поставил чайник и закурил, поеживаясь от мысли о том, что придется променять теплую постель на обледенелую машину Чехова.

Налив чаю в термос и намазав несколько бутербродов паштетом, посмотрел на часы: пора спускаться. Машина Чехова уже стояла у подъезда. Он сидел, нахохлившись, как курица. Я предложил ему чай и бутерброды.

– Спасибо, родной, – чуть хрипло сказал он. – Ну, рассказывай – я пока поем.

Я слегка удивился такому повороту событий: я ожидал, что мне самому что-нибудь расскажут.

– Что ж, так оно и есть – вы нашли моего друга, – дрогнувшим голосом начал я.

Хотя мы с Ромой Ураевым в последнее время практически не общались, убийство человека, которого я только недавно видел счастливым и полным жизни, на меня сильно подействовало. Чехов это заметил.

– Соболезную, – серьезно произнес он. – Значит, мы взяли правильный след. Его убили именно те, кто сотрудничал с вашими хирургами. Если учесть данные, которые я добыл в последнее время, то получается довольно стройная картина. Ваши хирурги отрезали органы несчастным людям – судя по всему, в основном тем, кого не стали бы искать. Делали они это строго на заказ. Доставку осуществляли заказчики под прикрытием инкассаторской фирмы «Эдельвейс». Вашему другу не повезло. Все с ним было бы нормально, не сунься он в один момент туда, куда ему соваться не следовало. В этот момент он превратился из несведущего исполнителя в опасного свидетеля. Поэтому его и убили. Ты, кстати, в курсе, сколько стоит операция по пересадке органов? Конечно, в курсе. А если эта операция становится возможной благодаря нелегальной торговле органами, цена возрастает приблизительно раза в три. Да, остались еще в России состоятельные люди... – протянул Чехов, наливая себе еще немного чаю. – Так вот, – продолжал он. – Они его убили. Но не знали, успел он кому-нибудь передать сведения или нет. И тут, к их счастью, на сцене появился...

– ...я, – поежившись от неприятных воспоминаний, предположил я.

– Совершенно справедливо, – утвердительно махнул бутербродом Чехов.

– И они поняли, что сведения – какими бы они ни были – уже переданы, – продолжал рассуждать я. – Поэтому решили избавиться и от меня.

– ...и устроили на тебя покушение, – закончил Чехов. – Могу поручиться, что это дело рук одних и тех же исполнителей. Можно, конечно, нанять киллера, но своими людьми воспользоваться дешевле. К тому же люди с опытом.

Чехов зажег свет и показал мне личные дела двух сотрудников «Эдельвейса». Я почитал их и внутренне содрогнулся, понимая, что только счастливая случайность уберегла меня от верной смерти.

– Теперь ты признаешь, что я совершенно справедливо устранил тебя от ведения дела? Просто убийцы не знали наверняка – жив ты или умер. Организмы, знаешь, у всех разные. А проверить у них то ли времени не хватило, то ли ума. Я просто понадеялся, что если ты будешь сидеть и не высовываться, то, возможно, нового покушения мы избежим. – Чехов торжественно помолчал и продолжил: – Итак, считай, что половину дела мы уже сделали. Нам практически достоверно известно, кто исполнитель, кто осуществляет посредническую связь и как все это устроено. Немного туманной остается схема выбора и подготовки жертв, но это детали. Осталось только выйти на заказчиков. Они пока, видимо, прекратили сотрудничество с твоей клиникой, но что-то мне подсказывает, что это – не единственное место, где им режут людей. Остается два пути: ждать вестей из крематория и искать бывшего директора «Медтехники» как возможное связующее звено между частями целого. Я уже послал запрос, ищут, сопоставляют. Но наша дурацкая система – единых сведений нет нигде, а в Москве людей с такой фамилией, как у него, – тысяча. Вот, собственно говоря, и все, – закончил Чехов, стряхивая крошки с колен.

– А как со всеми остальными? – спросил я.

– С какими остальными? – не понял Чехов.

– Там же был пепел от тел еще четырех людей, – напомнил я ему. – С ними как?

Чехов поморщился.

– Я понимаю, что это прозвучит цинично, но, видимо, нам придется о них забыть. Во всяком случае, пока. Пока мы не располагаем информацией о том, что за люди это были. По-другому нам это узнать не удастся. А подобную информацию мы можем получить исключительно от непосредственных участников этого дела. А их мы как раз и выслеживаем, – торжественно закончил он.

– Ясно, – ответил я, закуривая.

– А у тебя, как я погляжу, все хорошо? – улыбнулся он мне.

Я не ответил, задумчиво разглядывая узоры на заледеневших окнах.

– Значит, в нашей клинике теперь ждать проявления их активности бесполезно? – наконец спросил я.

– Получается, что так, – пожал плечами Чехов.

– Значит, доказать вину Лямзина в смерти тех троих совершенно невозможно?

– Ну, почему. Не все так безнадежно, как тебе кажется.

* * *

– Что за фигня!!! – орал главный. – Какого черта? Почему выпустили его с территории? Зачем вы здесь работаете?

Охранник стоял навытяжку и, часто моргая, с недоумением смотрел в побагровевшее лицо босса. Он хотел было что-то ответить, но тут дверь кабинета с треском распахнулась и в кабинет влетел хирург, злой и растерянный, как черт.

– Дмитрий Анатольевич, у меня к вам срочное дело, – сказал он боссу.

– Я занят!!! – зарычал директор, топая ногой.

Хирург замер на месте. Затем сказал с нажимом:

– Это очень важное дело. Оно касается и меня, и вас. А меры нужно принять срочно!

– Вы уволены, – сказал Дмитрий Анатольевич охраннику, внезапно успокоившись. – Можете идти.

Охранник пожал плечами и быстро вышел. Директор закурил и указал хирургу на кресло.

– Подождите еще пятнадцать минут. Мне нельзя упускать момент, – сказал Козлов и стал звонить по телефону, с ожесточением тыкая пальцами в кнопки.

– Але? Кто это? Тебя и надо. Ты где сейчас? Отлично! Очень быстро подъезжай к санаторию. Если по дороге встретишь одного молодого человека – такой высокий, смазливый очень, – не проезжай мимо. Он у меня кое-что украл. Да, документы кое-какие. Да. Как посчитаешь нужным. Если хочешь – поговори с ним по-хорошему. Я так и знал. Все. Отбой.

Он положил трубку и устало опустился в кресло, потерев лоб.

– Черт знает что! – сказал он хирургу. – Невозможно в собственном кабинете оставить документы... Вы, кстати, что-то хотели?

– Да. – Хирург нервно постукивал пальцами по подлокотнику. – Мне сегодня позвонили и сказали... В общем, кое-кому стала известна одна деталь моей жизни, которая, если она станет известна некоторым лицам, может трагически кончиться для нашего с вами предприятия.

– То есть...

– Меня шантажировали.

– Кто, если не секрет?

– Вы не поверите. Резчики.

– Из вашей бывшей клиники?

– Именно. Они отыскали там карточку того самого больного, помните – опытная программа была?...

– Да, кажется, припоминаю. Это с его трупом у нас потом возникли такие проблемы.

– Совершенно верно.

Главный засмеялся:

– Да, забавная получилась история. Хотя все могло закончиться достаточно худо для вас.

– И для вас тоже – не обольщайтесь. Так вот, – продолжал хирург, судорожно оправляя пиджак. – В этой карточке значится моя фамилия. На основании этого ее можно использовать как улику против меня. Этот Головлев, который для вас тогда почку резал, говорит, что молчать не будет и, в случае чего, достаточно подробно расскажет о том, как действует наша компания. А карточка – это документ...

– Короче – чего они хотят?

– Они хотят, во-первых, достаточно крупную сумму в качестве компенсации за недоплату в прошлый раз и обеспечения новыми заказами под нашим прикрытием.

– У-у-у, какие они жадные! И что вы от меня хотите? В сущности, это ваши проблемы.

– Вы так считаете? – зло спросил хирург, сощурившись. – Даже если вы меня уберете, карточка останется у них, и выйти на вас – нет никаких проблем.

Козлов нервно покрутил головой.

– Черт, этого еще не хватало! Дайте им денег, сколько нужно. Возьмите у казначея.

– Они заказов хотят.

Козлов еще злее посмотрел на хирурга, немного подумал и принял решение.

– Шиш им, а не заказы, – пробормотал он. – Можете идти работать. И ни о чем не беспокойтесь – вы же на меня работаете.

* * *

Дима торопился изо всех сил, но застревал в снежных заносах. А по дороге идти нельзя, по ней идут машины работников санатория. Иногда ему удавалось выбраться на участки, покрытые настом, и тогда можно было даже бежать.

Выбравшись на трассу, Дима торопливо пошел по обочине, держа руку поднятой, в надежде, что его вскоре нагонит какой-нибудь автомобиль, с которым можно будет доехать до города.

По встречной полосе на огромной скорости мчался желтый «рафик». Дима успел подумать, что как раз за такой машиной он и ехал сюда месяц назад. И в эту самую секунду желтый капот вырос перед его глазами.

ГЛАВА 26

– Этот, что ли? – спросил тот, что помоложе, присаживаясь на корточки и склоняясь над распростертым на снегу телом.

– Кажись, он. Физия у него какая-то знакомая. Посмотри, что у него – только быстрее. Время не терпит, – пробурчал тот, что постарше, воровато оглядываясь по сторонам.

Первый обшарил карманы:

– Тут какие-то бумажки.

– То, что надо, доставай. – Старший сплюнул.

Бумаги они распихали по карманам, сбросили тело в придорожную канаву и поспешили к машине.

* * *

Проводив Марину домой, я ехал на работу и думал про то, что у меня находится в пакете. На работе пришлось отпроситься часа на два – нужно было исполнить последний долг перед другом.

Я заехал к его брату, который, к счастью, оказался дома. Он меня сначала не узнал, а потом даже обрадовался, будто я должен был принести ему радостные вести.

Я не стал садиться на предложенный мне стул и от кофе отказался.

– Алексей, я пришел вам сказать, что вашего брата убили, – выдавил я из себя, стараясь не смотреть в его простодушное лицо.

Алексей молча прислонился к стене и через некоторое время спросил:

– Как это случилось?

– Ваш брат помешал преступникам, узнал то, что... в общем, с такой информацией надо срочно идти в милицию и прятаться там. А он дойти не сумел...

– Вы нашли тело?

– Нет. Понимаете, необходимости хоронить его почти нет. Его кремировали. – Я протянул ему листок с адресом крематория. – Вот здесь вы можете забрать его прах. Спросите Пихтина и объясните ему ситуацию. Возможно, он не будет знать, где именно похоронен Роман. Передайте ему в таком случае вот это.

Я протянул ему герметичный пакет, где лежала горстка пепла с написанным номером ящика.

Алексей невидящим взглядом смотрел на пакет...

Приехав на работу, я застал в своем кабинете Инну, которую здесь уже давненько не видел.

– Владимир Сергеевич, – грудным голосом сказала она. – Пока вас не было, вам звонил ваш друг. Ваше счастье, что я перехватила его телефонный звонок. Вас, Владимир Сергеевич, хотят отдать под следствие – Штейнберг заявление сегодня подаст. Он там насобирал кое-каких фактов... Так вот, вам звонил ваш Чехов и сказал, что очень торопится. Если у вас есть возможность, поезжайте к Пихтину. Куда, он не сказал.

– Спасибо, дорогая! Этого предостаточно.

Я стал торопливо одеваться. Инночка медлила на пороге, и, видимо, ей было что еще сказать. Я вопросительно посмотрел на девушку.

– Владимир Сергеевич! Вы меня простите? Я же не могла по-другому...

– Это, конечно, было подло с вашей стороны. Но, считайте, я забыл.

– Я увольняюсь, возьмите заявление. – Она протянула мне листок, исписанный детским почерком.

– С чего это вы? – ошеломленно посмотрел я на нее. – Я же сказал – все забудем и будем друзьями – как раньше.

Она не ответила на мою улыбку. Уже знакомые мне крупные слезы покатились у нее по лицу.

– Все равно я здесь не смогу в таких условиях работать. – Она закрыла лицо руками.

У меня совершенно не было времени, но бросить ее так я тоже не мог.

– Ну, в чем опять дело? – ласково спросил я, пытаясь погладить ее по волосам. – Кто вас обижает? Пойдемте, вы мне покажете, и я набью ему морду.

Она замотала головой, как упрямая лошадка:

– Нет-нет! Я сама виновата! Не нужно было быть такой дурой!

Люблю женщин за их манеру говорить предельно ясно и понятно! Я промолчал, дав возможность ей проплакаться. Наконец она заговорила:

– Понимаете, это он меня сюда устроил. Никто меня не заставлял. Я сама захотела... Только он... он потребовал... Я еще студенткой была, такой дурой, а он у нас вел спецкурс и... Он помог мне диплом защитить и обещал престижную работу, если я... ну... – Она опять разрыдалась.

– Все понятно, – вздохнул я. Что еще нужно преподавателю от хорошенькой студентки? – А кто – он?...

– Штейнберг... – сквозь слезы протянула она.

– Ну, я должен был догадаться! И он вас теперь шантажирует?

Она закивала.

– Понятно. – Я застегнул пальто. – Заявление ваше я оставляю у себя – до лучших времен. Вы сейчас идете умываться – так работать нельзя. А с нашим старым хрычом разберусь я сам – обещаю!

Я ласково взял ее за плечи и мягко вывел из кабинета. Убедившись, что она взяла правильное направление, я поспешил к выходу, по ходу придумывая, каким образом я буду добираться до крематория.

* * *

Синяки на лице Кирилла стали приобретать желтоватый оттенок. Время шло, а он так и не отомстил Головлеву за унижение. Еще одной причиной мрачного состояния его духа было постоянное отсутствие дома Людмилы.

Они подали заявление в загс, и Кирилл считал, что это обязывает Людмилу считаться с его мнением. Сегодня он ждал ее особенно долго, несмотря на то что задержался на второй работе, где пытался заработать недостающие для свадьбы деньги.

Наконец она явилась – еще более цветущая, чем обычно.

– Милый, – пропела она с порога. – Тебе больше не нужно вкалывать день и ночь – у нас есть деньги!

Она, танцуя, подошла к столу и с радостной улыбкой вытрясла на него содержимое своей сумочки. На скатерть просыпался шелестящий дождик из зеленых купюр.

– Что это? – похолодевшими губами спросил у нее Кирилл.

– Ты что, ослеп? Деньги, конечно же! – смеясь, удивилась Люда, стаскивая шубу и пританцовывая по комнате.

– Вижу, что деньги, – мрачно отозвался Кирилл, из-под густых бровей наблюдая за ее передвижениями. – Где взяла?

– Где-где, – внезапно разозлилась Людмила, кидая одежду на кресло. – В Караганде! Там, где ты их не взял, у Лямзина.

– То есть? Ты к нему пошла, попросила, и он отдал?

– Нет, конечно! Не просто так...

– А как?

– Ой, ну какая разница! Я ему пригрозила – он испугался. Вот и отдал, – раздраженно отмахнулась Людмила, запираясь в ванной.

Кирилл подошел к двери и дернул ручку на себя. Щеколда, звякнув, отлетела. Людмила стояла посреди ванной в трусиках и удивленно улыбалась.

– Ой, ну ты зверь! – захихикала она. – Ну, потерпи уже! Я сейчас немного освежусь и приду к тебе, мой сладкий.

Она обвила его шею руками и потянулась к его губам. Он отстранился и посмотрел ей в глаза.

– Скажи, к этой истории с деньгами Головлев имеет какое-нибудь отношение? – строго спросил Кирилл.

Она сощурила глаза и вдруг громко, истерически засмеялась.

– А! – махнула она рукой. – Какая теперь разница, – и полезла в ванну.

– Нет, постой, – схватил он ее за руку. – Отвечай быстро! Имеет?

– Ой, отпусти, больно же! Синяк поставишь! – захныкала она, извиваясь, как угорь, и морщась.

Наконец ей удалось высвободить руку. Она повернулась к Кириллу, вытянулась во весь свой рост и выпалила:

– Да! Да! Да! Имеет! Причем – прямое! В отличие от тебя, тряпка, он – настоящий мужик и берет то, что ему принадлежит, ни у кого не спрашивая!!!

Ванная поплыла у Кирилла перед глазами. Он размахнулся и ударил Людмилу в лицо кулаком. Она полетела на пол, роняя мыльницы, зеркала, банки с кремом. Упав на пол, застонала и свернулась калачиком:

– Бей, скотина! Бей! Не твой ребенок, тебе он тоже не нужен!

Кирилл замер на минуту, потом схватил ее за волосы и поволок прямо по осколкам стекла. Вышвырнув ее за дверь, отправил ей вслед ее одежду, крикнув:

– Катись, сука!

И захлопнул дверь.

* * *

Спустя несколько минут в кабинете появились двое, запыхавшиеся и красные с мороза.

– Что, сплавили жмуриков? – через плечо спросил Дмитрий Анатольевич у вошедших.

– Конечно, о чем речь.

– Все прошло без эксцессов?

– Что? – протянули оба хором.

Главный ругнулся: с кем приходится работать!

– Я спрашиваю – все в порядке? Без обломов? – перефразировал свой вопрос он.

– Да, все в порядке. Тишь да гладь, как говорится. Забрали, привезли... – начал тот, что постарше. – Да, кстати!

Он подошел к столу и стал выгружать из карманов бумаги:

– Вот тут по дороге встретились с одним пареньком. Он вам кланяться велел и передал записочек...

– Отлично! – Главный, улыбаясь, придвинул к себе добычу и, разгладив листки, просмотрел их. – Что, он очень обижен, этот парень?

– Не, какое там! – махнул рукой тот, что помладше. – Лежит себе в канавке, отдыхает!

Они засмеялись.

– Пусть отдыхает, – умиротворенно кивнул главный. – Лазать по чужим столам – занятие утомительное. Интересно, кто его послал? Если он на эту клинику работает – это нормально. С ними мы разберемся. А если он легавый?

Он вопросительно посмотрел на подчиненных. Те развели руками – откуда же нам знать?

– Ладно, и на том спасибо, – пробормотал главный, сгребая бумаги в поломанный теперь ящик стола. – Что, парни, вы очень утомились? А то – отечество снова в опасности.

– Да ты скажи, что надо-то? Не юли, – пробасил старший.

– Случилось так, что в известной вам клинике, с которой мы так долго и успешно сотрудничали, завелись недовольные элементы. Они совершенно потеряли совесть – дай им денег, все им мало. К тому же у них в руках оказалась такая маленькая книжечка. Попади эта книжечка в руки нужных людей в форме, и мы с вами, ребята, встретимся в любимом вами огороженном месте... Не думаю, что вас томят приятные воспоминания о веселом там времяпрепровождении. Я там не был, но мне туда не хочется. К тому же, если никого не останется на воле, кто вас снова выручит?

Он ласково и вопросительно посмотрел на бугаев. Те встревоженно заерзали.

– Вы спросите – а что же вы можете сделать? И я вам отвечу – спасти нас всех своими руками. Для этого нужно навестить наших друзей, отобрать у них нужные документы и постараться сделать так, чтобы они никому ничего не смогли сказать. Я понятно излагаю?

– Понятней некуда, – кивнул старший. – Один вопрос – каким оружием лучше всего воспользоваться?

* * *

До нужного мне места не ходил никакой транспорт. Я, чертыхаясь, вышел на конечной остановке автобуса и довольно долго топал по дороге, пока не удалось поймать какой-то задрипанный «жигуль», водитель которого согласился подвезти меня до тубдиспансера.

Я расплатился и пошел по глубокому снегу к крематорию. В этот раз на проходной никого не было, а в окнах первого этажа горел свет, несмотря на то что еще было довольно рано.

Я постучался, так как дверь оказалась заперта. Мне долго не открывали, потом наконец в коридоре послышались шаги и кто-то загремел засовом. Из-за двери высунулась незнакомая круглая голова и спросила:

– Вы – доктор Ладыгин?

Я кивнул. Голова исчезла, давая мне возможность войти внутрь.

– Вас ждут – пройдемте за мной, – сказал обладатель головы, низкорослый, широкоплечий человек.

Я поспешил за ним по знакомому уже маршруту – в подвал.

Там было непривычно светло. За одной из дверей раздавались приглушенные голоса. Мой провожатый толкнул ее и пригласил меня войти. Сам же остался за дверью.

В комнате было светло, как в операционной. Вдоль стен стояли мощные холодильники. Я понял, что это – морг. Посередине – стол с широкой мраморной столешницей. На ней лежали два тела, плотно закутанные в простыни. Возле стола Чехов и Пихтин о чем-то оживленно спорили. Увидев меня, они умолкли.

– Привет, Ладыгин! – обрадовался мне Чехов. – За тобой, брат, только смерть посылать! Мы уж думали, без тебя все решать придется.

Чехов повернулся к Пихтину, лицо которого было покрыто красными пятнами – видимо, от волнения.

– Что, Анатолий Александрович, убедил я вас? Не вижу смысла дальше препираться. Вот и наш доктор пришел. Ладыгин, ты с трупами умеешь обращаться? В смысле, резать там, потрошить? Или ты только градусником шуровать обучен?

– Ну, в институте разное бывало... А что, нужно потрошить? – спросил я, приближаясь к столу. – Что здесь?

– Да вот, Анатолий Александрович позвонил сразу, как только привезли... – Чехов кивнул на лежащие тела.

– Новые жертвы? – спросил я, приближаясь.

– Да, по-видимому. Я еще не смотрел, – ответил Юрий Николаевич, обходя стол с той же стороны, что и я. – Мы вас ждали. Так что приступайте, – потребовал Чехов, протягивая мне резиновые перчатки.

Я развернул первую простыню и увидел, что убитой была девушка, молодая и довольно привлекательная. Ее живот был распорот от грудины до паха – его даже не пытались зашить. Тем проще мне было осмотреть внутренние повреждения.

– О-о, – сказал я, раздвигая закоченевшую кожу. – Знакомая картина! Посмотри, Юрий Николаевич.

– Д-да... – протянул Чехов.

– Что характерно, тот же признак: кровь поступила в полость тела из надрезов. Значит, органы изымались при жизни.

– Осмотрите второй труп, хотя, думаю, там то же самое, – сказал Чехов.

И был прав. Девушка так же была разрезана, только у нее отсутствовал несколько другой набор внутренних органов. Сути дела это не меняло.

– Какой-то очень крупный заказ выполнили, – сказал я Чехову.

– Так, сейчас я вызываю машину и забираю трупы к судмедэксперту. Во-первых, необходимо установить личность погибших и найти их родственников...

– Если у них и есть родственники, то далеко, – сказал я Чехову, заворачивая их обратно в простыни.

– Не важно, – махнул рукой тот. – Во-вторых, нужно возбудить уголовное дело, провести экспертизу и выйти на преступников. Кстати, принадлежность простыней так же установима. Вас, Александр Анатольевич, благодарю за помощь. Возможно, вас уже сегодня арестуют. Но у вас есть смягчающие обстоятельства, так что суд будет к вам благосклонен.

Оставив мрачного Пихтина в подвале, мы с помощью того человека, что встречал меня, вытащили тела наверх и стали ждать машину.

* * *

Матвеич шел по дороге, громыхая своей тележкой, щурясь навстречу поднявшемуся солнцу. Он только что сбыл хорошую партию самогона в соседней деревне, и теперь ему вполне улыбалось счастье потратить немного лишних денег. Снег вдоль дороги был блестящ и гладок, и, казалось, в округе нет ни души.

Тут внимание Матвеича привлекло большое темное пятно, выделявшееся на фоне снежного покрова. Матвеич подумал сперва, что это что-то слетело с грузовика, который так лихо промчался ему навстречу. Подойдя поближе, Матвеич понял, что это не что иное, как лежащий на снегу лицом вниз человек.

– Вот это надрался с утра пораньше! Ишь, лежит! Пойду-ка потормошу – замерзнет ведь человек, сгинет, – пробормотал себе под нос дед.

Он оставил тележку на обочине и полез через сугробы в овраг. Присев на корточки и заглянув в лицо лежащему, Матвеич с ужасом узнал в нем своего жильца, Митьку. Он не был пьян, а под голову его натекла порядочная лужа крови, осадив снег. В эту темную яму медленно проваливалась Димина голова.

Матвеич заголосил и кинулся обратно на дорогу, смешно вскидывая колени, и стал отчаянно махать проезжавшим мимо немногочисленным автомобилям. К его радости, это ему делать пришлось недолго. Водитель «жигуленка» напряженно выслушал захлебывающуюся речь деда, быстро вылез из кабины и пошел за ним через снег. Вдвоем они смогли поднять Диму, тело которого чем-то неуловимо походило на поломанную куклу. Дед причитал и крестился, умоляя водителя быть осторожнее. Положив Диму на заднее сиденье, водитель помчался быстро, как он только мог. Матвеич держал голову парня на коленях и приговаривал: «Ничего, касатик, выберешься».

ГЛАВА 27

Захлопнув дверь за Людмилой, Кирилл обессиленно опустился на пол. За этой дверью осталось все: его будущее, его любовь, его... жадность.

Он вскочил и стал бегать по квартире, словно ища угол, в котором может спрятаться от преследовавших его мыслей. Наконец остановился как вкопанный. Его худшие опасения оправдались. Он всегда подозревал, что сказки про «аукнется-откликнется» – вовсе не сказки. Он лишился большего, чем приобрел. А виноват во всем, во всех делах, которые закончились катастрофически, был один и тот же человек, и этот человек – Головлев.

Обезумев, Кирилл подскочил к стене с коллекцией холодного оружия, которая досталась ему от покойного деда. Схватил первый попавшийся кортик и спрятал его в карман. Посмотрел на часы – было еще не поздно. Злорадно улыбнулся и вышел из квартиры. К счастью, он точно знал адрес Головлева: как-то раз тот приглашал всю хирургию на свой день рождения, хвастаясь тем, как он хорошо устроился.

По дороге Кирилла то и дело охватывала паника – он никак не мог спокойно вести себя при людях в милицейской форме. На одной из станций метро вдруг понял, что, в общем-то, едет убивать человека. Это почему-то его ужасно развеселило.

Выйдя на нужной остановке, Кирилл быстро зашагал в сторону новостроек. Там, в одном из домов, обитал ненавистный Головлев. Он прибавил шагу и увидел, что нагоняет какую-то женщину. Кирилл узнал знакомую шубку и вертлявую походку – впереди шла Людмила. Она держалась за лицо и тоже куда-то очень спешила.

Кирилл похолодел и сбавил темп, боясь, как бы она не оглянулась на шаги. Было ясно, что Людмила торопится по тому же адресу, что и он.

«Проститутки кусок!» – застонал Кирилл. Первым его желанием было догнать ее и прибить, как бешеную собаку: никогда раньше он не испытывал к ней столь сильной ненависти, как сейчас. Его удержало то, что улицы были еще достаточно людными.

Так, гуськом, они дошли до заветного дома. Людмила набрала код и прошла в подъезд. Кирилл отошел в тень дерева и остался во дворе. Он напряженно смотрел на освещенное окно на третьем этаже, которое не было зашторено. Как в китайском театре теней, он наблюдал за разыгравшейся на его глазах пантомимой, мрачнея и зверея еще больше.

Людмила оживленно болтала и обнималась с Головлевым, после чего они потушили свет.

Кирилл решил ждать утра.

* * *

Клиенты подписывали договора и порознь уезжали. Потенциальные деньги текли рекой, Козлов парил на десятом небе. Попарил-попарил и споткнулся на том месте, о котором он, за всеми своими успехами, как-то и подзабыл. В один прекрасный день в его кабинете появился седовласый Дик Нортон, и его лицо как никогда соответствовало его фамилии. С Нортоном пришел сопровождавший его в поездке здоровяк с весьма вдумчивым взглядом. Старик вместе со своим другом опустились в предложенные им кресла. Нортон, внимательно посмотpев на осоловевшего от постоянного безделья толмача, начал:

– Дорогой сэр Козлофф. Ввиду того, – синхронно переводил Егор, – что наша делегация не нашла обоснованного документального подтверждения законности вашей деятельности, мы вынуждены отказаться от предложения сотрудничать с вами.

Козлов вытаращился на профессора с недоумением, пытаясь понять, почему он считает «документальное обоснование» недостаточным: в профилактории имелся целый пакет нужных бумаг, составленных и подписанных лучшими из тех чиновников, которых только можно купить в Москве. Нортон между тем еще не закончил:

– Так как ни вы, ни ваши сотрудники не смогли предоставить нам информацию о том, из каких источников вы получаете человеческие органы, мы считаем возможным заподозрить вашу фирму в совершении противоправных действий по отношению к гражданам России – страны, которую мы безмерно уважаем. Посему нами принято решение немедленно покинуть ваше учреждение и принять меры к тому, чтобы все необходимые сведения были получены вашими властями.

Решив, что этого достаточно, Дик Нортон поднялся.

Козлов, который стоял, как громом пораженный, и никак не мог поверить в то, что он услышал, немедленно направился к двери, пытаясь хоть силой помешать старику выйти.

– Послушайте, сэр... переводи, осел! – крикнул он Егору. – Произошло какое-то недоразумение... Мы вам предоставим всю необходимую информацию – и завтра же. Сейчас мы с вами позовем секретаря и...

Козлов так суетился, что даже в равнодушных глазах Егора появилось выражение глубокого изумления. Нортон между тем с достоинством кивнул головой и сообщил Козлову, что он будет бесконечно рад, если все выяснится, но не сможет ждать дольше двух дней.

Весь этот разговор происходил уже на пороге кабинета, при открытой двери, и, когда Дмитрий Анатольевич, обливаясь холодным потом и через силу улыбаясь, вышел в коридор, чтобы проводить дорогих гостей, он чуть не упал от неожиданности: посреди приемной высилась грузная фигура Голюнова.

* * *

Посидев в полутемном коридоре, мы с Чеховым наконец дождались результатов. К нам вышла строгая женщина в халате и сказала:

– Пройдемте со мной.

Мы устроились в маленьком уютном кабинетике, где нам рассказали вот что.

– Итак, тела умерших идентифицированы. Мы послали запросы, во-первых, во все медучреждения Москвы и области, а затем – в учебные заведения. Возраст у них соответствующий, – пояснила она нам ход своих мыслей. – Эти девушки недавно проходили медкомиссию, поэтому нам удалось их легко обнаружить. Одну зовут Екатерина Зоина, вторую – Ольга Рогожина. Учатся в одном техникуме – химико-технологическом, живут в общежитии. Смерть наступила вследствие изъятия жизненно важных органов. Никаких следов насилия больше нет.

– А анализ вы уже провели?

Она молча положила перед нами заполненные бланки с результатами.

– Спасибо, – сказал Чехов. – Можно вас попросить взять на себя труд сохранить тела у вас? Вероятно, придется проводить еще одно исследование – несколько позже.

– Нет проблем, – кивнула она.

– Спасибо.

Мы забрали результаты анализа и сведения о девушках и вышли на воздух.

– Ух! – закатил глаза Чехов. – Если я и умру, то умру сегодня – от запаха формалина. Ну, что, ты доволен?

– Если честно, я скорее утомлен. Каковы наши шансы в свете случившегося?

– Ну, скажем так: нужно проверить все места пребывания этих несчастных и искать соответствие результатов анализа спермы, чтобы притянуть за уши тех, кто их послал на верную смерть. У меня есть догадка, кто это наследил. Но она может и не быть верна. Также можно попытаться еще раз узнать результаты поиска этого «медтехника». Ну а ты чем собираешься заниматься?

– А чем нужно? – мрачно спросил я.

– А ты, голубь бледный, иди в клинику и собирай там последние новости. Они там будут – я тебя уверяю. Судя по всему, твои архаровцы проморгали здоровый куш и что-нибудь обязательно предпримут по этому поводу. Ты, я вижу, чем-то недоволен? Так вот, родной мой. Все, что сейчас будет происходить, так или иначе связано с посредниками. А ты со своей боксерской мордой засветился по полной программе и будешь мне только дичь распугивать, ясно? Обещаю, я тебе тоже дам пострелять и побегать – в свое время. Если все будет хорошо – сегодня вечером.

* * *

Оставив Ладыгина, Чехов в первую очередь поехал в общежитие, в котором жили подружки. Он поднялся на третий этаж, предварительно справившись у вахтерши, где находится тридцать третья комната. С трудом найдя в полутьме нужную дверь, Чехов громко постучал.

Дверь ему открыла маленькая девушка в байковом халате и испуганно на него уставилась:

– Вам кого?

– Вы – соседка Зоиной и Рогожиной?

– Да, но их нет дома, – сказала девушка, стараясь прикрыть дверь поплотнее.

– Я в курсе. Можно мне войти? У меня к вам серьезный разговор – здесь неудобно.

Девушка впустила его и стала извиняться за творившийся здесь бардак. Бардак действительно творился неслабый, но это Чехова на данный момент мало трогало.

– Как вас, кстати, зовут?

– Катя.

– Меня – Юрий Николаевич. Скажите, Катя, а где сейчас ваши подруги? – строго спросил он у девушки.

– Не знаю, честно говоря. Может, на работе. Они частенько дома не ночуют, – с готовностью ответила Катя, отводя глаза.

– Это связано с их работой?

– Наверное, мне почем знать? Они мне не докладываются.

Чехов понял, что разговора по душам не получится.

– Хорошо, а вы не подскажете, где они работали?

Катя молча ушла за шкаф и вернулась оттуда, держа в руке какой-то листок. Она протянула его Чехову. Листком оказалась реклама ночного клуба «Виски и go-go»: «Бар, бильярд, казино, стрип-шоу, самые горячие девочки».

– Там они и работали, – сказала Катя.

– Я могу забрать это с собой? – помахал листком Чехов.

– Запросто, – ответила она.

– Спасибо вам большое. А вы не знаете случайно адресов их родителей? Если найдете, позвоните им и попросите их приехать сюда. Пусть найдут меня, вот мой телефон.

Катя взяла визитку и закрыла за Чеховым дверь.

Он решил, не теряя ни минуты, ехать в ночной клуб по указанному адресу. Войдя туда, направился к стойке бара, за которой, по причине раннего времени и отсутствия посетителей, скучал бармен.

– Где я могу найти хозяина клуба? – громко спросил Чехов.

Глаза бармена на минуту стали осмысленными.

– А вам он зачем?

– По делу. По личному. По его личному делу.

– Нет его, – равнодушно ответил бармен и снова уставился в телевизор.

– Так, а когда будет? – продолжал допытываться Чехов.

– Ночью, – бармен выключил телевизор, взял стакан и начал натирать его.

Чехов удовлетворенно кивнул и направился к дверям, по ходу осматривая помещение. Отметил для себя, что здесь два служебных выхода. Явно не случайно...

* * *

Они сидели в машине и перекусывали биг-маками, то и дело поглядывая в окно машины.

– Ну, что там? – спросил Фой.

– Да все по-прежнему, – ответил Вжик, протирая запотевшее стекло рукавом. – Снуют.

Впервые они столкнулись с тем, что куда-то им совершенно невозможно проникнуть. А проникнуть было необходимо.

Их машина не раз подъезжала к этим воротам, но сегодня они впервые не раскрылись перед ними.

– Путевка, – сказал один из охранников, просунув лысую голову через окно.

– Что – путевка? – не понял Фой.

– Где ваша путевка? Мне нужно ее отметить, – настаивал охранник.

– М-м-м... нету путевки, – честно признался Фой.

Охранник молча закрыл ворота и удалился.

Вжик посмотрел ему вслед и спросил:

– И что теперь?

– Облом – что еще, – пожал плечами Фой, выруливая обратно на дорогу.

– А че ты путевку не взял? Трудно было?

– Ты когда с начальством разговариваешь, то о чем обычно думаешь?

– О бабах, – честно признался застрявший в поре гиперсексуальности Вжик.

– Вот и молчи теперь! О деле нужно думать, тогда и с бабами будет полный порядок. Тебе же, как умному, объяснили, что все, каюк – легавые «Эдельвейс» засветили, и нам с тобой, урод, там теперь показываться нельзя. Если ты еще знаешь подходящие места, в которых выдают путевки всем подряд, тогда диктуй адрес, поехали, – истекал желчью Фой, выискивая место для парковки.

Теперь они сидели уже часа два в засветившейся по полной программе машине и ломали голову над тем, как преодолеть эти стены без особого шума и взять в клинике то, что было так нужно им всем.

– Нужно внедряться, – решил Фой и посмотрел на напарника.

– То есть как? – спросил тот, стряхивая с колен пролившийся кофе.

– Вылезай.

– Зачем это?

– Вылезай из машины, кому говорю!

Вжик нехотя вылез из кабины, запихав напоследок в рот пригоршню попкорна.

Не успел он разогнуться, как почувствовал, что на его затылок обрушилось что-то тяжелое и холодное. Вжик рухнул на землю, раскинув руки.

– Прости, брат, – сказал Фой, опуская монтировку.

* * *

Немного поостыв, Кирилл понял, что караулить во дворе до утра не имеет никакого смысла. И холодно. Однако и домой ехать уже поздно. Кирилл медленно осмотрелся. В этом стандартном московском дворе глазу не за что было зацепиться. Он вздохнул и направился к подъезду. Придется ночевать у теплой батареи. Подложив под себя куртку и натянув воротник джемпера на лицо, он безмятежно – насколько это было возможно в его положении – заснул.

Утром его разбудил лай здоровенной псины, хозяин которой с трудом сдерживал ее на поводке. Кирилл быстро глянул на часы. Половина седьмого утра. Воронцов потянулся. Сегодня вчерашние обиды воспринимались уже не так остро. В окно падали косые лучи солнца, настроение у Воронцова было легкое. Он уже всерьез подумывал, чтобы оставить своих врагов, забыть их вообще.

Внизу, на лестничной площадке, открылась дверь квартиры. Он услышал хихиканье Люды и рокочущий баритон Головлева. Кирилл отшатнулся. Ему было слышно, как они тискаются у двери, и внезапно звуки их голосов и звонких поцелуев пробудили в нем вчерашнюю глухую злость.

– Пока, зайчик! – пела Людмила.

– Не бойся, я с тобой. Больничный я тебе оформлю, а из больницы заберу вечером. Или, может, полежишь там пару дней? Срок-то порядочный, операция, наверное, посерьезней будет, чем нам хотелось бы, – заботливо говорил Головлев.

– Не беспокойся, милый, – уверяла она. – Я справлюсь, и все будет со мной в порядке. Уже завтра ты получишь меня в целости и сохранности.

Послышалось чмоканье.

– Люблю тебя, милый.

– Я тоже, – ответил Головлев.

Кирилл почувствовал, как кровь кинулась ему в голову. Он нащупал рукоятку кортика и едва сдержался, чтобы не выскочить из своего укрытия немедленно.

Людмила села в подъехавший лифт.

Кирилл понял, что сейчас и настал тот момент, когда пора действовать. Момент, который изменит всю его жизнь – сразу и бесповоротно. Он издал какой-то дикий рык и, перескакивая через ступени, понесся на Головлева, сверкая зажатым в руке кортиком.

* * *

Чехов зашел в отдел и узнал, работают ли они по-прежнему с осведомителем по кличке Багз и где его на данный момент можно найти. Получив положительный ответ и почти точные координаты, Чехов пошел по ним, надеясь, что найти Багза ему не составит особенного труда.

Выйдя на Пушку – любимое тусовочное место Багза и компании, Чехов сел на скамейку, с которой открывалась вся площадь. Было еще рано – молодежь выходила сюда после обеда, когда заканчивались занятия в институтах, а подростки – после школ и училищ.

Однако в этот раз ему повезло. Неизвестно по какой причине, но компания Багза появилась на Пушке. Стайка одетой в яркие пуховики и рогатые шапки молодежи, подметая тротуары широкими штанинами, быстро перемещалась в сторону Тверской. Долговязая фигура Багза торчала из толпы, как гладиолус из букета. Чехов понял, что если он немедленно не оторвет свою пожилую задницу от скамейки, то он вскоре потеряет его из виду.

Поэтому Юрий Николаевич проворно встал и с необычной для его возраста резвостью стал догонять компанию, которая уже спускалась в подземный переход. Чехов дважды оглушительно свистнул. Все, кто был в радиусе десяти метров, с удивлением оглянулись, не исключая компании Багза. Чехов помахал рукой, приподнявшись на цыпочки для верности.

Багз заметил его и узнал. Он посерьезнел, что-то сказал своим спутникам и поспешил навстречу Чехову, широко шагая своими длинными ногами.

– Привет! – сказал Чехов, улыбаясь. Ему почему-то был симпатичен этот нескладный подросток, совесть которого, впрочем, была не чиста. – Помнишь меня?

– Как не помнить? Помню, – пробормотал Багз, поеживаясь.

Да, в истории их знакомства были очень неприятные моменты.

– Как поживаешь? – продолжал улыбаться Чехов.

– Вы со мной о моей житухе пришли поговорить? – съехидничал Багз, потирая покрасневшие уши.

– Ладно, не гарцуй! – все так же добродушно осадил его Юрий Николаевич. – Идем перекусим, разговор есть.

Багз был обязан ему тем, что Чехов в свое время замял дело о торговле наркотиками. Пока заполненные печатными буквами листочки лежали в сейфе у следователя, Багз был у милиции на крючке. Но Чехов не напоминал ему об этом, предпочитая разговаривать просто и доверительно. И Багз ценил его отношение, вел себя с ним свободно.

– Что, полковник, вам по-прежнему никто не пишет? – ехидно прищурился Багз, беря направление на «Макдоналдс».

– Нет, я по-прежнему предпочитаю устное народное творчество, – взял его тон Чехов, открывая стеклянную дверь.

Затарившись бутербродами, они присели за столик в углу и, угощаясь, завели неторопливую беседу, пользуясь надежной шумовой завесой.

– Что надо-то? – спросил Багз.

– Информацию по ночному клубу «Виски и go-go». Все: «крыша», руководство, «тень», а главное – почему они могут не ладить с законом. Я слушаю.

Багз с шумом потянул колу через трубочку:

– «Виски и go-go» открылся давно, кем и когда точно – не в курсе. Там много пиплов руки погрело, каждый со своим бзиком. Прошлый, например, там исключительно геев собирал – на редкость отстойное было местечко!

– А теперь?

– Теперь там какая-то хорошая «крыша». Кто – я тоже не знаю. Темно и страшно там, как в жопе.

– Управляющий?

– Управляющий – уродец один. Кот зовут. Сутенер, прожженный – наглухо. Он теперь там блядятник устроил первоклассный. Телки, конечно, неплохие, но скучно все это. Данс-пол – говно, диджеи – лохи.

– Ладно, погарцевать у тебя и других мест достаточно.

– Да жалко просто – такое место хлебное, а дансинг – дрянь. Там всяким престарелым козлам – самое место. А зачем им «дурь»?

– Хочешь сказать...

– Ну да, – невозмутимо подтвердил Багз. – «Дурь» там первоклассная. И грибки, и кактусы бывают. Ну, а с «колесами» и «пудрой» – вообще нон проблемс.

– Это уже что-то конкретное. А где этого Кота можно найти?

– Ну, его просто выцепить. Так-то он вообще свою задницу в бункере прячет. Там – лабиринты с уродами, как в RрG, без дополнительных жизней не пролезешь. Но есть у него странная любовь к танцующим голым теткам. Он на них ежедневно выходит поглазеть. Типа инкогнито, без охраны. Хотя его уже любая собака знает. Сядет на балкончике и прется... Когда он обдолбанный, хлопнуть его – проще нету. Хотя кому этот чепушила нужен!

Чехов умирал от нетерпения отправиться за Ладыгиным и тщательно подготовиться к визиту, но Багз ел и рассказывал не торопясь. Обижать его Чехов не собирался, поэтому терпеливо досмотрел, как он поглощает бутерброды, и выслушал еще пару поучительных историй из жизни народца эры MTV.

ГЛАВА 28

Фой хлопотал возле носилок, всплескивая руками и причитая:

– Осторожнее! Не повредите голову! Это у него – самое слабое место!

– Не потей, дядя. Не зажмурится твой товарищ – доверься нам, – бормотал санитар, плюхая грузного Вжика на носилки.

– Кто ж его так? – поинтересовался другой, проверяя зрачковый рефлекс.

– Да я ж вам говорю – поскользнулся и хрупнулся головой о ступеньку! Я говорил ему, что нужно на подошвы пластырь наклеить...

– Ладно-ладно, – перебил его санитар. – Кто вызов будет оплачивать?

– Сколько?

Санитар назвал сумму.

Фой крякнул и полез за бумажником. Взамен денег он получил квитанцию и засунул ее в карман, надеясь получить от босса компенсацию в двойном размере.

Вжика между тем закатили в машину.

– Я с вами! – метнулся было за носилками Фой.

– А вы родственник? – строго спросил его санитар.

– Нет, сослуживец.

– Сослуживцам не положено.

– Ладно, дайте-ка, я ему записку напишу, если так.

Он нацарапал на сигаретной пачке записку и сунул ее Вжику в карман.

– Проследите, чтобы ему ее передали, – велел он санитару. «Скорая» отъехала.

– Надеюсь, тебя быстро откачают, братан, – пробормотал Фой и пошел к машине.

* * *

С утра пораньше меня вызвал Штейнберг.

– Ну что, Ладыгин, – сказал он насмешливо. – Давненько мы с вами не виделись.

– Да уж, – подтвердил я, думая, что это, впрочем, к лучшему.

– Что ж, теперь мы с вами будем видеться еще реже. Я предлагаю вам написать заявление по собственному желанию.

– У меня нет никакого желания, – невозмутимо ответил я.

– Тогда мне придется уволить вас по тридцать третьей статье, – сказал Штейнберг и придвинул к себе какую-то бумагу.

– Я бы на вашем месте, Борис Иосифович, этого не стал делать, – холодно заметил я.

– Это почему же? – насмешливо поднял брови Штейнберг.

– Потому что мне вас не хочется сдавать милиции – вы, в сущности, неплохой человек и классный специалист.

Видимо, Штейнберг сталкивался с такой наглостью и непослушанием впервые. Кроме этого, видимо, его совесть была не чиста, и он напряженно думал, о чем мне, в конце концов, известно. Известно мне было мало, поэтому я решил блефовать.

– Не говоря уже о том, что вас могут извалять в грязи, предъявив вам обвинение в сексуальных домогательствах и злоупотреблении служебным положением, вам грозит серьезный срок за укрывательство преступников и соучастие в многочисленных убийствах.

Штейнберг страшно побледнел – видимо, я попал в точку.

– Что вам известно? – выпалил он.

– Практически все. Мне осталось дождаться подходящего момента и взять всю вашу банду с поличным! – Я наслаждался: так отомстить злобному начальнику наверняка мечтает каждый!

Штейнберг подошел к двери и закрыл ее ключом на два оборота. После чего подошел ко мне и сел в кресло рядом.

– Ну, что, Борис Иосифович, сами мне все расскажете или нам нужно дождаться людей в форме? – сказал я, решив форсировать события, пока он не опомнился.

– Да, Ладыгин, я в вас ошибался. То, что вам эта дура наболтала, не имеет особого значения – заткнуть ее у меня возможность есть. Но вот то, что вы говорите...

Штейнберг вдруг рассмеялся.

– А знаете, Ладыгин, дело в том, что я вас подозревал, как главаря этой банды.

Теперь очередь удивляться была за мной. Он что, решил меня переблефовать? Напрасно!

– Что вы имеете в виду? – с сарказмом спросил я.

– Как – что? В клинике происходят непонятные события, темные, и при этом ваша весьма заметная фигура засвечивается рядом – постоянно. А потом исчезают некоторые документы и всплывают у вас в кабинете. Что вы мне прикажете думать?

– Все это у вас, конечно, очень стройно получается. Но почему, если вы меня подозревали, сразу не приняли никаких мер? Почему вы позволяли, чтобы у вас под носом происходили преступления? Я, например, думаю, что произойти это могло только по одной причине – вы в этом были замешаны. Я, например, располагаю сведениями, что именно вы организовывали связь с заказчиками.

Я снова тыкал пальцем в небо, но игра стоила свеч!

– Вы шутите! – еще сильнее побледнел Штейнберг. – Может быть, это немного неточные сведения. Сказать вам откровенно, такое предложение ко мне поступало. Пришел однажды импозантный господин с вощеной бумагой в руках. Пытался подсунуть мне контрактик на энную сумму – на оказание определенных медицинских услуг. Я его, конечно, сразу же попытался выставить. А он долго надо мной измывался и пообещал, что, в случае чего, я лишусь клиники. Они ее передадут в МВД или Министерство обороны – я точно не помню, честно говоря. Я, конечно, понимал, что просто так они не отстанут и пойдут другим путем. Через низы. И не мог им помешать – просто боялся. Хотя пытался выследить, через кого они держат связь и действуют в нашей клинике. Честно говоря, все организовано было – комар носа не подточит. Единственная моя удача в этом деле – увольнение Карташова. У меня давно имелись серьезные опасения на его счет... Потом... Потом все опять вышло из-под моего контроля. А потом мне подвернулись вы. Оказывается, все не так-то просто. Как же я мог забыть, Ладыгин, что вы скорее гоняетесь за преступниками, чем водите их за собой.

– Очень интересная история, только что-то она не вызывает у меня доверия, – соврал я, не желая терять преимущество нападения. – Само собой, на данный момент я вас отдать в надежные руки властей не могу. Но если вы будете продолжать настаивать на моем увольнении, мне просто придется это сделать. И, знаете, хоть вы и не высокого мнения об Инне, вам придется несладко, если она подаст на вас в суд, а она подаст.

Я встал, желая срочно уйти.

– Ладыгин! Одна-единственная просьба: не говорите никому обо всем, пока, во всяком случае, – непривычно мягко попросил меня Штейнберг.

Я обещал.

«Бедняга! Он все еще пытается спасти свое доброе имя! И я его очень хорошо понимаю», – думал я, доставая из-за пазухи и выключая диктофон.

* * *

Головлев быстро среагировал и отскочил, а злой и оттого невнимательный Воронцов с грохотом влетел в квартиру, чиркнув клинком по косяку.

– Ого! – весело воскликнул Головлев. – Отелло тут как тут!

Он осторожно обошел упавшего Кирилла и захлопнул дверь.

– Что, уродец, тебе покоя не дает, что я деру твою козу? Или ты денег пришел попросить? Я ж передавал с Людкой – тебе мало? Кстати, она у тебя молодец, классно работает! Я когда их с Лямзиным кульбиты из шкафа снимал, думал, сам обкончаюсь. Так что зря ты ее упустил – нормальная самка. – Он издевательски засмеялся, держась, однако, от Кирилла подальше.

Тот зарычал и ринулся на Головлева. Головлев увернулся, одновременно перехватив правую руку Кирилла с зажатым кортиком, и резко вывернул ее. Кирилл вскрикнул и разжал ладонь. Клинок, звеня, упал на пол. Головлев отшвырнул его подальше, сгреб в охапку барахтающегося Кирилла и втолкнул его в ванную, быстро заперев за ним дверь. Дверь и запор были достаточно крепкими, но на сколько их хватит?

Из ванной доносились крики, звон бьющихся флаконов, дверь сотрясалась.

– Да-а, – задумчиво протянул Головлев, повязывая у зеркала галстук. – Пропала ванная!

Он минуты две постоял рядом с дверью, наблюдая, как постепенно ослабевают болты на запорах. Головлев оглядел квартиру, представляя, что с ней станет, когда обезумевший дурак вырвется на свободу. Квартиру было немного жаль, но глупо жалеть то, что покидаешь.

Что ж, приобретая большее, нужно чем-то жертвовать. Глубоко вздохнув, Головлев подхватил давно уже заготовленные чемоданы и заторопился к выходу.

* * *

Сергей Сергеевич Голюнов за время своего отсутствия многое успел сделать, для того чтобы серьезные ведомства поддержали проект истинного патриота – доктора Козлова. Как только он заручился их гарантиями, тотчас же поехал в «Сосновую шишку», чтобы рассказать, порадовать. И вот...

Генералу хватило одного взгляда, чтобы понять, что здесь происходит. Услышав гортанное бормотание двух типчиков, чей холеный вид и характерная внешность выдавали в них иностранцев, Голюнов уничтожающим взглядом посмотрел на Козлова, развернулся и, не говоря ни слова, пошел прочь – может, слишком поспешно для человека своей комплекции.

Козлов, придя в себя от испытанного потрясения, пробормотал какие-то извинения иностранным гостям и помчался по коридору за генералом.

– Послушайте! – кричал он. – Вы не понимаете, что здесь происходит. Я вам сейчас все расскажу, и вы поймете, как вы ошибаетесь! Сергей Сергеевич!

Козлов догнал его и попытался схватить за руку, подобострастно заглядывая в глаза.

– Я не понимаю?! – со всей злостью, на которую он еще был способен, обрушился на него генерал. – Это вы, молодой человек, чего-то не понимаете! Отпустите...

И, отдуваясь, как носорог, генерал затопотал по лестнице. Козлов остался стоять на верхней ступеньке, понимая, что в этот миг с треском рушится с таким трудом созданное им здание. И вдруг услышал грохот и истошный женский крик: «Врача! Быстрее!»

Перепрыгивая через ступени, он полетел по лестнице и увидел побагровевшее лицо и приоткрытый рот генерала, которого в этот момент укладывали на каталку. Рядом с каталкой суетился Карташов.

– Что произошло? – задыхаясь, спросил его Козлов.

– Сердечный приступ, – лаконично ответил тот.

– Откачаем?

– У нас нет реанимации, – отозвался Карташов, захлопывая двери операционной перед носом Козлова.

Тот стал бить себя по коленям и причитать, не обращая внимания на столпившийся вокруг народ:

– Все пропало! Все пропало!

* * *

– Так, Ладыгин, – прорывался сквозь завывания в трубке голос Чехова. – Ответь мне откровенно – ты давно бросил спорт?

– Давно, – честно ответил я.

– Это плохо – может пригодиться, – уверил меня Чехов.

– Не переживайте, Юрий Николаевич. Пару морд я разбить успею, пока на меня не навалятся. А что, идем драться?

– Еще не знаю точно, но, видимо, придется. По крайней мере, желающих добраться до нас будет предостаточно. Так что – готовься.

– Понял. Когда приступаем к дроблению лицевых костей?

– Думаю, сегодня ночью. Ближе к утру – часика эдак в два-три.

– Ого! У наших врагов бессонница?

– Бессонница предстоит твоей зазнобе – отзвони ей и предупреди, чтобы спать ложилась без тебя.

– Ладно. Завещание писать?

– У тебя есть что завещать? – ехидно поинтересовался Чехов.

– Ну, хотя бы мой художественный беспорядок.

– Лучше застрахуй свою жизнь.

– Вы умеете вдохновлять, Юрий Николаевич!

– На том и порешим, – поставил точку в нашем разговоре Чехов.

Учтя все пожелания, я позвонил Марине, предупредил, что сегодня не приду. И завтра, возможно, – тоже.

– Опять какие-нибудь приключения? – огорченно спросила она.

– По законам жанра!

– В смысле?

– В смысле – оскорбленный в лучших чувствах супергерой, потеряв своего напарника, начинает мстить и не оставляет камня на камне во владениях врага...

– Знаешь, супергерой, когда-нибудь ты убедишься в собственной смертности! – с горечью в голосе пообещала мне Марина.

– Не в этой жизни, – уверил ее я и стал прощаться. Мне надо было хорошенько выспаться.

* * *

В затылке ломило, глаза открывались с трудом.

«Это чем же таким я вчера накачался? Термоядерная штука. Надо бы сегодня повторить. Это же надо, я даже не помню, как это все произошло», – удивлялся он.

Скосил глаза, пытаясь рассмотреть, не лежит ли рядом с ним какая-нибудь красотка. Вместо красотки увидел какие-то склянки с лекарствами. Он резко сел – все поплыло вокруг. Когда ему удалось сфокусировать взгляд, он понял, что находится в больнице, только в больнице с дорогой мебелью и жалюзи на окнах. Попытался встать, но снова повалился на подушку – так сильно его тошнило.

Поборов приступ дурноты, он внезапно вспомнил все.

– Эх, блин! – схватился он за голову и ощутил под руками бинты. – Вот, падла! Я тя найду – голову оторву! Это же надо – шуточки!

Он чертыхался, проклиная Фоя. Потом увидел на тумбочке сигаретную пачку. Желание курить захватило его с небывалой силой. Он потянулся за пачкой, но она оказалась пустой. Выругался и уже хотел кинуть ее в угол, но вдруг увидел несколько строк, нацарапанных на обратной стороне.

Напрягая затуманенные глаза, вчитался в написанное и крякнул. Напарник снова затеял что-то замысловатое – ему, конечно, виднее. Но что касается его, Вжика, то с него хватит. Это последняя операция, на которую он пойдет.

Вжик еще раз попытался встать. На этот раз чувство долга помогло ему справиться с отказывающим организмом. Потихоньку, держась за стену, побрел к выходу из палаты. Судя по темени за окном, было поздно. Насколько поздно, определить не смог.

Осторожно выглянув в коридор, он не увидел там никого. Ко всему прочему, было совершенно тихо.

На столе дежурной медсестры светила лампа. Самой медсестры на месте не было, а из соседнего кабинета доносились характерные стоны.

Вжик замер на месте, и его лицо покрылось пятнами. Как завороженный повернулся к двери и стал медленно подкрадываться. Подойдя на цыпочках, он нагнулся и стал подглядывать в замочную скважину, высунув от удовольствия язык. Он немного понаблюдал, но потом вспомнил о деле и нехотя отошел к столу. Еще раз оглянувшись по сторонам, поднял трубку и набрал номер, то и дело сверяясь с написанным на пачке.

– Алло? – раздалось в трубке.

– Фой? – вполголоса спросил Вжик. – Это я.

– Ты там один?

– Почти. Только мне разговаривать громко нельзя, – шептал Вжик, оглядываясь на дверь, стоны за которой становились все неистовей.

– Ладно, слушай тогда. Ты оклемался?

– Да вроде.

– Я приду к тебе утром, скажу, что ты мой брат. Тут посетителей без проблем пускают.

– Шутишь – тебя охрана сразу забелит!

– Не, я усы сбрею. Так вот, ты к этому времени постарайся найти кабинет заведующего хирургией. А я приду, мы все обкашляем, лады?

– Принято, – кивнул Вжик.

– А пока там у меня не бузи. Не привлекай внимания. Изображай из себя послушного пациента – чтобы комар носа не подточил! Скажут таблетки пить – пей, скажут, клизму надо ставить – значит, надо! Усек?

– Ну, – недовольно протянул Вжик, почесывая зад.

– Да! Чуть не забыл! Постарайся найти черный ход – может пригодиться. Все, иди спи, завтра придется поработать.

Вжик послушно положил трубку и снова прокрался к двери, из-за которой доносились стоны.

ГЛАВА 29

Пришлось отвалить порядочную сумму, чтобы войти в этот злосчастный клуб. Признаться, я уже давно не посещал подобные заведения и поэтому первое время чувствовал себя здесь неловко, как провинциал. Мне вдруг стало стыдно за свои любимые поношенные джинсы и кожанку «а-ля Брюс Уиллис». Я беспомощно моргал, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом мельтешении. Мимо проплывали неземные полуобнаженные женщины, которые не удостаивали меня ни единым взглядом. Я покосился на Чехова, который в отличие от меня и не собирался комплексовать. Он пробирался сквозь беснующуюся толпу, ловко орудуя локтями, и, похоже, чувствовал себя здесь, как рыба в воде.

Я приободрился и последовал за ним. Его целью, насколько я понял, была стойка бара. Устроившись там поудобнее, мы развернулись спиной к бармену и стали напряженно наблюдать за балконом, который был пока абсолютно пуст. Мое внимание постоянно отвлекалось на голых официанток – до этого времени я никогда не видел столько обнаженной натуры в столь людном месте. Лицо же Чехова было строгим и непроницаемым, а сквозь его лоснящиеся щеки даже временами проступали мужественные желваки. Мне было стыдно за то, что я никак не мог собраться и сосредоточиться.

Вдруг кто-то достаточно недружелюбно похлопал меня по плечу. Я обернулся. Сзади над стойкой нависал бармен. Он наклонился и сквозь грохот музыки прокричал мне в ухо:

– Вы что-нибудь заказывать будете?

Я беспомощно посмотрел на Чехова. Его профиль был непроницаем, как египетская маска. Пришлось принимать решение самому.

– Нет, – прокричал я бармену, поигрывая оставшейся в кармане мелочью.

Он состроил кислую мину и потребовал в таком случае освободить стулья. Я начал растерянно сползать на пол. Чехов заметил мое движение, обернулся, увидел бармена, притянул его за бабочку к себе и что-то проговорил в ухо, выразительно жестикулируя. Бармен отшатнулся. Больше он нас не беспокоил.

Прошло не менее двух часов, публика в зале дошла до изнеможения. Тут диджей умолк, и на сцену выкатился пошлейшего вида конферансье. Своим карамельным голосом он объявил о начале шоу-программы. Я хотел было поудобнее устроиться и посмотреть на стриптиз, которого никогда живьем не видел, но тут Чехов дернул меня за рукав и указал на балкон.

Там открылась скрытая портьерой дверь, и появились трое. Двое из них были явно охранниками – наголо обриты, здоровы и без тени мысли на лицах.

Третий же отличался от них тонким лицом и стройным телом. Возможно, из хорошей семьи и воспитание какое-никакое получил. О том, что когда-то он свернул с прямой дорожки, говорила его вертлявая походочка и ужимки, типичные для лиц определенного рода занятий.

«Бледный юноша», как обозвал я его, облокотился на перила, подперев свою красивую голову рукой, и томно уставился на сцену, на которой уже появилась первая танцовщица.

Мы стали пробираться поближе к балкону. Оказавшись непосредственно под ним, переглянулись.

– Сможешь? – тревожно спросил меня Чехов.

– Постараюсь, – кивнул я.

Поплевав на ладони, я подпрыгнул и повис на руках на нижнем бортике балкона – благо было не очень высоко. Подтянувшись, я сделал быстрый подъем с переворотом, проклиная свой сидячий образ жизни – локти сразу заломило. На секунду я встал на руки. При этом мои щиколотки оказались на уровне ушей управляющего, который от неожиданности попытался отпрянуть. Но не успел. Я обхватил его ногами и с силой выдернул с балкона, описав своим телом «солнышко».

Парень с размаху брякнулся на пол и моментально вырубился. Чехов проворно вытащил его из-под моих ног.

– Поосторожней, парня прибьешь! – прокричал мне Чехов, хватая нашу добычу под мышки и быстро скрываясь в толпе. Я последовал за ним, стараясь идти на полусогнутых: вокруг уже носились очнувшиеся от шока охранники. Грохот музыки не мог перекрыть грохот выстрелов. Я заработал локтями еще быстрее, понимая, что счет идет на секунды. Наконец мы выломились из клуба. Я видел впереди Чехова, волокущего обмякшее тело. Лицо парня было скрыто натянутой трикотажной шапочкой, которой Чехов запасся заранее.

– Ну-ну, братан, нельзя же так напиваться! – приговаривал Чехов, протаскивая мотыляющегося управляющего мимо редких прохожих. Те равнодушно провожали эту парочку глазами. Я с замиранием сердца, стараясь не бежать, проследовал за Чеховым.

Мы почти что зашли за угол, как на нас вылетели охранники. По всей видимости, эти парни не очень заботились о трезвости своего сознания, когда ходили на работу. Во всяком случае, реакция у них была очень заторможена. Пока они поднимали на нас свои «пушки», я успел надавать им с обеих рук так, что они сложились в два холмика и замерли. Очевидно – надолго.

– Красавчик! – кинул через плечо Чехов, переходя на рысь.

В принципе можно было и не торопиться. Кроме этих двоих, никто, видимо, ничего не заметил. А эти архангелы очнутся не скоро – я неплохо боксирую. Но в любом случае следовало поспешить.

Прыгнув в машину Чехова, предоставив парню валяться на заднем сиденье, мы помчались по ночному городу, выжимая из бедной колымаги все, что могли.

* * *

Когда была констатирована смерть Голюнова, Козлов не стал дожидаться дальнейшего развития событий и помчался в прокуратуру. Он отдавал себе отчет, что это отчаянный жест утопающего, под рукой которого в последний момент не оказалось никакой соломинки.

– Что ж, – сказал прокурор. – Я вас понимаю. Но и вы меня поймите. Несмотря на то что я в принципе не могу сказать о вас, как о человеке, ничего плохого, произошедшее не удастся скрыть. Это слишком крупная фигура, чтобы мы могли сделать вид, что ничего не произошло. Мне думается, даже если вы продадите «Шишку», вам не хватит средств, чтобы смазать все петли на той двери, которая вас хочет придавить... Самое большое, что я могу для вас сделать, – посадить за взятки должностным лицам. Это, конечно, не сахар, но все же не обвинение в организации преступлений. Поэтому мне очень жаль, но... – Он развел руками.

На его лице при этом ясно отразился жестокий принцип этих джунглей – каждый сам за себя. Козлов повернулся и побрел к выходу из кабинета.

«Бежать!» – загорелось в его мозгу. Только куда? Часть его денег находилась на банковских счетах зарубежных банков, однако многие хранились надежным дедовским способом – в кубышке. Правда, не под кроватью, а под крышей. Под крышей «Сосновой шишки».

Надеясь, что до судного дня ему хватит еще времени, он сел в автомобиль и поехал в свое лесное убежище, обдумывая по дороге лучшую линию поведения. Нужно было по крайней мере уничтожить документы и выручить свои деньги – пока не стало поздно.

* * *

Красивая медсестра набирала в шприц из ампулы какой-то раствор. Вжик улыбнулся – хорошее начало дня!

Он было размахнулся, чтобы хлопнуть девушку по аппетитной попе, но, вспомнив инструкцию, поспешно спрятал руку под одеяло. Медсестра заметила его движение, но истолковала его по-своему.

– Ну-ну, больной! Не нужно бояться, – ласково уговаривала она. – Такой взрослый, такой мужественный человек, а боитесь какого-то дурацкого укола.

Она, лучезарно улыбаясь, вытащила его руку из-под одеяла и стала растирать локтевой сгиб ваткой. Аппетитно запахло спиртом, и Вжик разулыбался еще сильнее.

Выжав поршень до предела, девушка вытащила из вены иглу и быстро согнула локоть пациента, вложив в сгиб ватку.

– Теперь отдыхайте! – велела она и пошла к выходу.

Вжик хотел рвануть за ней, но опомнился. Потом на него навалилась сонливость, и он блаженно зажмурился, мечтая остаться здесь подольше и ежедневно отдавать себя в руки этой белоснежной садистке.

Не успели развеяться его грезы, как в палату ввалился преобразившийся, без усов, Фой.

– Лежишь? Отдыхаешь? – загнусавил он. – Ты хоть сделал, что я тебя просил?

– Третий этаж, последняя дверь направо, – лениво проговорил Вжик.

– Чего – направо?

– Дверь – направо! К твоему завхирургией, – зевая, ответил Вжик.

– Эй! – потряс его за плечо Фой. – Фиг ли ты спишь? Ты чем ночью здесь занимался? А ну...

Он потянул друга за руку, пытаясь поднять его с постели. Тот не двигался. Он оттянул ему веко и посмотрел на покрасневшее глазное яблоко.

– Да уж, из такого бойца не получится, – разочарованно протянул он. – Когда ж это кончится, елы-палы? – спросил он у белого потолка. – Все сам, все один!

Он достал из-за пазухи пистолет и накрутил на него глушитель.

Дойдя до третьего этажа, здороваясь со всем встречным медперсоналом, он нашел нужный кабинет.

Достал из-за пазухи пистолет, снял его с предохранителя и постучал в дверь.

– Войдите! – крикнул приглушенный обшивкой голос.

* * *

Приехав в отделение, мы долго звонили, вызывая дежурного. Я поинтересовался у Чехова, зачем мы здесь.

– Будем общаться с другом, – невозмутимо объяснил мне Юрий Николаевич. – Эй, кто-нибудь! – проорал он, поднимая голову к окну.

– А почему именно здесь? – поежился я.

– А где? У тебя на квартире? – поинтересовался Чехов. – Боюсь, что ты потом будешь думать, что тот бардак, который сейчас творится у тебя, на самом деле – идеальная чистота. – Чехов кровожадно ухмыльнулся.

Наконец окошко в двери открылось, а потом открылась и сама дверь, на пороге показался совершенно зеленый и сонный милиционер. Узнав Чехова, он козырнул и вытянулся.

– Фигли ты спишь, боец невидимого фронта? – пробурчал Чехов, протаскивая внутрь все еще бессознательного управляющего.

– Виноват! – крикнул тот, старательно вытаращивая глаза.

Мы прошли мимо него и стали подниматься в комнату допросов. Мы ковыляли по казенным лестницам достаточно долго, чтобы наш «клиент» успел прийти в себя.

Уже на подходе к месту назначения он все настойчивее начал подавать признаки жизни. Однако мы успели втолкнуть его в комнату и усадить на стул, до того как он окончательно пришел в себя. Чехов повернул настольную лампу так, чтобы прямые лучи падали этому типу на лицо. При ближайшем рассмотрении управляющий был не так молод, как показалось мне с первого взгляда. На самом же деле ему было не меньше тридцати.

– Доброе утро, страна! – весело сказал ему Чехов.

Тот опустил руку и стал напряженно всматриваться в темноту, пытаясь проникнуть взглядом за световую завесу.

– Ты кто? – хрипло спросил он.

– Здесь вопросы задаю я, – лаконично отреагировал Чехов.

Управляющий рассмеялся беззвучным смехом и откинулся на спинку стула.

– А, понятно, – сказал он, потирая запястье. – И все-таки легавые... Сколько хотите?

– Ты столько не заработал, парень, – уверил его Чехов. – Нам денег не надо – нам песен давай. Пой, ласточка, а то без крыльев останешься.

– На тему? – невозмутимо сказал тот.

– Уже хорошо, – кивнул Юрий Николаевич. – Ну, во-первых, представься. А то вот молодой человек с тобой не знаком.

Управляющий наклонился вперед и сощурился. Ему, видимо, удалось разглядеть мой силуэт – я стоял немного в стороне.

– Это ты, что ли, клоун, меня с балкона вышвырнул? Акробат, ничего не скажешь! Какие люди теперь служат в органах – мама дорогая! – Его насмешливый тон уже начинал надоедать.

– Скажи спасибо, что он шею тебе не сломал! Ну, так как же – на вопросы отвечать будем?

– Кот, – кивнул он.

– А по-человечески?

– Кот, – снова пожал плечами он.

– И мама в детстве вас называла «киса», – съерничал Чехов. – Ладно, пусть будет так. Хочешь умереть под поганой кличкой – так тебе и надо. Едем дальше. Скажи-ка мне, Кот, в каком это интересном направлении у тебя работницы исчезают?

– А кто его знает? Они – птицы вольные, за ними разве уследишь, – мечтательно протянул Кот, щурясь.

– Что ты говоришь? Может, хочешь получить весточку от твоих вольных пташечек? – Чехов, тяжело шагая, подошел к Коту и протянул ему фотографии убитых девушек.

Тот равнодушно покосился на них и сказал:

– Мама дорогая! Кто ж это их так? Да, тяжелая профессия – проституция. Опасная.

– Ты мне, фуфло, сказки не рассказывай. Ты ж сутенер, каких свет не видывал. Не в твоих ли, парень, интересах беречь и охранять свои орудия производства, как зеницу ока? Товар-то отменный, а? – Чехов помахал перед лицом Кота фотографиями. – Ни за что не поверю, что ты спустишь с рук потерю такой прибыли.

Он резко повернулся к Коту и грозно спросил:

– Отвечай, падла: кто тебе за них бабок отвалил? Ну, быстро!

– Ой-ой-ой! Какие мы нетерпеливые! Если кто и отвалил, так то, начальник, не твоего ума дела. Молчание – золото. Даже если и в долларах, – по-прежнему лениво разглагольствовал Кот.

– Что-то ты какой-то спокойный, Кот. И ничего-то тебя не тревожит – ни совесть твоя запроданная, ни переживания за собственное дело. А ведь дело твое, Кот, скоро накроется бордовой шляпой...

– Что это ты мне за страшные сказки тут рассказываешь, начальник? Чай, сейчас не ночь в пионерском лагере, – засмеялся Кот.

Чехов снова повернулся к нему и спокойно сказал:

– Отлично. Если тебе не страшно, то ликвидацию твоей забегаловки с арестом персонала и конфискацией имущества и денежных средств начнем прямо завтра, с утречка.

– Интересно, а по каким таким причинам? За красивые глаза?

– За торговлю наркотиками. Да и полиции нравов там есть чем поживиться. И «крыша» твоя поганая за тебя не вступится. И «крыше» засветим по полной программе.

Кот внезапно посерьезнел и замолчал. Однако решил все же держаться избранной линии поведения.

– Ну, что, Кот, будем с тобой по душам разговаривать или по-прежнему сказки рассказывать?

Кот молчал. Чехов посмотрел на часы. Времени не было – это я понял по нетерпеливому жесту, который он сделал. Он повернулся ко мне и сказал:

– Ладыгин, выйди на минутку – мы тут с господином побеседуем тет-на-тет.

Кот зыркнул на меня и повесил голову.

Я неторопливо вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и уселся на колченогий стул у входа. Некоторое время из комнаты доносились только тяжелые шаги Чехова и его неспешная речь. Потом вдруг раздался шум, звуки ударов, грохот падающего тела.

– Ладыгин, иди-ка сюда!

Я вошел в комнату и увидел сидящего на полу Кота. По лицу его текла кровь, скула прямо на глазах наливалась желваком, а выжженные кокаином ноздри зло раздувались.

– Ладыгин, Кот желает переночевать в отделении и к утру дать нам с тобой конкретный ответ на все поставленные вопросы. Будь таким добрым, пригласи дежурного, а я пока за господином послежу – мало ли что придет в его битую голову. А ты, господин хороший, садись и пиши фамилии и имена всех девушек, которые были тобой проданы на определенные цели.

Кот поднялся, подошел к столу и, капая кровью на лист, стал что-то быстро писать.

Я спустился в дежурку.

* * *

Лямзин с ужасом смотрел в черное дуло пистолета. До его сознания очень долго не доходило, что ему кричит этот человек с неуловимо знакомой физиономией. Наконец он понял и торопливо полез в стол, не попадая ключом в замок. Вывалил содержимое ящика на стол и стал рыться в бумагах, не отрывая взгляда от страшного дула. Искать нужное на ощупь было очень неудобно, поэтому Лямзин медленно опустил глаза, покрываясь холодным потом.

Он нашел карточку и протянул ее бандиту. Глаза поднять он не успел.

* * *

Через пять минут все было кончено: строптивый доктор валялся на полу кабинета с дымящейся дырой вместо глаза, а бумаги перекочевали в карман кожаной куртки Фоя. Он на всякий случай еще раз заглянул в стол – может, есть чем поживиться?

В этот момент в коридоре послышались легкие шаги. Фой прыгнул к двери. Та открылась, и в кабинет влетела медсестра.

– Степан Алексеевич... – начала было она.

Пуля в голову прервала ее речь.

– Черт! – ругнулся Фой. – Пора отсюда смываться... А еще этого дурака Вжика тащить с собой.

ГЛАВА 30

Уже светало, когда мы с Чеховым выехали из двора отделения, усталые и совершенно разбитые.

– Ну, что, Юрий Николаевич, нас можно поздравить? Что-то конкретное наконец? – начал я.

– Ну, Ладыгин, это я тебя могу поздравить – высший пилотаж! Признаться, когда ты мне подал эту идею с музыкально-гимнастическим этюдом, я не верил, что получится. Однако, смотри ж ты!

– Ладно, – скромно ответил я. – Если бы этот Кот был на килограмм потяжелее, то я, честно говоря, и не знаю, чем бы все закончилось.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – кивнул он.

– А что с Котом?

– Этот Кот – та еще падаль, видно сразу. И «крыши» своей боится, как черт ладана. Толку с Кота мало: из него имен не выбьешь. К тому же я что-то сомневаюсь, что он сам их знает. Тут система – все напрягаются в той или иной степени и напрягают нижестоящих. А деньги загребает тот, кто на самом верху. Лестница власти в классическом варианте. Зато теперь у наших девушек есть конкретные имена.

Он потянул мне листок, исписанный Котом. На нем в столбик были перечислены имена и фамилии пятерых девушек. Две последние – те, кого мы видели в крематории. Первой в списке была Наташа Ряхова.

– Вот она где, бедолага, – грустно сказал я, вспоминая эту первую скандальную историю и того настырного бойфренда, что топтался у ворот клиники. Где-то он сейчас?

– Что? – не расслышал Чехов.

– Да вот – нашлась та девчушка, что умерла после операции аппендицита. – Я показал пальцем на ее фамилию.

Чехов понимающе кивнул.

– Интересно, кто ее убил на самом деле?

Мы помолчали. Я про себя посчитал. Сожженных людей было пятеро. Девушек в списке было тоже пятеро. Но двоих сжечь не успели. Остаются трое. Если допустить, что все трое сожжены именно в том самом крематории, то остаются еще два праха. Один из них, как уже выяснилось, принадлежит Ураеву. Кто пятый? Я стал напряженно думать и наконец вспомнил.

– Знаете, Юрий Николаевич, была еще одна жертва, которая в нашу схему «публичный дом – клиника – крематорий» совсем не вписывается.

Я рассказал ему историю с несчастным мужчиной, с которого, собственно, и начались мои подозрения.

– Да, помню-помню, ты мне об этом случае говорил, – закивал Чехов. – Есть какие-нибудь подозрения?

– Ничего сказать конкретно не могу, но, видимо, была отработана еще одна схема поиска жертв. Только сработала она лишь однажды. Как именно все организовывалось, пока не знаю.

– Ничего, я думаю, найдется кто-то, кто нам все расскажет. Терпение.

В этот момент мы тормознули у подъезда моего дома.

– Так, дружище, – повернулся ко мне Чехов. – Сейчас ты поднимаешься домой, раздеваешься и немедленно ложишься спать. Думать и сопоставлять я тебе запрещаю. Завтра нам твоя железная логика еще понадобится, так что дай голове отдохнуть.

– И вам того же! – улыбнулся я.

* * *

Первым делом Головлев отправился в аэропорт. Там он выкупил заказанные им еще вчера днем билеты и запер свои немногочисленные пожитки в камере хранения. При себе он оставил только серебристый кейс с деньгами. Выходя из здания, он тщательно проверил сохранность билета и загранпаспорта. Все было на месте, и счастье так близко, так реально, что Головлев просто слышал уже шорох накатывающих на песок волн и видел темнокожих девушек топлес, танцующих перед ним.

В приподнятом настроении он поехал в клинику, мечтая по дороге, как в последний раз облапошит этого старого хрыча Лямзина. Только бы эти головорезы привезли деньги именно сегодня. Конечно, все может случиться. Но Головлев был уверен: Карташов крепко попался, и дергаться не в его интересах.

С этими мыслями он вошел в клинику и начал подниматься по ступенькам с чувством собственного достоинства, как то и полагается владельцу хорошего состояния. Он дошел до конца коридора и немного помедлил перед дверью кабинета Лямзина. Потом он размеренно и весомо постучался. За дверью было тихо.

– Где шляется этот старый козел? – пробормотал он себе под нос и подергал ручку.

Дверь неожиданно поддалась и бесшумно открылась. Головлев вошел в кабинет и увидел там то, что меньше всего ожидал, – два плавающих в лужах крови трупа. Один принадлежал Лямзину, другой – Людмиле.

– Ах ты, курочка! Зря я тебе в клинику велел ехать. – Он присел на корточки, разглядывая мертвое лицо женщины, с которой он еще сегодня проснулся рядом в постели. Передернул плечами и закрыл ее остекленевшие глаза. Перешагнув через тело, подошел к трупу Лямзина.

– Семья осталась без кормильца, – констатировал Головлев.

Склонился над трупом и, качая головой, осмотрел зияющую глазницу. Потом осторожно полез во внутренний карман пиджака того, кто был еще недавно заведующим хирургическим отделением. Лицо Головлева осветилось довольной улыбкой, и он вытащил из кармана маленький ключик на цепочке. На цыпочках подкрался к картине на стене, за которой был спрятан допотопный сейф. Головлев знал об этом сейфе. Бывший завотделением хранил здесь спиртное, которым частенько угощал Сережу Головлева, сопливого практиканта. Наудачу открыл его и чуть не запрыгал от счастья. Видимо, после того случая с шантажом Лямзин решил держать свои деньги под рукой. К неописуемой радости Головлева, денег оказалось гораздо больше, чем ожидалось.

– Ах ты, старая крыса! Все-таки подоил он нас! А я-то думал, у тебя ума не хватит обманывать своих подчиненных. Я тебя недооценил, – выговаривал Головлев трупу.

Труп не возражал. Головлев стал неторопливо складывать тугие пачки в чемоданчик. Получилось очень красиво. Головлев с минуту полюбовался на них и закрыл кейс.

Выйдя из кабинета, он не забыл тщательно протереть ручку двери носовым платком. Сунув его в карман, он гордо зашагал по коридору. Он уже дошел до поворота, как на его голову обрушился страшный удар. Головлев рухнул на пол, громыхнув кейсом.

* * *

Кирилл истратил все силы. Присел на край ванны и прислушался. В квартире стояла мертвая тишина. Судя по всему, Головлев уже уехал. Кирилл смочил голову водой и немного посидел, отдыхая. После, собрав все силы, бросился на дверь. Уже порядочно расшатанные, шурупы выскочили, и Кирилл пулей вылетел из ванной и упал на пол. Ругнувшись, он поднялся и стал искать кортик. Оставлять его в квартире было более чем неразумно. Найдя аптечку, тщательно перевязал содранные костяшки, предварительно щедро присыпав их стрептоцидом.

Оглядевшись, щелкнул зажигалкой и поджег занавески. Посмеиваясь, вышел из квартиры.

Не мог он все просто так оставить!

Он ехал в метро, не зная, куда и зачем. Поток мутных мыслей переполнял его сознание.

Очнулся он, увидев здание клиники. Кирилл рассмеялся.

«Раз пришел, надо зайти», – решил он, хотя не понимал, зачем ему теперь это.

* * *

Патологоанатом Власов склонился над Головлевым и проверил, потерял тот сознание или вообще умер. Власов боялся своей силищи. Он был не такой, как некоторые. Он просто молчал.

Порывшись в карманах Головлева, он обнаружил авиабилет и загранпаспорт.

– Драпать задумал? Ну-ну, – ласково сказал Власов, засовывая документы на место.

Потом методично, палец за пальцем, разжал кулак Головлева и извлек из него ручку кейса. Отойдя немного в сторону, раскрыл кейс и полюбовался на деньги. Потом взял в одну руку чемоданчик, другой ухватил Головлева за ногу и потащил его к мужскому туалету.

Там, к счастью, никого не было. Власов затащил Головлева в одну из кабинок, бережно усадил на унитаз и плотно прикрыл дверь. После этого зашел к себе в каморку, припрятал чемоданчик и поднялся в кабинет главного, держа в толстых пальцах листок.

Постучал и вошел.

– Вот, Борис Иосифович, написал, – пробасил он, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, голубчик, давайте подпишу, – прищурился Штейнберг и подмахнул листок одним росчерком перьевой ручки.

Протягивая листок Власову, он сказал, грустно улыбаясь:

– Что ж, мне очень жаль, что вы нас покидаете. Вы были неплохим специалистом и дисциплинированным работником.

Штейнберг встал и пожал Власову руку.

* * *

Еще не дойдя до своего этажа, Воронцов понял, что в клинике только что произошло нечто из ряда вон. По коридорам бегали медсестры, возбужденно кричали, то и дело мелькали люди в форме. Кирилл с замиранием сердца стал подниматься наверх, потом не выдержал и побежал. Заворачивая за угол, он с размаху налетел на каталку и опрокинул ее.

Кирилл замер на месте, с ужасом узнавая в лице мертвой знакомые черты. Он схватился за голову руками и страшно закричал.

К нему подскочили медсестры и попытались увести, взяв под руки. Он с неистовством вырвался и подбежал к телу Людмилы. Схватив труп, он стал трясти его за плечи. Голова мертвой девушки билась о линолеум.

Тут подоспели милиционеры, схватили его за руки и, вывернув локти, оттащили в сторону.

– Муж? – спросил лейтенант у стоящего поодаль врача.

– Сослуживец, – пожал плечами тот.

В это время из кармана барахтающегося Кирилла выскользнул кортик.

– Ого, – сказал один из милиционеров, поднимая нож. – Холодное оружие...

Кирилл молчал и конвульсивно дергался, пытаясь освободиться из рук стражей порядка.

– Ладно, и этого тоже нужно взять с собой, – махнул рукой лейтенант. Воронцова увели.

– Так, приступим к опросу свидетелей, – сказал лейтенант, открывая блокнот.

* * *

К моему приходу в коридорах клиники было буднично пусто и тихо. По дороге меня перехватил Штейнберг. Борис Иосифович был взбудоражен и, не сказав ни слова, потащил меня к себе в кабинет, чуть не оторвав рукав моего пальто.

– Представляете, Ладыгин, до чего все дошло! – заикаясь от волнения, сказал он, едва за нами закрылась дверь его кабинета. – Они уже убивают прямо в клинике!

– Ну, что вы, Борис Иосифович! Они и раньше это в клинике делали.

– О чем вы говорите, Ладыгин! Еще ни разу в жизни мне не приходилось слышать, чтобы в солидной клинике персонал расстреливали из пистолета среди бела дня!

Это было уже любопытно. Он продолжал:

– Убиты Лямзин и медсестра. Оба – выстрелами в упор, в голову. Представляете?

Я поднялся, собираясь немедленно позвонить Чехову.

– Куда вы? Их тела уже увезли. И этого увезли, анестезиолога, Воронцова, кажется. У него что-то с психикой случилось, а к тому же у него нож нашли. Что делается, Ладыгин? Может быть, вы мне объясните?

– Объясню, Борис Иосифович, в свое время объясню. А теперь разрешите мне пойти, а то может быть и поздно.

– Идите, – раздосадованно махнул он рукой. – Если вас будут останавливать на проходной, не удивляйтесь – мне пришлось усилить охрану.

Я позвонил Чехову, предварительно узнав, куда увезли анестезиолога. Через полчаса мы уже шли по коридорам районного отделения милиции, в котором нам нужно было найти офицеров, принимавших участие в этих событиях. Чехов очень быстро разузнал все.

Опрос свидетелей показал, что подозреваться могли только двое из тех, кто присутствовал в этот момент на территории клиники: один из пациентов и посетитель, его родственник. Пациент пропал, пропал и его посетитель. Вполне могло быть, что это и не имело никакого отношения к делу, но больше подозрительных лиц в то время не обнаружили. Кроме этих двоих, с территории клиники в это время вышел только один человек – уволившийся по собственному желанию патологоанатом Власов. Его уже разыскивают.

Чехов выслушал все это внимательно, поблагодарил лейтенанта, ведущего дело.

– Как говорится, горячее, совсем горячо! – сказал мне он. – Дела нешуточные. Я пока не знаю точно, что произошло, но могу предполагать, что бандиты сцепились между собой. Может быть, заказчики почувствовали, что эти люди в клинике засвечены, а потому решили обрубить хвосты. Не думаю, чтобы такое преступление было по зубам патологоанатому: он не гангстер, чтобы иметь оружие. А вот эти двое мне кажутся именно нашими с тобой старыми знакомыми – напарничками-инкассаторами. Жаль, что их сразу не стали разыскивать. Думаю, что они немедля понеслись с доброй вестью к руководству. Вот там бы мы их всех и накрыли. А теперь – у них есть фора, и неплохая. А затеряться в Москве... Жаль, что эти олухи не удосужились как следует осмотреть место происшествия – народу набежало куча, и что-либо интересного найти не удалось. Еще остался один интересный моментик – нас с тобой пригласили поприсутствовать на допросе этого Воронцова. Что он за птица – пока не ясно. Но что-то он знает – это факт.

Но допрос Воронцова ничего не дал. Он явно был не в себе, и это приходилось учитывать. После недолгой и бессвязной беседы было принято решение отправить его на психологическую реабилитацию, а уж потом подвергать допросу.

Немного разочарованные, мы покинули отделение, взяв с руководства слово держать нас в курсе всех событий. Нам обещали периодически отчитываться о ходе следствия, что еще раз подтвердило мои подозрения в том, что Чехов – фигура более известная, чем он то хочет показать.

* * *

Приехав в клинику, я узнал, что здесь, оказывается, еще не все закончилось. Как рассказали мне мои терапевты, один из санитаров после возни с трупами зашел в туалет и обнаружил в одной из кабинок хирурга Головлева. Он был без сознания.

Санитар позвал на помощь, и несчастного хирурга перенесли в палату, где он находится и сейчас – все еще без сознания.

Я, не теряя ни минуты, пошел в травматологию и встретил по дороге Кольку Воробьева, с которым мы не виделись, кажется, уже лет сто. С его слов оказалось, что у Головлева во внутреннем кармане обнаружен загранпаспорт и билет на самолет до Мальдивов. При этом никаких денег у него при себе не было. Очень может статься, что на него напали те же, кто убил Лямзина. И цель вырисовывалась – чтобы ограбить. Из этого можно предположить, что и Лямзина ограбили.

Я, зная, что не только в деньгах здесь дело, попросил Воробьева присматривать за Головлевым, до тех пор пока он не проснется. И не спускать с него глаз, даже если для этого придется приставить к нему личную охрану.

Я хотел было уйти, но Воробьев добавил, что на этом все интересное не заканчивается. Полчаса назад звонили из управления пожарной охраны и тоже интересовались Головлевым. Сказали, что только что потушили пожар в его квартире.

– То-то парень будет рад, когда очнется! – покачал я головой и отправился к себе.

Вот так история! Чем дальше в лес – тем больше партизанов.

Все становится более чем загадочным. Я позвонил Чехову и рассказал о случившемся.

– Отлично! – отреагировал он, как всегда, оптимистично. – Теперь держите его – мы его потом расколем. Этот парень наверняка может нам очень многое рассказать, я уверен. Нам с тобой, Ладыгин, снова придется ждать, пока эти архаровцы не очухаются, чтобы поговорить с ними по душам. А Кота, представь себе, пришлось выпустить. За него кто-то впрягся, и мне было заявлено, что нет особенных причин мариновать его в камере – нет состава преступления, представляешь? Ну да ладно, он у меня все равно допрыгается... Только вот верхушка пирамиды по-прежнему где-то в облаках. Я тут ребят попросил объявить розыск тех двоих. Но не думаю, что они еще колесят по Москве на своем танке...

Поговорив с Чеховым, я снова поднялся в палату к Головлеву и с интересом понаблюдал за бессознательным грузным телом.

«Спи, родной, спи, – ехидно подумал я про себя. – Ты у меня теперь важнее всех».

Действительно, после смерти главного подозреваемого и исчезновения из поля зрения убийц не оставалось никого, кто мог бы мне помочь разобраться в этом клубке случайностей, совпадений и преступлений, кончик нити которого я держал в своих руках.

Впрочем, тут я ошибался.

ГЛАВА 31

Козлов никогда в жизни еще не крался по коридорам собственного заведения, точно вор. А теперь он едва сдерживался, чтобы не побежать, когда навстречу попадался кто-то из персонала. Ему подобострастно улыбались, а он потом обливался.

Он с болью в сердце проходил мимо всего, чем он так гордился и чем дорожил: зимние сады, роскошные банкетные залы, комнаты отдыха. И все – заполненные солидными клиентами, достойными людьми. В «Шишку» нельзя было попасть просто за деньги. Деньги и власть – вот пропуск.

И все теперь полетело в тартарары. Из-за чего? Из-за тупости каких-то идиотов, которые и жить-то недостойны. Он глубоко вздохнул и стал подниматься по винтовой лестнице в чердачное помещение, ключ от которого всегда носил с собой.

Открыв толстый, но легкий люк, Козлов выбрался на крышу, обрывая пуговицы на костюме. Задвинув щеколду, выпрямился и осмотрелся. Под крышей ворковали горлинки, с присутствием которых, как он ни боролся, ему пришлось смириться. Он подошел к правому скату крыши и пошел, считая балки, по направлению к слуховому окну. Отсчитав нужное количество, приподнялся на цыпочки и стал шарить под деревяшкой, вытаскивая куски утеплителя и труху. Наконец выражение его лица стало каким-то просветленным: он бережно вынул руку с зажатым между пальцами маленьким кожаным мешочком.

Сев тут же, на грязном полу, он осторожно развязал тесемки похожего на кисет мешочка и высыпал на ладонь маленькие камушки. Это была его единственная теперь радость в жизни – коллекция алмазов чистейшей воды, собранная им собственноручно. Он перекатывал камушки на ладони, наслаждаясь игрой света на гранях, потом вздохнул и аккуратно ссыпал их в мешочек, туго перевязал его и спрятал поближе к сердцу.

Тут он услышал шум мотора и визг тормозов. Кинулся к слуховому окну, напрягаясь от тревожного ожидания. Но вместо машины из Министерства юстиции (на меньшее он не рассчитывал) увидел во дворе банальную желтую машину инкассаторов. Водитель заглушил мотор и выпрыгнул из кабины.

Директор проворно открыл люк и спустился вниз, убедившись, что его никто не видел. Отряхнув костюм, он спустился по задней лестнице в нижний вестибюль и как раз успел перехватить Фоя, до того как тот вошел в лифт.

– Пойдем быстрее! – прошипел он ему.

Фой выкатил глаза: он давно не видел босса в таком возбуждении.

Козлов между тем тащил его к выходу, на ходу объясняя план действий. Сейчас они разделятся. Он, хозяин, пойдет в обход к пруду, у которого он оставил свой «Мерседес». А Фой с напарником подгонят инкассаторскую машину туда же минут через двадцать.

На этом они и расстались. Встретившись в назначенном месте, они растолкали все еще полусонного Вжика и пересадили его в машину Козлова.

После этого, прижав камнем педаль газа, направили инкассаторский фургон в незамерзающее теплое озеро, проводив его торжественное погружение полным молчанием.

Каждый из них сейчас абсолютно точно знал, что думает и что чувствует другой. И тема их переживаний была сейчас одна и та же: вот окончилось очередное крупное дело, закончился период оседлой жизни, как это бывало раньше уже не раз. Снова они переходят в положение гонимых, убегающих, снова будет борьба за жизнь и за место под этим злым солнцем. И то, чем окончится эта борьба, напрямую зависело от их понимания друг друга.

Все это пронеслось по задворкам их сознания в одну секунду и увенчалось последним громким всплеском тонущей машины. После этого они повернулись и молча пошли в машину босса, причем Фой сел за руль.

– Куда едем, Виверна? – не поворачиваясь, спросил он.

– На запад, – устраиваясь на заднем сиденье, отозвался Козлов.

* * *

Я не успел еще отойти от всего произошедшего, как телефон снова зазвонил. На этот раз из трубки раздавался холодный мужской голос, который казался мне знакомым, но откуда, я никак не мог понять.

– Могу я услышать Владимира Сергеевича Ладыгина? – ровным тоном говорил голос.

– Я вас слушаю. С кем имею честь? – осторожно поинтересовался я.

– Павел Петрович Юдин вас беспокоит, – так же бесцветно ответил голос.

Вот это да! Уж кого-кого я не ожидал услышать, так это строптивого терапевта, о котором я постепенно стал забывать. Увы, нет ничего короче человеческой памяти.

– Здравствуйте, Павел Петрович! – сказал я, искренне обрадовавшись. – Какими судьбами? Ностальгия по любимой клинике достала?

– Нет уж, – уже немного насмешливо провозгласил Юдин. – Не думаю, что я бы к вам хотел вернуться. У меня к вам просто важное и неотложное дело. Тут у меня пациент один – очень тяжелый случай, сплошной перелом, как выжил – непонятно, недавно в сознание пришел и хочет видеть почему-то вас. Откуда он вас знает, рассказывать отказался. Но требует нешуточно – говорит, дело жизни и смерти. Так прямо и говорит. Так что вы, Сергей Владимирович, уважьте, если сможете. И чем скорее, тем лучше – состояние критическое, не знаю, как все повернется...

Я был заинтригован и не знал даже, что и предположить. И пообещал явиться, как только смогу. После этого я попытался связаться с Чеховым. Чехов отсутствовал. Мне сказали, что он ездит по каким-то срочным и важным делам. Я в который раз пожалел, что он чужд всяческим достижениям прогресса и до сих пор не обзавелся ни пейджером, ни тем более – мобильным. Что ж, придется действовать самостоятельно – не маленький уже.

Я на прощание снова сбегал проверить самочувствие Головлева и посоветовал Воробьеву привязать того к кровати, на случай, если проснется. Потом оставил свои координаты и поспешил в Склиф.

Там я с огромным трудом нашел своего Юдина, который уже заведовал целым отделением. Мы обменялись рукопожатиями, и он меня повел к загадочному больному, который лежал в палате отделения тяжелобольных.

– Его сюда только что перевели из реанимации, – неторопливо рассказывал мне Юдин по дороге. – Я не думал, что он выживет. Многочисленные переломы, ушиб внутренних органов, сотрясение. Когда его привезли, мы его из машины вдесятером вытаскивали: под каждую косточку пришлось руки подкладывать. А потом собирали, как конструктор. Если бы я не занимался этой проблемой вплотную, его бы тут просто под систему положили и умирать оставили. Но я настоял, и мы его прооперировали. Все ждали, когда умрет. А он нет – выкарабкался. Вот что значит – молодой здоровый организм.

В палате на высокой койке лежала мумия – такие ассоциации рождало это сплошь загипсованное перебинтованное тело, распятое на противовесах. Было видно только лицо с ввалившимися глазами.

Рядом с кроватью сидел неопрятный дед и что-то штопал. Увидев нас, он осторожно поднялся и вышел на цыпочках в коридор.

Честно говоря, я не мог узнать этого человека, который в столь критическом состоянии захотел видеть не кого-нибудь, а именно меня. Юдин кивнул головой и сказал:

– Вот, я вам его привел.

Потом мне:

– Если что, я в коридоре.

Я присел в кресло рядом с кроватью, чувствуя себя не очень уверенно. Может быть, произошла какая-то ошибка?

Человек перевел на меня глаза и тихим, чуть осипшим голосом спросил:

– Вы меня не помните, Владимир Сергеевич?

Что-то шевельнулось во мне, но так и не оформилось в мысль. Я отрицательно покачал головой.

Он слабо улыбнулся:

– Да, видно, меня действительно прилично изуродовало! Я – Дима Красников, в вашей клинике моя девушка... лежала. Помните?

Я с удивлением смотрел на это изможденное лицо, которое мне запомнилось таким привлекательным, и понял, что этот юноша отнюдь не оставил просто так той истории, которая позабылась уже всем.

К моему удивлению, он не стал задавать мне вопросов, а начал говорить сам.

– Видите, доктор, инициатива наказуема. Я был настолько самонадеян, что решил справиться со всем в одиночку. Вот чем все кончилось. – Он показал глазами на свое загипсованное тело. – Но это было бы ничего, если бы я добился каких-нибудь результатов, а то...

Он вздохнул и рассказал мне всю свою историю от начала и до конца. И про слежку за клиникой, и про желтую машину с зеленой полосой, и про сторожку, и про его работу в санатории. И, наконец, про кражу документов из кабинета директора.

– И где теперь эти документы? – с замиранием сердца спросил я, понимая, что судьба преподнесла мне в подарок последний кусок этой головоломки.

Дима вздохнул.

– Я же вам говорю, что все было напрасно. У меня их вытащили.

– Кто?

– Те двое, что сбили меня машиной. Я бы умер, если бы не Матвеич...

– Какие двое? – не очень вежливо перебил его я. – Инкассаторы?

– Ну да, а вы откуда знаете?

– О, эти люди уже многим намозолили глаза. Думаю, их скоро поймают.

– Хорошо бы, – прошептал Дима. – Кстати, я не все вам сказал. Во-первых, кое-чего у меня все же осталось. Вон, посмотрите в тумбочке.

Я порылся в ящичках и нашел две сложенные и помятые бумажки:

– Это?

Дима кивнул:

– Да. Это какие-то договора. Видимо, что-то они затевают с иностранцами. А еще я нашел одежду двух девушек, которые прибыли в санаторий, но оттуда больше не выходили. Я спрятал одежду поблизости.

– Девушки? – Я решил не говорить парню, что мы нашли и их тела. – Это интересно. А можешь мне набросать планчик? Изобрази, где искать эту «Сосновую шишку». И про свои улики тоже не забудь.

– Я вам бы нарисовал, но мне нечем. Позовите лучше Матвеича – он вам толково объяснит.

Я высунул голову в коридор и окликнул деда, сидящего на кушетке напротив двери. Тот встревоженно прошел внутрь, думая, что с его подопечным нехорошо.

Узнав, что от него требуется, он присел на краешек стула и стал монотонно и обстоятельно объяснять:

– Проезжаете Софрино, проезжаете еще километра два. Потом съезжаете налево, там дорога в лесу. Едете по ней и упираетесь прямо в ворота. Это и есть та самая «Шишка»...

– А от «Шишки» – через задние ворота по тропинке до развилки. Там есть корявое дерево с сухой верхушкой. Все – под ним.

Я не стал больше утомлять парня, к тому же времени снова было в обрез. Не успел выйти, как меня снова окликнули:

– Чуть не забыл, Владимир Сергеевич. Есть еще один свидетель – он ведь, как я понимаю, следствию тоже необходим. Его зовут Егор Зимин. Он работал переводчиком.

* * *

Я пулей вылетел из Склифосовского, торопясь отыскать Чехова. Юдину я долго жал руку и обещал, что непременно наведаюсь к нему в ближайшие дни и обязательно во всех подробностях расскажу ему о всех тех неприятностях, которые он когда-то так прозорливо предсказал.

К моему счастью, Чехов оказался на месте.

– Слушай, Ладыгин! – закричал он в трубку, не давая мне раскрыть рот. – Я тут кое-чего нарыл! Помнишь того хрена из «Медтехники»? У него, как оказалось, нормальный такой послужной список. Тут у него чего только нет! И мошенничество, и крупные финансовые операции, и контрабанда. Это все – секретные данные. Но они – не полные. Здесь его славный путь прослеживается до мая 1982 года, а потом... Потом – концы в воду. Но я – мужчина умный. Я же умею сопоставлять. И вот чего я насопоставлял: если эти два придурка на него работают, то и он должен быть в это дело замешан. Где? Не в вашей клинике – это уж точно. И не в «Эдельвейсе» – это для него мелковато. Что, если он как раз один из тех, кто это дело организовывал? Что, если он один из пауков, сидящих в центре паутины? Как пить дать, что он – либо какой-нибудь управленец, либо имеет отношение к какому-то медучреждению, которому позарез нужны были органы. Я стал наводить справки, и оказалось, что таких учреждений в окрестностях Москвы не так уж и много...

– «Сосновая шишка»! – наконец смог вклиниться я в этот хвастливый монолог.

– Что ты сказал?

– Санаторий «Сосновая шишка».

– Да, такой есть у меня в списке. Так вот, я послал запрос...

– Ничего не нужно больше посылать. Нужно брать людей и ехать туда. У вас же есть люди?

– Ну да, – опешил Чехов. – Могу достать пару десятков. А откуда ты знаешь, что это именно там?

– У меня свидетель имеется. Надежный.

– Ладно, Ладыгин, жди меня и моих парней.

Что мне нравилось в Чехове, так это его привычка быстро реагировать, без лишних вопросов.

* * *

Картина была та еще. Санаторий окружен патрульными машинами с мигалками, на капот каждой опирается крепкий парень из ОМОНа с «АКМ». Все, как в кино.

Чехов стоял с развевающимися на холодном ветру волосами и орал в мегафон:

– Здание окружено! Любая попытка оказать сопротивление будет подавляться немедленно! Нам нужен ваш директор – Козлов. Пусть выходит немедленно, с поднятыми руками!

Через некоторое время из здания вышел какой-то человек и стал размахивать над головой кухонным полотенцем, как поднятым флагом.

Мы дождались, когда он приблизится.

– Это он? – спросил я у Чехова.

Тот покосился на фотографию, достав ее из-за пазухи:

– Что-то не похож. Хотя, если он владелец этого санатория, то мог и пластическую операцию сделать – для пущей конспирации.

Человека между тем схватили и привели к нам. Он был ужасно напуган и совершенно не соответствовал моим представлениям о негодяях и директорах.

– Господа, я от всего нашего коллектива убедительно прошу – выключите ваши ужасные лампы и не пугайте наших клиентов криками. Вы просто не представляете, какая нас всех ждет выволочка. Мы просто останемся без работы! – начал лепетать он.

– Где Козлов?

– Господина директора нет.

– Где же он? – орал Чехов.

– Никто не знает. Он был утром, а теперь, видимо, уехал.

– А кто есть из руководства?

– В том-то и дело, что нет никого. Заместитель улетел сегодня с англичанами. Старший хирург тоже уехал. Разъезжайтесь, ради бога! – снова запричитал человек.

– Ладно, – проворчал Чехов. – Разберемся. Ребята, посадите его в машину. Приготовиться к захвату здания!

Не успели наши бравые парни привести себя в состояние боевой готовности, как сверху раздался нарастающий стрекочущий звук. Все подняли головы и увидели, как на площадку перед зданием садится маленький вертолет.

Из вертолета выпрыгнул высокий осанистый человек и пошел прямо к нам. Он подошел к машине и жестом пригласил Чехова следовать за собой. Они удалились и под грохот вертолета стали о чем-то разговаривать. При этом незнакомец сурово хмурился и говорил одними губами, не меняя выражения лица. Чехов же о чем-то горячо с ним спорил и отчаянно жестикулировал. Наконец незнакомец сделал отрицательный жест и, повернувшись к Чехову спиной, зашагал обратно к вертолету.

Когда вертолет взмыл в небо, Чехов повернулся и медленно побрел к кольцу машин. В его осанке появилась какая-то обреченная сутулость, а в глазах померк азартный блеск. Он подошел к машине, взял мегафон и зло проорал:

– По коням, ребята! И – по домам.

Повернувшись ко мне, сказал:

– Так я и знал! Продажные шкуры, бля! – И сплюнул в снег.

Сев в машину, мы отъехали от санатория подальше, и там, нервно куря и морщась от покалываний в желудке, Чехов объяснил мне, кто был этот человек и что он хотел.

Оказалось, что вертолет принадлежит Федеральной службе безопасности, а человек этот – порядочная фээсбэшная шишка. Он просто и доходчиво объяснил Чехову, что поднимать шум вокруг этого заведения не следует, иначе... В общем, гоняться за преступниками можно сколько угодно, но в зону отдыха влиятельных лиц заезжать больше не надо.

Чехов на чем свет стоит крыл коррумпированное начальство, продажных ментов и «эту гребаную страну».

– Ладно, Юрий Николаевич, оставьте. Здесь все равно уже никого нет. А ловить преступников нам же не запретили. Так что – не вижу поводов для отчаяния. Нужно продолжать заниматься своим делом.

– Да их, сук, всех надо было в этом гадючьем гнезде передавить, чтобы не плодились!

– Как-нибудь в другой жизни, Юрий Николаевич.

ГЛАВА 32

Если кто-то думал, что одно явление архангела на вертолете способно вызвать в бывшем полковнике почтительный трепет, то он глубоко ошибался. Не успел стихнуть грохот пропеллера, как Чехов уже сориентировался и продолжил свое дело.

Во-первых, мы извлекли из патрульной машины несчастного служащего и устроили ему допрос с пристрастием. Бедняга был так напуган напористостью Чехова, что без лишних экивоков отвечал на каждый поставленный вопрос. А так как он был неплохо осведомлен, то вскоре нам стало ясно, в каком направлении нужно действовать дальше.

От служащего, фамилия которого была тут же забыта, мы узнали, что их директор и бывший управляющий концерна «Медтехника» – одно и то же лицо. Чехову наконец удалось раздобыть фотографию, и наш свидетель легко узнал своего босса.

– Он такой же, как сейчас, только с усами, – закивал головой он.

Выяснилось так же, что директор обычно передвигается на серебристо-сером «мерсе» пресловутой шестисотой модели.

– Скажите, – спросил у служащего Чехов. – А появлялись ли сегодня инкассаторы?

– Да, были с утра. Я еще удивился: что это они здесь делают? Обычно они приезжали по пятницам, вечером. В исключительных случаях – в другие дни. Но выручку уже позавчера забрали, и это показалось мне странным...

– А они когда уехали? – перебил его Чехов.

– Тогда же приблизительно.

– А почему в санатории никого из начальства не осталось?

– Ну, а мне-то откуда знать? – развел руками служащий. – Мы – люди подневольные, кто же у нас будет отпрашиваться.

Побеседовав с этим человеком еще минут десять, мы отпустили его с миром, велев, если что, звонить нам. Он обещал.

Мы велели одной из патрульных машин оставаться на месте, а сами поехали в объезд санатория в поисках других путей. Очевидно, за «Шишкой» находилась еще какая-нибудь дорога: по словам патрульных, они ни одной из описанных нами машин на трассе не встречали.

Поиски наши были недолгими. Мы очень скоро вырулили на неширокую, но накатанную дорожку, которая уходила в лес. Проехав по ней минут пятнадцать, наткнулись на лесное озеро. Чехов вышел из машины и внимательно обследовал берег. Вернувшись, сказал:

– Убежали! На дне этого озерца лежит инкассаторская машина. Из этого следует, что они уехали на «мерине».

Мы вернулись к патрульной машине и из нее передали по рации приметы автомобиля и преступников.

Нам очень повезло. Мы пришли к санаторию буквально по горячим следам. Они не успели уехать далеко. Через пять минут с одного из постов сообщили, что видели похожий автомобиль. Было велено остановить «мерс», в случае отказа – начать преследование.

Чехов возбужденно бегал вокруг машины. Я его очень хорошо понимал: я сам бы многое отдал, чтобы поучаствовать в этой погоне. Однако приходится ожидать и вслушиваться в бормотание рации.

Их догоняли недолго. Первые же два поста лишились двух патрульных машин. Потом все было еще веселее: преследуемые открыли стрельбу, чем доказали острое нежелание дешево отдавать свою жизнь.

Не прошло и получаса, как загнанный «мерин» спланировал в кювет и замер, вращая в воздухе колесами. Мы бросились в патрульную машину и, включив сирену, помчались к месту происшествия. По дороге радировали, чтобы никто с места не трогался.

Однако когда мы прибыли, то застали только одну патрульную машину, которая дожидалась нас.

Со слов милиционеров мы узнали, что все закончилось быстро. При аварии погибли два человека, один тяжело ранен. Преступник доставлен в ближайшее отделение, тела погибших увезли на экспертизу, машину отбуксировали.

По дороге мы обсуждали с Чеховым наши дальнейшие шаги. И решили, что наше поведение зависит от того, кого мы застанем в живых и насколько в живых этот кто-то будет. Не нужно объяснять, что мы изо всех сил надеялись, что судьба будет к нам благосклонна и мы получим в свое распоряжение именно того, кого хотим. Главного.

* * *

Чуда не произошло. Когда мы приехали в УВД Серпуховского района, то узнали, что судьба решила не делать нам никаких поблажек. В живых остался водитель, тот самый Добров, о славном прошлом которого Чехов узнал так много интересного.

Доброву хорошо досталось, поэтому проводить с ним какие то ни было беседы нам не разрешили. Чехов долго матерился, после чего потребовал перевести больного в палату с решетками на окнах и приставить к нему охрану.

После этого мы наведались к одному из следователей, которому было поручено ведение дела, и представили имеющиеся у нас улики против Доброва и его сообщников.

В числе прочих были результаты экспертизы спермы, найденной в телах покойных девушек, и сведения о калибре пули и марке пистолета, из которого были убиты Лямзин и Людмила.

Следователь был несколько обескуражен и хотел знать подробности дела, которым, к его удивлению, кто-то уже вплотную позанимался.

Чехов, сославшись на спешку, утащил меня из отделения.

После этого мы нанесли еще один визит – к судмедэксперту, который как раз в тот момент занимался вскрытием тел двух других членов преступного экипажа.

Патологоанатом нервно рассмеялся, когда мы спросили, в каком состоянии находятся оба тела и есть ли у убитых какие-нибудь особенности. Он протянул нам пустой флакончик из-под таблеток. На дне перекатывались какие-то, как сначала показалось, стекляшки.

– Это что? – спросил Чехов, беря баночку из рук патологоанатома.

– Это я нашел в пищеводе и желудке одного из погибших. Алмазы, кажется. – Он снова хохотнул. – Вы именно это и разыскивали?

– Нет, честно говоря, – пробормотал Чехов. – Но и это – тоже неплохо. Передайте следователю.

После этого мы попросили разрешения посмотреть наконец на хищников, которые принесли нам столько неприятностей, но которых мы так и не смогли поймать живыми. Нам это позволили.

Чехов стоял и с брезгливостью рассматривал уже несколько приведенные в порядок, но все еще ужасные тела.

– Вот этим и кончается... Жизнь, как говорится, за жизнь. Жаль, нельзя вас убить дважды.

Мы вышли на воздух, и Чехов сказал:

– Так, теперь осталось только подобрать мою колымагу и подвести итоги.

Пока мы ехали за его машиной, составили схему преступной организации, расставив крестики там, где все закончилось смертью или разоблачением, и вопросы там, где до сей поры было что-то не ясно.

К нашему изумлению, вопросительных знаков было гораздо больше.

– Так, – подытожил Чехов. – У нас есть главарь и связующе-транспортное звено. Также разобрались кое с кем из исполнителей. Остались: бессознательный Головлев, истерический Воронцов, переломанный Добров. Также меня интересует, кто еще в санатории был причастен к этому делу. Кто-то же должен был похищенные органы пересаживать. Нужно поработать в этом направлении. Надеюсь, все подробности нам расскажут все наши многочисленные больные и никакого дорасследования проводить не придется. А то меня уже тошнит от этих сказок с подробностями. Так что езжай сейчас в клинику и постарайся привести в чувство этого горе-путешественника, а я наведаюсь к вашему анестезиологу, может быть, он мне что-нибудь поведает. Поехали, завернем за вещдоками, которые тебе этот парень припрятал.

Так мы и поступили.

* * *

В клинике меня ждало радостное известие: Головлев пришел в себя, и с ним вполне можно пообщаться.

Перепоручив обход больных одному из терапевтов, я поднялся в палату и сразу же наткнулся на его угрюмый взгляд.

– Здравствуйте, Сергей Львович! – радушно поприветствовал я его, не обращая внимания на презрительное молчание. – Как вы себя чувствуете? Головка не болит?

– Острите, Владимир Сергеевич, острите, – ехидно отозвался он, отворачиваясь к окну.

– Да, придется теперь острить мне – вам-то теперь не до шуток. Я бы на вашем месте сделал вот что. Положение ваше – не позавидуешь. Можно предпринять только одно: во всем признаться.

Он издевательски засмеялся.

– Зря хохочете, – обиделся я. – Видите, там на столе стоит такой замечательный блестящий телефон? Достаточно мне набрать несложный номер, как сюда явятся люди в симпатичной милицейской форме и без всякого чувства юмора. Мы им напишем бумажечку, в которой укажем, что вы – абсолютно здоровы и выдержите любой вид допроса. В том числе – с пристрастием. Вы же знаете, дорогой мой Сергей Львович, как наши стражи порядка любят допросы с пристрастием...

– Интересно излагаете, Ладыгин. Только за что эти парни будут подвергать меня допросу с пристрастием? За особые заслуги перед отечественной медициной?

– Да нет, Сергей Львович, у них будут достаточно веские основания.

Я наклонился поближе и, сделав страшные глаза, сказал:

– Знаете, чей труп сегодня утром я видел на столе патологоанатома? Вы даже не догадываетесь! Труп милого вашему сердцу директора чудо-санатория «Сосновая шишка» – вашего надежного покровителя и делового партнера.

Головлев лежал и не шевелился.

– Если смерть вашего ближнего не производит на вас должного впечатления, то могу вас уверить, что в живых остался один господин, который сейчас, как и вы, в плачевном состоянии, но скоро очухается – уж будьте уверены. К тому же он прохлаждается не в элитной клинике, как некоторые, а в специализированном заведении, где лежат всяческие опасные преступники. И он из себя партизана изображать не станет – запоет, как соловей. Потому как наши органы молчаливых подозреваемых отчего-то недолюбливают. И он долго сопротивляться не будет, ибо попал, как кур в ощип. И знаете, кого он первого сдаст в руки властей? Вас, дорогой мой Сергей Львович. Вы же хорошо знакомы с шофером инкассаторской машины, не правда ли? Это же он у вас забирал органы, которые вы отрезали у несчастных доверившихся вам людей?

Головлев смотрел на меня с ненавистью. Я подумал, что, если бы не его травма и не моя уверенность в собственной боеспособности, мне, пожалуй, было бы сейчас жутковато.

– Что я хочу вам предложить? – продолжал я, не собираясь долго рефлексировать по поводу его ко мне чувств. – Вам все равно придется отвечать перед законом – это однозначно. Но если вы успеете раньше ваших сообщников и поможете следствию, то, я думаю, вам это зачтется.

Головлев состроил презрительную гримасу.

– Кстати, – вспомнил я. – А куда же вы, дорогой мой, собирались от нас уезжать? С пустыми-то руками?

Он что-то вспомнил и с тревогой спросил:

– Где мой чемодан?

– Это вы у меня спрашиваете? Если честно, о существовании какого-либо чемодана я ничего не знаю. Вас нашли без сознания в туалете, в кармане пальто у вас был только паспорт и билет в один конец. Чемодана при вас не было.

Он закрыл глаза и болезненно поморщился, будто любое мозговое усилие приносило ему острую боль.

– Я с вами поговорю, – вдруг заявил он мне. – Только после. Сперва позовите патологоанатома Власова.

– Я, может быть, чего-то не понимаю, но, кажется, он уволился. В тот же день, как убили вашего сообщника и одну из медсестер.

Он побледнел еще сильнее. Я решил раздавить его окончательно.

– Знаете, это даже и к лучшему, что вас посадят. Жить-то вам теперь негде. Вы сами подожгли свою квартиру, чтобы врагу ничего не досталось, или же вам кто-то помог?

– Убью! – зарычал Головлев.

* * *

В тот же день нам с Чеховым удалось убедить Головлева в необходимости подробной беседы. Как только он понял, что остался ни с чем, его самоуверенность как рукой сняло. Поэтому извлечение из недр его памяти подробностей этого грязного дела не принесло нам особых хлопот.

Как мы уже знали от Штейнберга, Козлов, директор зловещего санатория, потерпев неудачу с нашим заведующим, решил связаться с исполнителями напрямую. После того как он заключил договор с Лямзиным, в клинику то и дело стали поступать заказы на некоторые органы, пригодные для пересадки. Тех, у кого эти органы можно было изъять, изначально доставляли заказчики. Задачей персонала нашей клиники было только документально обосновать поступление того или иного больного, провести операцию по возможности без шума, сдать органы и тело «инкассаторам» и потом ждать денег.

Первой жертвой стала Наташа Ряхова. Ее позволили прооперировать моему другу Воробьеву, а ночью, не успела она еще отойти от наркоза, снова положили на операционный стол. В тот раз все прошло безупречно: и органы, и тело сбыли без проблем, а Людмила потом достаточно реалистично рассказала, как обнаружила тело. Если бы не моя вера в мастерство моего друга и не Дима, никто бы ничего не заподозрил.

После решено было с «мокрухой» не связываться – у Лямзина нервы не выдерживали. Стали стараться сами находить доноров, причем за деньги. То есть человеку предлагалось продать почку, например. Его оперировали и отпускали на все четыре стороны. Подобная схема работала достаточно успешно до тех пор, пока у одного донора не выдержало сердечко. Умер прямо на столе. Вот тут и случился первый серьезный прокол. Санитары по дороге потеряли тело, и инкассаторская машина увезла только органы. То, что мужчина пролежал в морге до утра и попался нам на глаза, выяснилось только позже. После этого они получили по шапке и лишились заказов вообще. Кроме того, им все чаще приходилось сталкиваться с навязчивым вниманием к их персонам с моей стороны, а это нервировало. Они стали совершать ошибки, терять деньги, ссориться друг с другом.

Однако им пришлось совершить еще одно убийство. По заказу руководства санатория. Дело было в том, что еще раньше в нашей клинике проводилось извлечение органов. Это делалось совершенно иными методами. Больного клали на какую-нибудь пустячную операцию, во время которой просто вырезали ему почку, не ставя его об этом в известность. Человек мог спокойно жить с одной почкой, не испытывая особого дискомфорта до той поры, пока с этой почкой не происходили какие-нибудь неприятности.

Такое случилось с бедолагой Сергеенко. Он обратился в нашу клинику, и над всем предприятием повисла угроза разоблачения. В частности, над тем, кто проводил операцию. Было дано указание избавиться от строптивого больного, до того как он узнает о том, что с ним когда-то сделали. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. Сергеенко был отправлен на операцию – благо он сам того добивался. Там его и убили. Для осуществления замысла пришлось привлечь анестезиолога, который просто дал сверхдозу наркоза. Слабый организм Сергеенко, конечно же, не смог с этим бороться.

Здесь также все было бы чисто, если бы я со своим дурацким любопытством не лез не в свое дело.

– Скажите, Сергей Львович, а как была фамилия того хирурга, который работал в «Шишке»? – не выдержал Чехов.

– Карташов – вы разве не знали?

ЭПИЛОГ

Все нити наконец связались в узелки.

Кирилл Воронцов чистосердечно признался во всем, в том числе и в поджоге квартиры Головлева. Суд принял во внимание все обстоятельства, и ему дали шесть лет.

Доброву, шоферу-убийце, присудили пожизненное заключение.

Труднее всего было отыскать Карташова и Власова, который, как оказалось, сорвал самый большой куш на этом деле. История с патологоанатомом меня немало повеселила: ну и ловкач, пересидел все разборки между сообщниками и, всеми забытый, воспользовался суматохой, чтобы взять чемодан денег, кровью заработанный другими. На его след напасть долго не удавалось. Помог случай.

Карташов же проявился в совсем неожиданном месте. О нем заявил бдительный работник загса в одном провинциальном городке. Он был законопослушным гражданином и всегда следил за криминальными сводками. В один прекрасный день к ним заявился некий господин, желавший заключить законный брак с гражданкой Федоскиной. Причем гражданин хотел взять фамилию жены. Можно было бы пожать плечами и забыть об этом случае, только вот фамилия этого гражданина бдительному служащему показалась знакомой. Он на всякий случай наведался в местное отделение милиции и указал на местонахождение гражданина Карташова. Этот Карташов оказался тем самым, кто был нужен властям.

Дело относительно иностранных клиентов «Сосновой шишки» у нас быстро замяли, несмотря на имеющиеся договора и свидетельские показания переводчика. Все это не нашего ума дело, зло сказал Чехов. В английской прессе, правда, промелькнула пара статей на этот счет, но большого общественного резонанса «дело об органах» не имело – мало ли на Западе сенсаций.

Дима Красников поправился, хотя и не вполне. Ему дали вторую группу инвалидности, и актера из него так и не получилось. В свой благодатный Краснодарский край он не вернулся. Почему – неизвестно. Остался жить у Матвеича и, вероятно, решил закончить свои дни таким же бобылем, крепко спящим по ночам под грохот проходящих поездов.

Юдин стал самым настоящим светилом нашей медицины, чем я лично очень гордился. Только вот закадычными друзьями мы с ним так и не стали.

Кот стал осведомителем, надеюсь, уголовники о его тайной службе узнают и сделают с ним то, что он заслуживает.

Наша клиника осталась практически без отделения хирургии. После того как гроза миновала, Штейнберг снова взялся за мое воспитание. Зная его характер, я был совершенно уверен, что он мне припомнит все: и пренебрежение служебными обязанностями, и мою осведомленность о его старых грешках. Поэтому я совершенно не был удивлен тем, что он попросил меня передать дела новому завтерапией. Нельзя сказать, что это уж очень меня расстроило. По правде говоря, выписывать рецепты пациентам мне улыбалось гораздо больше, чем ежедневно получать на орехи от Штейнберга и строить подчиненных. Во всяком случае, у меня теперь есть полное право не забивать себе голову закулисными интригами нашего руководства. А потому я совершенно спокойно расстался со своим уютным кабинетом и со своим никчемным компьютером – до поры до времени.

В один прекрасный день мы с Чеховым решили наведаться в скандальный санаторий. Он стоял себе, как и раньше, в окружении величественных сосен. В окнах горел свет, в зимнем саду прогуливались толстые и неторопливые больные. Все осталось по-прежнему. Только директор был теперь другой. Чехов объявил «Шишку» символом бессмертия многоголовой гидры коррупции.

Я попросил Юрия Николаевича не расстраиваться – мы же сделали все, что могли.

После того как все закончилось, я почувствовал себя каким-то потерянным и никому не нужным, даже себе. Расхандрившись окончательно, я решил, что пора возвращаться с облаков на землю и от беготни со стрельбой к мирному и безобидному существованию. Просто самое время.

По этому поводу я приобрел бутылку мартини и букет цветов для Марины. Тем более солнце светило уже совсем по-весеннему.


home | my bookshelf | | Доноры за доллары |