Book: Пастырь из спецназа



Пастырь из спецназа

Михаил Серегин

Праведник: Пастырь из спецназа

Часть I

Отец Василий, старательно пряча лицо, пробрался вдоль стенки к ведущей на второй этаж деревянной лестнице и, до боли в ногтях вцепившись в шершавые перила, замер.

– Братья и сестры! – громко возопил со сцены сухой, с крупным костистым лицом проповедник и воздел свои длинные руки вверх. – Бог никогда не переставал любить вас! Верите ли вы мне, апостолу его?!

– Ве-ерим! – единой волной качнувшись вперед, как одна глотка выдохнула толпа.

– Бог никогда не отворачивал от вас своего лица! Верите ли вы мне, апостолу его?!

– Ве-ерим! – снова покачнулась толпа.

– И бог смеется от счастья, видя, как любят его в каждом божественном творении возлюбленные дети его! Верите ли вы мне, апостолу его?!

– Ве-ерим! – ухнула толпа, на глазах теряя остатки разума.

Отец Василий вжался в стену. Более гнусной подмены самых святых понятий он во всей своей жизни не видел!

– Так возлюбите господа своего всеми силами души своей! – звонко призвал проповедник. – Пусть брат возлюбит сестру свою и видит в ней господа! И пусть сестра возлюбит брата своего и видит в нем господа! И тогда господь спустится с небес и пребудет с вами!

Проповедник взмахнул руками, и толпа, гулко охнув, как зачарованная, снова подалась вперед.

– Будьте, как дети, призвал нас апостол Иисус! Отриньте стыд сатанинский и всякую ложь и нелюбовь! И любите брат сестру и сестра брата, как любит вас господь! Как сами вы любите господа своего! С нами бог!

– С нами бог! – как завороженная отозвалась толпа.

Страстно и тревожно застонали за кулисами скрипки, мерно и глухо застучали невидимые барабаны, разом погасли мощные прожекторы – так, чтобы осталась лишь небольшая, расчетливо устроенная подсветка сбоку, и толпа, впадая в транс, вздрогнула и закачалась в едином, заданном иноземной музыкой ритме. Вперед. Назад... Вперед. Назад...

– Сорвите с себя одежды! – под ускоряющийся бой барабанов, экстатически закинув голову назад, призвал проповедник. – Бросьте их на пол! И поприте их ногами! И пусть ничто не помешает вам узреть райское блаженство! И пусть ничто не посмеет встать между господом и вами! С нами бог!

– С нами бог! – выдохнула толпа.

– Будьте, как прародители наши Адам и Ева, – воззвал проповедник. – И знайте: ни в чем нет греха! – Ни в чем нет греха! – выдохнула толпа.

Отец Василий сглотнул и вытаращил глаза. Люди, шатаясь, будто киношные зомби, начали стаскивать с себя кофточки и пиджаки, юбки и брюки, поношенные бюстгальтеры и мятые трусы, и через пару минут весь немаленький зал Дома рыбака был заполнен обнаженными, совершенно потерявшими разум, буквально осатаневшими животными.

– Господи, помилуй! – истово закрестился священник.

Барабаны загудели еще быстрее, а скрипки застонали еще тревожнее...

– Вижу! – воскликнул костолицый длиннорукий проповедник и пошатнулся. – Вижу господина моего! Он спустился! Он с нами!

– С нами! – ухнула толпа.

Скрипки взвизгнули и, вторя барабанам, ускорили сумасшедший ритм торжествующе-непристойной мелодии...

– Спаси и сохрани! – взмолился священник. – Помилуй, господи, раба твоего!

– Узревшие! Не таите господа в себе! – истерически вскрикнул костолицый.

– Ви... Вижу! ...жу! – вразнобой отозвались из толпы голоса. – Вижу господа моего! Вижу!!!

– Возлюбите господа в ближнем своем! – взревел костолицый.

Обнаженные, истекающие слюной, с обезумевшими глазами люди кинулись друг на друга, аки дикие звери, и отец Василий осознал, что именно так и начинается Апокалипсис...

* * *

Нет, поначалу все шло как нельзя лучше. И ноябрь, и декабрь мысли устькудеярцев были надежно заняты. Они только и делали, что обсуждали самоубийство местного начальника милиции Павла Александровича Ковалева. История была темная, по крайней мере ни прокуратура, ни райадминистрация проливать на нее свет явно не собирались и ограничились лишь сухой констатацией факта.

Но совсем обвести народ вокруг пальца не удалось – не те нынче времена... Поползли слухи о найденных за островом Песчаным каких-то неопознанных трупах, о запоздалом вмешательстве ФСБ и какой-то подписке, спешно и жестко взятой чуть ли не у всех местных ментов... много чего говорили...

Отец Василий во все эти дела не вмешивался – не было ни сил, ни времени, а если честно, и желания. В его положении временно отстраненного от несения церковных служб это было бы и неумно, да и просто ни к чему – за свое бы ответить. Так уж получилось, что полтора месяца назад, в чужом городе отец Василий, спасаясь от купленных бандитами ментов, остриг для маскировки бороду. И это в патриархии восприняли как тягчайший проступок. Как будто у него был выбор...

Впрочем, если как на духу, жаловаться отец Василий не мог: присланный патриархией на временную подмену ему юный отец Николай дело знал прекрасно, да и человеком оказался неплохим – не подсиживал, не стучал вроде бы... и уж лишнего на отца Василия точно не вешал. Срочно приехавшие из Первопрестольной ревизоры тоже свою работу знали: проверку провели быстро и профессионально и честно отметили, что отцу Василию удалось поднять посещаемость храма и сборы пожертвований на небывалую, почти невозможную в условиях заштатного райцентра высоту. Это в конце концов и привело к полному восстановлению священника в своих правах.

Вернувшаяся от родителей из Зеленограда на шестом месяце беременности, попадья была счастлива.

– Господь защитил вас, батюшка, – с каким-то особым уважением говорила она мужу, и отец Василий щурился от удовольствия и поглаживал непривычно колкую, только начавшую отрастать бороду.

Так же, как Ольга, или примерно так отнеслись к происшедшему все, кто хоть как-то был причастен к последним событиям вокруг отца Василия. И главный врач районной больницы Костя, и бывший участковый Сергей Иванович, и шашлычник Анзор, и оборотистая официантка шашлычной Вера, и водитель Толян – все понимали, что этого странного попа и впрямь защищает господь. То ли потому, что он выбрал эту богоугодную профессию, а скорее всего, просто потому, что человек он, как ни крути, стоящий, не пустой... Последние события показали это ярко и убедительно.

Конечно, когда отец Василий только принял приход, он и в мыслях не держал, что жизнь в маленьком заштатном Усть-Кудеяре будет такой насыщенной. Но с тех пор минуло больше года, и у него, слава господу, и друзья появились, и дела на лад пошли... может быть, именно благодаря напряженному и порой непредсказуемому течению жизни... Как-то так выходило, что каждое новое потрясение только увеличивало и авторитет церкви, и личный «вес» усть-кудеярского священника.

* * *

Оставив отцу Василию экземпляр акта проверки, уехали ревизоры; пришла наконец очередь прощаться и честно исполнившему свой долг отцу Николаю.

– Хочу, батюшка, – смущаясь, произнес юноша, – нормально, по-русски с вами проститься... – и поставил на стол две бутылки водки «Смирнофф».

Отец Василий хмыкнул: принести к нему водку на сорокадневный пост, пусть даже и в канун Нового года, было изрядным, если не сказать демонстративным, актом доверия, но возражать не стал.

Ольга накрыла на стол там же, где они с батюшкой и жили, – прямо в храмовой бухгалтерии. После пожара, лишившего их собственной крыши над головой, храм божий стал для них всем: и домом, и работой, и духовной поддержкой.

Отец Николай, а если проще, Коля, отвинтил головку «беленькой» и аккуратно разлил содержимое по рюмочкам.

– Не думал я, ваше благословение, что здесь так хорошо все окажется, – покачал он головой. – Честно, не думал.

– Да, Коля... хоть это и провинция, а народ здесь ничуть не хуже, а то и получше, чем в миллионных городах, – довольно отозвался отец Василий.

– Я не про то, – отмахнулся отец Николай. – Я про то, как лично вы дело поставили... И авторитет у церкви на высоте, и пожертвования, как в хорошем столичном приходе...

«Это он, конечно, лишку хватанул, – весело подумал отец Василий. – Такие пожертвования, как в Москве, вряд ли где еще по России можно собрать...»

– Спасибо на добром слове, Коленька, – улыбнулся он и принял из рук отца Николая наполненную рюмку. – Слава господу, люди здесь действительно жертвуют от души...

– Знаете, отец Василий, – задумчиво произнес отец Николай. – Я вот долго готовился пожелать вам на прощанье чего-нибудь хорошего, но знаете, что понял?

– Что?

– Мне нечего желать вам, – виновато пожал плечами отец Николай. – И не потому, что я не умею произносить тосты или недостаточно хорошо к вам отношусь... просто... на самом деле у вас ведь все давно есть... Уважение прихожан, прекрасный храм, совершенно замечательная жена... Что еще может попросить у господа человек? Разве что поменьше проверок... – неожиданно широко улыбнулся он.

– Хор-роший тост! – рассмеялся отец Василий. – А главное, актуальный... Не в бровь, а в глаз!

Они выпили, и отец Василий бережно положил в рот нежнейшую поджаристую морковную котлетку – бог весть, как это удавалось Ольге, но они и в пост ели по-настоящему вкусно – не в пример предпочитающим скоромное во все времена года атеистам...

Они «усугубили» первую бутылочку, за ней – вторую, и после второй раскрасневшегося отца Николая понесло. Он принялся рассказывать и о своей жизни, и о планах на будущее, и, само собой, о том, что его тяготило...

– Поймите, батюшка, – перевешивался через стол молодой священник, – ничего не кончилось! Церкви еще предстоит выдержать острейшую конкуренцию за прихожан...

Отец Василий недовольно покачал головой – лично он предпочитал называть это битвой за души, а не конкуренцией, но прерывать юношу не стал.

– Мало нам было баптистов да адвентистов! – возбужденно размахивал руками юноша. – Так теперь еще и вся эта бесовщина заморская повалила: шагнуть некуда, на кришнаита наступишь!

Отец Василий не возражал. Ольга заботливо подложила отцу Николаю котлеток, и тот, внезапно потеряв нить разговора, откинулся на стуле.

– Вы уже слышали об этих, как их, ДДС? – через долгие две или три минуты спросил он.

– О чем? – не понял отец Василий.

– Дети Духа Святого... – расшифровал аббревиатуру отец Николай. – Говорят, уже и здесь, в Усть-Кудеяре, их засланцы объявились...

Отец Василий ни о чем таком не слышал, им даже в семинарии об этой секте ничего не рассказывали.

– С размахом сукины дети работают! – возбужденно выпалил отец Николай. – Особенно с молодежью... Вы смотрите повнимательнее за ними: на самотек не отпускайте... У них подход американский, навроде сетевого маркетинга – охнуть не успеешь, а уже половина города в адепты записалась!

– Будь спокоен, – кивнул отец Василий. – Этого я ни за что не допущу.

* * *

Назавтра с утра молодой священник уехал, а уже к обеду отец Василий обнаружил на храмовой ограде объявление, извещающее о проведении в городском Дворце культуры железнодорожников научно-популярной лекции на тему посмертного существования души с демонстрациями и показаниями очевидцев. В правом углу листовки красовалась аккуратная аббревиатура ДДС.

– Началось! – громко вздохнул священник и решительно сорвал отпечатанный типографским способом на хорошей бумаге листочек.

Он широким шагом проследовал в храм и, найдя диакона Алексия в кладовке, крепко взял его за ворот.

– Почему я лично должен срывать с ограждения всякую пакость?! – на повышенных тонах попенял он диакону.

– Ваше благословение... – перепугался Алексий. – Видит бог, не заметил!

– Сказано: «Не поминай имя божие всуе»! – еще больше рассердился священник. – Почему это я заметил, а ты не смог?

– Ей-богу, ваше благословение... ей-богу! – запричитал Алексий. – Я не виноват... Это все американцы поганые!

– Да мне хоть китайцы, – двинул диакона по затылку отец Василий, выпихнул его из кладовки во двор, оправил рясу и, приосанившись, вышел следом. – Нам с тобой, Алексий, дело надо делать, – веско напомнил он. – А если мы так будем относиться... иди обрывай, и, не приведи господь, хоть еще раз эту дрянь в нашем квартале увижу!

Диакон помчался исправлять упущение, а отец Василий, оглядевшись по сторонам, отправился в бухгалтерию, к Ольге.

Едва он увидел жену, на сердце полегчало. Олюшка хлопотала у недавно установленной в бухгалтерии новой плиты, готовя что-то пусть и постное, но невероятно вкусное, отчего запахи разносились по всему церковному двору. Это, конечно, было не по правилам, но жить в своем доме, а точнее, в том, что осталось от него после пожара, они не могли, а снимать квартиру у чужих людей не хотели.

– Что у нас на обед? – потирая руки и сверкая глазами, поинтересовался отец Василий.

– Вот вчерашние морковные котлетки остались, – виновато улыбнулась жена. – И немного творожничков испекла, если хотите...

– Очень хочу! – признался священник и тяжело опустился на стул. К отсутствию мяса он привык, но всегда компенсировал это себе изрядным количеством постной пищи – иначе его большое тело рабочих нагрузок просто не выдерживало.

– Вам Костя звонил, – сказала Ольга. – Спрашивал, как мы, не передумали еще...

Отец Василий на секунду перестал жевать. Уговорившись отпраздновать Новый год вместе, друзья сначала как-то не подумали, где они это сделают. И только три дня назад Костя предложил посидеть у него.

– С одной стороны, это нам ехать аж в Шанхай... – рассудительно произнес отец Василий. – А с другой стороны, где еще?

Ольга молчала, терпеливо ожидая, чем завершит свои размышления вслух ее муж.

Огромный Костин дом в районе города со столь же странным, сколь и старинным названием Шанхай был вполне удобен. Правда, почему имеющий колоссальные связи и возможности Костя отстроил свою домину в этом богом забытом районе, было неясно. Не считать же, в самом деле, причиной то, что он здесь когда-то вырос... На то человек и растет, чтобы вырваться за пределы того, с чего когда-то начинал.

Костя прекрасно «вырос», сумел сделать головокружительную для пацана из Шанхая карьеру, и, надо признать, место для своего двухэтажного, крытого заморским металлическим шифером особняка он выбрал интересное, на самом краю широченного, заросшего березняком оврага.

Костин дом возвышался над округой, как капитанский мостик. Там, внизу, шумели верхушки деревьев и поблескивали пруды. Осенью овраг был наполнен сухой листвой, а весной – легкой изумрудной дымкой. Летними слепыми дождями прямо над оврагом вставали в ряд по две-три радуги, а зимой березовые стволы бросали на белый снег долгие синие тени. И над всей этой сокровищницей природы расстилалось огромное синее усть-кудеярское небо.

Живя в такой красоте, пожалуй, можно было и не замечать, что уже в двадцати метрах от оврага начинается район превращенных в коммуналки купеческих полуторасотлетних домов. Хотя, наверное, и в этом можно было найти свою прелесть – Костя же что-то находил...

– Едем! – решительно подвел итог отец Василий. – Тем более что мы уже договорились.

Тем же вечером он обошел пустой храм, отпустил с богом диакона Алексия, провел инструктаж с молодым парнем, пришедшим на подмену храмовому сторожу Николаю Петровичу, почти доверху загрузил свои старенькие «Жигули» приготовленной Олюшкой снедью, бережно усадил беременную жену на заднее сиденье и вскоре уже подъезжал к дому главного врача районной больницы.

* * *

Они посидели от души. Поначалу, как и следовало, все было пристойно. Отец Василий, памятуя о сорокадневном Рождественском посте, лишь обмакивал в рюмке губы, периодически пускаясь в долгие рассуждения о многотрудном пути каждой христианской души, но прошла пара часов, и он уже охотно откликался на полупристойные Костины врачебные байки в духе самого черного, самого врачебного юмора, а потом и сам начал вспоминать еще более непристойные, передаваемые в семинарии, несмотря на стукачество, из поколения в поколение легенды.

И в конце концов наступил момент, когда священник вспомнил свое в самом прямом смысле этого слова боевое, еще досеминарское, прошлое и начал демонстрировать на Толяне приемы самбо, тут же объясняя Косте, как врачу, разумеется, что именно при правильном применении у противника ломается, вдавливается или отрывается. И Толян охал от боли, а хирург со стажем Костя приходил в трепет от демонстрируемых простым православным священником неожиданно глубоких познаний в анатомии.

Потом друзья принялись обсуждать женщин, и тогда Вера с попадьей решили, что уже хватит, и потащили мужиков по домам.

– Да мы только начали! – возмущался Костя. – Что вы в самом деле?!

– Тебе, Костя, никуда идти не надо, – сварливо отметила Вера. – А Ольге своего десятипудового муженька через весь город тащить!

На это возразить было сложно.

Длительный пост, конечно же, сказался, и выпитое ударило в голову со всей возможной силой, так что, когда отец Василий, поддерживаемый с двух сторон Костей и Толяном, вышел во двор, ноги его едва держали. Дамы ушли вперед и теперь ждали, когда их догонят.



– Ну, мальчики! Скоро вы там?! – нетерпеливо стукала каблучком об утоптанный снег Вера.

– Мы сейчас... – как самый совестливый, отозвался Костя.

За невысокой, созданной лучшим архитектором области плетеной металлической оградой Костиного двора послышалась какая-то возня.

– Держи этого козла, – жестко распорядился неприятный скрипучий голос. – Я сейчас учить его буду.

Костя инстинктивно подался назад, но и Толян, и священник живо заинтересовались происходящим и, пошатываясь, побрели на странный звук.

– Маль-чи-ки! – с явным предупреждением в голосе напомнила о себе Вера. – Мы вас ждем.

– Ага, – кивнул отец Василий и, вперившись глазами в противоположную сторону, попытался понять, кто это там бузит. – Эй, вы! – с вызовом крикнул он в темноту. – Чего это вы там делаете?!

– Тебя не спросили! – грубо отозвались из-за ограды.

– Ну-ка, подожди! – Священник отпихнул державшего его главврача и ринулся вперед: с ним так разговаривать никто не смел!

Он вывалился за ограду и в обнимку с Толяном прошатался на голос. В нескольких метрах впереди четверо молодцев прижали к забору высокого худощавого мужчину. Видно было, что мужик ни капельки не боится и держится с необычайным достоинством, но ловить ему одному против четверых шанхайских все равно было нечего.

– Так, ребятишки! – распорядился священник. – Всем пописать и баиньки по домам!

Парни зло засмеялись.

– Смотри, мужик, тоже нарвешься! – предупредил один.

– Слушай, Толик, – повернулся к Толяну отец Василий. – Как ты мыслишь, они правду говорят? Нарвемся?

– А то как же! – уверенно подтвердил шофер. – К бабке не ходи! Од-но-значно нарвемся!

– Тогда вперед! – скомандовал священник и, хватаясь за ограду, с мересьевским упорством потащил свое грузное тело вперед.

– Подождите, мальчики, без меня не начинайте!

Парни хмыкнули и переключили внимание со своей жертвы на еле ползущего вдоль ограды небритого, заросшего волосами до плеч придурка.

– Я щас... подождите... – вполголоса проговорил отец Василий и, только подойдя почти вплотную, рискнул оторвать руку от ограды.

– Чьи вы, хлопцы? – поинтересовался он.

– А ты чей? – с подозрением уставились на непрошеного гостя парни; уж очень нахально он себя вел...

– Я, ребятки, человек божий... – печально вздохнул священник. – Сам никого напрасно не обижаю и другим не даю...

Кто-то засмеялся. Припертый парнями к ограде высокий худощавый мужик с откровенным, бесстрашным любопытством рассматривал нежданного заступника.

– Толик! Батюшка! – послышался далекий Веркин голос. – Ну где же вы?!

– Ты иди, мужик, своей дорогой; вон тебя твои бабы заждались, – дружелюбно посоветовал обладатель столь неприятно поразившего священника скрипучего голоса – видимо, старший в этой команде. – А то, смотри, не все свои запчасти до дому донесешь...

– Не могу... – еще печальнее вздохнул отец Василий и беспомощно развел руками. – Не могу я человека в беде оставить. Совесть не позволяет.

– Тогда получай! – без предупреждения двинул ему кулаком в лицо старший.

Отец Василий пошатнулся и с трудом удержался на ногах. Голова загудела, как Царь-колокол. Он осторожно потрогал челюсть, на всякий случай поморгал глазами, но все оказалось на месте. Где-то далеко тревожно вскрикнула Ольга.

– Напрасно ты так, – с укоризной произнес он и в следующий же миг поставил блок: эти парни, похоже, всегда били без предупреждения. – Напрасно... – протянул он, аккуратно переводя противника в положение «партер», а если проще, на карачки... – Я тебя, между прочим, предупреждал...

Ничего не понимающий главарь, оказавшись на четырех конечностях, изумленно застыл. Он все никак не мог поверить, что до позора так близко.

– Продолжим, ребятки, – распрямился отец Василий и повернулся к жертве: – Вы не возражаете?

Высокий худой мужчина удовлетворенно кивнул: его определенно забавлял такой оборот дела.

– Какие у вас проблемы? – поинтересовался у хулиганов священник. – И можно ли их разрешить без насилия?

Парни оцепенели. Поверженный главарь медленно поднимался, а сзади уже слышался мелкий топот дамских каблуков: Ольга и Вера мчались оттаскивать своих мужиков от этого опасного места.

– Шел бы ты отсюда, козел... – как-то нерешительно то ли попросил, то ли предложил самый крепенький из парней.

– За метлой следи! – недружелюбно посоветовал парню Толян, явно обидевшись за «козла». – А то зубы потеряешь!

– Толик! – подлетела Верка. – А ну пошли отсюда!

– Батюшка, с вами все в порядке? – вторя ей, вцепилась в мужнин рукав попадья.

– Стоп, Валек! – остановил напряженные переговоры уже поднявшийся на ноги главарь. – Хватит базарить! Они уже допросились.

– Это ты у меня сейчас допросишься, козел! – пообещала главарю Вера и потащила Толяна прочь. – Пошли, Толик!

Отец Василий хмыкнул: обстановочка накалялась. – Маконя! Брателло! – раздался сбоку веселый гогот. – Тебе помочь?!

«Маконя?» – подумал отец Василий; он откуда-то знал эту кличку. Но времени на размышления было немного. Священник скосил глаза и увидел, что к ним приближается «теплая» компания человек эдак в шесть-семь. Стало ясно, что ситуация усложняется еще сильнее – местные пацаны друг за дружку держались крепко.

– Н-на! – не выдержал первым Толян, и ограда затряслась от удара чьим-то телом.

– Толик! – взвизгнула Вера.

– Ну, что, бойцы, поехали? – поинтересовался отец Василий, выставив руки.

Дальнейшие события начали развиваться, как в плохом индийском кино: женщины визжали, а мужики – что те, что другие – на ногах толком не держались и падали на скользком накатанном тротуаре.

К Маконе подоспела подмога, но отец Василий не считал, сколько их было... ему это было как-то все равно. Священник вставал, и падал, и снова вставал, время от времени роняя на утоптанный тротуар то одного, то второго. Одно он знал точно: те, кого он припечатал, скоро не подымутся, но судьба, словно не желая его абсолютной победы, снова все переменила – быстро и решительно.

– Всем стоять!!! – истерически заорал кто-то позади. – Руки за голову! Ноги на ширине плеч!

Внутри у отца Василия екнуло, и он, медленно поднимая руки, оборотился назад. В двух метрах от медленно копошащейся на снегу свалки, опоясанный патронташем, с длинным охотничьим ружьем в руках стоял... сам главврач районной больницы.

– Костя, ты меня напугал, – с укоризной покачал головой священник, повернулся, чтобы продолжить, и понял, что «продолжать» просто не с кем: те, кто не сбежал, сплошной черной массой устилали пространство под ногами.

– Молодец, Костя! – ядовито усмехнулся держащийся за разбитую губу Толян.

– А главное, вовремя! – поддержал его священник, и они оба дружно заржали.

– Так я... это... – начал было главврач, но понял, что с этим своим ружьем и патронташем и впрямь выглядит совершенно по-идиотски, и тоже хрюкнул.

А уже в следующий миг к ним присоединился и высокий худой, костолицый мужик, как ни странно, тоже оставшийся на ногах. Они смеялись и чувствовали, что нелеп не только вооруженный до зубов Костя, нелепа вся эта ситуация, когда четверо здоровых, зрелых мужиков вынуждены доказывать каким-то соплякам свое право на беспрепятственный проход в любое время по любой улице Усть-Кудеяра...

– Меня зовут Борис, – с глубочайшим внутренним достоинством подал руку так и не ставший жертвой костолицый. – Будем знакомы.

– Толик, – протянул свою руку Толян. – Ты неплохо махался... А это наш батюшка. Отец Василий.

– Очень приятно, коллега, – улыбнулся костолицый. – Вас проводить? А то хулиганье совсем распоясалось...

– Ой, проводите, проводите! – запричитали женщины, явно не надеясь на своих мужчин.

«Почему „коллега“? – мелькнула у отца Василия мысль, тут же вытесненная смешливым протестом: – Он еще провожать нас хочет!»

– Спасибо, друг! Мы на машине! – отнекался вместо него Толян, хотя какую такую машину он собирался вести в этом состоянии, было не совсем понятно...

Что-то во всем этом происшествии было не так, неправильно, но, что именно, отец Василий сообразить уже не мог.

* * *

Он нетвердо помнил, на какой именно машине они добрались домой и кто был за рулем, но по крайней мере проснулся дома... то есть в бухгалтерии храма. Ольга была уже на ногах и перемывала в тазике посуду.

– А-а... проснулись? – повернулась она к мужу. – И слава богу!... Знаете, я не хотела вам вчера говорить, но, кажется, восьмая рюмка была лишней.

– А что, была восьмая? – удивился священник.

– И девятая, – вздохнула жена. – И десятая... И милицию мы ездили пугать... и охранника, ни в чем не повинного, облевали...

– Какого охранника? – испугался священник.

– Вестимо какого – из райадминистрации... – снова вздохнула Ольга. – Чтобы рангом поменьше, вас никак не устраивало; мы с Верой не знали, что с вами и делать... И, главное, Толик же вам говорил, мол, облегчитесь прямо здесь, не держите в себе... А вы: нет, мне нужен охранник!

Отец Василий почесал затылок. Да, погуляли они, похоже, неплохо. Знатно, можно сказать, погуляли...

– А что ж меня Костя не удержал? – задумчиво произнес священник. Он помнил, что главврач был почти трезвый, по крайней мере тот так утверждал...

– Костя и сам был хорош, – улыбнулась Ольга. – Тряс своим патронташем на каждом углу... Хорошо еще, что ружье у него забрали.

– А кто забрал?

– Вы и забрали...

Отец Василий удовлетворенно хмыкнул – хоть что-то было сделано правильно. Он поднялся и начал было одеваться, но Ольга решительно предотвратила его поползновения.

– Лежите, – махнула она рукой. – Алексий сказал, пусть батюшка отсыпаются, я сам все сделаю. Храм после праздников-то все одно пустой.

Священник подумал и согласился.

* * *

Разумеется, уже к вечеру отец Василий возобновил службы, но, как и ожидалось, первого января в храм так никто и не пришел. Собственно, замер в безлюдье не только храм. Это была главная беда Усть-Кудеяра. Однажды начав праздновать, горожане подолгу не могли остановиться, и улицы вымирали на два-три дня. Лишь изредка выбегал из какого-нибудь дома нетрезвый мужичок в телогрейке, накинутой прямо поверх засаленной, растянутой майки, и то лишь для того, чтобы стремительно домчаться до винно-водочного отдела и быстренько, не теряя драгоценного времени, вернуться назад, где его ждали...

Даже набожные местные старушки на время главных мирских праздников забывали дорогу в храм, в основном потому, что все эти дни вели неравный бой со своими семейными выпивохами.

Отец Василий отпустил диакона домой, а потом, предупредив Олюшку, что ужинать сегодня не станет, закрылся в храме и упал на колени перед иконой Христа Спасителя. Отравленное алкоголем тело еще подрагивало, но он был полон решимости вымолить у него прощение.

Священник молился так, как, наверное, никогда в жизни. Слишком велика была опасность, подстерегшая его душу менее суток назад. Мало того что он нарушил сорокадневный Рождественский пост, так еще и охранника испачкал... намеренно.

Прошло четыре или пять часов, и отец Василий забыл про время и давно уже не был ни в каком пространстве, и только горячая, слезная, не записанная ни в каких канонах, но идущая от самого сердца молитва ему, всемогущему, имела еще значение.

– Господи! – просил он. – Спаси и сохрани меня от греха! Не дай искусителю ввергнуть мою душу бессмертную в беспутство и гордыню! Помоги мне, сирому, оставаться под твоей рукой!

И в тот самый момент, когда он внезапно понял, что молитва дошла до него, раздался скрежет.

Отец Василий вздрогнул и снова увидел темное пространство храма вокруг себя.

Скрежет повторился, и священник подумал, что уже, поди, часов пять утра, и время снова стало иметь значение.

Послышался легкий стук, и отец Василий покрылся испариной: звуки шли оттуда, снизу...

– Спаси и сохрани! – истово перекрестился он.

Стук повторился – легкий, но отчетливый.

«Крыса? – подумал священник. – Мы же их потравили!»

«Тук-тук», – раздалось снизу, и снова – «тук-тук»...

Это не могла быть крыса.

Отец Василий встал и ощутил, как легко, бесплотно его изнуренное многочасовой молитвой тело. Но сам он, как защищенный господней волей дух, был силен, как никогда! Священник легко переместился к храмовым дверям, вышел наружу и, ни капли не раздумывая, направился к входу в нижний храм. Достал ключи, немного постоял и, подчиняясь какому-то наитию, просто толкнул дверь. И она бесшумно, без единого скрипа, распахнулась.

Он увидел это сразу. В дальнем углу стояла черная бесформенная тень, странно подсвеченная по краям так, словно это светилась аура. Но нимба не было – это священник видел точно. В голову полезли давние, еще семинарские рассказы, и отец Василий решительно шагнул вперед и сотворил молитву ко Христу.

Фигура никуда не делась.

«Черт! – ругнулся священник. – Се человек!»

Эти простые правила знал каждый семинарист. Если существо подчиняется молитве, значит, ты имеешь дело с духом; если нет – перед тобой существо во плоти. Но человек не может светиться вот так вот, по краям! «Господи боже мой! Неужели демон?!» Отец Василий шумно сглотнул и почуял, как поднялись дыбом волосы на затылке.

– Изыди... – то ли попросил, то ли приказал он и осторожно перекрестил жуткую тень.

Свечение рывком изменилось. Теперь свет вокруг фигуры был каким-то радужным и нечетким. «Подействовало!» – возликовал он и, призвав на помощь святых, размашисто осенил падшее создание крестным знамением.

– Изыди, нечистый! – во всю мощь своих легких гаркнул он.

Что-то звонко ударилось и покатилось по полу, а свет на миг озарил стену и потух. Это был обыкновенный фонарик!

– Человек! – с невероятным облегчением выдохнул отец Василий. – Спасибо тебе, господи! Это – человек. Что только не померещится с перепоя... Ну, я тебе задам! Кто ты и что ты здесь делаешь? – жестко спросил священник, и звук его голоса гулко ударился о стены и вернулся громогласным эхом.

В проникающих в окно слабых лунных лучах было видно, как еле заметная тень слабо зашевелилась.

– Подойди ко мне, – распорядился он.

Фигура метнулась к стене: видимо, человек сообразил, что в лунных отсветах его можно заметить, а у стены стоит кромешная тьма. Священник щелкнул выключателем, но ничего не произошло; похоже, что провода были перерезаны.

– Не прячься, подойди, – сглотнув, повторил отец Василий и двинулся навстречу.

Он прошел не более пяти-шести шагов, когда прямо перед ним выросла тень и что-то болезненно полоснуло по плечу. Священник стремительно перехватил ударившую руку и повернул ее на излом. Звякнуло о пол что-то металлическое, но незнакомец, нисколько не растерявшись, нанес удар ногой, и отец Василий рухнул на спину.

«Спортсмен?» – мелькнула мысль. Человек кинулся к нему, но запнулся в темноте о ногу священника, и через какой-то миг оба покатились по полу, норовя достать до горла противника.

– Кто ты?! – просипел священник.

Противник молчал. Это был очень сильный и цепкий человек, и у отца Василия даже проскочила мысль, что за здорово живешь с ним не справиться. Но в какой-то миг нервы у противника сдали, и он, пытаясь улучшить свою позицию, ослабил хватку. Через пару секунд напряженного пыхтения священник уже перевернул его на живот и пытался завести одну из быстрых, сильных рук противника за спину.

– Кто ты?! Говори! – выдохнул он.

Тот невероятным образом изогнулся, наотмашь ударил отца Василия в лицо и, сбросив его с себя, метнулся к дверям. И когда отец Василий выскочил вслед, в храмовом дворе уже не было ни души, а на вытоптанном снегу – ни следа. Ночной визитер словно растворился в воздухе. Священник покачал головой, трясущимися от напряжения руками затворил двери нижнего храма и, пошатываясь, побрел в сторожку.

Конечно же, Николай Петрович спал. Как суслик! Отец Василий за ногу стащил его с кушетки и сбросил на пол.

– А? Что?! – вскрикнул сторож, но, увидев перед собой священника, испуганно вытаращил глаза.

– Что это с вами, батюшка?

Отец Василий проследил направление его взгляда. Ряса на плече была разрезана, как бритвой, а выглядывающее исподнее было густо пропитано кровью. Он попытался поправить разрезанную одежду и увидел, что ладони его тоже порезаны, и довольно глубоко.

– Спать меньше надо – вот что! – сердито бросил он и вышел.

И только во дворе, полной грудью вдохнув свежего, морозного воздуха, отец Василий понял, почему так рассержен. Его совершенно выводила из себя необъяснимость происшествия. Все его враги остались в далеком прошлом, и никто на этом свете его смерти не хотел. По крайней мере, ему хотелось так думать.

* * *

Рана оказалась неопасной, но зашивать ее все равно пришлось – слишком далеко расползлись края, возможно, от усилий, приложенных священником к поимке ночного визитера. Зашивавший священника молоденький врач, кажется, Евгений, явно помнил его еще с прошлого пребывания в больнице.

– Только у меня к вам просьба, – попросил он отца Василия. – Не делайте резких движений. Никакого бокса или плавания, а то вся моя работа насмарку пойдет! – И улыбнулся, видно, вспомнил, что местному священнику говорить такое почти бесполезно, во что-нибудь обязательно встрянет...



Отец Василий вздохнул и покивал головой. Он и сам искренне намеревался прожить этот день в мире и спокойствии. Да только человек предполагает, а бог... в общем, что там говорить...

Он вернулся домой и как мог успокоил Ольгу. Затем взял большой китайский фонарь и снова спустился в нижний храм. Иконы были на месте, нетронутые серебряные оклады тускло отсвечивали в слабом электрическом свете – все как всегда... Ему стало нехорошо: это явно был не грабитель. А кто тогда? Убийца?

* * *

Без происшествий, но и без паствы, практически впустую прошло и второе января, и третье... И только к вечеру третьего числа на улицах началось какое-то оживление, а диакон Алексий принес первые новости третьего тысячелетия.

– Ваше благословение! – Он прибежал, возбужденно сверкая глазами. – Ваше благословение!

Отец Василий поморщился: Алексий никогда не умел сдерживать эмоций и мог, сам того не замечая, повысить голос даже в храме.

– Что еще стряслось? – холодно поинтересовался он.

– Эти!.. Сектанты! Сборище свое устроили! – размахивая руками, сообщил диакон.

– Какие сектанты? – Священник почувствовал, как ухнуло вниз все у него внутри.

– Ну эти, Дети Духа Святого. Вы не представляете, батюшка! – перешел на трагический шепот диакон. – Они говорят, что они местные.

– Как это местные? – оторопел священник. – Что ты такое говоришь?!

– Точно! – кивнул диакон. – Они говорят, что в Америку отсюда, с Поволжья, перебрались.

– Откуда ты только все знаешь? – через силу улыбнулся отец Василий.

– Мне моя... то есть мой друг сказал... – заторопился диакон. – Он у них на собрании был. И знаете, чего они про себя говорят?

– Что? – стараясь выглядеть спокойным, спросил священник, но мысли его панически забегали: «Господи, что же делать?!»

– Говорят, дескать, бог нас любит, поэтому мы и такие счастливые и богатые! Представляете, богохульники какие?! – выпучил диакон глаза. – Как их господь не накажет?!

– Надеюсь, накажет, – сглотнул священник. – А они что, и впрямь... такие богатые?

– Ага, – опустил глаза Алексий, словно был в этом повинен. – У них и машин полно, иномарки там всякие, и вообще всякое такое...

– Предают свои души Маммоне... – осуждающе покачал головой отец Василий. – И сами не понимают, что делают... – Ему было смертельно обидно, что его прихожане, разинув рот, соблазняются иномарками, словно и не говорил Христос: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где воры крадут, и ржа и моль истребляют их...»

– А еще они говорят... – Алексию было сложно это выговорить. – Они говорят... будто они... апостолы божии! – разом выдохнул он.

Отца Василия прошиб холодный пот, и он лишь с огромным трудом сохранил видимость душевного спокойствия. Это было уже слишком.

«Так, – сказал он себе. – Спокойно! Дергаться не резон, мне надо все обдумать!»

– Что делать будем, батюшка?! – панически скосил глаза диакон.

– Ничего мы не будем делать, Алексий, – словно проглотив ком и с трудом сдерживаясь от выражения своих истинных эмоций, покачал головой священник. – Зачем создавать им рекламу? Истинных православных сектантам не соблазнить.

На самом деле он просто не знал, что делать.

– Ну, как знаете... – отступил Алексий в сторону. – Я хотел как лучше.

* * *

Конечно, диакон беспокоился не напрасно. Сектантское зазнайство и впрямь превысило все пределы и выросло до настоящего богохульства. «Все от гордыни человеческой, – думал священник. – Все от нее... Хм, апостолы они, видите ли!» Похоже, что юный отец Николай был прав, предупреждая отца Василия о грозящей невинным христианским душам опасности.

С подобной чертовщиной Усть-Кудеяр уже сталкивался, и не однажды. Несколько лет назад в городке официально зарегистрировалась группа почитателей этого богохульника Николая Рериха, затем объявился и собственный колдун, но, слава всевышнему, вскорости его вывели на чистую воду и оказалось, что ничего особенного он и не умеет, разве что заговаривать зубы молоденьким бабенкам, на чем он позже, собственно, и погорел...

Некоторые хлопоты доставляли и баптисты, с завидным постоянством, ежегодно прираставшие новообращенными горожанами. Был в Усть-Кудеяре даже собственный кришнаит, правда, в единственном экземпляре. Но вот чтобы кто-то приехал вербовать нестойкие души аж из-за границы... такое случилось впервые.

«Ладно, – решил отец Василий. – Завтра я ими займусь вплотную. В администрацию схожу, документы проверю. В конце концов, знать, с кем имеешь дело, просто необходимо...»

Он еще не ведал, что назавтра события потекут совсем по иному сценарию.

* * *

Первый звонок в храм раздался четвертого января в половине девятого утра.

– Вы что это делаете?! – возмущался неизвестный горожанин. – Почему людям работать мешаете?!

– А в чем дело? – спросил недоумевающий священник: до сего дня ни он, ни кто другой, причастный к православному храму Николая Угодника, никогда и никому свои трудовые обязанности исполнять не мешал.

– Как в чем?! – возмутился горожанин. – У меня слесаря после праздников и так еле на работу вышли! Насилу упросил! А тут еще и вы со своей дурацкой акцией выперлись!

– Так! – оборвал собеседника священник. – Объясните толком, что у вас произошло.

– Вы еще невинность из себя строите?! – распалился мужчина. – Устроили мне тут, понимаешь ли, кабак!

Отец Василий ничего не понимал, но и выяснить ничего не успел – рассерженный мужчина уже бросил трубку.

Внутри у священника заныло. Было неясно, почему мужик позвонил именно в православный храм. Пахло какой-то подставой. Отец Василий судорожно перебрал в голове все, в чем он был замешан в последние дни, но, кроме бурно проведенной новогодней ночи и странного недавнего покушения, ничего такого не вспомнил.

Он быстро, даже не накидывая полушубка, вышел во двор, завел свой «жигуленок» и вскоре уже мчался по пустынному городку в сторону улицы Советской. «Не дай бог, до патриархии дойдет! – еще не зная, что именно стряслось, внезапно испугался священник. – Хватит с меня проверок! Господи, пронеси!»

Но уже на подъезде к Советской отец Василий понял: не пронесет! Прямо навстречу ему, покачиваясь и зажимая окровавленный рот рукой, брел молоденький милиционер. Такого в Усть-Кудеяре не было давно!

Отец Василий выскочил из машины, чтобы предложить помощь, но парнишка только махнул рукой и побрел дальше. Священник огляделся по сторонам и ничего такого не заметил, но потом увидел нескольких теток у хлебного киоска и подошел ближе – судя по надрывной интонации разговора, бабы что-то знали.

– Мой-то... – возмущенно всплескивала руками толстуха. – С утра в стельку приплелся! Ну, никакой! Я ему, откуда деньги, зараза, взял?! А он мне: есть, говорит, люди добрые на свете, вы представляете?!

– Что происходит, бабоньки? – вмешался он. – Кто-нибудь объяснит, что стряслось?!

– А вы еще два квартала пройдите и сами все увидите! – махнула рукой толстуха.

Он проехал, куда показали, и увидел столпотворение возле застекленного супермаркета. Священник спешно припарковал машину за автобусной остановкой и выскочил наружу.

Прямо возле остановки стояли два милицейских «жигуля», а рядом – растерянные, не знающие, что делать, милиционеры. Офицер напряженно вслушивался в то, что ему передавали по рации, и тут же отвечал, но, что именно, священник из-за шума не услышал. Отец Василий перевел взгляд и вздрогнул: толпящиеся у супермаркета люди, казалось, потеряли разум.

– Куда ты прешь?! – орали в черной, беспрерывно и хищно копошащейся толпе. – Глаза не видят?! Так я тебе подсвечу!

– Ай, мама! – раздался пронзительный женский вопль. – Куда, падла, лезешь?!

Внезапно что-то заскрипело, затрещало, и над улицей пронесся скрипучий мегафонный голос.

– Братья и сестры! Друзья! Господь любит вас! Помните это, и ваша жизнь наполнится изобилием!

«Господь?! А при чем здесь господь?! – отец Василий встревоженно вгляделся. Над толпой возвышался человек в черном одеянии и с мегафоном в руке. Во всей этой нескладной фигуре угадывалось что-то до предела знакомое... – Чертовщина какая-то, – подумал он. – Одет как монах, и выражения наши, православные...»

– Подходите, братья и сестры! Пусть никто из вас не уйдет с пустыми руками и холодным сердцем! – снова прогремело над Советской.

Отец Василий решительно двинулся вперед, но, лишь продравшись через толпу метров на восемь, понял, что здесь происходит. В кузове окруженной народом грузовой «газельки» стояли ящики с водкой, и здесь же, в кузове, три мужика беспрерывно откупоривали бутылки, наливали зелье в прозрачные одноразовые стаканчики и протягивали их вниз, к поднятым словно в молитвенном порыве рукам.

– Сюда давай, братан, – просили снизу. – Мне...

– Господь любит вас! – говорили одетые в черное «бармены» каждому, получившему стаканчик. – Помните это, и ваша жизнь наполнится изобилием! Господь любит вас...

Отец Василий растерялся. Происходящее выглядело совершенно противоестественным.

– Во, и я причастился! – удивленно и восторженно произнес бичеватого вида мужик и утер губы рукавом засаленной телогрейки.

Здесь вообще явно собрался народ из социальных низов. Потрепанные жизнью лица, заплывшие бессмысленные глаза, поношенная одежда... Но устроителей действа это, похоже, ничуть не смущало: они щедро наливали стакан за стаканом, даже не особенно заботясь о том, чтобы кто-нибудь не прилип к машине слишком надолго. Впрочем, за этим присматривали напирающие сзади...

– Эй, мужик! – орали они. – Получил свое, отойди! Дай и другим опохмелиться!

Отец Василий еще раз вгляделся в костистое лицо мужика с мегафоном и вспомнил! Точно! Это был тот самый... именно его они с Толяном и Костей выручили темной праздничной ночью первого января в Шанхае! Костолицый поймал на себе взгляд священника и широко, приветливо улыбнулся.

«Чертовщина! – повторил отец Василий и начал продираться назад, к машине. – Настоящая чертовщина!»

Священник задумчиво прошел к своим «Жигулям», когда услышал сзади очередной призывный вопль из мегафона:

– Вы – дети божии! Вы – дети Духа Святого! Помните это, и ваша жизнь наполнится изобилием!

Отец Василий резко повернулся и почувствовал, как похолодело у него все внутри.

«Дети Духа Святого!» – именно так он сказал. А тогда, у забора он произнес: «Очень приятно, коллега»... «Коллега»... Все предельно ясно: это сектанты, те самые...»

Отец Василий затравленно огляделся, но везде видел только бессмысленные пьяные рожи – взывать к разуму было бесполезно. Он снова глянул на костолицего, но тот весь был сосредоточен на своем богопротивном деле.

– Эй, вы там! – позвал священник. – Немедленно прекратите!

Ноль внимания.

– Эй, в машине! Я к вам обращаюсь!

То же самое.

– Шел бы ты, батюшка, отсюда... – дыхнули ему в ухо многодневным перегаром. – А то, смотри, накостыляют...

Священник вспомнил встреченного по пути парнишку-милиционера с разбитыми губами, развернулся, широким шагом направился к милицейским машинам и поймал офицера за рукав.

– Ты что, не видишь ничего?! Они же общественный порядок нарушают! – требовательно ткнул он пальцем в толпу. – Это же распитие в общественном месте!

– Да вижу я, батюшка! – сердито отмахнулся милиционер.

– Так прекратите это паскудство! – вспыхнул священник.

– Вы думаете, мы не пытались?! – рассвирепел милиционер. – Что вы от меня хотите?! У нас после праздников три четверти личного состава в отгулах!

– Этих вы и сами могли бы разогнать, – ткнул пальцем в обшарпанную толпу священник.

Офицер зло дернул головой.

– Вы думаете, батюшка, в городе только одна такая точка?! – спросил он. – То же самое и на Комсомольской творится, и на Первомайской, и на Планерной! Они по всему городу этот балаган устроили!

«Надо в УВД ехать! – понял священник. – На них пока не надавишь, не пошевелятся!»

* * *

Не откладывая дела в долгий ящик, отец Василий проехал в УВД, зашел к исполняющему обязанности начальника Скобцову, но тут же убедился, что ругал ментов напрасно. Аркадий Николаевич уже мобилизовал всех, кто был в его распоряжении, и послал на разгон сборищ... Но, увы, административная машина была слишком медлительна, и к этому времени вся водка во всех четырнадцати точках целиком перекочевала в желудки жаждущих опохмела, и вопрос был исчерпан сам собой. Пришлось задерживать и штрафовать зачинщиков, и не думавших никуда скрываться.

А на следующий день сектанты нанесли новый удар.

* * *

За полчаса до того отец Василий немного пришел в себя от вчерашнего бедлама. Утренняя служба прошла нормально, и теперь он мирно вкушал квашеную капустку. Тут дверь бухгалтерии распахнулась, и в комнату влетел Алексий.

– Ваше благословение, смотрите! – выдохнул он и разостлал на столе номер «Усть-Кудеярского вестника».

– Что там еще? – Священник отставил тарелку в сторону.

– Снова они... – трагическим шепотом произнес Алексий.

Священник растерянно глянул на газету. Здесь на весь разворот шла статья со знакомым костистым лицом на большой фотографии. «Бог любит вас», – прочитал отец Василий заголовок и, забыв даже про капустку, впился глазами в текст.

Чем дальше он читал, тем жутче ему становилось. Статья определенно была заказной и, скорее всего, щедро оплаченной. Никаким другим образом этот кошмар в рупоре местной администрации появиться не мог. На всю страницу было тщательно расписано, какие они хорошие да законопослушные, эти «Дети Духа Святого». И из России уехали, дабы сохранить истинную веру, и назад вернулись из самых гуманистических и патриотических соображений. Мол, экономику поднимать будем, людям помогать, а потом все вместе, дружно и с молитвой начнем делать бизнес, да так, что Америка позавидует! А внизу, под статьей уже были размещены адреса свежеобразованных сектантских фирм, скупающих зерно и скот и предлагающих ГСМ.

«Ну, это у вас вряд ли выйдет!» – злорадно хмыкнул отец Василий. Насколько он знал, ни зерна, ни скота, целиком принадлежащего сельчанам, в бывших совхозах давно не осталось: все уже или вывезли, или скупили на корню.

– Что скажете? – спросил диакон.

– Ничего не скажу, Алексий, – покачал головой отец Василий. – Но думаю, что это дело дохлое. Не выйдет у них ничего.

– Вы что, батюшка? – изумленно уставился на него диакон. – А лекция? Вы же сами говорили, что идеи – это самое опасное!

– Какая лекция? – в свою очередь удивился священник.

– Да вот же! В самом центре объявление стоит!

Священник присмотрелся и охнул. Так и есть! В самом центре газетной полосы, прямо под фотографией, крупным шрифтом было набрано объявление, извещающее, что пятого января в районном Дворце железнодорожников состоится лекция с демонстрацией чудесных исцелений, бесплатным снятием порчи и сглаза и рассказами людей, ставших очевидцами более крупных чудес...

– Ни хрена себе! – только и смог вымолвить отец Василий. – Так это же сегодня!

– Чего делать-то будем? – чуть не плача, уставился на него диакон.

Священник задумался. Более всего он хотел бы лично заявиться на это сборище и, подобно Христу, изгнавшему торговцев из храма, сделать им всем «козью морду». Но он тут же себя одернул: ясно же, что своим присутствием он только добавит ажиотажа вокруг этих пакостников. И наконец решился...

– Значит, так, Алексий, – строго посмотрел священник на диакона. – Пойдешь туда и посмотришь, чем они там будут заниматься, а потом быстро ко мне. Расскажешь, как и что... Давай! Одна нога здесь, другая там!

В глазах Алексия появился да так и застыл ужас.

– Я?!

– А кто? Я, что ли? – с раздражением переспросил священник.

Алексий громко сглотнул и посмотрел так жалобно, так убито, что у отца Василия на душе заскребли кошки.

– Ну? Чего еще? – недовольно спросил он.

– Узнают ведь...

– И что?

– Морду набьют... – опустил глаза долу Алексий.

– Дураком не будешь, не набьют, – поучительно сказал отец Василий. – В мирское переоденься, волосы под шапку, и вперед! Все! Дискуссия окончена.

* * *

Оставшись один, отец Василий прошел в пустой, безлюдный храм и долго молился у иконы Христа Спасителя, но ни успокоения душе, ни прозрения не получил. Так всегда бывало, когда он что-то делал не так... «Не надо было мне Алексия посылать! – тоскливо осознал он. – Такое искушение для молодой, нестойкой души!»

– Бог в помощь! – услышал отец Василий бодрый, сильный голос и оглянулся. В дверях стоял... костолицый.

Священник невпопад кивнул и замер. Чего-чего, а этого визита он не ожидал.

– Вы?!. – оторопело произнес отец Василий, хотя должен был сказать: «Что тебе здесь делать, прислужник сатаны?!»

– Ага, – улыбнулся костолицый. Он неторопливо прошелся по храму, острым взглядом окидывая храмовую утварь, и остановился прямо напротив священника. – Ладненько храм восстановили, почти как было.

– Тот же проект, – проглотил слюну священник и подумал, что сектанты, кажется, не врали, когда говорили, что их деды родом из этих мест. То, что храм когда-то был снесен, могли знать только местные.

– Вижу, – кивнул костолицый. – Жаль только, что здесь глухая стена – в старом проекте на этом месте окна были...

Священник оторопел. Действительно, в старом храме было на два окна больше, но, когда проект восстановления храма рассматривался в патриархии, там, бог весть из каких соображений, решили некоторые детали изменить. Но такие подробности знали только в той же патриархии, да три-четыре всерьез изучающих историю края устькудеярца...

– Удивлены? – усмехнулся костолицый. – Не удивляйтесь. Мы здесь всерьез и надолго... Кажется, так говорил Владимир Ильич?

Священник недружелюбно посмотрел на сектанта.

– Не боитесь, что господь накажет? – тихо спросил он.

– Нет, не боюсь, – широко улыбнулся костолицый. – Нас господь любит.

Он так подчеркнул это «нас», что каждому должно было стать совершенно ясно: православную церковь и вообще всех прочих господь любит куда как меньше.

– Гордыня в вас говорит, любезный, – покачал головой отец Василий. – Покаялись бы, пока адское пламя вас не коснулось!

– Меня?! – костолицый с иронией ткнул себя пальцем в грудь и захохотал. – Я же говорил вам: господь нас любит!

Отец Василий с трудом подавил в себе желание схватить самозванца за шиворот и выволочь из храма и лишь в последний момент сдержался.

– Меньше бы вы боялись, ваше благословение! – отсмеявшись, промолвил костолицый. – Хватит страшилок! И сами себя запугали до смерти, и народ пытаетесь запугать! Вот только не выйдет у вас ничего! Люди, они чувствуют, где их просто пугают, а где по-настоящему любят.

– Это у тебя ничего не выйдет! – выдавил сквозь зубы священник. – Пошел вон!

– Нервишки у вас, однако... – усмехнулся визитер. – Вам, батюшка, лечиться надо... Не думали над этим?

– Пшел, я сказал!!! – заорал отец Василий.

– С превеликим удовольствием, – галантно поклонился костолицый и, размахивая длинными руками, с высоко поднятой головой вышел в храмовые двери.

Отец Василий так разволновался, что даже не сообразил подумать, а для чего, собственно, один из «этих» сюда заперся. С какой такой целью? Он выскочил во двор, долго ходил вокруг храма, старательно вдыхая свежий морозный воздух и стараясь привести себя в норму. Ему казалось, что храм посетил сам нечистый в одном из своих обличий...

Лишь через четыре часа, когда в ворота вбежал растрепанный, растерянный диакон Алексий, он смог немного взять себя в руки – предстать перед диаконом растерянным он не хотел.

– Ваше благословение! – кинулся к нему Алексий. – Вы не представляете! Это ужас!

– Рассказывай, – жестко распорядился священник.

* * *

То, что поведал диакон, подтверждало самые худшие опасения отца Василия. Похоже, здесь и впрямь правил бал сам сатана!

Сначала заморские миссионеры читали выдержки из Ветхого Завета и примерами из жизни доказывали их полную и абсолютную актуальность, так, словно мир и не слышал заповедей Иисуса Христа. «Око за око и зуб за зуб!» – говорили они, и в зале тут же находился кто-то из уже завербованных сектантами адептов, на личном примере подтверждающий, как это здорово – следовать ветхозаветным принципам.

А потом начались свидетельствования о чудесах. На огромную сцену Дворца железнодорожников вприпрыжку выбегала какая-нибудь тетка и начинала с энтузиазмом рассказывать, как до уверования в то, что господь действительно любит ее, она весила сто пятнадцать килограммов и никак не могла остановиться. Но потом господь снизошел на нее, и – вот, посмотрите! – я вешу шестьдесят восемь!

И это были только цветочки... За целой чередой чудесно похудевших теток последовала такая же длинная череда мужиков, бросивших пить, юнцов, прекративших колоться, и успешно выскочивших замуж престарелых девиц.

«Главное, поверить, что господь вас любит и всегда любил! – заканчивалось каждое выступление и каждое очередное свидетельствование о чуде. – Поверьте в это, и в вашем доме поселится изобилие, а в ваших сердцах – покой и счастье!»

Отец Василий слушал и судорожно сжимал и разжимал кулаки. Он чувствовал себя бессильным против этой по-американски технологичной «шоу-машины». Сначала – бесплатная водка, чтобы поднять ажиотаж, теперь вот чудеса... а что будет завтра?

– Но и это еще не все, – сглотнул диакон. – Они сказали, что дадут нам работу!

– Нам?!

– Ну... народу. Фирм, говорят, понаоткрываем! Производства подымем! Представляете?! И деньги, сказали, будем платить каждую неделю, как в Америке! Во мудаки, правда?

Отец Василий чуть не зарычал. Это уже пахло откровенной аферой. Священник не был слишком силен в экономике, но то, что у нас, как в Америке, не будет никогда, знал твердо.

– И как скоро они нас осчастливят? – ядовито поинтересовался он у диакона.

– Говорят, в течение полутора месяцев, – виновато пожал плечами Алексий.

«Точно афера!» – сказал себе священник. Он вздохнул и понял, что отчаянно боится задать главный вопрос: а как же на это отреагировали сами устькудеярцы. Но Алексий, словно услышал его немой вопрос, отвел глаза в сторону и тихо сказал:

– Они поверили...

– Что?! – Отец Василий не мог и предположить такой простодушной наивности.

– Они во все поверили.

– Но почему?!

– Они действительно начали помогать. Прямо там... – начал Алексий.

Священник слушал, не перебивая. Случилось самое страшное – сектанты не ограничились водкой и голословными обещаниями. Прямо там, в зале Дворца железнодорожников, начались массовые исцеления от самых разных болезней.

– Там даже Вера была, – тихо сказал Алексий.

Священник сжал челюсти. Если на это сборище пошла даже Вера, когда-то лично им вытащенная из клоаки под названием «проституция», а позже лично им приобщенная Таинств Христовых, значит, дело еще серьезнее, чем он думал... И намного серьезнее.

* * *

В тот день он так и не решился что-либо предпринять, а на следующий был сочельник, и он оказался загружен до предела. В храме наконец-то появились прихожане, но священник видел, что все их мысли далеко отсюда, и вообще далеко от господа... Народ переговаривался, выглядел возбужденным и исчезал из церкви так же стремительно, как и появлялся. Отец Василий старался изо всех сил, но ничего изменить не удавалось: в Усть-Кудеяре словно сам воздух был пропитан грехом.

Во второй половине дня он сумел-таки вырваться и навестить Веру, прямо в шашлычной, но и здесь все пошло не так. Официантка отвечала односложно, виновато прятала глаза, и душеспасительного разговора не получилось.

– Батушка! – отозвал отца Василия в сторону хозяин шашлычной Анзор, а когда он подошел, жарко зашептал на ухо священнику: – Оны ее ат балэзни вылечилы.

– Какой? – удивился отец Василий.

– Чево-то по жэнскы. Правда, вылечилы! Я вижу. Вэс дэн она улыбаэтса... Там кароши врачы!

Священник пригляделся и признал: да, Вера и впрямь выглядела намного лучше: кожа порозовела, глаза блестят, а улыбка так и рвется наружу. Ему стало больно. Всегда обидно, когда человек платит за мирское благополучие тем главным, что в нем есть, – своей бессмертной душой.

– Отец Василий! – весело позвали его с другого конца шашлычной. – Батюшка! Идите сюда!

Священник обернулся: неподалеку с полными шампурами шашлыка в руках стоял Толян. Отцу Василию разом полегчало: видеть это простое, хорошее лицо было приятно. И если бы не воспоминания о событиях новогодней ночи, все было бы просто прекрасно.

– Идемте! Я угощаю! – снова позвал его Толян.

Отец Василий улыбнулся и подошел.

– Сегодня же сочельник, Толя, ты что... Самый строгий пост.

– Жаль, – искренне вздохнул Толян. – И чего вы в священники пошли? С виду нормальный мужик! Ели бы себе чего хотели; жили бы как душа попросит...

– Моя душа так и просит... – тихо сказал священник.

– Ой ли? – хитро посмотрел на него Толян. – Видел я, как вы махались! Знатно! И удовольствие, по-моему, получили – на всю катушку!

Отец Василий смутился и начал торопливо переводить разговор в другое русло.

– У тебя-то как дела? – спросил он.

– Нормально! – радостно разулыбался Толян. – Этим, американцам, грузы на остров со станции вожу. Лед, правда, еще тонковат, риск есть, но и платят, я вам скажу! Мне столько и не снилось!

– Какой остров? – спросил отец Василий: он чувствовал себя так, словно по нему проехал каток: «И Толян с ними!»

– Известно какой: Песчаный. Они там себе целую резиденцию арендовали. Та-аки-ие апартаменты, я вам скажу... Нет, честно! Эти ребята действуют с размахом.

Еле сдерживаясь, чтобы не заорать или не натворить чего еще, отец Василий слушал, кивал, поддакивал, а затем попрощался и медленно побрел к машине.

«Теперь и Толян с ними! – повторял он всю дорогу до храма. – Теперь и Толян...» Это было нестерпимо. «Мы здесь надолго» – кажется, так сказал этот костолицый... или нет: «Мы здесь всерьез и надолго!» Целые апартаменты на Песчаном сняли! Надо же! Тогда они и впрямь здесь надолго...

Он подъехал к храму и включился в обычные свои заботы, но что-то в нем уже окончательно изменилось. Священник чувствовал, что относиться к ситуации столь же беспечно, как пару дней назад, он уже не сможет никогда. Ему постоянно казалось, что число прихожан в его храме резко снизилось, и это было обидно. Не говоря уже о том, что за каждым нечаянным вздохом попадьи отчетливо читалось: «Как же мы с такими пожертвованиями проживем?»

Он чувствовал глубокую внутреннюю порочность этих приезжих, а костолицый миссионер и вовсе вызывал странные, сродни страху, чувства. Но как объяснить, как донести до людей все, что он видит и чувствует? Священник лишался ясности ума и спокойствия сердца.

* * *

Сочельник пролетел стремительно. Отец Василий даже не заметил, как за окнами храма стемнело, день подошел к концу, а до Рождества Христова осталось буквально несколько часов. Никого из прихожан уже не было, и он аккуратно закрыл храмовые двери и торопливо двинулся в бухгалтерию – следовало немного подкрепиться и отдохнуть, с тем чтобы с новыми силами продолжить служение...

Олюшка накормила его, а затем, когда он прилег, бережно укрыла пледом. И лишь к трем утра разбудила нежным поцелуем.

– Вставайте, – тихо сказала она. – Пора готовиться...

Священник открыл глаза. Ему было на удивление хорошо. В душе поселился покой, тело отдохнуло, а разум был ясен и светел. Отец Василий поднялся, неторопливо умылся, попил компота из сухофруктов, оделся и вышел во двор.

Шел снег. Крупные, мягкие хлопья бережно опускались на серые утоптанные тротуары и обтаявшие за время последней оттепели газоны. Природа искренне радовалась великому христианскому празднику. Священник неторопливо двинулся вокруг храма, всей душой ощущая царившее вокруг благолепие... У стены мелькнула тень, и священник улыбнулся мелкой, пугливой мысли. Но у дверей в нижний храм он все-таки приостановился и внимательно огляделся по сторонам: забор, двор, дверь...

Уже в следующий миг отец Василий почувствовал, как зашевелились мелкие волоски на его шее и руках: дверь в нижний храм была распахнута настежь, и мягкие белые хлопья летели внутрь, устилая короткую лестницу.

– Господи, помилуй! – взмолился он, кинулся по ступенькам вниз и щелкнул недавно отремонтированным выключателем.

Внутри словно прошел Мамай! Иконы оказались безжалостно содраны со своих мест, оклады помяты, а стекла варварски разбиты. По стенам словно кто-то в неистовой злобе молотил гигантской кувалдой, а на полу тонкими меловыми линиями были выведены круги, пентаграммы и странные, зловещие символы и буквы!

Отец Василий стремительно развернулся, выскочил во двор и, пригнувшись к снегу, словно ищейка, помчался по свежему, отчетливо видному в лунном свете следу.

Он миновал целых два квартала, когда заметил вдали темную мужскую фигуру. Человек бежал, широко размахивая руками и легко перепрыгивая через гнилые бревна и когда-то брошенные строителями куски свай. Он определенно не знал, что за ним кто-то гонится, и даже не оглядывался. И тем не менее, несмотря на то что священник прибавил ходу, дистанция между ними продолжала увеличиваться. А когда вдоль дороги потянулись однообразные шанхайские бараки, человек просто исчез – словно растворился в воздухе. Некоторое время отец Василий еще пытался «взять след», но минут через пятнадцать, осознав бесплодность своих попыток, побрел назад. Плечо саднило, по груди текло что-то мокрое, и он понял, что швы, наложенные после нападения на него в храме, разошлись. Но заниматься собой было некогда, нужно было звонить в патриархию.

* * *

– Ничего не трогайте. Мы высылаем специалиста, – только и сказали в патриархии.

– Как я могу это не трогать?! – прорычал отец Василий. – Сегодня же Рождество!

– Не беспокойтесь, он успеет, – строго заверили его на том конце провода.

– Может, в милицию позвонить? – предложил священник. – Вдруг у них данные на этих сатанистов есть?

– Вы лучше поспешных выводов не делайте и до приезда нашего специалиста лучше ничего не предпринимайте, а просто подождите, – мягко, но настойчиво сказали отцу Василию и положили трубку.

Священник застонал и снова кинулся в нижний храм.

– Вам помочь?! – крикнула вслед все слышавшая Ольга.

– Нет, Олюшка! Тут ничем не поможешь... – отмахнулся отец Василий. – Ради бога, не выходи никуда!

В мгновение ока он снова оказался в нижнем храме и коснулся пентаграммы рукой. Меловая линия кое-где была стерта, словно богопреступник пытался уничтожить следы своего пребывания как раз в те секунды, когда священник столь неторопливо обходил территорию... Отец Василий еще раз осмотрел жуткие выбоины в штукатурке стен и помятые оклады и, схватившись за голову, выбежал наружу; он совершенно не представлял, как успеет устранить все это до того, как появятся прихожане.

Чтобы не разорваться от горя, он занялся подготовкой к празднику, но плечо болело слишком сильно, и он, осторожно сняв рясу, глянул на порез. Так и есть! Стянутая швами кожа полопалась, и теперь из-под нее обильно сочилась кровь. Священник вздохнул и понял, что к врачу идти все равно придется...

* * *

В приемном покое его встретил тот самый молодой хирург, что накладывал ему швы в прошлый раз. Он глянул на рану и застонал от неудовольствия:

– Я же говорил вам, батюшка: никакого бокса! Такие швы красивые были! А теперь вся моя работа насмарку! Вы чем вообще думаете? А, батюшка?!

Священник лишь виновато пожал плечами.

Он терпеливо дождался, когда хирург стянет вместе и сошьет края раны, со скорбным видом выслушал все, что сказал ему расстроенный врач, вернулся в храм, но мысли все равно были только об одном: что теперь делать. Конечно, некоторое время в нижний храм можно не спускаться. А если принесут крестить младенцев?! А их точно принесут! Он не знал, что делать.

Но спустя каких-то три часа после звонка в Москву, как раз в тот момент, когда хор запел «Честнейшую Херувим», в храмовых дверях возникла Ольга, а рядом с ней – высокий крупный бородатый мужчина.

«Он!» – понял отец Василий и удивился, до чего же быстро прислала патриархия своего специалиста. Мужчина деловито кивнул отцу Василию, спросил о чем-то Ольгу, и они вместе вышли во двор.

Только на кратчайшем перерыве священник сумел вырваться и бегом помчался в нижний храм. И Ольга, и посланец патриархии были еще здесь. Москвич, судя по всему, уже закончил осмотр места происшествия и прятал в карман компактную «мыльницу».

– Не беспокойтесь, ваше благословение, – даже не представившись, сразу сказал он.

– Как так не беспокоиться?! – оторопел отец Василий.

– Это не сатанисты, – покачал головой москвич. – Кстати, ко мне можете обращаться «отец Михаил»...

– А кто тогда? – растерялся отец Василий.

– Гляньте на пентаграмму, посмотрите, как она расположена по сторонам света и по отношению к двери, – предложил москвич. – Так ее никогда не располагали ни в Польше, ни в Словакии, не говоря уже о России... Это вообще не европейская традиция, и уж тем более не славянская.

– Американцы! – выдохнул священник.

– Да, возможно, Аргентина... – потер лоб москвич.

– Нет! Я хотел сказать, это все американцы сделали!

– Не понял? – вопросительно посмотел на него москвич.

– «Дети Духа Святого»! – с готовностью пояснил отец Василий. – Они здесь около недели назад завелись!

На какое-то мгновение на широкий, открытый лоб москвича набежала тень.

– Вряд ли это «Дети Духа», – покачал он головой. – Они этим не занимаются...

– А кто тогда? – Отец Василий не мог поверить, что его версия вот так с порога отметается.

– Главное, ответить на вопрос «зачем», – пояснил москвич. – А тогда и все остальное станет понятным. А здесь... вы знаете, у меня такое ощущение, что этот обряд вообще не имеет никакого отношения к духовной области; я бы все это скорее назвал интеллектуальным хулиганством. Человек определенно знал что делает, но никаких особых целей не преследовал.

Отец Василий вздохнул. Если честно, он и половины из сказанного не понял. Что значит «интеллектуальное хулиганство»? И как это он знал что делает, а целей не преследовал? Зачем тогда вообще сюда приходить?

– Отец Михаил, – дернула за рукав москвича Ольга. – Уже можно прибираться?

– Подожди, Олюшка, – вмешался отец Василий. – Не тебе в твоем положении здесь работать.

– А кому? – резонно возразила попадья. – Если кого-нибудь звать, назавтра весь Усть-Кудеяр узнает!

Священник задумался. Ольга была права: не стоило разглашать этот щекотливый факт, а пригласи они кого-нибудь из посторонних, и в тот же день слухи пойдут по всему городу – это уж как пить дать. Отец Василий глянул на часы: он уже опаздывал к продолжению праздничной службы.

– Я помогу, – кивнул москвич. – Уберем, и даже следов не останется. Идите на службу...

Отец Василий благодарно глянул на гостя и с облегчением кивнул.

* * *

Только поздним вечером смертельно уставший от свалившихся на него испытаний священник смог нормально пообщаться с московским специалистом. Отец Михаил оказался умным, подкованным в своем деле мужиком, и, если бы не эта трагедия, отец Василий получил бы искреннее удовольствие от неторопливой, ненапряженной беседы с ним.

Где-то в середине беседы у священника промелькнула мысль, что вся эта чертовщина – только прикрытие и что, возможно, истинной целью преступника было убить его, прямо в храме, чтобы исполнить какой-нибудь сатанинский обряд, и только неведомая случайность, только божий промысел отвел руку мерзавца! И он, запинаясь от волнения, рассказал о своих скорбных мыслях гостю. В конце концов, порезали его в прошлый раз по-настоящему!

Но москвич, даже выслушав рассказ усть-кудеярского священника о нападении в нижнем храме, никаких аналогий с тем, что произошло сегодня, не усмотрел. Отец Михаил явно не думал, что отца Василия хотели, предположим, принести в жертву какому-нибудь свирепому божеству... Хотя сам же признавал, что прецеденты человеческих жертвоприношений в России уже есть и число их, несмотря на старания церкви и властей, постоянно растет.

– Главная опасность сатанистов, – попивая компотик, объяснял отец Михаил, – они сами. Никаких реальных проявлений нечистой силы я, признаться, за восемь лет работы не встречал. Жестокость – да, насилия – хоть отбавляй, но ни серой, ни селитрой, хоть в прямом смысле, хоть в переносном, нигде не воняло...

– Ой, слава тебе, господи! – всплескивала руками внимательно прислушивающаяся к беседе мужчин попадья.

– Хранит бог Россию! – с чувством вторил ей отец Василий.

– Я тоже так думаю, – кивнул москвич. – Было, правда, что вызывали нас на место посадки НЛО – прямо на монастырские поля, стервец, сел, здесь недалеко, в Перми... пару десятков раз приходилось заново освящать оскверненные объекты, но это все, как вы сами понимаете, обычное наше служение, можно сказать, работа...

– А что все-таки у нас произошло? – снова поворачивал разговор в интересующее его русло отец Василий.

– Если расшифровать буквальное значение символов, то это защита от духов небесных сфер и призвание духов земли. Вот, в общем-то, и все... И мне совершенно неясно, почему этот обряд проведен в храме и был ли он проведен вообще.

– Как это был ли он проведен? – изумился отец Василий. – Вы же сами знаки видели!

– Не только видел, – напомнил отец Михаил. – Я их смывал... Но, понимаете, знаки можно и просто так нарисовать. По крайней мере, какой-либо причины призывать духов земли в нижний храм я не усматриваю... Смысл? Что там с ними делать?

Они проговорили до самого утра. Отец Михаил детально рассказал усть-кудеярскому священнику и о страшных, кровавых обрядах, все чаще происходящих в крупных городах, и о проблемах с католиками в западной части славянского мира, и то немногое, что знал о «Детях Духа»...

Эта странная секта не считала Иисуса господом, признавая за ним лишь статус апостола божия, и охотно сама производила своих духовных руководителей в апостолы, как бы приравнивая их этим актом ко Христу.

– Ну и как с ними бороться? – спросил отец Василий.

– Только словом божиим, – покачал головой москвич. – Только словом... Других методов у православной церкви не было, нет, да и не будет, пожалуй.

* * *

Отец Василий отвез москвича на автовокзал в половине шестого утра, а сам принялся готовиться к новому дню, когда по местному радио сообщили о футбольном матче, организованном «Детьми Духа» на льду Волги в честь рождения апостола божия Иисуса Христа. На матч, который должен состояться в одиннадцать часов дня, приглашались все желающие. И это был верх наглости... «Господи! Чем только этот Медведев думает?! Задницей, что ли? – неприязненно ругнул главу районной администрации отец Василий. – Разве можно им такую рекламу делать?!»

Сектанты действительно разворачивались по-американски: с размахом и максимальной зрелищностью. С футболом они тоже не ошиблись – усть-кудеярцы это дело всегда любили и наверняка не пропустят матч, а значит, снова будет реклама, снова будут охмуренные заморскими миссионерами души. Отец Василий вспомнил, сколь до обидного немного пожертвований получил храм в это Рождество, и пригорюнился: такими темпами он свой дом и за десять лет не достроит. Нет, с этим надо было как-то кончать!

Он с трудом довел утреннюю службу до завершения и, еще раз отметив, как мало теперь в храме прихожан, посадил диакона Алексия в машину и рванул на Волгу.

* * *

Как и ожидалось, поле расчистили прямо напротив новой пристани. Обрадовавшись такой бесподобной возможности заработать, владельцы двух прибрежных магазинчиков и одной кафешки арендовали где-то пластиковые столы и стулья и оккупировали всю гладкую дощатую поверхность причала. Всюду дымили мангалы, а мужики беспрестанно разгружали постоянно курсирующие между складами и пристанью «газельки» с пивом.

Народу и впрямь было много. Привыкшие за время новогодних каникул к безделью и незамысловатым развлечениям пацаны, безработные мужики, праздная молодежь обоего пола – все пространство между пристанью и подчищенным от свежевыпавшего снега полем было заполнено людьми.

Отец Василий протолкался сквозь толпу и увидел то, что и ожидал. Костолицый давал последние напутствия обеим своим командам. «Умен мужик, – цокнул языком священник. – Теперь, кто бы из них ни выиграл, главный приз – человеческие души – достанется ему!»

Вышел на поле судья в коротких желтых портках, быстро рассредоточились по полю игроки, и народ принялся лениво потягивать пиво, обсуждая вышедших на поле.

– Смотри-ка, и Колян с ними! – услышал священник.

– Да ну! Где?!

– Возле ворот, видишь? Да куда ты смотришь?! Правее!

Отец Василий стоял и понимал, что ошибся. Когда он ехал сюда, внутри у него была твердая уверенность, что он обязательно что-нибудь придумает. Но вот он здесь, а ни одной светлой мысли так и не пришло. А костолицый тем временем все набирает и набирает очки.

Игра началась стремительным прорывом одной из команд к воротам соперника, и народ одобрительно загудел: действо началось, и началось красиво. Священник вздыхал, потирал шею, переминался с ноги на ногу, морщился и вдруг понял, как соскучился по футболу. Сектанты очень точно рассчитали, что именно следует сделать. Но когда закончился первый тайм и судья объявил перерыв, а мужики тронулись с места, чтобы по новой затариться пивом, все внезапно изменилось. Из толпы раздался разбойничий посвист, и народ, предчувствуя какую-то потеху, возбужденно зашевелился.

– Эй ты! Долговязый! – прокричал кто-то знакомым скрипучим голосом.

Костолицый внимательно оглядел толпу. Он явно не относил себя к категории «долговязых», но понимать, что происходит среди зевак, был обязан.

– Да-да! Я тебе говорю! Чего вы там друг другу дрочите?! Давай по-настоящему сыграем!

Отец Василий вывернул голову. Прямо на пристани, раскачивая ногами, сидел тот самый мужик, от которого новогодней ночью они с Толяном отбили костолицего... его тогда назвали Маконей. «Вот, блин! – ругнулся священник. – Я точно помню эту кличку! Но откуда?»

– А-а! Старый знакомый! – откликнулся костолицый. – Подожди уж своей очереди, будь добр... А потом я и тебя на поле пущу...

– Не ссы, долговязый! Если ты мужик, давай, не выеживайся! Об че спорим, наши ваших надерут!

– А кто это «ваши»? – холодно поинтересовался костолицый.

– Да хоть кто! Лишь бы не строили из себя одуванчиков, как твои! Хочешь, прям щас команду наберу?

Это был вызов. Толпа замешкалась и замерла, вмиг забыв даже о пиве.

– Ловлю на слове, – спокойно принял вызов костолицый. – Наберешь команду за десять минут, будешь играть. А если не наберешь, тогда извини...

Отец Василий сглотнул. Более всего на свете ему захотелось скинуть рясу, выскочить на скользкое, слегка присыпанное снегом поле и показать этим мерзавцам, что такое настоящий футбол!

– Пацаны! – вскочил на ноги Маконя. – Кто со мной?!

Толпа зашумела.

– Давай, пацаны! – призвал Маконя. – Покажем этим святошам!

Отца Василия передернуло. Определение было не вполне уместное.

– Я с тобой, Маконя! – пьяненько крикнули из толпы. – Подожди меня, я с тобой!

Отец Василий с нарастающим интересом наблюдал за развитием событий. Маконя спрыгнул с причала на лед и начал продираться к полю, на ходу агитируя подвыпивших земляков составить ему компанию. Но народ откликаться не торопился. Так что, даже когда время почти вышло, возле Макони собралось всего-то шесть человек – не вполне трезвых и не самых спортивных. И в этот миг отец Василий вспомнил! Конечно же, он знал Маконю! Еще по школе...

Если быть точным, то Маконя учился не в его школе, а во второй. Даже до восьмого класса добрался с трудом. Но уже тогда, несмотря на юный возраст, Маконя успел прославиться как дерзкий и отважный хулиган, которого побаивались и некоторые прошедшие зону парни. Позже он тоже туда угодил...

– Блин, мужики! Вы че, блин?! – крикнул Маконя. – Че вы дрейфите?! Давай, выходи! Сделаем этих козлов!

Толпа хмуро молчала, а кое-кто из парней даже подался назад, как бы ненароком прячась за плечи своих подруг. Буйный Маконин характер был хорошо известен. А к краю поля уже подходил торжествующий костолицый.

– У тебя полторы минуты осталось! – весело предупредил он.

И тогда священник, не отдавая себе отчет в том, что делает, продрался вперед и начал стаскивать рясу.

– Я с тобой, Маконя, – только и сказал он. – Если что, меньшим составом сыграем.

– Ты?! – выпучил глаза Маконя. Он явно узнал в одетом в подрясник, обросшем бородой мужике того, кто не так давно опозорил его перед корешами, поставив на четыре точки.

– Давай, Шатун! Давай, Мишаня! – заорали из толпы, и Маконя затряс головой.

– Шатун?! Ты – тот самый Шатун?!

История про бывшего местного хулигана, ставшего сначала спецназовцем, а потом вернувшегося домой в рясе, давно уже числилась в городских легендах.

– А то... – усмехнулся отец Василий. – В храм божий надо ходить, Маконя, тогда бы знал... – сказал он, боковым зрением отметив, как потянулись вслед за ним в сторону поля еще несколько мужских фигур.

* * *

Команда у них подобралась «Прощай, маманя!». Были здесь и спившийся вконец бывший тренер футбольной команды местной птицефабрики, и какой-то очкарик в хорошем спортивном костюме, и два вьюноша – почти подростки... Но народ отреагировал на дерзкий вызов сектантам очень хорошо: забурлил, закипел и побежал за водкой...

Костолицый явно не ожидал, что Маконе что-то удастся, и начал ссылаться на то, что поначалу следует довести до конца уже начатую игру, но толпа жаждала зрелищ, а только лобовое столкновение сборной команды Макони с командой костолицего такое зрелище гарантировало.

– Давай, долговязый, не дрейфь! – орали местные парни, и костолицый нехотя подчинился.

Диакон Алексий прибрал рясу отца Василия и теперь держал ее в руках, но все равно священника опознали в первые же мгновения, и люди подтянулись к полю почти вплотную, составив живую изгородь из темных копошащихся тел.

Костолицый чувствовал себя достаточно уверенно. По крайней мере в руках себя держал – уж это отец Василий видел. Главный сектант быстро составил из двух своих команд сборную и решительно повел ее на приветствие.

– Сделайте их, мужики! – заорал кто-то из толпы.

– Поставьте их в позицию! – тут же поддержали крикуна. – Давай, Маконя! Сделай их! Давай, Шатун, покажи им, где раки зимуют!

Отец Василий усмехнулся. Что-что, а патриотизм всегда шел православной церкви на пользу – это срабатывало во все времена!

– Ну что, Маконя, – повернулся он к заматерелому хулигану. – Покажем гостям, как надо играть?

– А то! – зло сплюнул в сторону Маконя.

* * *

Игра не заладилась с первых же минут. Маконя орал на свою команду, толкался, получал от бледного, испуганного таким поворотом событий судьи предупреждения и от этого еще более свирепел и еще хуже играл. Отец Василий, напротив, из кожи вон не лез, а терпеливо пытался сыграться с теми, кто в отличие от Макони рассудка не потерял.

Его сразу порадовал спившийся, но сегодня еще вполне адекватный бывший тренер футбольной команды местной птицефабрики. Играл грамотно, не суетился, хотя и бегать уже по-настоящему не мог – быстро уставал... Неплохо показали себя и юнцы, великолепно прорывающиеся к воротам противника и послушно отдававшие мяч, когда скажут. Но игра все равно не шла: Маконя портил все.

– Куда?! – орал он. – Мне отдай, мне!!! – Но, получив мяч, бездарно его терял и от этого совершенно выходил из себя. – Я тебе что говорил, гнида?! Мне надо было отдавать! А ты куда пасанул, козел?!!

И, подчиняясь этому разрушительному настроению, толпа заводилась все сильнее, и наступил момент, когда на поле полетели тяжелые пивные бутылки, а подначенный дружками Маконя сцепился с судьей.

Священник кинулся их разнимать, но тут же понял: поздно! Люди, как остервенелые, выбежали на поле и включились в драку с подоспевшими на помощь судье и своим единоверцам сектантами. В считанные секунды пространство вокруг наполнилось хрустом, а на льду появились первые кровавые кляксы.

Священник заметался. Побоище надо было остановить, но как это сделать, он уже не представлял.

– Маконю держи, поп! Маконю! – услышал он и обернулся.

Это кричал костолицый. Он висел на самом здоровом своем футболисте-сектанте и указывал рукой на избивающего судью Маконю. Священник кивнул и кинулся стаскивать зачинщика с судьи – костолицый был прав: надо блокировать зачинщиков, это они и в спецназе проходили...

– Ур-рою! – орал Маконя, пиная упавшего на лед судью ногами. – Живым, гнида, закопаю!

Священник быстро переместился к Маконе, передавил ему горло, завел руку за спину и потащил прочь, к краю поля.

– Пусти... – хрипел Маконя, елозя ногами по льду, но ни затормозить, ни достать священника свободной рукой не мог.

– Тихо, Маконя, тихо... – приговаривал священник ему в ухо. – Все будет хорошо... Не буянь, малыш...

Священник почти вытащил его за пределы свалки, когда понял, что дело уже даже не в Маконе. Местные повалили металлическую сетку у небольшого пристанного склада, поотрывали полутораметровые столбики и погнали противника вдоль заснеженного берега. Разгоралось настоящее побоище – с хрустом костей и безумной, пьяной жестокостью. Священник двинул Маконе по шее, бросил обмякшее тело на снег и кинулся унимать остальных.

Сектанты держались дружно. И все-таки победить значительно превосходящего их числом и агрессивностью противника не могли. Кто-то уже упал на лед, кого-то прижали к причалу, а упавших безжалостно добивали ногами.

– Хватит! Остановитесь! – кричал священник, оттаскивая и расшвыривая в стороны озверевших земляков. – Побойтесь бога! Да хватит вам, я сказал!

Но мужиков как заклинило, и ему пришлось-таки бить их, чтобы хоть немного привести в чувство и понизить градус озверения. И он шел и шел, как танк сквозь камыш, оставляя после себя четко заметную полосу обездвиженных буянов.

– Сзади, поп! – истошно крикнул кто-то, и он пригнулся.

Над головой просвистело что-то тяжелое, и священник не раздумывая двинул нападавшего кулаком и вырвал из его рук увесистую трубу.

– Классно! – услышал отец Василий и оглянулся.

Это был костолицый, и как раз сейчас он отбивал атаку двух пьяненьких юнцов. Главный сектант дрался грамотно и уверенно: без озлобления или паники. Он спокойно ушел от удара в лицо и мягко пропустил мимо себя второго нападающего, лишь слегка добавив ему скорости ударом в затылок. Он проделал это настолько профессионально, что отец Василий даже насторожился – ничего подобного он не видел с самой службы. «Ой, не прост этот сектант!» – мелькнула мысль.

– Что делать будем?! – крикнул костолицый.

– Унимать! – коротко ответил священник и, схватив за шиворот рвущегося в бой плюгавенького мужичка, отбросил его в сторону.

– Хреново! – прокомментировал костолицый, уворачиваясь от очередного удара.

– А то! – подтвердил священник.

– И ментов не видно! – огляделся по сторонам очистивший себе достаточно места костолицый.

Священник вздохнул. Менты здесь были, он сам видел их «уазик» возле причала, вот только вмешиваться в драку до прибытия серьезного подкрепления отважные блюстители порядка не рисковали.

Они с костолицым еще успели выдернуть из толпы и основательно успокоить четверых или пятерых самых буйных, когда подъехали-таки несколько «уазиков» с ментами и «Скорая». Милиционеры неторопливо построились и, получив инструктаж, столь же неторопливо, по-домашнему, принялись успокаивать оставшихся на ногах буянов. Но это была уже чистой воды «косметика» – врачам и без ментовских усилий работы хватало.

Отец Василий с облегчением покинул поле и, взбежав на некрутой берег, вышел на причал. Здесь вовсю грузили в кареты «Скорой помощи» пострадавших.

Мужики с пробитыми головами и окровавленными лицами вели себя по-разному... Кто вопил и порывался «сказать последнее слово», кто вообще плохо соображал, что происходит, но всех объединяло одно: они были глубоко нетрезвы.

– Куда этого?! – крикнул санитар.

– Пусть ждет, – отозвался врач. – Со следующей партией вывезем...

– У него, похоже, черепно-мозговая, – покачал головой санитар. – Боюсь, не дотянет...

– Может, ко мне, в «Жигули»? – спросил священник.

– А у вас кресла раскладываются?

– Разложим, – кивнул отец Василий.

* * *

Он успел сделать три ездки в районную больницу и даже перекинуться парой слов с Костей. Отрывать главврача от работы больше чем на пару слов было в такой ситуации просто грешно... И лишь выехав на причал в четвертый раз, отец Василий понял, что все закончилось.

Священник спустился с берега на лед и осмотрелся. Здесь еще стояли мелкие группки людей, но на демонстрацию молодецкой удали их уже не тянуло.

– Зря вы им помогли, – услышал отец Василий за спиной и оглянулся – прямо перед ним стоял... Маконя.

«А ведь он прав, – подумал священник. – Так все здорово складывалось! Ну, надавали бы они друг дружке по мордам, глядишь, и пыла у миссионеров поубавилось бы...»

– Нет, – покачал он головой. – Ты не прав, Маконя. Христовы заповеди не отменишь, а сострадание к ближнему одна из основных православных ценностей...

– Это они-то ближние? – скривился Маконя и потер ладонью распухший нос. – Твари они, а не ближние. Гнать их надо! Чтобы до самой своей Америки не останавливались!

«Хорошо бы!» – подумал священник.

– Не должен христианин так говорить, – вздохнул он.

К ним подошел один мужичок, второй...

– Одурманивают народ... – вроде бы ни к кому не обращаясь, выдавил Маконя.

– Точно! – поддержали его мужики. – Гнать их надо отсюда!

– И девок наших вон сколько у них! – уже агрессивнее выпалил Маконя. – Задурят голову «Дети божии», а мы потом расхлебывай!

– Блин, Маконя! – пожаловался кто-то из мигом образовавшейся толпы. – У меня, блин, соседка нормальная баба была, а теперь и не подойди! Рубля не даст!

Народ загудел; видно было, что мужик попал в самое больное место.

– Так! Разошлись! – пробился сквозь толпу милицейский сержант. – Маконин?! Я тебе что сказал?! Чтоб духу твоего здесь не было! А ты снова за свое?! А ну пошли со мной!

Маконе завернули руки за спину и поволокли сквозь бурно протестующую против ментовского беспредела толпу.

– Хоть вы, батюшка, им скажите! – навалились мужики на священника. – Нельзя же так! Маконя все верно говорит! Скажите им, скажите! Вы же видели!

Трудно было понять, что они имели в виду, и священник махнул рукой, развернулся и побрел к своей машине. Все, что могло состояться, уже состоялось...

* * *

Отъехав от пристани, отец Василий внезапно почувствовал, что порезанное плечо снова болит и снова мокрое от крови, вздохнул и отправился в больницу.

Понятно, что Костя был неимоверно занят, и священником занялся все тот же молодой врач с благородным именем Евгений, что уже зашивал его два раза. Заметив среди пациентов отца Василия, он побледнел, потом покраснел, но удержал себя в руках и, лишь увидев, во что превратился его труд, рассвирепел.

– Вас что, батюшка, к кровати привязывать надо?! – заорал он. – Ну сколько же можно!

Священник отвел глаза.

– Куда я швы положу?! Сплошная рванина! Вы что, нарочно?!

– Нет, – покачал головой отец Василий. – Честное слово, не нарочно...

– Еще раз вас увижу, выгоню к чертовой матери! – зло пообещал врач.

Отец Василий тяжело вздохнул. Вообще-то надо было сказать врачу, чтобы он не чертыхался, хотя бы при священнике, но тогда дальнейшее поведение человека в белом халате стало бы непредсказуемым, и отец Василий, вздохнув, промолчал.

* * *

К Медведеву он отправился прямо из больницы. И секретарша главы районной администрации даже не пыталась его остановить – такая решимость светилась в глазах отца Василия.

– Батюшка? – удивился Медведев. – Чего стряслось-то?

– Вы должны это остановить! – без предисловий начал отец Василий. – Это не может продолжаться!

Медведев тяжко вздохнул – он сразу просек, о чем говорит православный священник.

– Не все так просто, – покачал он головой.

– Вы разве не знаете, что сегодня произошло? – уставился на главу районной администрации священник.

– Знаю... – еще тяжелее вздохнул Медведев.

– Так остановите это!

– Но ведь там наши, местные, виноваты, – возразил Медведев. – Я у Скобцова интересовался, да и показания очевидцев совпадают... А что культурно-массовое мероприятие на Рождество Христово организовали, так за это им честь и хвала. Вы же сами христианин, как вы не понимаете?

Отец Василий выпал в осадок. Медведев явно не видел никакого греха в том, чтобы считать Иисуса апостолом!

– Они аферисты, – упрямо сдвинув брови, сказал священник. – Вы знаете, что они работу усть-кудеярцам пообещали?

– И не только знаю! – сразу воодушевился Медведев. – Районная администрация сама в этом участвует... и на полторы тысячи рабочих мест у нас вполне конкретные планы.

Следующие десять минут отец Василий только глотал слюну. Здесь уже все было схвачено: администрацию купили на корню грандиозными совместными проектами. И мало того, что сектанты совершенно задурили голову Медведеву байками о том, что чуть ли не половина конгресса США – Дети Духа и от этого прямо зависят целевые кредиты... Оказалось, что именно администрация и помогла сектантам открыть и пункты приема зерна и шкур крупно-рогатого скота, и гарантировала сбыт необычайно дешевых по местным масштабам горюче-смазочных материалов...

– Но они же народ развращают! – отчаянно попытался открыть власти глаза священник.

– А что вы от меня хотите? – развел руками Медведев. – У меня налоги в казну впервые за столько времени пошли... Как хотите, отец Василий, но я этот факт игнорировать никак не могу; да меня и область не поймет, если я начну им препятствия чинить! И, кстати, правильно сделает!

Это было безнадежно.

* * *

Отец Василий вернулся в храм, с трудом дождался окончания дня и, предупредив Олюшку, снял рясу, надел дубленочку и пошел прогуляться – голова после сегодняшних событий шла кругом. Он зашел в больницу к Косте, но главврач все еще был занят поступившими ранеными. Спровоцированные этими прислужниками нечистого беспорядки прокатились по всему Усть-Кудеяру, и теперь избитые люди поступали в больницу чуть ли не со всего городка.

Обескураженный отец Василий прошел на площадь, но там оказалось на удивление пусто – почти не было видно даже местной молодежи, обычно охотно оккупирующей каждый вечер лавочки в сквере у памятника Ильичу...

– А ты разве не знаешь? – услышал он обрывок разговора продефилировавшей мимо парочки. – Они каждый вечер на службу в Доме рыбака собираются...

Отец Василий что-то такое вспомнил. Кто-то говорил ему об огромной резиденции сектантов на острове Песчаном, в Доме рыбака... Толян? Кажется, да... Священник вздохнул: размеры отстроенного когда-то для обкомовских работников усть-кудеярского Дома рыбака превосходили все мыслимые пределы, и если сектантам и впрямь удается заполнить его хотя бы на треть... Он даже поежился – такой ужасной была такая реальность. Столько загубленных душ!

Отец Василий брел вдоль по центральной улице, дискутируя сам с собой, выдвигая аргументы и контраргументы и приводя доводы и примеры... Но чем далее он рассуждал, тем острее понимал, что эта нахлынувшая на городок напасть гораздо сильнее и беспощаднее, чем он думал раньше. Главное, была она антигуманна, направлена против человека. Сектанты обращались с душами людей, как с сырьем, и тем не менее в этих новых правилах игры одерживали победу за победой. Это было невыносимо.

Он и сам не заметил, как оказался на причале. Там, вдалеке, сверкал огнями стоящий на острове Песчаном Дом рыбака. Священник снял шапку и прислушался, но сквозь посвист ветра от острова до причала доносились лишь слабые, невнятные звуки. «Сходить? – подумал он. – Нет, не стоит. Дурацкая это идея...» И уже в следующий миг отец Василий обнаружил, что спускается на лед, а внутри его гложет только одна мысль: он должен увидеть, что там происходит! И, если поможет господь, он предотвратит дальнейшее падение христианских душ вниз, в мохнатые и безжалостные лапы лукавого.

* * *

До острова Песчаного, притулившегося к противоположному пустынному берегу, было километра два. Смеркаться начало по-зимнему рано, и, пока отец Василий дошел до полыньи, совсем стемнело. Отец Василий осторожно, метров за восемь-десять обошел огромную промоину по краю и бодро тронулся к Песчаному – до острова оставалось всего ничего. Но чем ближе он подходил, тем страшнее ему становилось.

Огромный комплекс Дома рыбака светился и переливался разноцветными огнями, как новогодняя елка. Впрочем, здесь и впрямь сверкало множество цветных гирлянд, оставшихся еще от празднования Нового года. Но ни радости, ни легкости эти цвета не приносили; напротив, от них отчетливо веяло тревогой. Отец Василий прислушался: там, внутри, раздавались поистине странные звуки, словно сотни людей одновременно хлопали в ладоши, потом надолго замирали в полной тишине и снова хлопали. Это не было похоже ни на что.

Он осторожно приблизился ко входу в здание, и его даже передернуло: неизвестно, что хотел этим сказать оформитель, но опоясавшие двери разноцветные гирлянды более всего походили своей формой на широко распахнутую хищную пасть.

– Тебя сменить? – услышал он уверенный мужской голос и присел, словно испугался, что его заметят.

– Да, пора бы... – охотно откликнулся на предложение второй человек. – И скажи там этому новенькому, как его, Сашке, пусть тулупчик с собой прихватит – здесь холодает.

Отец Василий поежился – воздух и впрямь остыл.

– Ладно, я пошел...

Священник прокрался поближе к дверям. Недалеко от входа стоял и курил молодой плечистый охранник в камуфляже. «Расслабился боец... – усмехнулся священник. – Раньше я бы его в два счета снял!» – и тут же устыдился своих недостойных мыслей: в конце концов, он сюда не банду пришел брать, а правду выяснить...

Охранник громко выплюнул сигарету, отошел к заснеженным кустам и вжикнул «молнией». «Пора! – понял священник. – Пока не оглянулся!» Он метнулся ко входу и бесшумной тенью скользнул в приоткрытые двери. Пока все получалось.

Здесь внутри было темно и остро пахло какой-то цветочной эссенцией, явно ритуального характера – назвать это благовониями язык не поворачивался. Священник нащупал вторую дверь, открыл... и мигом оказался в другом мире. Он еще никого не видел – чтобы увидеть зал, следовало подняться по лестнице примерно на десяток ступеней. Но атмосфера происходящего ощущалась даже здесь. Ослепительный свет резал глаза. Резкий цветочный запах стал просто невыносим; воздух в огромном, просторном помещении казался тяжелым, буквально свинцовой плотности... Раздался хлопок, и он понял, что там, еще на льду, не ошибся: это действительно был хлопок нескольких сотен ладоней.

– А теперь... – услышал он многократно усиленный динамиками знакомый голос, – мы зададим себе несколько простых вопросов...

Раздались чьи-то шаги, и отец Василий метнулся вбок по коридору – где-то неподалеку, насколько он помнил, располагалась вторая лестница – на балкон. Точно! Деревянная лестница, новенькая ковровая дорожка и множество крутых ступенек вверх...

– Господь, этот великий творец, не стал бы создавать нас грешными... – прогремели динамики. – Разве это не правда?

– Правда! – ухнули в ответ сотни людей.

«Господи, что это?! – спрашивал священник, взбегая по ступенькам. – К чему он клонит?»

– Значит, нет греха! – прогремели динамики.

– Нет греха! – послушно откликнулись люди.

Отец Василий выскочил на балкон и замер, вцепившись рукой в полированные деревянные перила. Там, внизу, плечом к плечу стояли сотни, а может быть, и тысячи людей! «Спаси и сохрани!» – взмолился священник – ничего подобного он увидеть не ожидал. А за кафедрой, под собственным огромным, квадратов на восемь, портретом, стоял... костолицый.

– Господь сотворил нас по образу и подобию своему, – сказал костолицый. – Разве это не правда?!

– Правда! – ухнула серая человеческая масса внизу.

– Но господь совершенен, а значит, совершенны и мы! Каждый из нас!

– Каждый из нас! – откликнулась человеческая масса.

«Что это?! – ужаснулся отец Василий. – Как они не видят?! Что он с ними делает?! Господи, грех-то какой!» Люди в партере казались ему зомбированными куклами, не понимающими, что они говорят и что делают...

Священник прикрыл глаза рукой от невыносимого света и вгляделся еще внимательнее. Казалось, люди внизу ничуть не страдают ни от кошмарной интенсивности света, ни от тяжелого цветочного смрада – иначе назвать этот дух было невозможно. Их глаза были широко раскрыты и направлены на костолицего проповедника, а на лицах сияли широкие, счастливые улыбки.

Где-то за кулисами мерно, в четверть силы застучали барабаны и запели нежные, тихие скрипки. Народ покачнулся вперед...

– Братья и сестры! – громко возопил со сцены костолицый и воздел свои длинные руки вверх. – Бог никогда не переставал любить вас! Верите ли вы мне, апостолу его?!

– Ве-ерим! – единой волной качнувшись вперед, как одна глотка выдохнула толпа.

– И бог смеется от счастья, видя, как любят его в каждом божественном творении возлюбленные дети его! Верите ли вы мне, апостолу его?!

– Ве-ерим!

Отец Василий вжался в стену. Он видел: все эти люди там, внизу, не в себе! Они подчинялись всему, что несла в себе эта жутковатая, сатанинская «служба»: ускоряющемуся реву барабанов, призывам скрипок, каждому слову и каждому жесту костолицего проповедника. И когда они в очередной раз подчинились призыву костолицего и начали срывать с себя одежды, удивляться было нечему... поздно было удивляться: «этот» владел ими целиком, как своей рукой или ногой.

– Возлюбите господа в ближнем своем! – взревел костолицый, и обнаженные, истекающие слюной, с обезумевшими глазами люди кинулись друг на друга, аки дикие звери.

«Апокалипсис!» – прошептал отец Василий и, не отдавая себе отчет в том, что делает, придвинулся к перилам и воздел руки к небу.

– Стойте! – крикнул он. – Остановитесь, люди! Так нельзя!

Но его словно никто и не слышал. Мужчины совокуплялись с женщинами прямо на полу, среди беспорядочно разбросанной одежды и таких же потных, потерявших разум людей.

– Прекратите! – заорал священник. – Именем господа нашего Иисуса Христа призываю вас!

Но его не слышали. Полные сорокалетние домохозяйки и черные от мазута и загара мотористы и экскаваторщики, тощие бледные работницы контор и ухоженные служащие офисов были заняты только собой и тем «господом», что прямо сейчас снисходил до них, прямо в это кишащее, дышащее смрадом, стонущее и потеющее варево человеческой плоти.

И тогда священник вздрогнул и, трижды осенив себя крестным знамением, обвел руками вокруг себя, четко заключив пространство актового зала в воображаемый круг, и страстно, со всей мощью своей души произнес:

– Силой господа Иисуса Христа внутри меня,

...которому я служу всем сердцем, всей душой и всеми силами,

...я окружаю этих людей кругом его божественной защиты,

...который не смеет переступить ни один грех.


Он еще раз обвел руками вокруг себя, заключив пространство зала в воображаемый круг, и еще раз трижды перекрестился.

Применение этой молитвы, услышанной им под страшным секретом от одного семинариста, было против всяких правил. Но он знал: сейчас действует лишь одно правило: сила его обращения к нему.

Все так же призывно стонали скрипки и все так же навязчиво задавали ритм барабаны, но что-то изменилось. Кишение внизу словно замедлило свой темп, и растерянные, обнаженные люди почти разом посмотрели наверх, туда, где стоял, разведя руки в стороны, простой провинциальный священник отец Василий. На какой-то миг они снова стали сами собой.

– Братье и сестры! – громыхнули динамики. – Я, апостол божий Борис, призываю вас!

Отец Василий впился взглядом в костолицего и в тот же момент понял, что совершил роковую ошибку, позволив ему завладеть своим вниманием, потому что уже в следующий миг – он это чувствовал – люди внизу, проследив за его взглядом, точно так, как и он, оборотились к проповеднику.

– Братья и сестры! Слава божия с вами! – воздел руки вверх костолицый. – С нами бог! – и рывком бросил свои длинные руки вниз, к широко распахнутым глазам и разинутым ртам.

– С нами бог! – послушно вторили человеческие голоса.

– С нами бог! – уже громче повторил костолицый, совершив руками в точности такой же жест.

– С нами бог! – уже увереннее всколыхнулась масса.

Это было похоже на ключевую фразу, которую используют иные эстрадные гипнотизеры, но в отличие от них у костолицего все было доведено до совершенства.

– Дайте мне его! – решительно ткнул костолицый пальцем в священника, и масса взбухла, забурлила, подалась к проходам и послушно потекла туда, куда ей указали.

«Господи, помилуй!» – охнул отец Василий и метнулся к выходу. Но там, в коридоре, уже кипела рвущаяся к нему бессмысленная человеческая плоть.

Он подался назад, оценил конструкцию актового зала, решительно перешагнул за перила и, ухватившись за них руками, быстро пошел над партером в сторону окна. Другого пути здесь нет – это он видел. И когда преследователи начали протягивать к нему свои руки, отец Василий уже выбил стекло локтем и, уцепившись за металлическую раму, подтянулся и выбросил свое большое тело на покатую кровлю.

Он поехал вниз, как на салазках, – все быстрее и быстрее. А потом в глазах мелькнуло черное ночное небо, цветные новогодние гирлянды и – лишь на долю секунды – огромный белый сугроб свежеубранного снега. На него навалилась темнота, беспомощность и ощущение полного провала – в прямом и переносном смысле. И еще очень не хватало воздуха...

Его потянули, а потом и сильно рванули за полу дубленки, и отец Василий с облегчением вынырнул наружу и вдохнул сладчайшего кислорода.

– Ты чего здесь делаешь, мужик? – склонился над священником здоровенный парень в камуфляже.

Отец Василий хотел ответить, но язык не слушался, а в глазах все еще плавали разноцветные искры.

– Язык проглотил? – сурово переспросил охранник и, поставив отца Василия на ноги, несильно его встряхнул. – Это ты, что ли, стекло разбил?

Он определенно слышал звон разбитого стекла, но самого падения в сугроб так же определенно не видел, и предположить, что странный небритый мужик свалился сюда с крыши, с высоты третьего этажа, еще не успел.

Двери Дома рыбака распахнулись, и на улицу вывалилась толпа голых, обезумевших людей. Парень оглянулся на шум, да так и застыл, выпучив глаза и широко открыв рот. Это явно был тот самый «новенький Сашка», о котором говорили охранники с полчаса назад.

– Мать честная! – только и произнес он. – Это как же называется?! Ни хрена себе, работенку я нашел!

– Пусти, друг, – дернулся отец Василий, но охранник его не слышал и продолжал держать воротник дубленочки своей огромной ручищей.

Бить его не хотелось, и отец Василий, вздохнув, быстро расстегнул пуговицы, выдернулся из рукавов дубленочки и уже через миг бежал прочь от этого страшного места. «Дайте мне его! – звенело в ушах приказание костолицего. – Дайте...»

* * *

Он не пробежал и сотни шагов, когда понял, что происходит нечто странное: сзади упорно раздавались странные звуки, словно здесь, посреди зимы, шумел приморский прибой. Отец Василий обернулся и ощутил, как поднимаются мелкие волоски у него на руках и затылке. Метрах в тридцати, прямо на него надвигалась белеющая в лунном свете громада обнаженных тел.

Они мчались на него молча и сосредоточенно, так, словно бежать по снегу за одиноким священником и была главная задача их жизни. Услышав команду костолицего, они словно забыли о том, что они еще и матери и отцы, бульдозеристы и официантки. Теперь для них не существовало иной цели, кроме как догнать и доставить своему «апостолу» этого чужака.

– Стойте! – крикнул священник. – Остановитесь! Что вы делаете?!

Но толпа не слышала его. Люди так и бежали к нему, к своей единственной цели, тряся обвисшими гениталиями и толстыми складками жира на животах и сосредоточенно вдыхая и выдыхая воздух. В лунном свете пар от их напряженного дыхания и разгоряченных тел выглядел сюрреалистической дымкой на картине романтически настроенного художника. Вот только не был этот «художник» ни добр, ни светел духом. Отец Василий еще раз панически оглядел преследователей и понял, что за звук заставил его насторожиться и оглянуться с минуту назад. Это был шум работы сотен легких и скрип сотен босых ног по свежевыпавшему пушистому снегу.

– Стойте, люди! – уже менее уверенно попросил он. – Опомнитесь! Придите в себя!.. – И тут же осознал: они не остановятся. Потому что на самом деле их самих здесь просто нет. А на него движется заключенная в чужие тела железная воля костолицего.

* * *

Он резко изменил направление – на льду его могли запросто загнать числом, как зайца, – и рванул в камыши, надеясь потеряться среди жестких, двухметровой высоты зарослей. Но это, как оказалось, и стало его ошибкой. Звук шагов сотен босых ног и дыхания сотен человек позади него так и не прекращался, но теперь к ним добавился и хруст ломающегося камыша, и через несколько минут священнику чудилось, что этот жуткий хруст идет отовсюду, и он осознал, что просто не понимает, куда надо бежать, чтобы спастись.

Он затравленно огляделся по сторонам и увидел, как из зарослей справа прямо на него вывалилась огромная, дородная женщина с выпученными, потерянными глазами.

– Святый боже! Святый крепкий! Святый бессмертный! Помилуй нас! – скороговоркой пробормотал священник и осенил даму крестным знамением.

Женщина шагнула вперед, тряхнув огромной грудью, и замерла. Что-то внутри ее определенно происходило.

– Опомнись, дщерь! – воззвал священник, и в пустых глазах дамы на миг промелькнуло что-то осмысленное.

Снова хрустнули камыши, и из-за спины женщины появился и застыл второй персонаж – тощий мужичок с пышными черными усами. Он стоял за спиной дамы и бессмысленно смотрел прямо перед собой – то ли на священника, то ли сквозь него. Затем из камышей возникла еще одна фигура, за ней – еще одна... Отец Василий закричал и, не помня себя, бросился прочь.

* * *

Он вышел к Усть-Кудеяру только часа через три. Крюк, который он сделал, чтобы уйти от погони, оказался непомерно велик. Так что, когда прямо перед ним возникла городская свалка, священник был настолько обессилен, что вполне серьезно начал подумывать, не прикорнуть ли ему прямо здесь, у дымящейся и пронзительно воняющей чем-то химическим кучи. Но бог миловал: он нашел в себе силы и еще через сорок минут ввалился в ГУВД.

– Где Скобцов?! – выдохнул он.

– Дома, где же еще? – вопросом на вопрос ответил дежурный.

– А сколько времени? – догадался спросить отец Василий.

– Три ночи, – пожал плечами дежурный. – А что случилось? Э-э! Да вы ранены!

Священник проследил его взгляд и понял, что у него снова лопнули швы на плече.

– Это старое! – отмахнулся он. – А кто здесь есть?

– Подождите, я сейчас дежурного смены кликну...

* * *

Дежурный капитан долго не мог принять ту мысль, что перед ним находится местный поп, но, когда он это все-таки осознал, так же долго и терпеливо слушал все, что смог вывалить на него отец Василий.

– Значит, это не они вас ранили? – в очередной раз переспросил капитан.

– Нет, – в очередной раз отмахнулся священник. – Там похуже дела. Там люди голые по камышам бегают! Несколько сотен голых людей! Представляете?!

– Зачем? – изумился капитан.

– За мной, – убито признался священник.

– И что, все несколько сотен – за вами? – не мог поверить капитан.

– Все – за мной, – обреченно кивнул священник.

Капитан поспешно переменил тему.

Потом отца Василия попросили подождать, и он слышал, как шушукались между собой милиционеры. Потом, судя по всему, капитан решился-таки позвонить среди ночи начальнику ГУВД, и вот после этого звонка все изменилось.

– Идите-ка вы домой, – не глядя священнику в глаза, предложил капитан. – Так будет лучше... Для вас в первую очередь.

Отец Василий попытался поймать его взгляд, но не смог и понял, что капитан, по сути, прав и ему пора уходить, потому что ничего другого ему менты не предложат. Вот только очень болит плечо...

* * *

Дежурный милицейский «уазик» довез священника прямо до больницы, и здесь, едва открыв дверь приемного покоя, отец Василий понял: от судьбы не уйдешь. Прямо перед ним стоял многострадальный молодой хирург Евгений.

Евгений дикими глазами глянул на окровавленное плечо отца Василия и схватился за голову.

– Что на этот раз? – дернув кадыком, спросил он. – Бокс или, может быть, плавание?

– Бег с препятствиями, – попытался отшутиться священник, но понял, что Женю все одно в ближайшую пятилетку никому не развеселить.

– Там не за что уже шить, – страдальчески посмотрел на него хирург. – Одно рванье! Что вы со мной делаете?!.

* * *

Он вернулся в храмовую бухгалтерию, пропахший потом, целым набором медикаментов и этим мерзким цветочным духом. У Ольги хватило-таки настойчивости, чтобы засунуть его в маленькую оцинкованную ванну и хоть немного отмыть. Отец Василий клевал носом и норовил задремать прямо здесь, под звуки сбегающей по телу теплой струи из чайника и мерное поглаживание мочалки в ласковых Ольгиных руках.

– Не спать! – неожиданно жестко обрывала его сонные видения жена, и отец Василий по-детски обиженно хлюпал носом и моментально проваливался в сон опять.

А потом Ольга оттащила его в постель и до самого утра просидела рядом, глядя, как вздрагивает и покрывается холодным потом большое сильное тело ее мужа, а сам он то плачет, то грозит кому-то неведомому...

* * *

Ольга не разбудила его ни в шесть, ни в семь... И когда отец Василий проснулся, за окном сияло яркое зимнее солнце.

– Не вставайте, – сразу предупредила его попытку вскочить жена. – Алексий и сам управился.

– Управился? – изумился священник. – А который час?

– Половина второго.

– Дня?! – подлетел в постели отец Василий и тут же рухнул обратно: жена была права – можно уже не вставать.

Но поспать еще ему так и не удалось – минут через пятнадцать пришел Костя. Главврач районной больницы сел рядом и с полчаса прощупывал и простукивал друга и в конце концов дошел до того, что начал проверять рефлексы.

– Ты неважно выглядишь, Мишаня, – сказал он.

– Догадываюсь, – отозвался отец Василий.

– А что это за байки ты в милиции рассказывал? – искоса глянул в сторону попадьи Костя.

– Это насчет голых людей? – сразу догадался священник.

– Помнишь... это хорошо... – удовлетворенно вздохнул Костя. – Их что, действительно было так много?

– Сотни четыре, – приуменьшил на всякий случай отец Василий. Он уже видел вчера, как реагируют люди на правдивые оценки.

– А вчера в милиции ты говорил восемь-девять...

«Уже стуканули, негодные!» – подумал отец Василий и устыдился: другу можно было и не врать.

– Ты у психиатров никогда не наблюдался? – спросил Костя.

Отец Василий внимательно посмотрел другу в глаза: они были строги и взыскательны.

– Нет, Костя, никогда... и если ты думаешь...

– Я ничего не думаю, – оборвал его патетическую речь в самом начале Костя. – Но, как врач, считаю: тебе нужно отдохнуть. И основательно.

– Ты же видишь, чего они творят! – с мольбой и надеждой во взоре посмотрел священник на друга – Костя должен был видеть; он ведь не чета остальным...

– Вижу, – вздохнул Костя. – Десять тысяч рабочих мест они уже пообещали, а еще немного, и они, как великий Мао, станут народу десять тысяч лет счастья обещать... Афера, она и есть афера.

Отец Василий возликовал: он был почти счастлив, что не ошибся в товарище.

– Но это не повод доводить себя до такого состояния, – покачал головой Костя. – И еще: если ты снова порвешь на себе швы, я тебя в свою больницу не пущу! Ты понял? Мне уже на Женьку смотреть больно: четыре раза одно и то же место зашивать – это уж слишком!

А потом они просто сидели и говорили. О «Детях Духа» и прочих псевдорелигиозных практиках, о местной администрации и степени применимости к ней законов Паркинсона, о сексе и его внутренней связи с психическими отклонениями... И, надо признаться, давно уже отец Василий не чувствовал себя так хорошо – словно взял отпуск... Он и не чувствовал, как пролетело время и за окнами стемнело, и тогда Костя кивнул Ольге, помог уложить своего грузного друга в постель, сказал что-то на прощанье и спустя пару минут вышел... Но священник уже спал.

* * *

Отец Василий отлично отдохнул и на следующий день снова чувствовал себя боеспособным и мог сразиться с целым полчищем сектантов. А если бы не воспалившийся шов и не обязательство дважды в день подставлять ягодицу для укола, все вообще было бы хорошо. Но уколы приходилось делать, а шов покраснел и беспрерывно гноился.

Пожалуй, на сегодня у него не было определенных планов, и он даже немного успокоился и перестал беспрерывно прокручивать в голове планы торжественного изгнания «Детей Духа» из Усть-Кудеяра, но в обед ему неожиданно позвонил Медведев.

– Батюшка?

– Точно, Николай Иванович, – подтвердил отец Василий.

– Вы вот недовольство выражали, что мы, мол, сектантам зеленый свет дали...

Священник напрягся: разговор начинался не из приятных.

– А про то не подумали, что у нас, между прочим, демократия, так сказать, и плюрализм...

«Знаю я твой плюрализм, – зло подумал отец Василий. – Кого подгреб, того и поимел!»

– Мне вот телевизионщики позвонили из области, – продолжил Медведев. – Им сюжет нужен для передачи «Есть такой парень»... знаете? Так я сразу про вас подумал, говорю, есть у нас героический человек, и в больницу к старушкам ходит, и секцию для пацанов организовал...

Отец Василий почувствовал, что краснеет: из-за этой суматохи он уже недели полторы как ни пацанов не навещал, ни старушек...

– Так они приглашают вас для интервью...

– Когда? – священник почувствовал, как мигом пересохло горло.

– Сегодня можно... Если успеете приехать до четырех дня, они вас примут... Но только им срочно надо, они хотят уже завтра в эфир с передачей выходить, а никого... ну это... в общем, они торопили.

Священник автоматически глянул на календарь – двенадцатое января, но уже и без календаря он чувствовал, какая это удача! Завтра, на старый Новый год, когда все усядутся перед телевизором, у него есть шанс сказать людям все, что он думает.

– Еду! – решительно кивнул он и, нетерпеливо дослушав напутствия, бросил трубку на рычаги и повернулся к Ольге: – Я в область. Буду вечером.

* * *

До областной телестудии он добрался ровно к четырем. Здесь усть-кудеярского священника, похоже, никто не ждал, по крайней мере, редактора искали всеми наличными силами и по всем телефонам. Затем они с редактором долго ждали, пока освободится одна из двух студий, по ходу дела обговаривая примерный сценарий интервью, затем появилась ведущая – ушлая, циничная бабенка – и то же самое обговаривали с ней... Неизвестно, практиковалось ли подобное всегда, но у отца Василия сложилось мнение, что здесь все сценарии пишутся «на коленке» и за пять минут до начала передачи. Так что, когда все подготовили, на часах было восемнадцать ноль пять.

– А что вы можете сказать о воспитании подрастающего поколения? – как бы невзначай, с выражением огромного интереса на лице спрашивала ведущая, и отец Василий, теряясь и глотая окончания, говорил что-то о неразрывности таких понятий, как духовность и патриотизм, сам ужасаясь пошлости своих слов.

– А какие у вас отношения с остальными, так сказать, конкурирующими, конфессиями? – фальшиво улыбаясь, спросила ведущая, видимо предполагая, что батюшка расскажет, как давно он знает местного муллу Исмаила и какое огромное уважение они испытывают друг к другу, невзирая на некоторую напряженность в Палестине и югославский религиозный сепаратизм.

И тут священника понесло.

– Какие могут быть отношения с аферистами? – заикаясь от волнения, спросил он. – Если секта обещает за полтора месяца обеспечить город рабочими местами, а сама, по примеру «Белого Братства», превращает людей в зомби, то что это за вера такая?!

Он говорил и говорил – о сатанинских, по сути, обрядах под маркой служения творцу, о гордыне, движущей устремлениями почти всех известных псевдорелигиозных деятелей, – он говорил, не давая ведущей вставить ни словечка, говорил так, словно это была его последняя речь в жизни! И лишь закончив, лишь осознав, что сказал все, что хотел, священник с горечью подумал, что, по сути, занимался пропагандой конкурента и что умнее было эту тему просто замолчать. Но посмотрев, как быстро и нервно собирает ведущая свои бумаги, понял, что второго дубля не будет.

* * *

В обратный путь он тронулся, только когда убедился, что уже более-менее успокоился и руки больше не трясутся, а глаза способны отличить красный свет от зеленого. Отец Василий вывел свой «жигуленок» на трассу и, безропотно пропуская всех, кто желал его обогнать, потихонечку повел машину домой.

Через дорогу мела, слабо подсвеченная фарами, легкая поземка, машины спешили по своим делам, и священник чувствовал себя таким опустошенным, что случись ему прямо сейчас умереть...

«Паб-бап!» – просигналил идущий на обгон «рафик», и отец Василий послушно принял вправо. «Рафик» мастерски завершил маневр и занял место прямо перед ним.

...Случись ему прямо сейчас умереть, и он принял бы это безропотно и смиренно, как и подобает истинному православному хрис...

«Рафик» резко сбросил скорость, и отец Василий еле успел притормозить. «Вот всегда они так... – с горечью подумал священник. – Бегут, хватают, давятся, но глотают, а зачем?.. Хоть кто-нибудь из них задавал себе этот простой вопрос: зачем? Что останется после них, когда придет смертный час? Незавершенные сделки? Воспитанные между делом дети? Задерганные жены и обескураженные родители?...

Дистанция снова сократилась, и отец Василий притормозил еще и глянул на левую сторону дороги; встречная полоса была совершенно пуста. Да и там, впереди «рафика», транспорта не наблюдалось.

«Рафик» еще притормозил, и отец Василий начал было выворачивать влево, чтобы обойти снижающий скорость автомобиль, но сзади отчаянно засигналили, и полосу занял бог весть откуда взявшийся «БМВ». Священник вздохнул и решил дождаться, когда огромная черная машина уйдет вперед, но «БМВ» так и ехал параллельно поповскому «жигулю», не прибавляя и не снижая скорости.

«Вы, ребята, как сговорились!» – усмехнулся священник и в следующий миг уже сбрасывал скорость почти до нуля – его определенно останавливали! Он ругнулся и, резко вывернув руль, съехал вниз на возникшую справа грунтовку – подчиняться чужому давлению он категорически не желал.

Там, сзади, явно возникла заминка, и отец Василий резко набрал скорость и стремительно ушел во тьму переметаемого снегом проселка. Ему доводилось участвовать в таких играх – по самым разным поводам, – и никогда это не кончалось хорошо! «С меня хватит, ребята! – усмехнулся он. – Кем бы вы ни были! Хоть бандиты, хоть сектанты, да хоть кто!»

Он не слишком хорошо здесь ориентировался, но грунтовка была недавно почищена, и священник понимал, что рано или поздно перед ним появится какой-нибудь совхоз, а он, потеряв не слишком уж много времени, вернется на трассу в другом месте.

Священник усмехнулся. Всего год назад он еще попытался бы потягаться с этими крутыми парнями на дороге, но благодарение всевышнему – вразумил, показал истинную цену этой абсолютно неуместной для служителя божьего гордыне.

Внезапно стало светлее, и отец Василий понял, что ничего не кончилось: там, позади, уверенно сокращал расстояние между ними, кажется, тот самый «БМВ».

– Придурок! – ругнулся священник, но неприятный холодок уже пополз по спине – то, что это не просто пьяный прикол какого-нибудь неумного крутого, было очевидно.

Отец Василий притопил педаль газа, немного увеличил дистанцию, но по-настоящему оторваться уже не мог. «Так, а где я хоть? – думал он. – Александровка? Нет, ее я уже проехал. Михайловка? Зеленый Гай?» Впереди не было ни огней, ни вообще хоть какого-нибудь намека на постройки – степь до самой границы видимости, а там... бог его знает, что там!

Ширина проселка не позволяла его обогнать, и священник помаленьку успокоился и даже снизил скорость. Но он уже понимал, что, как только впереди появится поселок, а дорога станет пошире, придется изрядно поднапрячься, чтобы успеть к местному отделению милиции раньше, чем его сбросят с обочины. В том, что эти ребята могут такое учудить, он не сомневался.

Впереди, за маревом стремительно летящего снега, показалось какое-то темное строение, и отец Василий сосредоточился: теперь даже одна ошибка была недопустима. Он прибавил скорость и, едва заметив, что дорога стала чуть шире, рванул прямо к возвышающейся перед ним темной громаде.

Он мчался сквозь разыгравшуюся метель, но, чем ближе становилась темная громада, тем острее звучала в его сердце нота тревоги – это не было похоже ни на что, разве что на небоскреб, невесть как оказавшийся прямо посреди приволжской степи. «Элеватор! – охнул священник. – Михайловский элеватор...» Он стремительно, искренне желая только одного – не забуксовать, обогнул огромное строение по периметру, но нигде другой дороги не увидел. Это был тупик.

О Михайловском элеваторе писали много. Начали строить при советской власти, бросили – еще при Горбачеве, затем начали делить и даже немного постреляли... а потом, когда дорогостоящее строение обрело наконец достойного хозяина в лице местного авторитета, работяги снова получили работу, а селяне – робкую надежду, что бандит окажется милосерднее, чем светлой памяти Агропром.

Строили элеватор с перерывами, и, возможно, сейчас был один из пиков строительной активности – потому и дорога расчищена, – но для священника это не имело никакого значения. «Сам виноват, растяпа! – цокнул он языком. – Допросился!» Кажется, его недавние мысли о смерти имели теперь полную возможность проверки на искренность.

Он сделал полный круг и почти уткнулся капотом в «рафик». Тот приветственно подмигнул ему фарами. Отец Василий начал сдавать назад, но уже через пару секунд «рафик» нагнал его и саданул в радиатор. Священника кинуло грудью на баранку, и он, утопив педаль газа до упора, вывернул руль. «Рафик» рванул к нему и достал-таки «жигуля» еще раз – в крыло. Машина странным образом накренилась, и в следующий миг поползла куда-то вниз! «Что это?» – еще успел подумать отец Василий, внезапно и стремительно потеряв опору под ногами, когда падение прекратилось, и он понял, что машина уже лежит на боку.

Священник развернулся и не мешкая кинулся ко внезапно оказавшейся над головой дверце. Дернул за ручку, толкнул дверь от себя и с облегчением вдохнул резкий, холодный воздух. Странное дело, но он совершенно не был расстроен, словно это не его машину два раза ударили в передок, и словно это не она лежала теперь на снегу в совершенно противоестественном положении. Отец Василий подтянулся на руках и, перевалившись через порожек, головой вниз ухнул в снег.

– Вон он! – услышал священник где-то наверху, удивленно поискал говорившего глазами и только теперь понял, что лежит прямо под обрывом. А там, вверху, метрах в четырех стояли две темные мужские фигуры.

– Достать! – по-военному жестко распорядился тот же голос, и священник, перевалившись на живот, поднялся и, шатаясь побрел прочь, сквозь усиливающийся ветер и снег.

– Быстро! – распорядился все тот же голос.

«Хрен вам!» – подумал священник: теперь он почему-то уже не испытывал ни смирения, ни готовности принять любую, какую господь ни пошлет, погибель.

Машина упала в строительный котлован. Он ускорил шаг и довольно быстро уткнулся в его противоположный край. Склон был довольно пологий, но только священник сделал несколько шагов вверх, как опора ушла из-под ног, и он понял, что сползает вниз по свежему, мелкому желтому песку, и сколько бы метров он ни преодолел, через некоторое время ровно на столько же метров его снесет обратно мощной струей внезапно осевшего песка.

«Господи, помоги», – перекрестился он и услышал сзади характерный хлопок. Это стреляли.

Отец Василий охнул и, пробуксовывая ногами и цепляясь руками за торчащие из песка толстые полусгнившие коренья и куски арматуры, что есть силы рванул вверх.

– Стой! – заорали сзади. «Нашли дурака!» – неприязненно усмехнулся он и, совершив поистине титаническое усилие, вытащил свое тело на самый верх.

Там, внизу, уже копошились, так же как только что он сам, несколько фигур. Но, естественно, песок осел еще раз, и вся эта команда, матерясь и отплевываясь, поехала вниз, на самое дно заснеженного котлована.

Отец Василий тоскливо посмотрел на свою «ласточку», бессильно завалившуюся на бок там, в самом низу, и лишь с огромным трудом отогнал от себя страшную догадку, что страховая компания, скорее всего, ни хрена не оплатит, а значит, деньги выброшены на ветер. «Не об этом надо думать! – свирепо оборвал он себя. – Тебе шкуру спасать надо!» Но мысль о страховке продолжала остервенело стучаться в его сердце, как одинокий путник в освещенное окно уютного дома посреди зимней, пустой на сотни верст вокруг степи. «Эх, страховка!»

Священник оцепенело смотрел, как поползли вверх и снова осыпались вниз его преследователи, как громкий выстрел где-то рядом, почти над ухом, привел его в чувство. Отец Василий затравленно огляделся: вдоль по самому краю котлована к нему бежал рослый, подтянутый мужик.

– Стоять! Руки за голову! – орал он. – При попытке бегства стреляю без...

Священник подхватил полы рясы и рванул в противоположную сторону.

– Держите его! – орал мужик. – Уходит же!

Священник прибавил скорости.

– Стой, гнида!..

«Щас!»

– Стоять, я сказал!

Священник добежал до какого-то строения, метнулся вправо, затем влево и влетел за темную, металлическую дверь.

Здесь было тепло, темно и тихо. На удивление тихо... Отец Василий, касаясь шершавой стенки рукой, прошел несколько метров и больно ударился голенью обо что-то острое. Пощупал рукой – под ладонью оказалась ступенька из ребристого холодного листового металла. У него не было времени что-нибудь обдумать; просто он искренне надеялся, что господь поможет ему и на этот раз...

Он подобрал полы рясы, занес ногу и шагнул на ступеньку, вторую, третью... Там, позади, заскрипела и тяжело хлопнула железная дверь, и эхо несколько раз прокатилось по огромному настывшему помещению.

– Лучше сам выйди! – крикнул преследователь.

– Ыйди... ыйди... ыйди... – откликнулось эхо.

– Все равно ведь поймаю, – уже тише предупредил мужик.

– Аю... аю... аю... – подтвердило его угрозу эхо.

Стараясь ступать как можно тише, отец Василий сделал еще несколько десятков шагов и вышел на ровную площадку. Там, внизу, щелкнула зажигалка, и он увидел под собой слабо освещенную мужскую фигуру. Преследователь старательно вглядывался в темноту, но зажигалка освещала только его самого.

Отец Василий аккуратно прокрался вперед и встал почти над самой головой мужика с зажигалкой. Тот нерешительно переминался с ноги на ногу, явно опасаясь отойти от двери и дать попу шанс к бегству. «Кто они? – подумал отец Василий. – Неужели сектанты?» У него не было доказательств для этой догадки, но и других версий тоже не было.

Хлопнула дверь, и в помещение один за другим ввалились остальные преследователи. В тусклом свете зажигалки их практически не было видно, но помещение сразу наполнилось звуками тяжелого дыхания и толкотни.

– Где он? Где...

– Здесь, – поднял руку мужик. – Тихо. Он где-то здесь...

Отец Василий присел и спрятался за чем-то темным и массивным. Ощупал: мешки – бумажные, с резким, хорошо знакомым запахом. Это был цемент. Священника посетила настолько дерзкая мысль, что он чуть не рассмеялся. Он привстал, ухватился за верхний в штабеле мешок и подтолкнул его вперед.

Мешок съехал со штабеля и ухнул с площадки вниз. Раздался шлепок, и резкий неприятный запах мигом наполнил воздух, а дышать стало нечем – цементная пыль разлетелась по всему помещению!

– Ой, бля! – удивились внизу.

Священник задержал дыхание и столкнул еще один мешок, а потом еще и еще. Внизу отчаянно, надрывно закашляли, и отец Василий, закрыв лицо рукавом, осторожненько пошел вперед.

– Сука!... Кхе... Ах ты!... Кхе-кхе-кхе! – доносилось снизу. – Сволочь!

Отец Василий, все еще стараясь не дышать, пробрался к стене и, осторожно ощупывая дорогу ногой, повернул налево. И сразу на него пахнуло свежим, холодным воздухом. Он протянул руку, но вместо шершавой бетонной стены, ладонь уперлась в гладкое холодное стекло. Священник, не раздумывая, ударил по нему кулаком и, когда стекло разбилось, высунул голову наружу.

Здесь уже вовсю бушевала метель. Отец Василий с наслаждением подставил разгоряченное бегством лицо под струи летящего снега и, только надышавшись, глянул вниз. До земли было метра четыре. «Ноги не переломаю?» – подумал он. Каких-нибудь шесть-семь лет назад для него спрыгнуть со второго-третьего этажа проблем не составляло, но теперь, после семинарии и двух лет размеренной семейной жизни, такой прыжок мог вылезти боком. «Вобьюсь, как гвоздик...» – тоскливо подумал он и полез в окно: другого выхода не было.

Он приземлился точно и уверенно, словно и не было никакого перерыва между службой в спецназе и сегодняшней жизнью служителя церкви. Но тут же ощутил, как острая боль пронзила плечо, а по груди потекло горячее – шов снова лопнул. Отец Василий тяжело поднялся и побежал вперед, туда, где за метельной кутерьмой стояли брошенные без присмотра машины.

* * *

Он сразу сунулся в «БМВ», но ключа в замке зажигания не было, а что с чем соединять в этой навороченной, как военный истребитель, машине, он и понятия не имел. Священник покачал головой и полез в «рафик», и через минуту знакомая машина весело взревела мотором и легко тронулась в путь, оставляя позади страхи, вопросы, а возможно, и ответы на них...

Он прекрасно понимал, что ему несказанно повезло: ни крови, ни смертей. А главное, само происшествие было не слишком важным и хоть на этот раз патриархия ни о чем не узнает. И одной этой мысли он радовался, как удачно нашкодивший ученик младших классов.

Отец Василий выехал на грунтовку, затем вернулся на трассу и, выжимая из «рафика» все, что можно, помчался в Усть-Кудеяр. Но странное ощущение не оставляло его, ощущение сюрреалистичности, ненастоящести происходящего. Он не только не испугался, где-то внутри он даже не поверил, что это РЕАЛЬНО происходит, так, словно он просто смотрит кино по телевизору, кино, в котором хеппи-энд заведомо предопределен.

* * *

Священник остановился у первого же гаишного поста и заявил о совершенном на него нападении. Молоденький лейтенант тщательно расспросил священника о времени и месте совершения преступления и с облегчением вздохнул:

– Это не в нашей зоне. Вам надо или в Михайловку возвращаться, или уж прямо в район ехать.

Отец Василий завел «рафик» и поехал домой.

* * *

Он сразу же обратился в больницу, и на этот раз им занимался лично Костя. Главврач вместе с молодым хирургом Женей тщательно исследовал каждый сантиметр огромной, рваной, гноящейся раны, еще не так давно бывшей аккуратным, ровным порезом, и, хлопнув друга по здоровому плечу, печально улыбнулся.

– Ну что, Мишаня, буду тебя к кровати суперклеем приклеивать.

– Надолго? – криво улыбнулся его шутке отец Василий.

– Пока не поумнеешь, – вздохнул главврач. – То бишь навсегда.

– Я исправлюсь, – без особенной веры в то, что говорит, тихо произнес священник.

– Не исправишься, – так же тихо произнес в ответ главврач. – Я тебя, слава богу, не первый год знаю...

* * *

А потом была долгая кропотливая операция. Священник отказался от общего наркоза – не хотел терять контакта с реальностью, – а потому видел, каких трудов стоило Косте по кусочкам, стежок за стежком, стянуть обрывки кожи и плоти в одно целое. Потом его провели в палату и уложили на влажное казенное белье. А потом пришла Ольга, и по ее убитому лицу отец Василий сразу понял, что произошло что-то ужасное.

– Что стряслось? Ну, говори же!

– Кто-то опять в нижнем храме нахулиганил... – тихо сказала жена.

– Когда?

– Пока вы в область ездили...

Отец Василий соскочил с постели, обернулся простыней и выскочил в коридор.

– Куда вы, батюшка? – жалобно спросила Ольга. – Вы же раненый!

– Забери у сестры-хозяйки одежду, – жестко распорядился священник. – Я – в храм! – И прямо в простыне помчался к оставленному во дворе больницы «рафику».

Он домчался до храма в считанные минуты и, как был, в простыне рванулся к дверям нижнего храма. Оттуда бил желтый электрический свет, и он сразу увидел, что замок вывернут с мясом, а на ступеньках сидит, схватившись за голову, диакон Алексий.

Заслышав шаги, диакон обернулся.

– А-а, это вы батюшка... – печально сказал он. – Смотрите, что наделали... подонки...

Снова на полу красовались пентаграммы и странные знаки, снова иконы были сорваны со стен, а штукатурка была изуродована еще сильнее. Крестообразный косой орнамент покрывал все четыре несущие стены сплошным ковром. Словно сумасшедший скульптор вздумал придать нижнему храму безумный, языческий вид.

– Что это? – прикрыл рот руками священник.

– Не знаю... – так и не вставая со ступенек, покачал головой Алексий. – Я такого никогда в жизни не видел.

– Его надо поймать, – сжал челюсти отец Василий.

– Я тоже об этом подумал. Четыре дня в неделю отдежурить смогу, – со вздохом поднялся со ступенек диакон.

Священник благодарно взглянул на Алексия и подумал, что он, пожалуй, недооценивал преданность этого молодого человека церкви.

* * *

Около полутора часов отец Василий честно пытался заснуть, но убедился, что, несмотря на жуткое переутомление, не может думать ни о чем, кроме странных происшествий в нижнем храме. Злоумышленник определенно следил за ним и был прекрасно проинформирован об отъезде священника на областное ТВ. Его совершенно точно не интересовали иконы: в верхнем храме их было намного больше, и они были куда ценнее. Его столь же определенно не интересовали и драгметаллы: серебро на окладах осталось нетронутым. Определенно, и пентаграммы на полу, и косой орнамент на штукатурке имели ключевое значение, иначе он не повторял бы их раз за разом. Но что за магический обряд он исполнял в нижнем храме, оставалось тайной.

Соблазн предположить, что сегодняшнее покушение, как и то, когда ему порезали плечо, имеет отношение к этим орнаментам, был изрядный, но, поразмыслив, отец Василий признал, что нападение на него в нижнем храме, вероятнее всего, обычная случайность. Просто он помешал злодею исполнить свой план, а тот не хотел, чтобы его поймали за этим делом. Да и сегодняшняя погоня, скорее всего, просто совпала по времени с устроенным в храме вандализмом.

Он с трудом дождался утра и позвонил в патриархию. Отец Михаил оказался на месте и, внимательно выслушав коллегу, порекомендовал сделать фотоснимки нижнего храма и переслать ему. Однако выехать на место происшествия лично отказался.

– Вряд ли я смогу вам помочь в этом деле, ваше благословение, – мягко отвел он просьбу отца Василия. – Я никогда не сталкивался ни с чем подобным и просто не знаю, что это... Но вы можете обратиться в службу безопасности; подождите, я вам дам телефон.

Отец Василий аккуратно записал телефон церковной службы безопасности, но звонить не стал. Он понимал, что уж если отец Михаил не счел этот случай достойным внимания, там тем более не сочтут...

К девяти утра приехали менты, и отец Василий не выдержал и отвел их таки в нижний храм. Они тщательно осмотрели странные знаки, сделали несколько снимков, почесали в затылке, записали показания священника, забрали «рафик» и, пообещав держать отца Василия в курсе, исчезли.

А к десяти ему позвонил злой и беспощадный в своих оценках Костя и сказал священнику все, что думает по поводу его глупого, насквозь мальчишеского бегства из больницы. И лишь к обеду, за десять минут до начала врезки областного ТВ, священник вспомнил, что сегодня старый Новый год, а значит, по телевизору должны транслировать вчерашнюю запись. Он пощелкал пультом и сразу же увидел на экране себя.

– ...вы же понимаете, что православие и патриотизм связаны давно и прочно, – с гнусной, насквозь фальшивой интонацией говорил его телевизионный двойник. «Неужели я так выгляжу? – ужаснулся священник. – Господи, кошмар какой!»

Ведущая задавала наводящие вопросы; он, как мог, отвечал, но выглядело все это настолько натужно и неестественно, что было больно смотреть. «А сейчас я еще и про сектантов начну трепаться!» – с содроганием подумал он, но ничего не произошло: сразу после разговора о патриотизме пошел фрагмент из самого конца, а затем ведущая поблагодарила гостя студии и призвала телезрителей не пропустить следующую передачу. Пошла заставка, и отец Василий откинулся на подушки. «Слава тебе, господи! – подумал он. – Хоть у них ума хватило вырезать этот ужас!» И в этот самый миг на экране появился улыбающийся костолицый. Что-то о роли музыкального воспитания подрастающего поколения сказал за кадром диктор, что-то об искренности детского возраста – сам костолицый, но священник чувствовал: не они главные герои действа, и уже в следующий момент увидел детский хор. Одетые в снежно-белые костюмчики усть-кудеярские мальчики и девочки старательно всматривались в своего художественного руководителя и, едва он взмахнул руками, запели...

Они пели про землю и небо, про чаек и про далекие страны, и отец Василий все острее понимал, что проигрывает – глухо и безнадежно. Потому что руководил хором именно костолицый. И потому что ему удалось то, что и близко не удавалось православной церкви в Усть-Кудеяре – вплотную подойти и прикоснуться к невинным детским душам.

Отец Василий закрыл лицо руками. То, как смотрелись после его деревянного выступления о патриотизме и православии эти ангелочки, резко отбрасывало его назад. Американцы снова пустили в дело свою бесподобную способность из всего делать шоу и снова выиграли.

* * *

Отец Василий провалялся в постели три дня. Его морозило, а по ночам снились то голые тетки, то огромные освежеванные коровьи туши. Ольга уже устала уговаривать его лечь в больницу, и даже прибывшие отчитаться менты смотрели на красного от температуры священника с недоумением. Кстати, они и рассказали, что «рафик» уже лет шесть как списан с одного из областных предприятий и по документам давно должен догнивать где-нибудь на «Вторчермете». Ничего определенного не смогли они сказать и о «БМВ», тем более что номеров священник не запомнил. Так что никаких следов и почти никаких рабочих версий у милиции не было. И естественно, что по поводу таинственных знаков, изображенных на полу нижнего храма, милиция вообще ничего сказать не могла.

– Вы же понимаете, – пожимал плечами капитан. – У нас и специалистов таких нет.

– Вы секту проверяли? – интересовался священник. – Этих, «Детей Духа»...

– А что секта? У них все нормально. Может быть, у вас недоброжелатели какие есть? Вы никого на деньги не обижали? – поспешно переводили тему разговора в другое русло менты, и священник обреченно вздыхал: эти ребята звезд с неба не хватали, а главное, были глубоко повязаны служебными интересами главы райадминистрации...

* * *

Уже на следующий день отец Василий вышел на службу. Он видел, что посещаемость храма упала ниже некуда; теперь это был состоявшийся неопровержимый факт. Соответственно, снизились и сборы, и с такими сборами о том, чтобы восстановить свой сгоревший дом, нечего было и думать.

День шел за днем, и заморские миссионеры все более и более укрепляли свое положение. Они действительно организовали несколько новых фирм и действительно стали давать местным мужикам рабочие места. А уж платили столько, сколько устькудеярцы не видели с советских времен. Трудно было сказать, правда ли это, но некоторые утверждали, что получают по сто баксов – неслыханная, невероятная для заштатного, полудохлого райцентра сумма!

Понятно, что новообращенным везде был зеленый свет. Адептов быстро и охотно продвигали по служебной линии, давали изрядные скидки на товары и обещали всем желающим в течение шести-восьми месяцев – это зависело уже от посольства – обеспечить рабочие визы в Канаду, Аргентину и – для ограниченного числа претендентов – в США.

Разумеется, у отца Василия и других наиболее разумных горожан были подозрения, что это, по сути, «пирамида» и что сектантские блага дойдут не до всех, но все это делалось с таким размахом и такой подкупающей щедростью и внутренней убежденностью, что на этом фоне сомневающиеся выглядели жалкими и трусливыми консерваторами.

* * *

Праздник Крещения господня начался ясным, солнечным рассветом. Природа притихла, словно почуяв сошествие господне, и даже пощипывание легкого морозца казалось ласковым и умудренным, как прикосновение его руки.

Уже вчера, в крещенский сочельник, прихожане порадовали священника, валом повалив на Великое водоосвящение, чтобы унести с собой сумки и сетки, битком набитые пластиковыми бутылками с освященной водой. Люди шли в храм и на всенощное бдение, шли и сейчас, на утреню, а тем временем на Волге мужики уже освежали загодя приготовленную чуть выше причала прорубь. Не пройдет и двух часов, как, следуя примеру Иисуса, в речные воды погрузятся желающие получить крещение в один с господом день.

Вот интересно, ни разу – ни в семинарии, ни здесь, в Усть-Кудеяре, – не было случая, чтобы крещенный в этот день простудился. Конечно же, отец Василий знал, что господь защищает всех, последовавших за ним, и все равно каждый раз не переставал дивиться этому чуду – не заболевал никто: ни мужчины, ни женщины, ни подростки, ни даже дети...

День шел как по маслу, и священник был поистине счастлив: жизнь была наполнена смыслом, а его служение всевышнему давало быстрые и на удивление зрелые плоды.

– Ваше благословение! Ваше благословение! – вбежал в храм диакон. – Там все готово! Пора!

Отец Василий с неудовольствием глянул в сторону своего неуемного помощника и не выдержал, улыбнулся: в последнее время он все чаще ловил себя на мысли, что рвение диакона заслуживает скорее похвалы, чем порицания. Даже если он и прерывает глубокомысленную беседу своего начальства с паствой.

– Да-да, сейчас едем, – кивнул он.

* * *

Отец Василий окинул взором собравшуюся у проруби толпу, дождался, когда мужик спустится, держась за поручни, по обледеневшей лесенке в воду, наклонился и, троекратно погрузив голову мужика под воду, произнес:

– Крещается раб божий во имя Отца, аминь... и Сына, аминь... и Святого Духа, аминь.

Мужик был крепкий, плотный, но и у него перехватило дыхание от ледяной воды. Он выскочил из воды, нетерпеливо натянул на себя белую простыню, подставил голову для крестика и с трудом дождался, пока священник троекратно проведет его вокруг обмерзшей заснеженной купели.

Отец Василий начал чтение Апостола, как вдруг его внимание отвлек странный всклокоченный человек. Священник заставил себя завершить чтение, отер миро, быстро отхватил большими старинными черными ножницами клок волос крещаемого и не удержался – глянул...

Это был Маконя.

Великовозрастный хулиган стоял в толпе, но глаза его были пусты и безумны, а губы беспрерывно шевелились. «Что с ним?!» – испугался священник, на мгновение даже прервав чтение. Таким он Маконю не видел никогда.

«Наркотики?» – подумал священник.

Маконя тихо тронулся с места и, отойдя в сторонку, там, где народу было поменьше, стал раздеваться...

Люди оборотились к нему.

«Креститься хочет? Что-то не похоже...»

Главный хулиган города, похоже, был в полном трансе. Он явно не отдавал себя отчет ни где он, ни что делает. Наверное, так вел бы себя обессиленный, смертельно уставший зомби, всем своим мертвым сердцем желающий только одного – обратно в могилу, обратно в покой... Маконя кинул в снег потертую рыжую шапку, сбросил с плеч куртку, и только тогда отец Василий увидел в его руках белую пластиковую канистру... Маконя медленно открутил пробку, поднял канистру и начал выливать содержимое на себя. Остро пахнуло бензином.

Народ растерянно молчал.

– Господи, помилуй! – вырвалось у отца Василия; он отпустил крещаемого и бросился к Маконе.

Отчаянно завизжали бабы.

Маконя полез рукой в карман, достал зажигалку, и в тот самый момент, когда он уже поднял ее к волосам, священник бросился на него и сшиб с ног. «Спаси и сохрани! – отчаянно шептал поп. – Спаси и сохрани!» Он с усилием вырвал из Макониных рук зажигалку, отшвырнул ее как можно дальше, привстал и рывком посадил, а потом и поднял хулигана на ноги.

– Что случилось?! – крикнул он. – Что стряслось?!

Маконя смотрел сквозь священника, и его губы беззвучно шевелились. Бабы все визжали и визжали.

– Говори громче! Я не слышу! – проорал отец Василий и приложил ухо к самому Макониному рту.

– Не любишь себя, так убей... – еле слышно прошептал Маконя. – Не любишь господа, так умри...

– Что ты сказал? – удивился священник: насколько он помнил, Маконя со школы был кондовым атеистом. – Повтори!

– Не любишь себя, так убей... – снова так же тихо прошептал Маконя. – Не любишь господа, так умри...

Воцарилась тишина, но отец Василий так и стоял, схватив Маконю за грудки и вдыхая острый бензиновый дух. В Маконе словно тикал часовой механизм или прокручивалась одна и та же неизвестно зачем записанная пленка. И он повторял и повторял, вот уж действительно как заведенный: «Не любишь себя, так убей... Не любишь господа, так умри...»

Священник размахнулся и расчетливо, в четверть силы закатил Маконе пощечину. Воздух зазвенел, а Маконина голова мотнулась из стороны в сторону.

– Смотри на меня! – заорал он Маконе в лицо. – На меня посмотри!

Маконя с трудом почти сфокусировал глаза на священнике, но удержать внимание не мог.

Отец Василий размахнулся и закатил ему еще одну пощечину. Бабы в толпе охнули. Маконина голова мотнулась набок, да так и повисла.

– Смотри на меня! – заорал священник. – Что случилось?! Почему ты это сделал?!

Маконя с усилием поднял голову, и в его глазах мелькнул испуг.

– Я не хочу умирать, – тихо, но внятно произнес он.

Священник все понял. Сатанинский промысел достал его и здесь. Но он не собирался уступать! Отец Василий поставил Маконю прямо перед собой, встряхнул и, пронзительно глядя ему в глаза, строго спросил.

– Как тебя нарекли?

В глазах престарелого хулигана застыло изумление.

– Как звать тебя, спрашиваю?!

– Андреем...

– Крещен ли ты, Андрей?

Маконя задумался на бесконечно долгие пять или шесть секунд и отрицательно покачал головой.

– Готов ли креститься?

Маконя снова задумался, и вдруг в его глазах появилась надежда – отчаянная, страстная... Он кивнул.

– Отрекаешься ли от сатаны, Андрей?! – громко и членораздельно произнес священник. Это было не совсем по правилам, но по правилам было некогда.

Маконя кивнул.

– Обещаешься ли господу Иисусу Христу?!

– Да... обещаюсь... – внятно произнес Маконя, но глаза его тут же помутились, и он снова затянул свой речитатив: «Не любишь себя, так убей...»

Священник сорвал с Макони мятый пиджак, стянул через голову свитер и, призвав на помощь диакона, стащил сапожки, содрал брюки и, раздев до трусов, потащил к проруби.

Они с диаконом сбросили Маконю в ледяную воду, окатив толпу волной хрустально чистых брызг. Отец Василий, велев диакону крепко держать крещаемого, дабы не утонул, запоздало кинулся за требником и миро. Но лучше было так, чем никак.

– Крещается раб божий... – громко, внятно начал читать он, и притихшие люди напряженно смотрели, как исчезает в ледяной воде голова Андрея Маконина – еще несколько минут назад хулигана и безбожника, одержимого сатанинской страстью к самоуничтожению.

– Ну что? – вполголоса спросил диакон, когда Маконя вынырнул из проруби в третий раз.

Отец Василий вгляделся: глаза хулигана были ясны и осмысленны, и он явно хотел жить. «Велика сила господа!» – возликовал священник и выдернул Маконю на лед.

Тот так и стоял на четвереньках, пока с него отирали миро, а затем вешали на шею выпрошенный здесь же, у православных, освященный крестик, и поднялся, лишь, когда священник повел его вокруг проруби. И уж потом, когда люди помогли одеть нового обращенного, Маконя поднял глаза на священника.

– Спасибо, батюшка, – сказал он; не Мишаня, не Шатун, по старой памяти, нет – батюшка...

– Благослови тебя господь, – кивнул ему отец Василий. – Три дня держи пост, а потом ко мне на причастие.

* * *

Он закончил крестить народ на огромном душевном подъеме. Не гордясь и не строя из себя супермена, он тем не менее знал, что более не уступит этим мерзавцам ни одной православной души – что-то сдвинулось там, на небесах, и с этого момента чаша весов наклонилась в его сторону.

Сразу после крещения священник дал Алексию необходимые указания, помолился у иконы Христа Спасителя и пешком отправился к причалу, а оттуда на остров Песчаный. Он хотел встретиться с костолицым глаза в глаза. И он хотел остановить это безумие.

Отец Василий бодрым шагом за каких-нибудь пятнадцать минут добрался до пристани и ступил на лед. Крещенскую прорубь уже окружили мальчишки с удочками, видно, рыба, почуяв кислород, устремилась сюда со всей округи. Священник улыбнулся и зашагал в сторону Песчаного. Он не знал, что конкретно скажет или предпримет, но твердо верил: в нужный момент господь вразумит.

Мороз крепчал с каждой минутой. Так что, когда, обогнув казавшуюся такой далекой промоину, он вышел на берег, по бокам от белого зимнего солнца стояли два радужных пятна – явление для этих мест нечастое. Отец Василий перекрестился, сотворил молитву, снова перекрестился и решительно направился к Дому рыбака.

* * *

На этот раз у дверей никакой охраны не было. Да и внутри оказалось на удивление тихо. Священник сделал несколько шагов по чистой ковровой дорожке, остановился и прислушался: было совершенно тихо, и лишь где-то вдалеке раздавалось монотонное бормотание – ничего похожего на тот беспредел, что он застал в прошлый раз. Отец Василий еще раз перекрестился и вышел в зал.

Кресла в партере были сняты со своих мест и сдвинуты к стенам, а на освободившемся пространстве сидели в мешковатых белых хламидах, по-восточному поджав ноги под себя, человек сорок-пятьдесят. И все они смотрели на сцену, туда, где стоял с распростертыми в стороны руками сам костолицый.

«Кажется, его зовут Борис...» – подумал священник.

Костолицый словно и не видел священника. Похоже было, что он вообще не видел никого – так тихо и сосредоточенно стоял он, возвышаясь над своими учениками. Бормотанье усилилось, и отец Василий прислушался.

– Вот тебе моя кровь, любимый господь... – услышал он. – Прими ее в знак нашего воссоединения, и да не будем в разлуке ни года, ни часа, ни минуты, ни мгновенья...

«Что это?» – оторопел священник.

– Чашу... – громко распорядился костолицый, и на сцену, пригибаясь к полу, словно боясь удара сверху, выбежал человечек с большой, кажется деревянной, чашей.

Костолицый взял у человечка нож и, закатав рукав, сделал на руке длинный, отчетливо заметный даже отсюда, из конца зала, надрез. Он дождался, когда кровь добежит до пальцев, смахивая капли в чашу, встряхнул рукой, опустил рукав и величаво кивнул. Человечек подхватился и, пригибаясь, соскользнул со сцены и пошел меж рядов сидящих людей.

Отец Василий смотрел как завороженный. Каждый из сидевших брал из рук человечка нож, каждый закатывал рукав и каждый делал себе надрез, в точности повторяя все, что проделал костолицый.

«Причастие кровью!» – охнул священник и почувствовал, что взмок, – именно об этом обряде ему рассказывал отец Михаил.

– Стойте! – прерывающимся от волнения голосом крикнул он. – Что вы делаете?! Опомнитесь!

Священник побежал вперед, встал у рампы и начал судорожно оглядывать устькудеярцев. Они тоже удивленно смотрели на него, но обряд не приостановился ни на секунду: все так же низко пригибаясь, маленький человечек перешел к следующему адепту, и тот принял из его рук блестящий нож, торжественно закатал рукав и сделал себе надрез.

– Не делайте этого! – попросил священник. – Разве вы не видите, что не господен это промысел! Сам нечистый ведет вашей рукой!

Люди даже не пошевелились. Они все видели и слышали, но ни один не откликнулся на страстный призыв православного священника; никто даже не возразил – так, словно его и не было перед ними.

– Прекратите! – заорал священник. – Хватит! – Он метнулся к человечку, чтобы выбить чашу из его рук, и в этот миг костолицый заговорил.

– Взять его! – только и сказал он.

Люди кинулись к нему с такой готовностью, словно отрабатывали эту команду месяцами. Отец Василий отшвырнул одного, второго... вырвался и запрыгнул на сцену, отбил еще одну атаку, еще... но они шли и шли.

– Что вы делаете? Опомнитесь! – кричал он. – Побойтесь бога! – И как последний жест отчаяния: – Вы же все меня знаете!

Но все было бесполезно. Они слышали каждое его слово и тем не менее слепо исполняли приказание своего «апостола». Отец Василий не мог их даже ударить, потому что это был бы для него несомненный проигрыш – сразу и навсегда. И наступил момент, когда на него навалилось одновременно десять или двенадцать человек и он просто не смог устоять на ногах.

– Эй, ты! – заорал отец Василий во всю мощь своих легких. – Как тебя... Борис! Что ты прячешься за невинных?! Иди ко мне, и решим все как мужики! Не прячься!

Но никто на его призыв не откликнулся, и, лишь когда на руках и ногах священника повисло человек по пять и он был совершенно обездвижен, костолицый подошел.

– Вот и все, – навис он над поверженным на дощатый пол противником и, повернувшись к своим адептам, размеренно и громко произнес: – Никто, кроме причастных, не может здесь находиться... Причастите его.

К отцу Василию подошли и закатали левый рукав. Маленький человечек поднес нож, и священник увидел, что он кривой, определенно старинный, с желтой костяной ручкой, инкрустированной плохо ограненными, почти непрозрачными камнями. «Господи, спаси и сохрани!» – взмолился он. Но все было напрасно. Человечек сделал священнику длинный надрез и аккуратно сцедил в чашу немного крови.

– Язычники! – хрипел священник. – Прислужники сатаны!

* * *

Он лежал так бесконечно долго, минут пятнадцать, выворачивая голову и пытаясь понять, что его ждет дальше, пока чаша не прошла по кругу.

– А теперь, братья и сестры мои, – провозгласил костолицый, – испейте из освященной мною, апостолом господним, чаши...

И «братья и сестры» послушно принимали чашу со смешанной пополам с вином кровью и торжественно прикладывали ее к губам – так, словно она и впрямь была освящена апостолом.

– Богохульник! – выдавил священник. – Помни, что сказал Христос! Горе тому, кто соблазнит малых сих, ибо лучше ему тогда не родиться на свет!

– Причастите и нашего нового брата, – без тени усмешки произнес костолицый, и к губам священника поднесли чашу.

Отец Василий отвернулся.

– Пей! – подошел к нему вплотную костолицый.

– Прислужник сатаны! – презрительно скривился священник.

– Пей, брат! – еще громче и еще значительнее произнес костолицый.

– Да пошел ты!.. – от души послал мерзавца отец Василий.

И тогда костолицый обхватил голову священника своими жесткими пальцами, насильно отклонил его голову назад и влил в рот пряно пахнущей жидкости.

– Вот и все, – удовлетворенно произнес он. – Теперь хочешь ты этого или не хочешь, а одним из нас стало больше. – Он обернулся к остальным. – Приветствуйте брата своего!

* * *

Ему пришлось присутствовать на этом собрании до конца. До самого конца...

– С нами бог! – кричал костолицый, вздымая руки к небу.

– С нами бог! – вторили ему адепты.

– С нами бог... – сами собой шевелились губы священника.

– Нет греха! – кричал костолицый, и люди вторили ему, искренне веря, что смогут избежать обвинения на Страшном суде, что бы ни сотворили в своей короткой и безумной жизни.

– Братья и сестры! – призывал костолицый. – Возлюбите друг друга, и пусть брат увидит господа в сестре, и пусть сестра увидит господа в брате!

И снова начался этот Апокалипсис.

Запели за кулисами скрипки, заухали барабаны, и люди, потеряв разум, кинулись один на другого.

– Иди ко мне, брат... – жарко прошептали в ухо отцу Василию.

Он обернулся: на него смотрели огромные ярко-синие глаза; он таких не видел во всю свою жизнь.

– Увидь господа во мне, – ласково попросили глаза. – Как я вижу его в тебе... Пожалуйста...

– Изыди... – сглотнул священник.

– Иди ко мне, возлюбленный мой, – сказали глаза. – Плодитесь и размножайтесь, так повелел нам господь...

– Изыди...

– Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от господа... Иди ко мне, любимый...

Мягкие полные руки коснулись его одежды, и отец Василий понял, что не имеет сил оттолкнуть их. Огромное яркое солнце спустилось прямо к нему в роскошную, огромную, розового шелка постель, наполнив пространство вокруг запахом сирени и роз, и ангельские хоры запели, прославляя господа...

– Иди ко мне, любимый. Познай меня, как Адам познал Еву...

– Прости меня, творец, – растерянно попросил отец Василий. – Не должен я нарушать обета, данного тебе. Едина у меня жена, ты же знаешь, на всю жизнь...

Господь придвинулся и наполнил воздух такой истомой, такой негой, что отец Василий невольно выгнулся и потянулся – сладостно, бездумно... Его жизнь протекала прямо на его глазах, оставляя в пространстве отчетливо заметный приятный розовый след. Никогда в жизни он не испытывал такого наслаждения, и никогда в жизни ему не было так спокойно и хорошо.

– Иди ко мне, мой господин, мой бог... – прошептал ему в ухо господь, и священник совершенно смутился: как может всевышний ставить его, преданного слугу своего, выше себя?! Он точно знал: так не бывает!

Жаркая розовая волна желания окатила его с головы до ног, и это было совершенно божественно, но как-то неправильно. Что-то в нем ложкой дегтя в океане амброзии упрямо не подчинялось этой красоте.

Отец Василий легко оторвал от пола никем давно не удерживаемую руку, нежно скользнул горячей ладонью по прекрасному обнаженному телу ангела с синими глазами и разорвал рясу на груди пополам.

– Ты хочешь убедиться? Так смотри: вот тебе реальность! – мягко, но решительно сказал он и воткнул палец в рану на плече.

Солнце жарко полыхнуло в его глазах, пронзило тело тысячами остроугольных, ледяных игл и огненным вихрем смело розовые покрывала в разверзшуюся под ним бездну. Яркие разноцветные звезды утопали в черном покрывале абсолютной ночи. Отец Василий вгляделся и вдруг понял, что это не звезды, а глаза ангела смерти Азраила. И эти глаза смотрели укоряюще, словно он сделал что-то плохое.

– Тихо, брат, – голосом костолицего сказал ангел смерти. – Зачем ты так?

– Я... хочу... увидеть... истину, – шаг за шагом преодолевая космических размеров страх, тихо ответил священник.

– Какую истину? – усмехнулся Азраил. – Я же дал тебе истину, что тебе нужно еще?

– Это не то, – покачал головой священник. – Я говорю об истине Христовой. На кресте не было розового шелка...

– Ах, так тебе нужно страдание? – недобро поинтересовался ангел смерти. – Что ж, этого добра у меня – выше крыши...

Отец Василий сглотнул: он не это имел в виду, но спорить с Азраилом не посмел.

– Не любишь себя, так убей... – внятно сказал ангел. – Не любишь господа, так умри...

Где-то отец Василий это слышал, но где?

– Повторяй за мной, – жестко приказал ангел. – Не любишь себя, так убей. Не любишь господа, так умри...

И отец Василий начал послушно, слово в слово повторять все, что говорил ему этот огромный, могучий Дух. Но что-то внутри его все еще не соглашалось: да, он может умереть, но разве это правда, что он не любит господа?

* * *

Сознание медленно возвращалось. Отец Василий с усилием поднял голову: вокруг шумел желтый, высохший и вымороженный камыш, а снег под ним был утоптан тысячами маленьких трехпалых лапок.

– Смотри-ка, очухался! – весело сказал кто-то.

Священник оглянулся и вдруг увидел среди камыша маленькие, круглые, любопытные глаза. Он улыбнулся. Это действительно было весело, потому что рядом с этой парой глаз возникла еще одна, и еще, и еще...

– Ну что, пошли умирать, – предложили глаза, и в следующий миг отец Василий увидел, что это маленький, черненький, мохнатый бесенок. – Пошли, поп, нам пора!

Священник тряхнул головой, но бесенок никуда не делся.

Камыш захрустел, и бесенята, один за другим, начали осторожно выходить на утоптанную полянку.

– Во потеха будет! – поделился один.

– Точно, – важно кивнул второй. – Я такой потехи уже с неделю не видел. Наконец-то оторвемся!

– Кыш! – пугнул их отец Василий, и бесенята кинулись врассыпную.

– Смотри, какой злой! – затрещали они в камышах. – Палец в рот не клади! Так и кидается!

– Дикий, наверное!

Священник с трудом поднялся на ноги.

– Смотри-ка, встал! – удивились бесенята.

Отец Василий поднял руку, чтобы перекрестить их, но бесенята кинулись врассыпную, не желая попадать под действие силы Христовой.

– То-то же, – пригрозил им священник и тронулся вперед.

Он прошел метров пять, но нечистая сила не отставала.

– Куда он? – шушукались в камышах бесенята.

– Наверное, топиться пошел. Как этот, поутру...

– Не-е... Петля надежнее. Слышишь, поп?

Священник, стараясь не обращать внимания на настырных попутчиков, брел вперед, хотя куда именно, точно не знал. Где-то там, впереди, его абсолютно точно ждали все ответы на все вопросы, но где именно? Ему некогда было отвлекаться, но это чертово отродье постоянно забегало вперед, суетилось под ногами и всячески мешало, предлагая то одно, то другое – и все из области «развлечений»...

– Слышь, поп! – кричали они. – Если с моста сигануть, тоже классно получится!

– Пшли вон, мелюзга! – отмахивался священник. – Пока головы не пооткручивал!

– Во дикий! – восхищенно пищали чертенята. – Смотри, какой хищный!

Когда отец Василий добрался до полыньи, бесы достали его вконец. Он зло стянул с себя рясу, сорвал подрясник, стащил сапожки и, стиснув зубы, разбежался и ухнул в ледяную воду. Череп сразу же заломило от холода, но стало полегче: никто не донимал. Отец Василий перевернулся вниз головой и, размашисто загребая руками, поплыл вниз, в черную, холодную глубь.

Здесь, в промоине, ледяные волжские струи были сильны, и его все норовило перевернуть и стащить, сбить с направления. Но он не поддавался и в конце концов ткнулся руками в мягкий песок. Отец Василий пошарил по дну, на удивление быстро обнаружил кусок арматуры и, уцепившись в него, развернулся головой вверх.

Почти полная тьма окружала его, и только там, наверху, шла широкая светло-серая полоса. Жизнь покидала тело стремительно, но отец Василий никуда не торопился, потому что вместе с теплом, уходило и его морочное, глючное состояние. Мимо, распространяя вокруг голубые фосфоресцирующие брызги, проплыла молоденькая смешливая русалка. Увидев сидящего на дне священника, она повертела пальцем у виска и, ударив перепончатым хвостом, голубым пятном ушла в темноту.

Воздух уже кончался, сознание помаленьку мутилось, но отцу Василию почему-то казалось, что он может высидеть здесь целую вечность. И только чувство долга и память о своей сверхзадаче заставили его все-таки оттолкнуться от дна и, с шумом выпустив пузыри и растопырив руки в стороны, всплыть на поверхность.

Это было удивительно, но бесенят на льду он больше не видел. Священник с удовольствием вдохнул воздух и, загребая застывшими, окоченевшими руками, поплыл к краю промоины.

* * *

Когда он сумел-таки преодолеть стаскивающее под лед течение и выбрался из воды, сознание было ясным, как синий купол зимнего неба над ним. Но тело почти не слушалось. Священник на четвереньках прополз обратно к одежде, стылыми, негнущимися пальцами натянул одежду и сапожки, встал и побрел к причалу.

Бесенята все еще сопровождали его, но были какими-то полупрозрачными и нереальными, и даже их некогда звонкие и сильные голоса звучали приглушенно, как сквозь вату. «Съели?!» – усмехнулся отец Василий, и бесенята понуро опустили головы. Теперь никто не мог помешать ему исполнить свой священный долг. Эта мысль придала ему сил, и отец Василий стукнул кулаком о кулак, резко выдохнул и побежал по заснеженному льду.

– Я должен исполнить свой долг! – в ритм стуку сердца и хрусту снега под ногами твердил он. – Я должен исполнить свой долг! – И только где-то далеко, под черепной коробкой, билось, стремясь осуществиться, другое: «Не любишь себя, так убей! Не любишь господа, так умри!» Но он не давал этому выхода.

Шаг за шагом остались далеко позади причал и склады, улица Советская и проспект Кирова, отроги широкого оврага у самого Шанхая... приближался сквер, а затем и центр всех его устремлений – районная администрация. Священник хитро ухмыльнулся: теперь он точно знал, что буквы АД в этом слове не случайны.

Отец Василий миновал большие дубовые двери, отшвырнул в сторону выскочившего ему наперерез охранника, двинул в челюсть какого-то клерка, вставшего у него на пути, разбил по ходу дела пожарный щит и вытащил топор.

Он взвесил его в руке – это было то, что надо: настоящее боевое оружие. Сзади навалились на него люди в камуфляже, но он легко, почти играючи, повалил обоих на пол и рванул туда, где и сидело само исчадие ада – глава районной администрации Николай Иванович Медведев. С ним он и должен был покончить – раз и навсегда!

Он миновал вскочившую секретаршу, распахнул двойную дверь и, играя мышцами и перекидывая топор из руки в руку, решительно двинулся к огромному, темного дерева столу.

– Что случилось, батюшка?! – привстал из-за стола Медведев.

– Господи боже мой! – схватил его за рукав Костя. – Мишаня! Что с тобой?!

Отец Василий в ужасе посмотрел на друга. Бедный главврач и не подозревал, какой страшной опасности подвергает себя, просто находясь здесь! Он глянул на побледневшего Медведева, потом на Костю, потом снова на Медведева... Он знал, что должен исполнить свой долг и убить главу районной администрации, но он совершенно так же знал и другое: сатанинские силы сразу же обрушатся на всех, кто окажется после убийства этого ставленника сатаны в радиусе доброй полусотни метров! Он не мог не исполнить своего предназначения! Но он не мог и оставить друга в беде!

– Батюшка? – уже жестче, придя в себя, вопросительно посмотрел Медведев на священника.

– Мишаня... – страдальчески посмотрел отцу Василию в глаза Костя.

– Пойдем! – сделал главный выбор своей жизни отец Василий, схватил Костю в охапку и потащил его к выходу, расшвыривая в стороны пытающихся помешать ему охранников. Он знал, что не позволит им захватить Костю – чего бы это ему ни стоило!

– Куда ты, Мишаня?! Опомнись! – орал не понимающий своего счастья Костя. – Куда ты меня тащишь?! Остановись! Не надо их бить! Не бей их, я сказал! Да что случилось, в конце-то концов?!

Отец Василий сумел отбить все атаки на Костю – одну за другой – и приостановился только у больничного парка – здесь его друг был в относительной безопасности, это он чувствовал. Оставалось только вернуться за Медведевым и взять-таки его проданную лукавому жизнь!

– Мишаня! – позвал его главврач. – Мне за тебя страшно. Что случилось?

– Сатана! – коротко и по существу ответил отец Василий.

– А-а... – понимающе протянул главврач. – Тогда помоги мне, пожалуйста, добраться; я, честно говоря, так без тебя всего боюсь... проводи меня, друг. Ты слышишь?

Конечно же, отец Василий все слышал. И он разрывался между чувством долга и жалостью к другу. Жалость снова победила, и он, внимательно осматривая окрестности и чувствуя себя готовым отразить целые полчища медведевских прислужников, пошел вслед за Костей.

Они прошли по пустому темному коридору куда-то в самый конец, туда, где не было ни света из окон, ни дверей в палаты. Это священника почему-то успокоило. И только когда Костя открыл комнату в торце коридора и, вроде бы как из вежливости пропустив священника вперед, захлопнул за ним тяжелую металлическую дверь, отец Василий понял, что попал в ловушку.

* * *

Он метался в четырех стенах, как медведь в клетке. В полной темноте он тщательно, сантиметр за сантиметром, искал оконный проем, но окон здесь не было. Он пытался пробить дверь плечом или хотя бы открутить ногтем один из этих маленьких болтиков на гладкой металлической поверхности двери. Он царапал окрашенные масляной краской скользкие холодные стены и бился о них головой. Но все оказалось бесполезным. Его предали. И выхода из этой ловушки не было.

И тогда он начал просто молиться. Встал на колени, сложил руки на груди, наклонил голову и принялся пересказывать все молитвы, какие только знал. Он выдавал текст за текстом, слово за словом, стих за стихом, но прошло много-много часов, прежде чем до него хотя бы стал доходить смысл произносимых им слов, потому что в голове звучало только одно: «Медведев – прислужник сатаны. Ты его убьешь!» И лишь иногда прорывалось: «Не любишь господа, умри...» Но он никогда не был с этим согласен – ни тогда, ни сейчас. Он любил господа.

Иногда он слышал, что к двери кто-то подходит, но отец Василий не считал нужным отрываться от единственного, что ему оставалось, – мольбы о прощении...

* * *

– Мишаня! Ты как?! – раздалось из-за двери.

– Слава господу, вроде ничего...

– Можно войти?

– Входи, Костя, – вздохнул отец Василий.

Он не знал, сколько времени провел здесь, но, судя по урчанию желудка и жуткой жажде, не менее двух-трех дней.

– Смотри, я вхожу, – пугливо предупредил Костя и отодвинул засов.

Тонкий луч сиреневого света пробился в полную тьму помещения. Отец Василий прикрыл глаза: сквозь ресницы смотреть на свет было проще.

– Как себя чувствуешь? – подошел к нему главврач. – Полегчало?

– Вроде бы... – неуверенно пожал плечами священник. – Только пить очень хочется и свет глаза режет...

– Ну и прекрасно... Я тебе специалиста из Москвы привез. Ты как, не возражаешь? Нет? Тогда пошли... системку поставим... анализы возьмем...

Отец Василий кивнул и, облокотившись на Костино плечо, прикрыл глаза и покорно поплелся вперед.

* * *

Систему ему поставил лично Костя. Но прежде он взял у священника все возможные анализы, включая мазки из ротовой полости.

– Надо было сразу это сделать, Костя, – попенял главврачу московский специалист.

– Я же тебе объяснял, – покачал головой главврач. – К нему невозможно было зайти: гнал мужик конкретно...

– Вызвал бы санитаров...

– Ну да, а назавтра весь Усть-Кудеяр только и говорил бы о том, что у батюшки котелок сварился!

Москвич вздохнул и снова сосредоточился на рефлексах отца Василия.

Врачи ощупали и обстучали его всего, но, судя по их вытянутым лицам, ничего определенного пока сказать не могли. Потом, через несколько часов, им привезли из области данные анализов, и врачи дружно принялись их изучать, и снова остались разочарованы.

– Что такое? – поинтересовался священник.

– Понимаешь, Мишаня, – почесал начавшую лысеть голову Костя. – Я бы еще понял, если бы нашел остатки опиатов или хотя бы барбитуратов... Но ты чист!

– Так это же хорошо! – обрадовался священник.

– Но ты ведь помнишь, как себя вел?

– Не все помню... – признался отец Василий. – Кусками...

– Все правильно, так и ожидалось... Но если ты не накачался никакой химией и при этом имел ярко выраженные патологии психики, значит, ты больной? Так?

Признавать это не хотелось, но священник умел быть последовательным и поэтому кивнул.

– Но и шизофрения, и паранойя дают совсем иную биохимическую картину... Я прав, коллега? – повернулся к москвичу Костя.

– В принципе да, – оторвался тот от изучения анализов. – Но беда в том, что у вас, батюшка, анализы абсолютно нормальные: немного алкоголя, немного нитратов, чуточку повышено содержание сахара, и никаких следов патологической работы надпочечников, типичных для по-настоящему больных людей...

– Вас не устраивает, что я оказался здоров, – догадался священник.

– В точку! – энергично кивнул Костя. – Если на тебя и воздействовали какой-то химией, то она подозрительно быстро рассосалась. Ты-то сам в состоянии это объяснить?

– Я же вам уже рассказывал... – недовольно покачал головой отец Василий.

– Ой, только не начинай! – взмахнул руками Костя. – Не надо мне этих сказок про «кровавое причастие» и «ангела смерти». А то я снова подумаю, что ты болен!

– Но я все это видел... – печально сказал священник.

– Знаете, батюшка, – усмехнулся москвич. – Мои пациенты тоже много чего видят: кто чертей под кроватью, кто другие измерения... Но их анализы однозначно позволяют мне утверждать: эти ребята попали ко мне надолго...

– И вы расстроены, что со мной это не так? – ядовито поинтересовался священник.

– Если как на духу, да! – рассмеялся гость, и всем немного полегчало: правда, пусть даже такая, для здравомыслящих людей была куда как лучше любого вранья.

– В принципе этого сектанта, как его там... Борис, кажется? – посмотрел на священника Костя. – Сажать пора... Вон, Вера ко мне попала с воспалением...

Священник внимательно слушал.

– Она после этих сектантских сеансов как на крыльях летала... ну, ты помнишь...

Священник кивнул.

– А оказалось: голимое самовнушение. Теперь вот думаю, что делать. И резать бабу жалко – молодая еще, могла бы рожать и рожать, и не резать вроде как уже нельзя – далеко зашло.

– Терпеть не могу этих святош! – от души высказался московский психиатр. – У меня чуть ли не пятнадцать процентов на религиозной почве поступает!

Священник вздохнул: позиция врачей была ему понятна, но они, как всегда, перепутали божий дар с яичницей...

– А никак их прищучить нельзя? – поинтересовался он.

– Вопрос, конечно, интересный! – невесело рассмеялся Костя. – Но ты только представь, сколько вони подымется! Свобода совести там всякая! Права человека! Да и Медведев как-то в них заинтересован, я это вижу...

– У них совместный проект коммерческий, – просветил друга священник.

– То-то я и чувствую, что-то наш глава налево куда-то косит! – сокрушенно тряхнул остатками волос Костя и повернулся к московскому коллеге. – Ну что, отпускаем?

– Придется, – широко улыбнулся психиатр. – Ваш друг патологически здоров, и, боюсь, мы с этим ничего поделать не можем.

– И правильно! – еще шире улыбнулся Костя. – Пусть вон идет к Медведеву извиняться... А то перепугал мужика до полусмерти и – в кусты: в больничке, блин, отсиживается!

* * *

Ольга встретила мужа насмерть перепуганным взглядом. Костя определенно был вынужден ей что-то рассказать... И лишь спустя пару часов после того, как попадья накормила его и немного пригляделась, она немного успокоилась.

– Иван Сергеевич приходил, – сказала она.

– Чего хочет? – не отрываясь от газеты, спросил отец Василий.

– Говорит, надо бы денег добавить на Стрелку...

Эта история тянулась уже с начала зимы, еще с того времени, когда отец Василий, поддавшись минутному порыву, выкупил немолодую кобылу по имени Стрелка у вконец запившегося хозяина. И не то чтобы ему была так уж нужна в хозяйстве эта «лошадиная сила», но он привязался к Стрелке, и, если бы не пожар, пожравший и его дом, и сарай, священник бы ни за что с ней не расстался. Но в храме держать лошадь не будешь, двор при церкви тоже невелик, а потому и пришлось отправить Стрелку в небольшое фермерское хозяйство Ивана Сергеевича Перепелкина – одного из прихожан.

Но вот беда, Иван Сергеевич оказался мужик не промах и требовал на содержание кобылы денег, а как раз этого у священника было в обрез: упали сборы в храме, упала и его доля. Ничего не попишешь...

– Может быть, заберем ее? – обратился он к жене.

– И куда?

– Не знаю, – честно признал отец Василий. – Но только денег я ему совсем не могу дать, ты и сама это знаешь.

Ольга кивнула: уже вторую неделю они питались, как отшельники в диких пещерах – бедно и скудно, разве что акрид не ели...

Мысли о Стрелке отвлекли отца Василия от собственных невеселых дум. Кобыла у него была что надо: ласковая, красивая и жутко хитрая, если не сказать пройдошливая. «Завтра ее и заберу! – решил священник. – Хватит бедной животине по чужим дворам мыкаться да на куркулей горбатиться! Только надо сообразить, куда сено сгрузить да кто навоз будет убирать... Ладно, Алексий поможет!»

* * *

Но следующие дни оказались настолько насыщенными, что Алексию пришлось заниматься не только кобылой. Само собой, отцу Василию пришлось идти объясняться с Медведевым, и только полная абсурдность предположения, что священник хотел зарубить главу администрации пожарным топором, заставила Медведева почесать в затылке и не торопиться с поспешными обвинениями. И можно сказать, что вопрос повис в воздухе... Само собой, что чуть позже отец Василий навестил в больнице Веру, и, само собой, он обошел наименее стойких своих прихожан в тщетной попытке разобраться, что происходит. Но, похоже, что ничего изменить он уже не мог.

«Дети Духа» сделали ход ферзем. Директора подчиненных им фирм во всеуслышание объявили, что намерены сделать всех своих единоверцев партнерами по бизнесу и выдать каждому свой пакет акций. И для Усть-Кудеяра это было как взрыв бомбы: никто и никогда не делал горожанам таких подарков. И это было только начало. Как следствие, все владельцы акций стали совладельцами предприятий с правом на участие в прибылях, и это совершенно перевернуло представление местных жителей о мироустройстве. Впервые они увидели, что могут иметь кое-что кроме прожиточного минимума. Люди не могли в это поверить, и тем не менее все это было правдой.

Буквально через три-четыре дня после этого своего решения фирмы секты стали фактическими законодателями мнений. Теперь даже Медведев, случись ему разойтись в своей оценке с сектантами, мало что мог сделать: уж слишком поднялся авторитет сектантов. Но и Медведева, похоже, устраивало все, что делали «Дети Духа».

Отец Василий звонил в секретариат патриархии, отыскал двух старых своих семинарских друзей и позвонил даже отцу Михаилу, но никто ничего советовать ему не хотел. Вроде бы как все были на его стороне, но давно погрязшие в мелких чиновничьих заботах святые отцы не хотели рисковать ничем, а любой скандал с сектой грозил обрести политические черты. И не исключено, что с международным оттенком.

– У вас же есть против них оружие, – усмехнулся в телефонную трубку отец Михаил.

– Слово божие? – спросил отец Василий.

– Вы на удивление догадливы... – с абсолютно неуместным для служителя православной церкви оскорбительным ядовитым оттенком хмыкнул далеко не глупый отец Михаил.

Вот, в общем, и все, что посоветовали усть-кудеярскому священнику. Но отец Василий не сдавался. Он ходил к прихожанам на дом, ежедневно навещал в больнице прихворнувших усть-кудеярских старушек, начал появляться в когда-то организованной с его помощью для детишек секции самбо, попытался найти спонсоров для хоть какой-нибудь благотворительной акции. Но все без толку: в широких народных массах управлялись и без него, а бизнесмены были озабочены только одним: как не оказаться на обочине жизни и вложить свободные денежки в сверхприбыльные сектантские проекты. В такой ситуации и прочел он в местном «Вестнике» об организуемом администрацией района народном гулянье.

С его точки зрения, акция была совершенно бессмысленной, и лучше бы глава района сэкономил деньги на Масленицу. Но священник знал: Медведеву здесь никто не указ. И уж тем более священник бы и не подумал идти на это, с позволения сказать, «торжество»... Если бы не медведевский помощник Вася Жуков – этот черта лысого уговорит.

Вася приперся к нему в половине двенадцатого ночи со слезной просьбой на один только день уступить Стрелку – покатать местных ребятишек на санях.

– У вас в районе что, своих лошадей нет? – не мог поверить отец Василий.

– Только по фермерским хозяйствам, ваше благословение! – бил себя в грудь Вася. – А они знаете какие жуки! Без своей выгоды шагу не ступят!

Уж кому бы это говорить, да только не Васе: выбил-таки он Стрелку у попа, хотя и с обязательством приставить к немолодой уже лошади понимающего человека. И понятно, что на следующий день, уже в обед, отец Василий побежал на праздник: смотреть, не обижают ли его любимую животину.

* * *

Он должен был сразу признать: Медведев постарался на славу. Был и бег в мешках, и бесконечная пальба дешевой китайской пиротехники, и облитые водой деревянные горки, и купание моржей, на халяву пристроившихся к тщательно оформленной православными христианами крещенской проруби, и огромное количество напитков, большей частью слабоалкогольных... но главное, был грамотно заведенный народ. Люди смеялись, живыми, истошно визжащими цепями съезжали с горок, бегали в мешках, пили пиво и тоник, а заодно пополняли карманы торговцев, а значит, и казну.

Священник обошел торжество, нашел свою кобылу и – не удержался – подошел и ласково потрепал ее за холку. Хитрющая животина, понятное дело, сразу просекла, в чем дело, заупрямилась и теперь, иначе как с хозяином, детишек возить не хотела. Отец Василий вздохнул и полез в сани.

– Ну и подлючая у вас кобыла! – не подумавши, в сердцах кинул уже изрядно наклюкавшийся извозчик и, с ходу заработав подзатыльник, обиженно хлюпнул носом. – Напрасно вы так, батюшка... я к тому говорю, что умная эта ваша Стрелка – на драном мерине к ней не подъедешь и вообще хрен чем купишь!

– Вот это другой разговор, – примирительно закивал отец Василий. – Не утаю: умная кобыла, толковая... можно сказать, другой такой во всем свете не сыщешь...

Сзади вопила от восторга не знающая, несмотря на близость к совхозам, что такое нормальная деревенская жизнь, усть-кудеярская ребятня, а священник чинно, важно осматривал окрестности, возвышаясь над толпой, как член Политбюро над первомайской демонстрацией.

– Смотри-ка! – выкрикнул извозчик. – Никак наши шанхайские с кем-то машутся!

Отец Василий вгляделся. Точно! Машутся не машутся, а кого-то невдалеке задирали, и сдавалось ему, что он увидел до боли знакомую фигуру.

– Давай к ним! – жестко распорядился он и уже через пару минут, не дожидаясь, пока сани подъедут ближе, спрыгнул и помчался сквозь толпу.

– Ну, че, слабо?! – истошно орал какой-то пьяненький мужичок. – Думаете, Маконю затромбили, так и мужиков не осталось?! Ну! Кто на меня?! Козлы драные!

Священник пробился ближе. Так и есть: местная «хулиганка», кажется, шанхайская, снова задирала сектантов. «А вот этого ты, Медведев, не учел!» – подумал он и понял, что скоро ему снова придется эту публику разнимать: мужики с обеих сторон были уже под изрядным градусом.

– А кто тебе сказал, что ты мужик?! – дерзко ответили с «той стороны».

– А у него в паспорте написано! – загоготал кто-то в поддержку.

– Да наши ваших всегда имели и всегда будут иметь! – гордо заявил мужичок и сорвал шапку с головы.

Народ засмеялся: мужик оказался лысым, как колено.

– Ты сперва лысину для страху сапожным кремом начисть! – загоготали над ним.

– Да я вас и так поимею! – не сдавался лысый.

Народ стронулся, зашевелился, как вдруг отец Василий увидел того, кого искал. Костолицый уже пробился в первые ряды и теперь жестко и последовательно успокаивал свою паству. И в этот самый миг отец Василий понял, что именно должен сделать! Прямо сейчас! Не откладывая ни на миг!

Он решительно раздвинул мужиков плечами и пружинящим шагом вышел на инстинктивно образованное противными сторонами пустое, «пограничное», пространство.

– Тихо, православные! – поднял он руку.

Шанхайские недоуменно переглянулись.

– А тебе, брат, спасибо! – кивнул он лысому. – Теперь можешь идти!

– Чего? – не понял лысый.

– Православные! – Священник поднял обе руки вверх и, картинно выбрасывая носки сапожек вперед, прошелся по кругу. – Мы – люди мирные! Сами никого не задираем, но и себя в обиду не даем!

Народ недоуменно загудел: к чему клонит поп, было неясно.

– И уж тем более мы, православные, противники глупых, никому не нужных драк!

Кто-то в толпе саркастически загоготал.

– Но с некоторых пор, – придал своему голосу тревожной мощи отец Василий, – в нашем родном Усть-Кудеяре, вопреки нашей православной традиции, появились наглецы!

Это народу понравилось.

– И я хочу от вашего имени сказать им: хватит! Хватит испытывать наше терпение! Мы и так слишком долго терпели!

– Гапон! – презрительно бросили священнику из толпы сектантов, и отец Василий сразу узнал этот голос.

«Вот ты и попался, дружок!» – подумал он и развернулся.

– Ты! – ткнул он пальцем в костолицего. – Да, я к тебе обращаюсь! Не надо прятаться за своих холуев!

– А кто тебе сказал, что я прячусь? – презрительно бросил костолицый.

– Да уж так получается! – громко рассмеялся священник и снова, картинно выставляя носки сапог вперед, прошелся по кругу. – Как народ завести, так ты тут как тут, а как по-мужски разобраться, так тебя и след простыл!

Народ зашумел: такой переход мужичкам понравился.

– Есть такая традиция, – не давая костолицему перехватить инициативу, напористо продолжил священник. – Православная традиция... Наша, славянская традиция...

Народ замер.

– Чтобы людей честных не гробить, выходят драться по одному бойцу с каждой стороны. Чья сторона возьмет, того и правда!

Люди одобрительно загудели: поповское молодечество понравилось всем.

– И к чему ты клонишь? – сразу просек дело костолицый. – На слабо берешь? Так ты, родимый, не на того напал! Пацанов будешь на слабо брать...

– А кто тебе сказал, что ты мужик? – повторил священник вмиг ставшую крылатой фразу стоящего тут же, рядом, лысого задиры. – Ты еще не доказал, что ты мужик – все больше за чужими спинами прячешься! Иди сюда и покажи нам, кто ты есть! Не дрейфь!

Костолицый сосредоточился. Он понимал, что дело приняло препаскудный оборот. Если он проиграет, его сочтут слабаком; если выиграет, на него, как на чужака, разозлятся, но хуже всего будет, если он не примет боя. Потому что это будет полная параша!

– Ты лучше подумай, святой отец, а в свои ли сани лезешь, – мягко предложил он. – Мы с тобой, я так понимаю, не мирскому делу служим...

– Сдрейфил! – истошно завопил лысый и вскачь понесся по кругу. – Долговязый сдрейфил! Все слышали?!

И тогда костолицый решился. Быстро и точно. Он вышел в круг и, скинув короткую кожаную куртку, оказался в свитере.

– Не я это затеял! – громко крикнул он и обвел толпу взглядом. – Вы все свидетели! Я этого не хотел!

– Ты языком не трепи, длинный! – развязно посоветовали из толпы. – Если ты мужик, то вперед!

Костолицый пробурчал что-то себе под нос, оглядевшись по сторонам и переминаясь с ноги на ногу.

– Ну что, Долговязый, – назвал костолицего прилепившейся кличкой священник. – Будешь драться или как?

– Начинай... – равнодушно бросил тот. – Ты, батюшка, не хуже меня знаешь, я не напрашивался...

Отец Василий быстро стянул расу, затем подрясник и остался в старой кофте ручной вязки.

– Я готов.

* * *

Они долго ходили кругами, скорее демонстрируя свою готовность и одновременно незаинтересованность в драке, чем занимая позицию для боя. Оба понимали: прежде всего важно произвести впечатление на людей, тут мелочей нет, и торопиться нельзя ни в коем разе.

Пожалуй, священник уступал костолицему: яркая, по-американски броская, напоказ, мужественность сектанта определенно играла ему на руку. Даже при всем своем росте священник рядом с ним выглядел невысоким, заплывшим жиром, небритым мужичком, к тому же с брюшком... Хотя, возможно, это и придавала ему эдакую некиношную натуральность, народность...

– Эй вы, вахлаки! – крикнули из толпы. – Долго вы там друг дружку обхаживать будете?!

Это означало, что люди созрели и наступил самый важный, можно сказать, переломный момент. Отец Василий пошел на сближение, но то же самое сделал костолицый, и в мгновение ока они сшиблись в стремительной, жестокой схватке.

«Черт! – непозволительно для священника ругнулся отец Василий. – Крепкий мужик!» Но на самом деле он сразу почувствовал, что костолицый не просто крепкий, он еще и великолепно тренированный, отлично поддерживающий форму боец. В одно мгновение стало ясно, что он сильнее, и, похоже, костолицый это понял первым, потому что уже в следующий миг он провел целую серию ударов, отжимая священника к толпе, лишая его возможности для маневра, да и просто подавляя психически.

Священник с трудом отбился и обвел толпу стремительно заплывающим глазом, но определить симпатии было сложно. «Надо собраться! – сказал он себе. – Что это я крылышки опустил». И уже к следующей атаке костолицего был готов.

Он одолел сектанта обманным приемом, которому научил его начфиз лет десять тому назад. И не успел костолицый подумать, что его взяла, как оказался подмятым ста двадцатью килограммами живого веса.

– Ну что, схлопотал, отродье сатаны?! – злорадно выдавил священник и буквально в следующий миг сам оказался на спине.

Он лежал и чувствовал себя где-то не здесь. И не потому, что отбил легкие и ударился о заснеженный лед головой... он узнал эту хватку. Он узнал этот прием. А главное, он узнал эти руки. Костолицый и был тот самый человек, что напал на него темной ночью в нижнем храме, а потом исполосовал стены сплошным косым орнаментом!

– Рано радуешься, поп! – навалился на него костолицый и начал выкручивать руку противника на излом, еще не осознав, что небесное провидение опять приняло сторону отца Василия.

Потом священник не сумеет объяснить это даже себе, но, вопреки неумолимой логике борьбы, он вывернулся. И нанес костолицему такой удар в лицо, что тот отлетел метра на два, а толпа разом, в одну глотку ухнула! Священник поднялся сам, затем поднял костолицего и нанес второй, еще более сокрушительный удар! Толпа буквально зашлась от восторга!

– Давай, поп! – заорали шанхайские. – Поставь его в позу!

Священник нанес третий и далеко еще не последний удар, когда его схватили за горло и потащили назад.

– Мужики! – заорал он. – Наших бьют! – сейчас он отдал бы все, лишь бы завершить этот бой.

Но никто не откликнулся на его призыв, и, лишь когда его протащили метров пятнадцать, священник понял, почему: на льду, отгоняя мужиков от костолицего, вовсю орудовали менты.

То ли по случайности, то ли еще почему, но они навалились именно в тот момент, когда до победы оставались какие-то мгновения. Отца Василия посадили на доски причала, изо всех сил прижимая спиной к металлическому ограждению, чтобы не убежал, и тогда он заплакал. Они отняли у него его победу. Они не дали народу раз и навсегда увидеть, на чьей стороне правда. Они обесценили все, ради чего он пал столь низко, чтобы участвовать в кулачном поединке.

* * *

На этот раз над его лопнувшими швами колдовал один Костя. То ли пожалел молодого хирурга, то ли еще по какой причине.

– Я купил-таки тебе суперклей, Мишаня! – весело заглянул он товарищу в глаза.

Поп не ответил.

– Импортный... Прикинь, какая прелесть, никаких швов! Специальный, медицинский... Фильтрация свободная, а рану стягивает, что твой пластырь!

Отец Василий смотрел на выложенную белым кафелем стену операционной и молчал.

– Я думал, ты обрадуешься, – обиженно протянул Костя. – Говорят, с этим клеем даже спортом заниматься можно... Я ведь его специально для тебя в Москве заказал. Что с тобой, Мишка?

– Спасибо, Костя, я слышу... – откликнулся священник. – Ты извини, но у меня сегодня был тяжелый день...

* * *

Отца Василия продержали в больнице всего три дня. Импортный чудо-клей, как оказалось, обладал еще и стойким бактерицидным действием, и рана стала выглядеть более чем прилично. Но, перед тем как выписать товарища домой, Костя тщательно проверил, нет ли кого за дверью палаты, и присел к отцу Василию на кровать.

– Ты бы не зарывался, Мишаня, – мягко попросил он.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился священник.

– Там, – он кивнул в потолок, – тобой недовольны; могут быть проблемы...

– Откуда ты знаешь, Костя, что происходит там? – усмехнулся священник и тоже поднял голову наверх. – Этого даже я не знаю, хотя и служу господу каждый отпущенный мне день...

– Не юродствуй! – оборвал отца Василия главврач. – Ты прекрасно понимаешь, что я говорю про Медведева!

– А откуда ты знаешь, что там думает Медведев? – поинтересовался священник и понял, что попал в точку: Костя разозлился и покраснел.

Костя начал пороть всякую ерунду про то, что, мол, земля слухами полнится, но отец Василий быстро привел его в реальность:

– Подожди, Костя, не тараторь. Тебе что, велели мне это передать?

– Ну а если и так? – сглотнул Костя. – Что здесь такого?

– И ты после этого называешь себя моим другом? – сжал челюсти священник.

– Если бы я не был тебе другом, – обиделся главврач, – я бы как раз-то и молчал. Но я беспокоюсь о тебе, пойми, садовая голова!

– Обо мне или о себе? – задал священник уточняющий вопрос, и Костя совсем взбеленился.

– Я, между прочим, на бюджете! – вскочил он. – Мне больницу обеспечивать надо! Да стоит Медведеву пальцем пошевелить, и у меня будет как у всех! Ты хоть это понимаешь?!

– А при чем здесь больница? – возразил отец Василий. – Мы с тобой вроде не о больнице говорим...

– А при том! – забегал по палате Костя. – Если мне кислород перекроют, кто моим людям будет зарплату платить?! Ты?! Ну, скажи мне, кто! А у меня, между прочим, только по штатному расписанию сто шестьдесят четыре человека!

Он кричал и бегал по палате, и священник молчал, не зная, что и сказать, как донести до Кости ту простую мысль, что человеком остаться намного важнее, чем главврачом. Костя вдруг остановился и снова присел на кровать к другу.

– Ты извини меня, Шатун, – горько усмехнулся он. – Сам не знаю, чего это я так... Честное слово! Извини...

– Заметано... – улыбнулся другу священник.

* * *

Когда отец Василий вернулся домой, то бишь в храм, Ольга помогла ему раздеться и сразу же усадила покушать домашнего, словно не носила ему в больницу еду по три раза на дню. Но чувствовалось: даже хороший аппетит мужа не радует попадью.

– У тебя все в порядке? – спросил отец Василий.

– Да-да! – торопливо закивала Ольга, и сразу стало понятно, что в порядке далеко не все.

– Говори, – распорядился он.

Ольга долго не решалась, но, когда рассказала, у отца Василия сжались кулаки: то, что ей пришлось выслушать от местных бабенок, острых на язык, было чудовищно. Женская половина городка, похоже, только и говорила, что о том, как поп, изрядно поднажравшись, затеял на празднике безобразную кровавую драку. Священник прекрасно понимал, откуда ветер дует – ни один из тех, кто действительно видел, что произошло в тот день, не стал бы упрекать его ни в чем. Просто кому-то очень понадобилось создать такое вот общественное мнение...

Отец Василий, как мог, утешил жену, собрал всю волю в кулак, занялся текучкой – дел и так хватало по горло и без этих глупых сплетен.

Во-первых, пока он валялся в больнице, энергетики затеяли ремонт и отключили в храме свет. Это надо было уладить. Во-вторых, он так и не успел ни с кем договориться и вытащить свою упавшую в строительный котлован машину, и ее уже могли раскурочить. В-третьих, оказывается, кто-то стуканул на священника, и в храме вчера появилась ветстанция на предмет содержания кобылы в центральной части города, как будто в тридцати метрах от храма никто не держал ни свиней, ни кур... Но главное, теперь, после того как отец Василий точно узнал, кто именно проникает к нему в нижний храм, он должен был принять самые решительные меры. Правда, какие, он пока не решил.

Он отыскал Алексия и узнал, что после их последнего разговора диакон каждую божию ночь ночевал в нижнем храме, для храбрости вооружившись куском арматуры. Но пока, слава всевышнему, никто не заявлялся.

– В одиночку тебе его не остановить... – покачал головой священник. – Здоровый мужик... Надо газовый пистолет достать.

– Достану, – преданно посмотрел отцу Василию в глаза диакон.

Священник улыбнулся и ласково потрепал Алексия по загривку: все-таки диакон ему достался правильный.

Он еще успел сходить к энергетикам, но в здании «Усть-Кудеярэнерго» священника отловил зам из «Теплосетей» и предупредил, что отключает подачу тепла за неуплату.

– Мы ж с тобой договорились! – охнул отец Василий. – Ты же сам сказал: никакой предоплаты!

– Извините, батюшка, но обстоятельства изменились, – опустил виноватые глаза заместитель.

– Вы как сговорились! – ругнулся священник. – Ну, я на вас управу найду! – А сам подумал: «У кого? Кто мне поможет, если это все сам Медведев санкционировал?»

Похоже, что так оно и было, потому что уже на следующее утро в храмовой бухгалтерии объявились ребята из налоговой, а к обеду – пожарные. И, само собой, обнаружились проблемы с учетом, хотя до того никто никаких претензий не имел; и само собой, нашлась масса отступлений от правил пожарной безопасности, хотя все подписи местного пожарного начальства на всех проектных и эксплуатационных документах имелись. Отец Василий ругался, но и сам прекрасно понимал: они – люди подневольные; им сказали – они пришли. Такая работа.

Отец Василий не знал, что и делать. Снова звонить в патриархию было бы перебором. Он уже столько раз туда звонил, что начал понимать: еще немного, и чиновники в рясах просто начнут его ненавидеть. Он и так уже нарвался один раз, когда ему сказали, мол, а тебя мы на что поставили? Не можешь справиться, уйди...

Все это свалилось на него настолько стремительно и нежданно, что, будь у отца Василия меньше веры, он упал бы духом. Впрочем, и так ему уже начало казаться, что люди при встрече слишком уж часто отводят глаза в сторону, а те, что не отводят, смотрят с ироничным, недобрым интересом...

Самое страшное, однако, было в другом. Сектанты до того обнаглели, что ощущали себя в городе чуть ли не полномочными представителями федеральных властей! И им это позволялось...

В один из этих печальных дней, отслужив повечерие при свете катастрофически заканчивающихся свечей, отец Василий узнал, что сектанты предприняли очередную затею.

Сначала с этой новостью прибежал диакон. Захлебываясь от ужаса, шмыгая носом и утирая рот рукавами, он честно попытался донести до батюшки весь ужас происходящего, но толком ничего объяснить так и не сумел. И тогда священник позвонил Косте.

– Все нормально, – усмехнулся в трубку главврач. – Как и ожидалось...

– Ты лучше, Костя, по существу скажи. Что именно там произошло? – поторопил его отец Василий.

– Мне сказали, что они вчера всех акционеров собрали... – вздохнул Костя. – Ну и предложили им стать полноценными владельцами предприятий. А уж дивиденды пообещали, чуть ли не как в МММ – помнишь? И теперь вся эта публика носится как оглашенная, ищет, у кого занять денег, и на все свои средства скупает остатки акций.

Священник недоверчиво хмыкнул.

– Я тебе больше скажу, – продолжил Костя. – По моим данным, чуть ли не девяносто процентов работников этих фирм подписались получать и зарплату, и причитающиеся им дивиденды теми же акциями... Чуешь, чем пахнет?

– Кидаловом, – уверенно кивнул священник.

– То-то и оно, – усмехнулся в трубку главврач. – Но самое любопытное, что никто этого не осознает... Все только и делают, что считают, какую прибыль получат в следующем году, если продадут свои машины и дома и вложат деньги немедленно.

– Охмурили народ... – покачал головой отец Василий.

– Может, охмурили, а может, и психотехнику какую применили, как тогда с тобой... Всякое может быть.

– А ты не хочешь поднять вопрос? – начал было священник. – Ты же все-таки врач...

– И думать про это забудь! – оборвал его Костя. – Все эти религиозные дела – их внутренние заморочки: если нравится, пусть занимаются... Я в чужие дела не лезу. Да и Медведеву дорогу переходить не хочу; я не самоубийца.

– Думаешь, он в доле?

– Определенно. Сам знаешь, аферы такого масштаба без начальства не делаются.

«Вот и встало все на свои места... – подумал священник. – И оказались вы, дорогие псевдоамериканские „Дети Духа“, банальной российской „пирамидкой“ со всеми характерными причиндалами... И остановить вас, как это всегда бывало у нас, просто некому».

Вообще-то говоря, это его не касалось; делами мирскими следовало заниматься мирской власти... Вот только слишком уж многие заплатили своими собственными душами за то, чтобы кто-то стал богаче...

* * *

Отец Василий думал всю ночь. Что-то такое проскользнуло в разговоре с Костей, но что? И лишь к утру он вспомнил: точно, МММ! Именно с этого и следовало начать отрезвление захмелевшего в предчувствии сумасшедших дармовых бабок народа. И именно с этого, с защиты финансовых интересов людей, следовало начать наступление на секту.

Сразу после утрени отец Василий скинул все дела на клюющего носом после ночного дежурства в нижнем храме Алексия и помчался в редакцию. Там у него была старая и очень хорошая знакомая – Алла Борисовна Зильберман.

Алла Борисовна уже много лет работала в усть-кудеярском «Вестнике» в качестве бессменного и, похоже, бессмертного заместителя редактора и в свои шестьдесят с изрядным хвостиком лет была куда как живее многих так называемых молодых журналистов. Именно она замещала редактора в августе 1991 года и вообще постоянно писала нужные газете статьи во всякие сомнительные, с политической точки зрения, исторические периоды. Она давно уже ничего не боялась – то ли по причине возраста, то ли ввиду какого-то естественно-природного дефекта психики. Именно к ней и пришел отец Василий.

Алла Борисовна окинула православного священника большими еврейскими глазами и сдержанно кивнула.

– Проходите, ваше благословение, садитесь... Выкладывайте, зачем пришли.

Отец Василий уселся на скрипучий, еще доперестроечного производства стул и смиренно сложил руки на коленях.

– У меня вот мысль появилась, Алла Борисовна... – начал он загодя приготовленную речь. – Надо бы нашему народу напомнить историю крупнейших афер в нашем отечестве...

– МММ? – словно прочитала его мысли Алла Борисовна.

– Хотя бы, – с готовностью кивнул немного ошарашенный такой проницательностью священник.

– Вы, значит, хотите, чтобы мне башку отвернули... – тихо рассмеялась Алла Борисовна. Она все понимала и выразила свои мысли грубо, но точно.

– Упаси бог! – всплеснул руками священник. – Я и в мыслях такого не держал! – И тоже улыбнулся: скрыть что-нибудь от многоопытной Аллы Борисовны было невозможно.

– Сделаю вид, что поверила, – лукаво улыбнулась заместитель редактора, и разговор плавно потек вокруг да около проблемы, как вскоре выяснилось, интересовавшей их обоих весьма остро.

– Ладно, батюшка, ваша взяла, уговорили старуху, просвещу народ! – рассмеялась напоследок Алла Борисовна. – Тем более что редактор у нас в Питер по делам уехал...

– У меня нет слов, чтобы выразить вам свою признательность, Алла Борисовна, – встал и галантно поклонился отец Василий.

* * *

Статья вышла через два дня. Отец Василий жадно схватил купленный диаконом поутру номер, открыл разворот и охнул: старушка слово сдержала, и как! Прямо над рекламными заметками сектантов, почти на всю полосу располагался материал с интригующим названием «Аферы в России», и тут же, чуть более мелким шрифтом, подзаголовок «Быстро и прибыльно».

Он впился глазами в текст, и чем дальше читал, тем острее понимал, какую огромную услугу оказала православной церкви старая еврейка. Алла Борисовна обрисовала используемый аферистами механизм воздействия на основные человеческие побуждения такими простыми словами, что даже самый недалекий горожанин должен был понять, на чем его ловят. И, лишь дойдя до второй половины статьи, священник понял: поступок Аллы Борисовны вообще не имеет цены, потому что здесь замредактора описала основные псевдорелигиозные секты и весь используемый ими набор инструментов по выкачиванию денег.

«Ай да умница! Ай да молодец!» – возликовал отец Василий и кинулся звонить старушке, чтобы выразить свою искреннюю признательность. Но телефон был постоянно занят, и священник понял, что ей с той же целью наверняка звонит сейчас половина православного Усть-Кудеяра.

* * *

Отец Василий с воодушевлением отслужил повечерие и вышел во двор. В чистом небе, словно слезы просветления христианской души, сверкали ясные звезды. А морозный воздух был так свеж, что надышаться им было невозможно. Он улыбнулся и, безмятежно прикрыв глаза, пошел вокруг церковного двора, всем сердцем ощущая благолепие созданного господом мироздания. И лишь дойдя до наскоро устроенного для Стрелки в самом дальнем углу стойла, он прислушался, широко улыбнулся и немного ускорил шаг. Кобыла, как всегда, капризничала, требуя прогулки и личного внимания со стороны главного духовного лица округи.

– Ах ты, Стрелушка моя! – подошел он к любимой животине. – Ах ты, создание божье...

Стрелка поднялась на дыбы и с силой ударила о загородку. Священник ошарашенно отскочил.

– Стрелка! Ты что?!

Стрелка сделала «свечку» и снова со всей возможной силой ударила передними копытами по хлипкой деревянной загородке. И та не выдержала – разлетелась, освобождая проход на волю.

Отец Василий попятился: он не узнавал свою кобылу! Что-то такое ветеринар говорил – то ли эпидемия, то ли пандемия...

– Стрелка! – предупреждающе крикнул он и понял, что крик вышел слабым и неубедительным.

Стрелка коротко заржала и кинулась на него. Священник отскочил, и в тот же миг рядом с ним скользнула длинная, хищная тень. Трудно сказать почему, но отец Василий испугался. Смертельно.

Стрелка пробежала мимо него и встала, низко опустив голову и перебирая копытами. И тогда отец Василий увидел. Прямо перед мордой кобылы, прижавшись к забору, стояла... Вера, но в ее лице не было ничего человеческого, ничего теплого, ничего из того, что знал в ней отец Василий и за что так любил. И в руках у официантки кафе были зажаты прихваченные здесь же, у стойла, вилы.

– Вера? – моргнул священник. – Что ты здесь делаешь?

Он точно знал, что в это время в шашлычной Анзора самый большой наплыв останавливающихся на ночевку дальнобойщиков. Да и для самой Веры эти вечерние часы всегда были самыми прибыльными...

Вера облизнула губы и пошла на него с вилами наперевес.

Священник отскочил, и кобыла снова сделала «свечку», но Веру не ударила. Отец Василий плавно и быстро обошел официантку с фланга и, перехватив страшное оружие, выдернул его и отбросил в сторону.

– Вера! Что случилось?

Она не отвечала, и только нижняя губа вместе с подбородком мелко тряслась, словно она хотела что-то сказать и не могла.

– Пойдем! – решительно обнял ее священник за плечи и потащил в тепло бухгалтерии.

* * *

Они с Ольгой сделали все, что могли: растерли женщине уши и ступни, попробовали напоить отваром из успокаивающих трав, но Вера не могла сделать ни глотка, и все выливалось ей на кофту. Отец Василий позвонил Косте.

Долгие два часа Костя пытался установить, что происходит, и в конце концов взял у Веры анализ крови и отправил все в ту же комнату в конце коридора, в которой не так давно приходил в себя отец Василий.

– Ты ведь понимаешь, что я по правилам должен отправить ее в область? – спросил Костя.

– Но ты ведь этого не сделаешь? – вопросом на вопрос ответил священник.

– Конечно же, нет. Если ты выкарабкался, то и у нее есть шанс. Тем более что она не так опасна...

– Я бы не назвал ее неопасной... – покачал головой отец Василий.

– Ты себя не видел, – печально улыбнулся главврач.

– Слушай, Костя, ты должен с этим что-то сделать, – серьезно потребовал священник. – Ты же врач! Ты клятву Гиппократа давал! И ты прекрасно знаешь, чьих рук это дело!

– Ничего я не знаю! – с раздражением откликнулся главврач. – Твои анализы вообще ничего не показали. Ее – еще неизвестно, что покажут. Да если и покажут? Ты думаешь, Медведев даст этому делу ход? Глубоко сомневаюсь...

* * *

А назавтра отца Василия вызвали в ментовку.

– Тут к нам заявление поступило, – явно не зная, как и подступиться к этой теме, начал Скобцов, исполняющий обязанности начальника ГУВД.

– Говорите, я слушаю, – спокойно кивнул отец Василий.

– Некая гражданка утверждает, что вы покушались на изнасилование Веры Ивановны Холодковой... Вам знакомо это имя?

– Вера? – оторопел священник. – Разумеется, знакомо. А что, она разве подала заявление? – задал он самый дурацкий, наверное, вопрос, какой мог придумать.

– Наше законодательство признает право любого гражданина Федерации заявить о любом известном ему правонарушении... – пояснил Скобцов.

– Чушь какая! – возмутился священник.

– Почему чушь? – хмыкнул Скобцов. – Не чушь, а как раз нормальное гражданское право.

– Я не про это! – отмахнулся отец Василий. – Я про изнасилование!

– Так вы что, признаете сам факт? – побледнел Скобцов.

– Упаси господь! – сразу перепугался священник. – И в мыслях этого не держите!

Они проговорили два часа. Понятно, что Скобцов имени заявительницы не раскрыл, но, слава господу, ему хватило ума не пытаться сразу же, не расследовав все обстоятельства дела, повесить на православного священника это дикое преступление. В свою очередь отец Василий не стал скрывать своих мыслей и яростно выложил Скобцову почти все, что думает об организаторах этой грязной инсинуации.

Но кое о чем священник благоразумно умолчал. Он заподозрил, что заявление подоспело в ментовку как раз к моменту замышлявшегося на него покушения. Те, кто все это придумал, явно рассчитывали, что сведения о покушении, будет оно удачным или нет, где-то да просочатся. И тогда у этой дикой выходки Веры появлялся мотив, и неважно, что она сама потом по этому поводу скажет.

Скобцов слушал, морщился, кривил губы, тер лицо руками, но слушал. И только в самом конце произнес фразу, которая объясняла очень многое:

– Не знаю, не знаю, батюшка... мне по поводу «Детей Духа» никто указаний не давал. – И, поняв, какую глупость только что ляпнул, залился краской.

– Очень признателен за откровенность, – ядовито откликнулся священник. – А теперь разрешите откланяться... Мне к повечерию готовиться надо.

Скобцов, все еще красный от стыда, с готовностью кивнул: только бы избавиться от свидетеля своего служебного позора.

* * *

Вера отошла на второй день. Она совершенно не помнила, что с ней произошло в тот вечер, и только жаловалась на головную боль и навязчивые мысли о самоубийстве.

– Я не хочу умирать. Ты мне веришь, Костя? – говорила она. – Но эти мысли постоянно прокручиваются в голове, словно кто-то нашептывает...

Костя сокрушенно качал головой: он уже не был уверен, что справится с этой проблемой сам, а отправлять свою знакомую в областную больницу не хотел.

– Нет, Корзинкину я бы ее доверил, – называл он священнику фамилию умершего недавно известного на всю область психиатра. – А этому новому... не знаю... не хочу рисковать. Пусть лучше у меня отлежится...

С того дня отец Василий окончательно потерял покой. То, что костолицему удалось подключить к исполнению своих гнусных планов такого близкого ему человека, приводило его в полную растерянность. Священник довел себя до того, что вскоре ему стало казаться, что за ним постоянно кто-нибудь наблюдает! Как-то уж больно подозрительно смотрела на него торговка семечками на углу; слишком внимательно – дворник у супермаркета, а стоило священнику неожиданно оглянуться, и он обязательно обнаруживал на себе чей-нибудь испытующий или оценивающий взгляд. Он уже и не знал, что думать: то ли половина Усть-Кудеяра принялась активно работать на костолицего, то ли у него самого начались конкретные глюки...

Они с Алексием так и не прекращали ночные дежурства в нижнем храме: диакон – четыре дня в неделю, священник – три, но никто больше не заявлялся. И если бы отец Василий не понимал, что это лишь временная передышка, он бы давно прекратил эту странную «охоту за тенью». Но он понимал, с кем имеет дело. Зная повадку костолицего, можно было смело предсказать: однажды что-то начав, этот решительный, целенаправленный человек ни за что не остановится и рано или поздно себя проявит – стремительно и беспощадно.

* * *

Когда в храм зашел тот самый лысый мужичок, что задирал сектантов на празднике, отец Василий как раз собрался идти в больницу – навещать Веру и еще четырех своих прихожанок. Священник скользнул взглядом по лысому задире, узнал его и приветливо кивнул: мужик вызвал в нем самые теплые чувства. Лысый как-то нерешительно переступил с ноги на ногу, но, как только отец Василий хотел миновать его, неожиданно цепко ухватил священника за рукав.

– Батюшка...

– Да?

– Меня... это... Маконя просил зайти.

– Маконя? – Отец Василий не ожидал, что Лысый и Маконя как-то связаны, хотя... да, там, на льду, тусовались как раз шанхайские... – А что случилось?

Мужик замялся и наконец решился.

– Помирает Маконя. Просил вас прийти.

– Помирает? – переспросил священник и тут же вспомнил, в каком состоянии был Маконя у проруби. Наверное, только поэтому он и не пришел на праздник, и дежурную роль главного похабника и штатного задиры пришлось исполнять лысому...

– Ага, – кивнул мужичок. – Точно помирает. Вчера еще ничего был, а сегодня совсем хреновый стал – зеленый какой-то...

Отец Василий на секунду задумался и решил, что Веру навестить еще успеет, а вот к Маконе можно опоздать...

– Что ж, поехали, – хлопнул он лысого по плечу. – Ты на машине? А то я сейчас не на колесах.

– Ага! – радостно кивнул мужик. – Друган за перекрестком стоит, ждет.

* * *

До Шанхая они добирались минут сорок. «Друган» лысого оказался таким же помятым и непутевым; битый, грязный «зилок», на котором он приехал, вечно глох, и священнику два раза пришлось вылазить из кабины и ждать, когда это, с позволения сказать, «транспортное средство» прочихается и соизволит сдвинуться с места.

Они миновали и Костин дом, и железнодорожное общежитие, и клуб «Строитель», и лишь на самом краю города водитель с видимым облегчением остановил своего «железного коня».

– Приехали! – радостно ухмыльнулся он. – Вылезай!

Отец Василий спрыгнул на промасленный, черный от угольной пыли снег и направился вслед за лысым к маленькому, покосившемуся от времени дощатому строению. Где-то здесь родился, прожил свою непутевую жизнь, а теперь и умирал Маконя...

Они вошли в черную, разбухшую дверь, прошли темным, пропахшим гнилыми досками и старым тряпьем коридором и оказались в маленькой, почти пустой комнате. Старый, некогда окрашенный синей масляной краской ободранный стол, ведро с застоявшимися помоями, полтора десятка пустых бутылок в углу да железная кровать.

Маконя лежал, прикрыв глаза и сложив руки на груди. Отец Василий перекрестился, поставил на пол свой саквояж с церковными принадлежностями и подошел к кровати.

– Андрей, – позвал он.

Маконя молчал.

Отец Василий вздохнул, наклонился над умирающим, удивился и потянул воздух ноздрями... Точно: Маконя был мертв, и мертв как минимум двое суток – этот запах отец Василий прекрасно знал.

– Что же вы... – обернулся он к лысому и замер.

Лысого в комнате не было и в помине, а у дверей стояли два широкоплечих молодца с обрезками водопроводных труб в руках.

– Не понял... – протянул священник. – А где этот... что привел меня?

– Мы за него, – усмехнулся один из молодцев и двинулся навстречу священнику.

«Ну, с этими-то я справлюсь», – спокойно подумал отец Василий и вдруг увидел, что в дверь, вслед за этими двумя, входят еще двое...

– Вы никак на поминки пришли, ребята? – весело спросил он, медленно отступая к окну.

– Ага! – беззаботно гыкнул один из молодцев. – По тебе!

– Ну, это вряд ли, – улыбнулся ему священник. – Я еще отпеть вас должен, прежде чем...

Конечно же, парень ударил без предупреждения. Отец Василий отклонился, перехватил молодца за локоть и мягко перенаправил его лбом в стену. Получилось громко.

– Лысый! – крикнул священник. – Ты где, сукин сын! – И тут же поставил блок, а за ним и второй: парни останавливаться и не думали. – Лысый, где ты?!

Его уже прижали к кровати и, навалившись втроем, уронили прямо на окоченевшее тело Макони. Отец Василий с трудом увернулся от удара трубой, ударил кого-то ногой в лоб, из положения лежа поставил блок и увидел, что в дверь заходят еще двое. «Мама родная!» – охнул он и признал, что разойтись по-хорошему теперь уж точно не удастся.

– Ур-рою! – кинулся на него самый крепкий.

Священник, изо всех сил дернув нападающего на себя, насадил его носом на свой лоб, отшвырнул, ударил следующего ногой в пах, не дожидаясь, пока подойдут остальные, вскочил на кровать с ногами и сиганул к окну.

Он вышиб стекло с одного удара – вместе с рамой. Но сразу выскочить не удалось: сзади навалились, грамотно перехватили его за горло и потащили в центр комнаты.

– Сюда его! – крикнул кто-то за спиной. – Сюда!

Священник наугад двинул локтем назад, сбросил мерзавца и с огромным облегчением глотнул воздуха.

Теперь из шестерых на ногах оставалось четверо. Но комната для них для всех была слишком маленькой – парни, возможно, даже не понимая этого, только мешали один другому.

Отец Василий дождался очередного нападения, провел жесткий удар в печень одному и в сердце, с проворотом, другому. Парни, один вслед другому, жалобно хрюкнули и начали оседать на пол. Но у священника не было времени любоваться на дело рук своих – он бросился к окну, щучкой нырнул в его неширокий проем и, перекатившись через голову, оказался на заднем дворе.

Справа тянулись ряды деревянных сараев, слева возвышалась огромная куча мелкого угля, а прямо перед ним легонько парила остро пахнущая мазутом то ли речка, то ли сточная канава от вагоноремонтного завода. Священник рванул к сараям, в два приема забрался на крышу и побежал по хрустящему под ногами рубероиду.

Отсюда, сверху, кое-что было видно лучше, и, пробежав несколько шагов, отец Василий увидел и несколько мужских фигур у мостика через незамерзающую мазутную лужу, и двух бабулек в непривычно ярко для этих мест освещенном проулке, ведущем на шоссе Строителей, и ватагу гоняющих по двору консервную банку пацанов... Что-то было не так! Слишком уж много свидетелей. Он оглянулся назад – никакой погони.

Священник привык доверять своей интуиции, а потому, не теряя времени, немедленно спрыгнул вниз и прижался к черным от времени доскам. Теперь он точно понимал: все оказалось чрезмерно легко. И если это все задумано костолицым, должно, обязательно должно быть «второе дно»! Он круто развернулся и, приседая так, чтобы оставаться в густой ночной тени, помчался назад.

* * *

Когда он заглянул в только что покинутое им окно, никаких следов присутствия шестерых здоровенных молодцев не было и в помине. Зато его саквояж с церковными принадлежностями был аккуратно перенесен ближе к кровати и даже приоткрыт... А из-за кровати торчали чьи-то ноги.

«Мама родная! – подумал отец Василий. – Так вон оно что!» Это была подстава: явная и бесстыдная.

Священник решительно перекрестился, влез через окно, глянул в саквояж, убедился, что все на месте, и заглянул за кровать. Это были ноги водителя «зилка». Мужик лежал в луже крови, с широкой резаной полосой через все горло. Отец Василий снова перекрестился, подхватил саквояж и хотел было выбраться обратно в окно, но остановил себя и заставил подойти к двери и выглянуть в коридор.

Прямо у дверей в комнату сидел, раскинув ноги по полу и облокотясь о стену спиной, тот самый лысый мужичок, что позвал его к одру якобы умирающего Макони... И в груди его торчал большой кухонный нож для разделки мяса, очень хорошо знакомый священнику нож...

Отец Василий на секунду растерялся, затем собрался и мигом перебрал в голове все, что когда-либо знал о таких ситуациях. А затем вздохнул и решительно выдернул нож из груди покойника. Потому что весь его опыт просто кричал: ни один реальный, не киношный, мент не устоит перед столь очевидными уликами. Священник ты или нет, а нож твой, и дело закрывать как-то надо!

* * *

Домой он пробирался по самому краю города, старательно огибая жилые кварталы и предпочитая пустые, давно покинутые работягами автобазы и заводы. Где по камышам, где по колено в снегу, он вышел в огромный шанхайский овраг и уже по нему прошел до речки Студенки, а от нее, вдоль полыньи, в которую он и зашвырнул кухонный нож, до моста и к храму.

Конечно, он ничего не сказал Ольге, но беременная попадья чувствовала его состояние обостренно, и отец Василий видел: только ее природный такт и позволяет ему сохранить хотя бы видимость тайны.

– К нам милиция приезжала, – тихо сказала попадья.

У священника все внутри ухнуло вниз.

– Зачем? – с трудом он выдавил из мигом пересохшего горла.

– Алексий стрелял...

– В кого? – отец Василий не мог поверить тому, что слышит.

– В нижнем храме...

Священник подхватил полы рясы и выскочил из бухгалтерии. «Беда одна не ходит! – как заведенный, повторял он. – Беда одна не ходит...» Добежал до дверей в нижний храм и остановился: диакон сидел у стены на принесенном из сторожки драном стуле, низко опустив голову и мерно что-то бормоча.

– Алексий! – кинулся к нему священник. – Что стряслось?!

Только теперь он понял, как дорог ему этот так и не повзрослевший, нескладный, не слишком удачливый в личной жизни человек.

– Он приходил... – поднял наполненные слезами глаза Алексий.

– Ты узнал его?

– Нет, – покачал головой Алексий. – Света-то нет. Как я его узнаю? Я ведь не кошка!

– Как это произошло?

– Он зашел, я выстрелил... вот и все.

– А что милиция сказала?

– А что она скажет? Спросила, есть ли разрешение на оружие...

– Это понятно! – раздраженно оборвал его священник. – Есть ли улики какие-нибудь?.. Может, собака след возьмет?! – Отец Василий отчаянно хватался за малейшую надежду покончить с этим сатанинским нашествием на храм.

– Какая собака? Какие улики? – горько покачивая головой, облился слезами диакон. – Туда зайти невозможно! Видите, что со мной делается?

Отец Василий вгляделся: Алексий почти рыдал.

– Ему-то ничего, он сразу выскочил, – хлюпнув носом, спокойным, ровным голосом произнес Алексий. – А я так наглотался, что до сих пор в себя прийти не могу! Весь храм в этой пакости! Вот сижу теперь, проветриваю...

Священник подошел к двери нижнего храма, принюхался и тут же понял, что тоже плачет: газ из пистолета еще не рассеялся.

– Как же теперь младенцев крестить? – хлюпая носом и утирая рукавом слезы, повернулся он к диакону.

– А хрен его знает! – плача и сморкаясь в насквозь промокший рукав, ответил Алексий. – Бог даст, за ночь выветрится...

* * *

Весь следующий день священник только и занимался тем, что жаловался на энергетиков куда только мог. По зимнему времени без электрического света служить службы было решительно невозможно! А запас свечей иссяк. Он даже позвонил в редакцию усть-кудеярского «Вестника», но даже Алла Борисовна Зильберман ничем помочь ему не могла.

– Отвернули-таки мне башку, – с печалью в голосе сказала она. – Я теперь больше не зам.

– Неужели сняли? – ужаснулся отец Василий.

– А вы как думали? После такой статьи не найти в моей работе огрехов было решительно невозможно...

Отец Василий понял, что она улыбается.

– Вы, батюшка, себя не вините, – продолжила Алла Борисовна. – Меня уже восьмой раз снимают – после каждого политического кризиса... есть такая профессия: редактора подменять...

* * *

В последующие три дня до священника дошла только одна хорошая новость: Вера пришла в норму, больше «не гонит», что с ней произошло в тот роковой вечер, по-прежнему не помнит, но жить и работать хочет до колик.

А вот все остальное оптимизма не внушало.

Как-то под вечер зашел в храм Толян, подивился отсутствию света, пожаловался на беспредел дорожно-постовой службы, безосновательно отнявшей у него права, с некоторой надеждой глянул отцу Василию в глаза, но быстро понял: батюшка теперь не помощник – свои бы проблемы разрулить.

А потом избили Костю. Избили по пути домой, уже в Шанхае, но главврач руку бы отдал на отсечение, что это не местные.

– Я, Мишаня, – сверкая из-под широкой повязки уцелевшим глазом, почти кричал он, – всех шанхайских с пеленок знаю! Чтобы меня там кто-то тронул?! Да ни в жисть!

Отец Василий ему верил. Костя и впрямь был известной личностью – и не только в Шанхае, во всем городе. Еще не будучи главврачом, он вправил столько вывихов и зашил столько порезов, что ни один уважающий себя бандит не позволил бы себе обидеть Доктора.

– Это из-за меня, – вслух подумал он.

– Да брось ты, Мишаня! – с фальшивой беспечностью отмахнулся Костя. – И в голову не бери! – но все в нем, каждый жест, каждая ужимка, говорило: да, батюшка, это из-за вас...

Услышав про Костю, внезапно начала хандрить и попадья. Главврач всегда был для Ольги неким символом абсолютного житейского благополучия. С ними, то есть с батюшкой и с ней, могло случиться что угодно. Она была к этому готова – такая у мужа работа... Но Костя! Если начали бить таких, как главврач районной больницы, значит, дела и впрямь идут худо!

– Я боюсь, батюшка, – призналась она. – Я давно так не боялась, как сейчас. Мне говорили, что такое с беременными бывает, но это другое... Я чувствую, что-то плохое ходит возле нас. Очень близко... совсем...

Отец Василий промолчал. Ему нечего было сказать.

* * *

– Ваше преосвященство! – заорал с улицы дурным голосом шофер, и священник потянулся, вскочил с кровати и, натянув на ноги тапочки и накинув на плечи полушубок, вышел на улицу.

Стоял ясный зимний полдень, и отец Василий искренне надеялся нормально отоспаться после целой ночи дежурства в нижнем храме и полноценно проведенной утрени. Но газовики с этим не считались: когда привезли баллон, тогда и принимай.

– Получайте, ваше преосвященство! – весело загоготав, стащил водила с полки газовый баллон и аккуратно поставил его на утоптанный снег.

– Сколько раз тебя можно просить, – покачал головой священник. – Не называй меня преосвященством. Этот чин не относится к православной...

– Шутка! – выпалил водила и весело загоготал. – Распишитесь, ваше преосвященство!

Отец Василий вздохнул и принял карандаш и общую тетрадь в клетку. В последнее время у газовиков начались какие-то напряги, и теперь жуликоватых водителей, развозящих баллонный газ, заставляли брать у клиентов не только деньги, но и подпись. Как будто это что-то значило.

– Аривидерчи! – снова загоготал дурным голосом мужик, опустил рычаг на кузове спецмашины и бегом направился в кабину. – Время – деньги, ваше преосвященство! Не кашляйте!

Отец Василий ругнулся, забросил баллон на плечо и шагнул к двери. И в тот же миг нога попала на что-то скользкое, и священник, нелепо взмахнув руками, со всего маху ухнул на спину.

«Блин, как больно!» – подумал он, когда темнота перед глазами стала отступать и перевернувшись на живот, попробовал встать.

Кажется, ничего серьезного не случилось... «У нашего Шатуна, – говорил восемь лет назад командир спецназа, – голова, как танковый трак: повредить, конечно, можно, но о-очень трудно!»

Баллон лежал тут же, рядом. Отец Василий подтянул его к себе и заметил на стенке «башмака» жвачку. «А потом Олюшке от пола отскребать!» – покачал он головой, хотел отлепить и понял, что это вовсе не жвачка. Это совсем не было жвачкой! «Пластит?! Нет, не похож... Но это точно оно!» Отец Василий был в замешательстве. Он быстро осмотрелся, оценил возможные разрушения, вскочил на ноги, без долгих раздумий закинул баллон на плечо и, как был, в тапках и полушубке поверх трико, помчался вперед – к Студенке.

Он видел, как срабатывают подобные штуки. Именно так они и выглядят: липкое и пластичное взрывчатое вещество и маленький, в несколько спичек толщиной, запал – иногда радиоуправляемый. Какой запал был установлен здесь, он не ведал. И рисковать не хотел.

Он бежал, старательно придерживаясь самой середины узкой, засыпанной перегоревшим угольным шлаком улицы; бежал быстро, но осторожно – он не знал, с чем именно имеет дело и как оно реагирует на встряски. И лишь однажды, когда заметил, как изумленно смотрят на него две не ко времени вышедшие из дома юные девицы, отец Василий на миг смутился и подумал, что, может быть, это все-таки жвачка и самое время остановиться и удостовериться, что это так... Но это была лишь мгновенная слабость.

Только через восемь-десять минут священник, тяжело отдуваясь, выбежал на огромный, заваленный строительным мусором пустырь у самой Студенки и остановился. Осторожно перевернул баллон, установил его горловиной вниз и наклонился. Да, это определенно был взрыватель. Раньше отец Василий таких не видел, но с тех пор многое изменилось.

Само взрывное устройство было прилеплено прямо к границе «башмака» и стенки баллона, аккурат напротив сварного шва. Отец Василий огляделся по сторонам: расстояние приличное. И тогда он сделал то, что ни в какой другой день сделать бы не решился: ухватил пальцами пластичную массу, с усилием оторвал и отбросил в сторону, в кучу ржавой арматуры.

Время словно замедлилось, а чувства обострились и достигли совершенно непостижимых значений. Отец Василий смотрел на этот маленький кусочек смерти и чувствовал, как высоко над его головой несутся пушистые белые облака, а там, далеко, на том берегу Волги, весело переговариваются рыбаки. Но ничего не произошло. Священник тряхнул головой и рухнул на брошенную кем-то много лет назад сваю. Его тошнило.

Он просидел так, наверное, с четверть часа, не имея сил ни подняться, ни вообще что-нибудь предпринять. И тогда маленький белый кусочек прямо перед ним зашипел и выпустил маленькое облачко почти бесцветного газа. Священник смотрел как зачарованный. Взрыватель сработал, и теперь пластиковая масса на глазах набирала температуру и через пару секунд сияла ослепительным фиолетовым светом, а еще секунд через шесть-восемь еще раз пыхнула газовым облачком и погасла.

Священник встал и подошел ближе. Он не верил своим глазам: на снегу ничего не было – вообще ничего! И только ржавая арматура прямо под этим местом проплавилась насквозь и теперь медленно остывала: сначала от белого цвета к желтому, а затем от желтого к малиновому, пока не потемнела и не стала сизой, как крыло голубя. Находись это устройство по-прежнему на баллоне, стенка прогорела бы в доли секунды и тогда произошел бы взрыв – обычный взрыв обычного бракованного баллона. И ни одна экспертиза не сочла бы это чем-то иным!

Отец Василий с минуту постоял над своей несостоявшейся смертью, а потом закинул баллон на плечо и медленно, с огромным наслаждением вдыхая морозный воздух, вразвалочку побрел назад.

* * *

В тот же день, сразу после повечерия, в нижнем храме собрались три человека, которых весь этот кошмар касался более всего: отец Василий, диакон Алексий и Ольга. Электричества в храм все еще не дали, и они сидели при слабом свете купленной в хозмаге стеариновой свечи.

– Что скажешь, Алексий? – повернулся к диакону отец Василий.

– Скажу, что с сектантами надо кончать. Мы не можем охранять храм круглосуточно...

– Ты думаешь, это они? – на всякий случай спросил священник.

– А кто? – обиженно отозвался диакон.

– А ты что думаешь? – повернулся отец Василий к попадье.

– Пока их не было, никто в храме божием не хулиганил... – покачала головой Ольга. – А теперь еще и все эти драки... Вон Костика как изуродовали – страх! И Вера после ихних сеансов прихворала – даже в больницу попала...

– И как же нам быть? – спросил своих самых надежных союзников отец Василий.

– Это вы нам скажите, батюшка, – нервно сглотнул диакон.

Священник задумался. Для него было совершенно очевидно: костолицый не отступится. Он обязательно доведет до конца то, что задумал сделать в нижнем храме – что бы это ни было: сатанинский обряд или просто «интеллектуальное хулиганство», как назвал меловые пентаграммы отец Михаил из патриархии. И еще: он изведет православного священника – возможности у костолицего, судя по хитроумному взрывному устройству на газовом баллоне, ого-го!

– Костолицего надо обмануть, – вслух подумал он.

– Кого-кого? – спросил диакон, ни разу не слышавший это обозначение главного сектанта. – А-а... Долговязого?!

Отец Василий кивнул и вдруг понял, что именно следует сделать: вразумил господь!

– Ты здесь без меня с недельку-другую управишься? – напряженно посмотрел он диакону в глаза.

– Ну... если надо... – нерешительно пожал плечами Алексий.

– А куда вы решили уехать? – испугалась Ольга.

– Я только сделаю вид, что уехал, – повернулся к жене священник. – Все должны подумать, что я испугался и решил переждать время в другом месте.

– А на самом деле? – озадаченно уставился на отца Василия диакон.

– Буду сидеть здесь, в нижнем храме, и ждать, – жестко сказал священник. – Он обязательно придет. Не может не прийти! Просто нужно убедить его, что меня в городе нет.

– А как мы это сделаем?

– Вот это мы сейчас и обсудим.

– А это не опасно? – прекрасными и одновременно тревожными глазами посмотрела на своего благоверного Олюшка...

* * *

Они готовились к этой операции больше суток.

Сначала диакон трепанул в хозмаге и на рынке, что вот, мол, беда, придется ему одному по хозяйству управляться... Затем Олюшка пожаловалась на свою горькую долю в женской компании, и, наконец, сам отец Василий предупредил гардеробщицу в районной больнице, что некоторое время не сможет навещать своих прихожанок, и, лично съездив на автовокзал, купил билет до областного центра... Этого было более чем достаточно.

На следующий день, ранним утром, священник, настороженно оглядываясь по сторонам, вышел с чемоданом в руках из храмовой бухгалтерии, сел в вызванное через диспетчера такси, доехал до автовокзала, как можно быстрее и испуганнее юркнул в автобус и... покинул Усть-Кудеяр. И никто не ведал, что в областном центре его уже ждал на своем «зилке» Толян, рискнувший ради этой операции выехать на трассу без изъятых гаишниками водительских прав.

Конечно, ехать обратно пришлось без комфорта – в кузове, под несколькими слоями беспорядочно свернутого брезента. Но выбора не было: в кабину мог заглянуть кто угодно. А потом, дождавшись, когда на город ляжет ночь, все тот же Толян остановил свой «зилок» во дворе у свояченицы, в двух кварталах от храма, и священник, крадучись, вдоль гаражей и сараев вернулся в пределы храмовой ограды и темной бесплотной тенью шмыгнул в дверь нижнего храма. Здесь он и собирался круглыми сутками караулить костолицего: в том, что сектант непременно придет, сомневаться не приходилось.

* * *

Первая ночь прошла без приключений. Отец Василий улегся на раскладушку прямо за занавешенными плотным полупрозрачным полиэтиленом строительными лесами, установленными для того, чтобы штукатурить ободранные злоумышленником храмовые стены. С тех пор эти леса так и стояли в углу храма и теперь очень пригодились.

А поутру отец Василий привычно поднялся в половине пятого, помолился, сделал энергичную зарядку, сложил раскладушку и уселся читать единственную уцелевшую после пожара книгу – «Война и мир». По его расчетам, этого гигантского литературного труда отлученного от церкви писателя должно было хватить дня на четыре.

Крещаемых не было, а потому в храме было тихо и темно. Хотя ввиду отсутствия батюшки обряд в крайнем случае, мог совершить и диакон, устькудеярцы все же предпочитали крестить своих чад у священника. Отец Василий усердно читал, а затем откладывал книгу в сторону и делал небольшую разминку – большое сильное тело требовало нагрузки. Потом кушал загодя приготовленные консервы и хлеб, запивал чистой артезианской водой и снова читал. Ни Ольга, ни диакон не тревожили его, чтобы не дать повода злоумышленникам заподозрить, что отец Василий никуда не уехал...

Наступил вечер. Солнце скрылось, и читать стало невозможно. И отец Василий снова улегся на раскладушку, предаваясь мечтам, а чаще своим невеселым, навязчивым мыслям. Он вспоминал своего духовного отца старца Григория и все более приходил к убеждению, что отклонился от начатого несколько лет назад пути и погряз в мирской суете и политических дрязгах. А как еще иначе назвать его странную схватку с этой сектой? Ему все чаще стала приходить на ум та мысль, что, будь лично он действительно безупречен, нечистый не смог бы и шагу ступить по усть-кудеярской земле. И едва отец Василий отклонился, как лукавый сразу же заявил свои права на оставленные без отеческого присмотра православные души...

А ночью пришел диакон.

– Батюшка, вы где? – с порога зашептал он.

– Здесь я, Алексий... – тяжело поднялся с раскладушки отец Василий. – Что стряслось?

– Все хорошо... – затараторил диакон. – И теперь все думают, что вы уехали...

– А ты чего пришел?

– Вот блинчиков от матушки передать. Беспокоится она за вас...

– А чего сама Ольга-то не пришла? – спросил он.

– Боится, как бы вас не подвести...

Отец Василий вздохнул. После почти суток сидения в одиночестве он с огромным удовольствием прижался бы лицом к мягкому, теплому телу попадьи. А приходилось беседовать с нервным, истеричным Алексием. «Ладно, Иисус вон сорок дней в пустыне искушения преодолевал, – подумал он. – Как-нибудь и я перетерплю...»

– Ты сюда больше не ходи, – сказал он Алексию. – Я лучше, если что понадобится, сам выйду.

– Но как же... – начал диакон.

– Я сказал, не ходи! – прикрикнул отец Василий. – Не хватало, чтобы вся маскировка коту под хвост улетела!

Алексий отдал оладьи, торопливо пересказал последние сплетни и исчез за дверями, а отец Василий снова остался один на один со своими мыслями. И чем дальше, тем более глупой, мальчишеской казалась ему эта затея с засадой. Он, как никогда ясно, понял, что не погони, не драки и не сомнительные «победы» определят в конечном итоге расклад сил между добром и злом.

Да, люди могут пойти за тем, кого посчитают сильнее, точно как козы идут за сильным вожаком, но те ли это люди? Разве обратят внимание на всю эту смесь ковбойщины с партизанщиной действительно верующие в бога? И разве станут светлее их души от того, что батюшка застукает в храме с поличным душевнобольного сектанта, чертящего на полу сатанинские символы и украшающего стены сатанинскими узорами? Конечно же, нет...

Он заснул и увидел странный сон, в котором снова был семинаристом, но только здесь, во сне, он почему-то был плохим семинаристом и, вместо того чтобы учиться, то играл в карты, а то норовил сбегать в ларек за пивом...

– Просыпайтесь, батюшка, к вам давно уже пришли, – ласково сказала ему продавщица из ларька, а отец Василий никак не мог понять, почему она называет его, еще не доучившегося семинариста, «батюшкой»... – Просыпайтесь-просыпайтесь, – повторила продавщица, – а то судьбу свою проспите...

– Судьбу не проспишь, – возразил отец Василий и понял, что уже не спит, а смотрит в темный потолок над собой.

Дверь в нижний храм медленно, со скрипом открывалась. «Скажу Алексию, чтобы петли смазал», – подумал священник и в следующий миг чуть не подскочил с раскладушки. В гулкой тишине были отчетливы слышны мерные тяжелые шаги, и это не были шаги мелкокостного, тщедушного Алексия.

«Господи, помоги!» – перекрестился священник и осторожно, стараясь не скрипнуть ржавыми пружинами раскладушки, привстал.

Шаги смолкли. Затем незваный гость снова тронулся с места и, было слышно, щелкнул фонариком. За свисающим с лесов полиэтиленом возникло неяркое желтое свечение.

Священник замер. В нижнем храме было слишком тихо, и, начни он слезать с раскладушки, скрипа не оберешься!

Слышно было, как человек кашлянул и тронул светильник под потолком. «Что он делает?» – подумал священник, ощущая, как жутковатые предчувствия начинают бередить душу. Стало немного светлее, неяркое желтоватое свечение буквально заполонило храм. Сукин сын ничего не боялся!

«Взять его прямо сейчас?! – маялся выбором священник. – Или подождать, пока он себя не проявит до конца? Взять или подождать?»

Незваный гость размеренным шагом пошел вкруг храма, и отец Василий подобрался – мерзавцу вполне могло прийти в голову заглянуть за леса... Но нет, человек не заинтересовался строительным добром и снова вернулся в центр нижнего храма.

Отец Василий сполз-таки с раскладушки и, встав на четвереньки, подкрался к краю полиэтиленовой занавеси и выглянул.

Это был костолицый! Он стоял в самом центре храма, прямо под люстрой. А на люстре, слабо покачиваясь, висел большой фонарик. Свет заливал огромную округлую площадку на полу, и костолицый всматривался в освещенную поверхность, словно выискивал остатки своих прежних богопротивных рисунков. Вот он наклонился, потрогал пол, достал из стоящего на полу чемоданчика мелок и, широко заступая длинными ногами, обвел вокруг себя магический круг.

«Вот сатана!» – охнул священник.

Затем сектант достал из кармана листок бумаги и, постоянно сверяясь с написанным, принялся чертить на полу странные узоры: пентаграмму, два небольших треугольника, еще пентаграмму... Отец Василий смотрел как зачарованный... Костолицый был сосредоточен и собран – он определенно знал, что делает. «Именно это и сказал отец Михаил, – вспомнил священник. – Интеллектуальное хулиганство... этот человек знает что делает. Но зачем?»

Костолицый провел длинную черту к стене, удовлетворенно крякнул и достал из чемоданчика маленькую кирку. Сектант аккуратно отбил пласт свеженаложенной штукатурки и решительно поддел и вывернул кирпич. За ним второй, за ним третий. Он работал быстро, тихо и аккуратно – ни одного лишнего движения...

«Так вот зачем ты знаки чертил! – понял отец Василий. – Место вычислял!»

Развязка стремительно приближалась.

Лишь огромным усилием воли отец Василий удержал себя от того, чтобы не кинуться на сектанта и не выяснить немедленно, что он там такое нашел. И только когда костолицый уложил на пол последний кирпич, сунул руку в пролом и что-то повернул, священник осторожно, на четвереньках, начал приближаться к богопротивному кладоискателю – в том, что сектант ищет именно клад, теперь не оставалось никаких сомнений.

Легенды об упрятанных в старых купеческих домах кладах бродили по Усть-Кудеяру, сколько себя отец Василий помнил. Причем в качестве хозяев кладов упоминались и Стенька Разин, и Емелька Пугачев, и даже Ермак Тимофеевич, хотя чего понадобилось великому покорителю Сибири на средней Волге, было непонятно. Вот и костолицый, видно, наслушался... как будто православная церковь имела какое-нибудь отношение к золоту атаманов.

Священник встал на ноги, изготовился... и в тот самый момент, когда костолицый со скрежетом повернул и потянул на себя большое железное кольцо, прыгнул разрушителю храмов на спину!

Костолицый нападения не ожидал. Священник профессионально уложил его на пол лицом вниз и завел крепкую мускулистую руку противника за спину.

– Попался, сукин сын! – удовлетворенно шипел он. – Отбегал свое, лукавое отродье!

Костолицый выгнулся, подбросив грузное тело отца Василия на полметра вверх, и в следующий миг священник получил режущий удар в лицо и покатился по полу. Уже третий раз подряд сектант применял этот трюк, и третий раз подряд священник на него ловился!

Отец Василий встал и, шатаясь, кинулся на врага. Тот уже пытался сунуть голову в проем за внезапно открывшейся в стене железной кованой дверью.

– Куд-да?! – обхватил его за шею отец Василий и отбросил назад, почти в самый центр нижнего храма.

И тогда костолицый заговорил.

– Слушай, поп, уйди! – прохрипел он. – Уйди, если хочешь жить!

– Так-то ты господа любишь, – усмехнулся священник.

– Не учи меня, поп! – зарычал костолицый и кинулся на отца Василия.

Священник отклонился, перехватил сектанта за шею и с наслаждением саданул его головой о ведущую в тайник железную дверь. Кованый металл протяжно загудел.

– Я таких, как ты, в спецназе на хлеб намазывал! – сквозь зубы сказал отец Василий. – И с тобой, видно, по-другому нельзя!

Он перехватил костолицего поудобнее, но тот непостижимым образом вывернулся и ударил противника лбом в зубы. Они схватились и покатились в кромешную темноту.

* * *

Очень болела голова. Когда они покатились по этим ступенькам, отец Василий зацепился за что-то рясой и вот сразу вслед за треском материи он почуял этот плотный удар и жуткий хруст в голове – словно его ударили в лоб арбузом. Он пошевелился: руки и ноги слушались. Где-то рядом кто-то тихо, уныло скулил.

– Борис! – позвал он костолицего. – Ты здесь?

Скулеж прекратился.

– Борис! – уже громче позвал священник. – Я к тебе обращаюсь! – Он понял, что сектант где-то неподалеку.

– Гнида! – с ненавистью произнес костолицый. – Рожа поповская! Уничтожу!

Отец Василий инстинктивно поджался, и кинувшийся, как он думал, на него сектант промахнулся и сразу же получил вдогонку по башке.

– Ты, Боря, лучше не буянь, а подумай, что в ментовке говорить будешь, – преодолевая боль, усмехнулся священник.

Костолицый тяжело заворочался на полу, и священник вдруг подумал, что вот странное дело, а почему сектант еще здесь? То, что они покатились в тайник, он помнил...

– Мы что, закрылись внутри? – дошло до него. – Эй, Борис! Ты меня слышишь? Отвечай!

– Наконец-то ты въехал! – чуть не рыдая, ответил сектант.

– Это нестрашно, – улыбнулся отец Василий и вдруг с ужасом вспомнил, что сам же и отдал диакону приказание лишний раз в нижний храм не спускаться! Учитывая преданную, тупую исполнительность Алексия, это могло означать что угодно! Диакон мог не входить в храм недели две! А что: продукты и вода у батюшки есть, так зачем его лишний раз беспокоить...

Священник поднялся на ноги, нащупал стену и, касаясь пальцами прохладной, шершавой поверхности кирпичей, побрел туда, где, как он предполагал, находится дверь...

– Не туда, чудо ты стоеросовое! – отозвался откуда-то снизу костолицый. – Дверь в другой стороне...

Отец Василий хмыкнул и продолжил путь. Он хотел самолично «осмотреть» помещение.

– Не туда, я сказал! – напомнил костолицый, и отец Василий уловил, что сектант волнуется, словно это вообще имело значение, куда направился православный священник. И уже в следующий миг он пребольно ударился голенью!

– Что это?! – зашипел он.

– Тебя это не касается! – зло откликнулся сектант.

Отец Василий нагнулся и ощупал препятствие. Это был огромный сундук. Примерно такой он видел однажды в семинарии... Священник ощупал обитые металлом углы, внушительных размеров скважину для ключа, попробовал открыть...

– Что это? – еще раз спросил он. – Ты что, за этим сюда пришел?

– За этим... – неохотно откликнулся костолицый.

– И что здесь?

– Если выживешь, узнаешь... – зло усмехнулся костолицый. – Но только ты не выживешь...

– Бог даст, выживу, – примирительно сказал священник. – Так что это, золото?

– Нет.

Это было в высшей степени странно. За чем еще можно было с таким упорством пробиваться в храм? А главное, что еще могли спрятать здесь много-много лет назад? Даже предположение о золоте не было вполне корректным: шайки разбойников здесь уже лет четыреста, как не гуляют, да и какое отношение может иметь храм к разбойникам?

Священник прошел дальше и, аккуратно обойдя рассевшегося у стены костолицего, вышел к двери.

– Не сиди на камнях, простудишься, – посоветовал он.

– Ты лучше посмотри, как это дерьмо открыть! – зло отозвался с пола костолицый.

– А как оно вообще закрылось?

– Ты рясой за угол зацепил, когда мы падали, – нехотя пояснил сектант. – Вот и закрылась... Изнутри открыть невозможно.

Священник ощупал холодный металл и действительно никаких следов запоров не обнаружил, а внизу, в самом углу торчал прищемленный дверью кусок материи.

– Алексий поймет, что я здесь, – вслух порадовался он.

– А когда он придет, этот твой Алексий? – напряженно поинтересовался костолицый.

Священник не знал.

* * *

Шли часы. Оба невольных узника некоторое время кричали, но довольно быстро осознали, что это так же бесполезно, как бить друг другу морды: Алексий от этого быстрее не придет. А их судьба зависела именно от диакона. Каждый из них еще по разу обошел комнатку, но ничего нового не обнаружил – все те же кирпичные стены и все тот же сундук в углу. И тогда они расселись, как можно дальше один от другого, и замерли, ожидая развязки...

Спустя некоторое время отец Василий проголодался, потом захотелось пить. Но часов не было ни у того, ни у другого, и определить, сколько они уже здесь сидят, не было никакой возможности. Но хуже всего оказался холод, и поэтому вскоре оба уже стояли на ногах, время от времени разминаясь, чтобы заставить кровь бежать быстрее.

– Дубина! – ругался костолицый. – Медведь деревенский! И как тебя угораздило зацепиться?!

– Сам козел, – лениво парировал священник. – Не хрен было сюда переться! Что ты здесь потерял?

– Я еще перед тобой не отчитывался!

– Все равно ведь узнаю! – усмехался отец Василий.

– Если доживешь...

И на этом они снова замолкли: крушить ребра друг дружке не хотелось – оба понимали, что силы примерно равны и победителя может не оказаться.

Прошло еще некоторое время, и оба в конце концов уселись на сундук – старое дерево не так отнимало тепло. Священник уснул, опустив голову на колени, но постоянно просыпался от холода, подходил к двери, прислушивался и снова возвращался на место. То же самое периодически проделывал и костолицый.

Во рту совершенно пересохло, и оба, понимая, что без воды долго не протянут, обшарили руками пол и стены в поисках влаги, но и стены, и пол оказались на удивление сухи.

– Сколько, думаешь, без воды протянем? – первым нарушил молчание костолицый.

– Трое суток должны, – отозвался священник.

– А сколько уже прошло?

– Судя по урчанию в желудке, – усмехнулся отец Василий, – дня полтора-два...

– Есть еще время, – удовлетворенно потянулся костолицый; священник слышал в темноте, как захрустели его суставы.

И они снова умолкли и снова погрузились в дрему...

* * *

К предположительному исходу третьих суток оба были уже никакие. Они давно уже сели так, чтобы касаться один другого спинами и тем самым экономить тепло. А в их коротких, спонтанно вспыхивающих разговорах давно уже не было ни агрессии, ни злобы.

– Ты где так махаться научился? – спрашивал костолицый.

– В спецназе... А ты?

– В учебке натаскали...

– Так ты что, не из Америки приехал? – удивился священник.

– Че б я там делал? – усмехнулся сектант. – Или по роже не видно, что я расейский?

– Сейчас все смешалось, – вздохнул поп. – Разве поймешь?

– Твои проблемы. Я, например, людей понимаю...

– А что за учебка?

– Слушай, поп! – вспылил костолицый. – Ты меня достал! Какое тебе, на хрен, до меня дело?! Сидишь себе и сиди!

– Не хочешь, не говори, – пожал плечами священник.

Они замолчали, но, как ни странно, этот короткий разговор, похоже, сделал их еще ближе друг другу, словно ледок, разделявший их, окончательно лопнул...

* * *

Время шло, и тратить силы на разговоры уже не хотелось. Они даже на разминку вставали все реже и реже, бессильно ощущая, как стынут конечности и как вместе с теплом постепенно уходит из тел жизнь. Отец Василий давно уже грезил наяву: то ему виделась Олюшка возле плиты, и только он хотел спросить ее, а что она делает здесь, как понимал, что все дело в том, как он учится в семинарии, потому что семинария – это спецназ, а спецназ устал и хочет пить... очень хочет пить. И он то шел по сухой, холодной пустыне, то обнаруживал себя в сухих и холодных семинарских стенах, но везде только холод и жажда владели всеми его мыслями и чувствами, потому что вода и тепло были единственными ценностями на свете, достойными... Чего они были достойны? Отец Василий вздрагивал и на секунду выныривал из галлюцинаций, чтобы понять, что ничего на самом деле нет и единственная реальность – сундук под ним и теплая спина костолицего миссионера за ним.

А потом костолицый заговорил. Трудно сказать, почему. Сложно было сказать, даже что это – специфическая исповедь или такой же специфический вызов... или и то и другое.

– Мой отец до Берлина дошел... – внезапно сказал он, и священник вынырнул из небытия. – В особом отделе работал... умный был мужик, сильный...

Костолицый смолк, и отец Василий даже не знал, надо ли его поощрить к разговору: в тоне миссионера не было ни жалобы, ни сожаления, ни даже дружеского тепла.

– ... и воспитал меня как надо. Я только потом понял, что он все верно говорил. Всегда... Если бы не он, давно бы я по хулиганке в зону ушел...

Отец Василий покачнулся – голова кружилась, и удерживать внимание было трудно.

– Когда я родился, ему уже пятьдесят четыре стукнуло... В прошлом году умер... Крепкий был мужик... Трех жен пережил.

Священник не взялся бы сказать, зачем костолицый это говорит – он по-прежнему не чувствовал в миссионере раскаяния.

– Он мне и рассказал про эту икону...

– Какую икону? – очнулся священник.

– Ты на ней сидишь, – усмехнулся костолицый.

Отец Василий инстинктивно вскочил и тут же пошатнулся – сохранять равновесие было трудно. «Что я делаю? – подумал он. – Это же просто сундук...» – и снова уселся на теплую деревянную крышку.

– Это икона Николая Чудотворца, – тихо сказал костолицый. – Та самая...

Священник насторожился. В воспаленном сознании проплывали сложные ассоциации. Что-то такое об этой иконе он знал... Но что?

– Та, что от основания здесь была...

Отец Василий почувствовал, как мощная огненная волна окатила его от темечка до седалища. Он тихо сполз на пол и охватил окованные железом края сундука руками.

– Не может быть... – Он чувствовал, что не может дышать.

– Может, поп... может. Здесь и лежит эта самая чудотворная икона...

– Откуда?!

Впервые эту историю он услышал еще в семинарии. И об ангельской мощи лика святого Николая, и о невероятной чудотворной силе этой иконы.

– Она же пропала в двадцать первом!

– Нет, не в двадцать первом, – усмехнулся костолицый. – Мой дед ее в собственных руках держал еще в тридцать седьмом. Здесь она и была... Всегда.

– Я тебе не верю! – отчаянно закричал священник. – Изыди, нечистый! Не искушай!

– Я тебе правду говорю, – печально сказал костолицый. – Что было, то было. Не отменишь.

Миссионер начал рассказывать, а отец Василий судорожно дергал пересохшей глоткой и с каждым новым словом понимал: во всем есть промысел божий! Во всем! Ибо разве не для того и появились в Усть-Кудеяре эти безбожники, чтобы вернуть православной церкви ее священное в самом прямом смысле этого слова достояние?!

Дед костолицего Бориса работал здесь же, буквально за стеной, в усть-кудеярском отделении НКВД, располагавшемся тогда в только что изъятом у церкви нижнем храме. Это вообще была семья потомственных чекистов: от отца к сыну. Местного батюшку отца Кирилла допрашивали долго – около трех недель. И к тому времени ему давно уже размозжили гениталии и сломали все пальцы на руках в каждом суставе. Но старик не сдавался. И лишь когда ему пригрозили массовыми репрессиями всех, кто посмел крестить своих детей в последние три года – а записи в храме велись аккуратно, и чекисты вполне могли это учудить, – он пал духом. Тогда-то деду Бориса Игнатию и удалось подержать чудотворную икону в руках.

Но самое странное началось потом. Это было необъяснимо, но чекист в нарушение всех инструкций положил икону обратно в тайник, сходил за известью и в ту же ночь самолично заложил дверь в стене кирпичом – до службы на советскую власть он был отличным каменщиком... Затем, закрыв свежую кладку шкафом со служебными бумагами, чекист специально съездил домой и объяснил своему сыну, как найти тайник. А той же ночью в бывшем храме, а на тот момент НКВД, случился пожар.

Об этом пожаре знали все. Советской власти не удалось утаить тот факт, что в огне погибли не только бумаги, но и все местные чекисты до единого, кроме двух молоденьких стажеров и только что принятого на работу водителя машины.

«Бог наказал!» – жестко рассудили православные.

А потом семнадцатилетний сын чекиста Игнатия и сам стал чекистом и более шестидесяти лет хранил эту тайну в далекой от Поволжья Москве. И только теперь, на рубеже двух тысячелетий, внук Игнатия Борис вернулся домой с богопротивной мыслью похитить бесценное духовное сокровище своих предков. Да вышло по-иному... Божья воля все поставила на свои места.

– Слава тебе, господи! – широко перекрестился отец Василий, аккуратно снял костолицего с сундука, усадил его рядышком и, торжественно опустившись на колени, принялся молиться.

– Ты думаешь, он тебя услышит? – вяло усмехнулся костолицый.

– Он уже услышал, Борис, – с тихой радостью ответил отец Василий. – Он уже услышал...

* * *

Когда наконец заскрипела дверь, они оба уже были никакие. Отец Василий пополз вперед, закрываясь от нестерпимо яркого света рукой, но сил не хватало, и он падал и падал лицом вниз, в пол.

– Батюшка?! – возопил диакон. – Что с вами, ваше благословение?!

– Ы-ы! – откликнулся священник. – Людей зови! Нашлась! Нашлась чудотворная...

– Чего?!

– Икона чудотворная нашлась!...

– Чего-чего?!

Отец Василий выполз на порог и только здесь, осознав, что никакая сила не стащит его назад и не закроет за кованой дверью без воды и тепла, ткнул рукой назад.

– И этого... сектанта... ментам!

И в этот миг на него наступили. Костолицый прорывался на свободу. Он сшиб диакона с ног и с невероятной энергией начал рыскать по нижнему храму, пока не нашел тут же за дверью свою кирку.

– Уйди, пацан!!! – страшным голосом зарычал он на начавшего было вставать Алексия, снова наступил на спину священнику и прорвался внутрь.

В другой момент отец Василий просто закрыл бы его снаружи и спокойно дождался бы появления милиции, но не теперь! Там, внутри, лежало бесценное сокровище православной церкви, и оставлять его наедине с этим психом он не собирался! Священник кинулся вслед, вцепился костолицему в горло и повалил на землю.

– Не смей! – рычал он.

– Уйди, поп! – рыдал костолицый. – Уйди, гад! Это не твое! Это я нашел!

– Не смей! – рычал священник. – Не смей, безбожник!

Костолицый снова попытался проделать свой трюк, но сил повторить это чудо рукопашного боя в четвертый раз просто не было. И тогда он обмяк и заплакал. Слишком долго шел он к заветной цели и слишком близко от нее его остановили.

– Пойдем, Боря. – Отец Василий схватил сектанта за ворот. – Хватит греха... Довольно с тебя, и так полжизни грехи замаливать придется... Ты ведь, поди, и в бога не веруешь? А, Боря?..

Костолицый отрицательно тряхнул головой.

– Вот и пойдем, нечего тебе у православной святыни делать... Грех это, Боря, грех...

Отец Василий вытащил костолицего за дверь, протащил его к своей укрытой за лесами раскладушке и уложил.

– Сейчас Алексий водички принесет... И все будет хорошо...

Плечи костолицего истерически тряслись.

* * *

Диакон притащил с собой насмерть перепуганную попадью, какую-то необъятную бабищу из прихожанок и сторожа Николая Петровича. И весь этот кагал беспорядочно бегал вокруг вконец обессилевшего священника, не в состоянии понять, а что же произошло.

– Воды! – прохрипел отец Василий. – Просто принесите воды!

Женщины засуетились, забегали, диакон зачем-то забежал внутрь тайника и выскочил через секунду с киркой в руках, и, только когда Ольга притащила чайник и отец Василий припал прямо к носику, все постепенно начало приходить в норму.

– Что стряслось, батюшка?! – навалились они на своего духовного пастыря, едва тот выхлебал все до дна.

– Чада мои, – прослезился отец Василий. – Николай Чудотворец здесь!

«Чада» встревоженно переглянулись. Они прекрасно знали, что храм посвящен святому Николаю, но, грешным делом, подумали, а не тронулся ли батюшка умом и не зрит ли он прямо сейчас, среди них, святого угодника!

– Чистую правду говорю вам! – заметив неверие в глазах, перекрестился отец Василий. – Николай Чудотворец вернулся!

«Чада» снова переглянулись еще тревожнее, но перечить батюшке никто не посмел.

– А вот мы вас маковым отварчиком отпоим... – гнусавым голосом затянул Николай Петрович. – Вам и полегчает...

– Изыди, недостойный! – отмахнулся отец Василий. – Чудо, говорю вам, с нами! Благодарите господа!

Народ переглянулся и попадал на колени – вид у священника после нескольких дней отсидки в полной темноте и впрямь был жутковатый.

– Это он вас так, ваше благословение? – не вставая с колен, осторожно поинтересовался диакон. – Что этот безбожник с вами сделал?

Священник вспомнил, вскочил и метнулся к лесам. Отдернул полиэтилен, охнул и кинулся к выходу... но и на улице костолицего уже не было... «Утек нехристь! – беззлобно подумал он. – Ну и господь с тобой, Борис! Авось поумнеешь и поймешь, что нельзя так жить!» Он повернулся и медленно подошел к стоящим на коленях самым преданным, самым близким своим людям.

– Принеси-ка еще водички, Олюшка, – погладил он жену по теплому, аппетитному плечу. – А ты, Николай Петрович, фонарик за выходом присмотри, чтоб ни одна... в общем, ты понял.

* * *

Через несколько минут они с диаконом вытащили сундук в самую середину нижнего храма, потом подумали и переместили чуть ближе к выходу, прямо под падающий из полукруглого окна дневной свет. Алексий протянул священнику принадлежавшую костолицему кирку, и тот, подцепив крышку сундука за окованный угол, налег на короткую рукоять. Крышка коротко скрипнула и неожиданно легко поддалась. Отец Василий расширил щель, и, переместив кирку ближе к замку, подналег еще раз. Крышка хрустнула и распахнулась.

У задней стены стояло что-то замотанное в грубую серую холстину. Отец Василий видел такое только в музеях народных промыслов да в лавре. Он дрожащими руками обхватил сверток, вытащил, да так и остался стоять – сил не было.

– Ольга, – хрипло попросил он. – Разверни...

Жена осторожно коснулась ткани своими тонкими, нежными пальцами и слой за слоем развернула. Отец Василий опустил глаза и заплакал. Это была она!

Лик Николая Чудотворца был так хорош, а от самой иконы веяло такой благостью, такой прозрачной и теплой силой, что все невольно вздохнули...

– Чудо великое свершилось! – глотая слезы, произнес отец Василий. – Вернулась икона чудотворная, что стояла здесь от начала! Благодарите господа, мои родные! Благодарите господа...

* * *

Отец Василий позвонил Алле Борисовне.

– Мне нужна Зильберман! – кричал он в трубку на непонятливого сопляка, вздумавшего начать расспрашивать священника, что да зачем. – Я сказал: Зильберман! А зачем, я скажу только ей! Вас это не касается!

Он чувствовал себя в долгу перед снятой замредакторшей и теперь хотел, чтобы эта славная весть прошла в газету именно через нее.

– Алла Борисовна! Да, это я! Немедленно приезжайте! У меня для вас хорошая новость! Как вы говорите, сен-са-ция... Да-да, самая настоящая! Нет, не местного значения, а скорее общероссийского! Да, лучше прямо в номер! Абсолютно уверен!

Потом были долгие телефонные переговоры с патриархией, и в Москве никак не могли поверить в такое счастье.

– Вы уверены, что это именно она? – все спрашивали и спрашивали отца Василия. – Вы ведь знаете, что были позднейшие копии?

– Конечно, знаю! Я их даже видел! Но это совсем другое... Вы приезжайте и сами все увидите!

Потом приехала Зильберман, за ней – Медведев, за ним – исполняющий обязанности начальника местной милиции Скобцов с предложением выставить у храма автоматчиков – бедный милиционер еще не знал, как следует поступать, когда в твоем районе объявилась культурная ценность общероссийского масштаба... Все было...

А на следующий день в храм было не пробиться от прихожан: все хотели своими глазами увидеть чудотворную икону. И это был день полного и абсолютного торжества! Отец Василий весь день простоял рядом с бесценной находкой и пожирал глазами этот людской поток – никогда в жизни он не чувствовал свое бренное существование таким наполненным смыслом. Господь явил свою волю, и все встало на свое места: агнцы перестали напяливать на себя волчьи шкуры и снова стали теми, кто они есть на самом деле, – агнцами, а «волки»... а кто их знает, как себя чувствовали в этот день «волки»! Отцу Василию было не до них!

* * *

Специалист из патриархии приехал на следующий день. Отец Феоктист вяло поздоровался с отцом Василием, деловито прошел вслед за местным священником в храм, вытащил из саквояжа огромную лупу, попросил еще света и замер, склонившись над иконой. Диакон и Ольга держали последние скупленные в хозмаге стеариновые свечи над ним, отклоняя их то так, то эдак, а отец Василий стоял рядом, словно ожидая приговора.

Прошло не меньше получаса, когда наконец отец Феоктист распрямился и тихо произнес.

– Это она. Никаких сомнений.

Священник сглотнул и с невыразимой благодарностью посмотрел на своего спасителя: по лбу отца Феоктиста катился крупный, действительно с горошину, пот. Он развернулся на месте и направился к выходу и лишь у дверей притормозил и обернулся.

– Мне нужен телефон. Куда мне пройти?

* * *

Потом была новая череда звонков в Москву. Отец Феоктист набирал номер за номером, поднимаясь по невидимой отсюда иерархии, и, похоже, поднялся почти до самого верха... По крайней мере, чем дальше, тем более приглушенным и смиренным становился его голос и все менее уверенной интонация. Но каждый раз в самый ответственный момент он набирался мужества и говорил одно и то же: «Да, это она». И, когда отец Феоктист сделал тот самый, самый-самый главный звонок, он повернулся к отцу Василию и произнес:

– Ждите делегацию из патриархии. Возможно, будет сам митрополит Акинфий...

Отец Василий поискал стул, не нашел да так и остался стоять, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Ольга! – выдохнул он. – Что у нас есть из запасов?

– Рыжики... – растерянно произнесла жена. – И капустка...

* * *

Митрополита Акинфия встречали по полной программе. Конечно же, был Медведев и, разумеется, Скобцов... Пытались пристроиться к делегации встречающих и местные представители правых да левых, потом еще какой-то засаленный полубезумный правозащитник и даже неведомо кем избранный председатель клуба независимых предпринимателей Усть-Кудеяра, хотя от кого они не зависели, кто входит в этот клуб, господин председатель так толком объяснить и не смог...

Отец Василий волновался, как девочка-выпускница на последнем, самом трудном экзамене, и только когда митрополит вышел из огромного белого лимузина и расцеловал священника в обе щеки, его отпустило: все правильно, значит, господь его не оставил!

Делегация прошла в храм, с душевным трепетом, строго соблюдая иерархию, приложилась к иконе, и все потекло так, как и должно... Разумеется, что к тому времени в храме безо всяких усилий со стороны отца Василия появились и свет, и тепло, а к обеду, буквально через пять-шесть часов после визита высоких гостей, священника отозвал в сторонку Скобцов и возбужденным шепотом сообщил, что батюшкину машину из строительного котлована в Михайловке уже достали и к утру она будет стоять у храмовой ограды в полной целости и невредимости, даже без единой царапины – специалисты это гарантировали.

«Где вы все раньше были?!» – одними уголками губ усмехнулся отец Василий и не выдержал – созоровал, важно и медленно протянув Скобцову руку для поцелуя. И неверующий начальник местной милиции дрогнул и приложился.

* * *

Глава районной администрации выделил для патриарших людей обкомовский гостиничный комплекс и, едва почуял, что милость на его стороне, принялся активно склонять высоких гостей поохотиться в местных, обкомовских же угодьях. Неясно, что он хотел от этого выиграть, а скорее всего, в нем просто сработал старинный условный рефлекс на власть – пусть даже и духовную.

– Что, отец Василий, – неожиданно повернулся к местному священнику митрополит. – Как вы думаете, можем мы принять приглашение Николая Ивановича?

Отец Василий обмер; десятки пар глаз из обеих свит – церковной и мирской – ожидающе уставились на него: что скажет герой дня? Быть Медведеву и далее привечаемым или откажет местный попик в этой милости главе администрации района? Священник растерянно огляделся, но помощи ни от кого не получил. Да никто и не знал, с чего это митрополит решил отступить от своего обычая решать все самому и спросил совета...

– Я слышал... – промямлил он, – охота здесь знатная... – И увидел, как озарились по-детски счастливыми улыбками лица медведевской свиты: приветил поп ихнего главу, не обидел...

* * *

К вечеру поднялся ветер, да такой, что с давно не ремонтированных городских пятиэтажек посрывало уложенный лет пятнадцать назад рубероид. Хотя, учитывая, что крыши здесь издревле ремонтировали шабашники из Армении и Молдовы, удивляться было нечему – у них там тепло, откуда научишься по-настоящему строить? А к трем утра разыгралась настоящая метель – с воем и разбойничьим свистом; и вдруг все внезапно, словно по команде, стихло, и небо над городом очистилось, обнажив яркие, разноцветные звезды.

Отец Василий вышел в храмовый двор и сразу же провалился в снег по колено. Наклонился, провел рукой... снег был пушистым, как содержимое бабушкиной перины. Примораживало. Священник вдохнул резкий колючий воздух и подумал, что к рассвету мороз только усилится, и как избалованные кондиционированным климатом кабинетов высокие гости перенесут температурные капризы Поволжья, пока неясно.

За храмовой оградой у самых ворот пошевелилась черная тень, и отец Василий, завернувшись в полушубок, пошел сквозь белый нетоптаный снег навстречу.

– Бог в помощь! – громко обратился он, и человек обернулся – это был автоматчик Скобцова. – Не замерз? – улыбнулся он милиционеру.

– Н-не... ничего... – стуча зубами, ответил тот. – Вот только курево кончилось... У вас сигаретки не найдется?

Отец Василий отрицательно покачал головой и увидел, как прямо к храму на скорости, наверное, километров семьдесят, мчится, рассекая выпавший снег, митрополитов лимузин. Священник насторожился. Ему никогда не нравились такие сюрпризы. Водитель ударил по тормозам, и лимузин, скользя по укрытому снегом асфальту, плавно подъехал к самым воротам.

– Отец Василий! – крикнули ему через опустившееся тонированное стекло. – А ну-ка иди сюда!

Священник протрусил к лимузину и заглянул в окошко. Здесь пахло хорошим одеколоном, дорогим коньяком и сигарами. Вдымину пьяный глава районной администрации лежал, закинув большую седую голову на дорогущую кожу сиденья, а Скобцов раздавал карты.

– Отец Василий! – вернул его в реальность сидящий здесь же, с картами, митрополит Акинфий. – Сколько же вас ждать можно? Сами сказали, едем, и сами же мероприятие нам срываете! А ну быстро в машину!

«А как же служба?» – хотел спросить священник, но понял, что не всякий вопрос следует задавать начальству.

* * *

Вслед за лимузином на охоту потянулась целая вереница машин, хотя отец Василий прекрасно понимал, что это далеко не все: основная масса обслуживающего персонала выехала на место еще глубокой ночью, часа в два-три.

Он сидел напротив митрополита и не уставал поражаться физической мощи этого старца. Несмотря на явно проведенную без сна ночь, глубоко посаженные глаза отца Акинфия по-прежнему излучали силу и власть, словно и не знал он такого понятия, как нормальная человеческая усталость. В компании с Медведевым и Скобцовым даже сам отец Василий, несмотря на изрядную подготовку в спецназе, не смог бы так выглядеть поутру...

– Что смотришь? – строго, без тени улыбки спросил Акинфий.

– Здоровью вашему удивляюсь, – откровенно признался священник: то, что духовному начальству лучше не врать, он усвоил давно – эти искушенные глаза все одно не обманешь...

– Не обидел господь, – так же строго констатировал Акинфий. – Только ты телесной крепости не завидуй. Ништо все это. Пустое. – Он повернулся к Скобцову. – Не раздавай, хватит беса тешить.

Начальник милиции принялся суетливо собирать карты.

– Сказывают, у тебя конфликт был, – пронзительно посмотрел священнику в глаза митрополит.

Отец Василий беспомощно огляделся. Медведев так и спал, закинув голову назад. А Скобцов нервно теребил никому не нужную колоду побелевшими от внутреннего напряжения пальцами.

– Говори, – жестко распорядился митрополит.

– Было дело, – опустил глаза отец Василий.

– И морду кое-кому набил, говорят...

– В общем, да. – Священник чувствовал, что сгорает от стыда.

– И правильно. Никому не позволяй над православной церковью верха одерживать! Никому! Ты понял?!

– Понял, – заливаясь краской, кивнул отец Василий.

Как непохожи были эти слова на то, чему его учил старец Григорий! Священник прикрыл глаза, и перед ним появился его духовный учитель. «Неужели ты думаешь, что для Слова божьего, по которому и создан весь этот мир, есть в нем преграды? – спросил тогда он и немного погодя добавил: – Величайший грех думать, что сила церкви ограничена пределами храмовой ограды – для Слова божьего, которое мы несем, нет и не может быть пределов...» Эти люди были словно из двух разных миров. Он точно знал, кому из этих двух старцев верить и за кем идти... но с начальством не поспоришь.

* * *

Дорогу до, с позволения сказать, «заимки», судя по всему, расчистили буквально за полчаса до прибытия высоких гостей. Огромные, видимо, пригнанные ночью из области импортные снегоуборочные машины еще стояли на обочине, когда колонна просвистела по превосходно заасфальтированной трассе через лес и уткнулась в красивое двухэтажное здание.

Выскочила и, перекликаясь на ходу, побежала вперед охрана, о чем-то уже переговаривался с загонщиками главный егерь, а священник все смотрел и смотрел на словно возникшее из сказки строение и не мог насмотреться – так хорошо, так ладно оно было задумано и отстроено. Такая старая, добрая, русская сказка в современном финско-немецком исполнении...

– Николай Иванович! – потряс главу администрации за рукав митрополит. – Медведев!

– Да?! – вынырнуло из дремы местное начальство.

– А БТР у тебя есть?

– Какой БТР? – растерялся спросонья Медведев.

– А в Пензе нас на БТРе встречали... – то ли сожалея, то ли восхищаясь, сказал Акинфий.

– Сейчас! – спохватился Медведев. – Я только в воинскую часть позвоню! Должен быть...

Отец Василий не выдержал и прикрыл рот рукой: уж очень потешно выглядел Николай Иванович в своих потугах угодить «по полной программе»...

* * *

С этого момента все закрутилось и завертелось в каком-то сумасшедшем сне, и только теперь отец Василий осознал, что именно получает начальство от подобных мероприятий. Власть. Полное осознание своей необоримой власти. Ничто на свете не могло дать человеку такую порцию адреналина!

На работе было другое; на работе они управляли как бы от имени государства, но здесь... здесь было иное! Все здесь крутилось и вращалось только для того, чтобы уставший от забот государственный муж мог оттянуться на всю катушку. Лаяли собаки, перекликались загонщики, совершали сложные маневры автомобили... Кто-то разводил костер, кто-то нанизывал на шампуры мясо, кто-то тащил ящики с пивом и водкой, и все это подчинялось лишь капризной и своевольной прихоти одного, максимум двух человек... Все остальные, даже числившиеся в друзьях и соратниках, были обслугой – в большей или меньшей степени.

* * *

Когда из близлежащей воинской части пригнали два БТРа, все были уже изрядно навеселе. Загнанный несколькими десятками человек кабан был завален, сфотографирован и разделан, и раскрасневшееся от мороза и алкоголя начальство было вновь готово для «подвигов».

– Давненько я не катался! – хлопнул по броне митрополит Акинфий и, отодвинув солдатика, полез внутрь. – Отец Василий! – обернулся он к священнику, подошедшему к машине, на которой как раз собирался ехать глава администрации. – Айда за мной! Покатает тебя митрополит! Внукам рассказывать будешь! А ты, Коля, – ткнул он пальцем в Медведева, – давай на второй: покажешь, что умеешь!

Отец Василий обомлел, но послушно полез внутрь и, только увидев, как лихо управляется Акинфий с рычагами, успокоился.

– Вы никак с этой техникой знакомы? – с уважением обратился он к митрополиту.

– Я на таком срочную служил! – довольно хмыкнул в бороду Акинфий и надел на голову шлем. – Лучшим в полку был...

Он нашел педаль газа, и огромная тяжелая машина стронулась и, подминая под себя молодые березки, ухнула вниз, под уклон.

– А-а! Пошла, родная-а-а!!! – диким голосом гаркнул митрополит и, по-разбойничьи топорща бороду из-под шлема, уверенно повел боевую машину вдоль склона. – Догоняй, Медведь! Машину трясло и кидало, и священник судорожно цеплялся за сиденье, опасаясь вылететь к чертовой матери на очередном вираже. Он почти моментально взмок от напряжения и азарта: оба водителя – и Акинфий, и Медведев – оказались классными и дерзкими гонщиками. Овраги и пригорки, болотца и перелески – все подминалось под колеса и оставалось далеко позади во имя главного: победы.

– А-а каво я щас сдел-лаю!!! – вопил митрополит, и похоже, что Медведев слышал его по связи, потому что уже в следующий миг второй БТР подрезал их, боком взлетал на косогор и обходил с фланга.

Это его и подвело. Минут через сорок, метров за четыреста до «заимки», БТР Медведева, стремясь ликвидировать отрыв, пошел вдоль крутой стенки оврага, а потом вдруг встал на два колеса и медленно завалился на бок.

Митрополит ругнулся, сбросил скорость, подрулил поближе и, с трудом протиснувшись через узкий для него люк, выскочил наружу.

– Колян! – заорал он. – У тебя все в порядке?!

Люк опрокинувшегося БТРа распахнулся, оттуда показалась голова Медведева в шлемофоне, и в следующий миг в перевернутой боевой машине что-то негромко ухнуло, и вокруг неудачливого гонщика появились крупные языки пламени.

Медведев заорал, и отец Василий, по колено проваливаясь в снег, кинулся вперед, схватил главу администрации за шиворот и рванул на себя.

– Я застрял! – завопил Медведев.

Священник ухватился покрепче и, упираясь ногами в броню, выдернул Медведева наружу. И тут же к ним подлетел митрополит с бог весть откуда появившимся куском брезента.

– Коля, не дергайся! – заорал он и, накрыв Медведева брезентом, упал сверху. – Не дергайся, я сказал!

Вдвоем они быстро затушили пламя и, поставив Медведева на ноги, поволокли прочь от горящей машины. И когда они уже отбежали метров на пятнадцать, тяжело ухнул еще один взрыв. БТР словно подпрыгнул на месте, а в воздух поднялся смрадный темно-красный «гриб»...

– Что это было? – таращил глаза глава администрации.

– А хрен его знает! – покачал головой митрополит. – Я такое в первый раз вижу...

– Скоты... – зашипел от боли попытавшийся перевернуться на спину Медведев. – Сто пудов, боезапас оставили... а я и внимания не обратил...

Митрополит и священник переглянулись. Чтобы вояки оставили боезапас... нет, это вряд ли...

– Ладно, Коля, вставай... – обхватил Медведева Акинфий. – Надо назад возвращаться. А то охрана с ума сойдет.

Отец Василий кинул взгляд на «заимку». К ним и впрямь уже мчались по сугробам охранники: и медведевские – в костюмах, и митрополитовские – в рясах...

Проваливаясь по колено в снег, они подошли к своей машине, на всякий случай тщательно осмотрели ее изнутри и снаружи, но никакого боезапаса да и вообще ничего лишнего не обнаружили. Почесали в затылке и, погрузив немного подпаленного главу администрации внутрь, кинули прощальный взгляд на догорающую технику и тронулись навстречу сходящей с ума охране.

* * *

По прибытии на «базу» Николай Иванович первым делом жахнул сто пятьдесят граммов, а вторым – схватил за грудки бледного, перепуганного майора.

– Ты что, м...к, делаешь?! – заорал он, вконец срывая свой хорошо поставленный на планерках голос. – Угробить меня хочешь?!

Майор испуганно сглатывал, но сказать ничего не мог.

– Ты зачем боезапас привез?! – орал Медведев. – Тебя сколько учить можно?! Или тебя в рожу надо бить по средам, чтобы дошло?!

Почему меры физического воздействия были привязаны к этому дню недели, никто из окружения не знал, но как раз из-за этой детали угроза получилась убедительной и потому жутковатой.

– Не можешь по-хорошему, так я тебя буду по-плохому учить!

Митрополит, склонив голову и теребя снятый шлемофон в руках, слушал своего охранника – молодого крепкого монаха с умным сосредоточенным лицом и хорошо набитыми костяшками кулаков.

– Коля! – позвал он. – Подожди, Коля... Не торопись...

Медведев обернулся.

– Мои ребята говорят, это не боезапас... – тихо сказал Акинфий.

– А что?

– Похоже на «зажигалку»...

– То есть? – Глава администрации растерялся.

– Теракт это, Коля... – так же тихо произнес митрополит и вдруг невесело усмехнулся. – Недруги у тебя появились, Коля...

– У меня?! – На Медведева было жалко смотреть.

И тут до отца Василия дошло. Он до деталей вспомнил, как вначале он подошел к машине Медведева – просто чтобы посмотреть... и только потом митрополит позвал его к себе. Этот взрыв был предназначен для него!

«Кажется, у меня мания преследования!» – нервно хохотнул отец Василий и, немедленно поймав на себе изумленный взгляд митрополита, отрицательно покачал головой: мол, ничего страшного... это я так просто... Но обмануть умудренного жизненным опытом Акинфия было невозможно; митрополит кивнул священнику, мол, отойдем, и взял его за рукав.

– Ну-ка, выкладывай.

Отец Василий вздохнул.

– На меня это охотились, ваше преосвященство...

– Уверен?

– Да. – Священник оглядел невысокие сопки, пытаясь определить, откуда его могли засечь, когда он подходил к машине Медведева... – Пошлите ребят вон туда, – указал он рукой. – Должны быть следы.

– Димитрий! – громко подозвал митрополит своего охранника.

Монах стремительно подошел.

– Сгоняй вон на ту сопку, – митрополит повторил жест отца Василия. – Глянь, что там. Может быть, «лежка» есть...

Монах кивнул.

– А ты расскажи поподробнее, – повернулся к священнику Акинфий, и отец Василий снова поразился собранности и внутренней силе этого человека: митрополит словно и не пил.

Он рассказал митрополиту все – от самого начала, но вот удивительное дело: чем больше он говорил, тем сильнее сомневался в правдивости своей версии. Слишком умен, слишком многоопытен был костолицый, чтобы просто мстить, да еще таким глупым способом, рискуя навлечь на себя не только гипотетические громы небесные, в которые он все равно не верил, но и вполне конкретные следственные действия соответствующих органов. Он скорее попытался бы повторно выкрасть икону прямо из храма, чем начал охотиться на попа. Но что было, то было, и не признать наличия странного «самовозгорания» БТРа, к которому он подходил, отец Василий тоже не мог.

* * *

Делегация отправилась обратно в Усть-Кудеяр, как только вернулся монах Димитрий. Он и впрямь обнаружил на сопке следы «лежки». И судя по этим следам, за поваленной березой действительно долго, часа три-четыре, сидел тяжелый, килограммов на сто, мужчина. Позже он встал на лыжи и перебрался вниз по склону, где и встретил БТР Медведева, кажется, выстрелом из гранатомета. Причем слово «кажется» употребил сам Димитрий: это не была «муха», и это тем более не была стандартная армейская РПГ – последствия применения и того и другого распознавались легко.

– Я не знаю, что это... – признался, глядя митрополиту в глаза, Димитрий. – Ни разу такого не видел. Дыра в БТРе оплавлена, как от кумулятивного... не знаю... может быть, ПТУРС?

* * *

Все дальнейшие действия властей были скорее похожи на бегство, чем на поиски террориста. Добравшись до Усть-Кудеяра, Медведев мгновенно спрятался на своей загородной резиденции, отгородившись от мира, как позже рассказывали менты, двумя рядами охраны. А митрополит, спешно завершив необходимые по случаю ценной находки формальности, столь же стремительно отбыл в Москву.

– Ты вообще-то молодец! – хлопнул он на прощанье отца Василия по плечу. – Так держать! А безвозвратный кредит на восстановление дома мы тебе дадим. Негоже нам такого преданного слугу божьего в черном теле держать! Хватит в бухгалтерии жить! Но вообще-то я бы тебе посоветовал монахов на стройку привлечь: работают споро, не пьют...

– А как их привлечь? – не понял отец Василий.

– Как все! Что тут непонятного? Ладно, положись на меня. У тебя там и работы всего на недельку. Ну, правда, лес подвезти надо, сантехнику новую... туда-сюда... Знаешь, я тебе прораба пришлю. Он и смету составит, и братию подберет. Ну, с богом!

Митрополит споро сел в свой лимузин и отбыл, а священник так и остался стоять у храмовых ворот, глядя вслед быстро исчезающей в снежных завихрениях колонне машин.

– Пойдемте, батюшка, – обняла его сзади за плечи Ольга. – Я вам капустки приготовила...

* * *

Отец Василий оставил у Скобцова самые точные, самые подробные показания, но это ни к чему не привело: с того самого момента, когда костолицый исчез из нижнего храма, никто его в городе не видел. И самое удивительное, что никто даже не знал его фамилии – Борис, и все! Ни в разрешительных документах секты, ни в бумагах принадлежащих секте фирм этот человек просто не значился... Он даже не был нигде прописан: просто появился и просто исчез! Люди охотно описывали его, но знание того, как классно усвоил костолицый Ветхий и Новый Заветы, никакой реальной пользы милиции не принесло. Он нигде не оставил своих отпечатков. Он нигде ни разу не расписался. Он был и оставался человеком-загадкой.

Но самое обидное для отца Василия заключалось в том, что никакие, даже самые разбойные, действия костолицего не давали оснований для свертывания деятельности «Детей Духа». Так, словно костолицый был сам по себе, а «Дети» – сами по себе.

– Я ничего не могу поделать, – разводил руками Скобцов. – «Дети Духа» законов не нарушали, а этот ваш Борис у них даже в списках не значится...

– Но он же и был главным лидером! – не сдавался священник.

– Неформальным, возможно, – соглашался Скобцов. – Но я это к делу подшить не могу. Тем более что формальный лидер перед законом чист.

Вот так!

Впрочем, не все было так плохо: буквально через два дня после отъезда митрополита в храме появился прораб – невысокий и нешумный седой мужик. Он попросил показать ему «объект» и несколько часов лазил по пепелищу поповского дома с рулеткой и блокнотом. А еще через два дня тот же прораб встретил и разместил в местной недорогой гостинице полтора десятка монахов, освободив отца Василия вообще от каких-либо забот о строительстве. Даже о кормежке прибывших строителей.

– Вы, батюшка, своим делом занимайтесь, – негромко сказал он. – А я буду своим... Ваш проект у меня на руках, ваши пожелания я зафиксировал, больше ничего не надо...

– Как так? – удивлялся священник. – А если несостыковки какие будут?

– Какие именно? – попросил уточнить прораб.

– Ну... досок нужных не будет, кафеля не хватит или замер неправильный вышел?

– С какой такой стати? – не понял прораб. – Я все промерил, можете самолично пересчитать; кафель и доски придут строго по спецификации... Какие могут быть накладки?

Священник махнул рукой и отстал. Нерусский был какой-то прораб, даже зло взяло!

* * *

Но, конечно же, суета дел не могла закрыть от священника новой реальности, в которой он оказался. Чудотворная, намоленная поколениями русских людей икона святого Николая Угодника подняла доныне малоизвестный в округе храм на новую, прежде недосягаемую высоту. Люди потянулись отовсюду: из области, из окрестных сел и даже из Казани и Москвы...

Отец Василий не мог нарадоваться. И дело было не только в пожертвованиях, хотя для его сидящей на капусте беременной жены и это было не лишним... В храм словно вдохнули новую жизнь – именно новую... другую... непохожую на то, что было раньше...

Некоторое время отец Василий еще беспокоился об охране этого бесценного сокровища и с радостью принял предложение Скобцова о помощи. Но прошло совсем немного времени, и священник понял, что вполне может убрать совершенно неуместного автоматчика у ворот и содержать собственную охрану – навроде того... монаха Димитрия с умными, внимательными глазами и набитыми костяшками на кулаках. Деньги уже позволяли. Да, это была совсем иная жизнь...

* * *

Прошло, наверное, дней десять, когда прораб навестил отца Василия и Ольгу и пригласил их сходить и принять дом. Священник непонимающе уставился на мужика.

– А что вы уже успели сделать? – поинтересовалась попадья.

– Все, что было заложено в смету, матушка, – уверенно кивнул прораб.

– Неужели вы уже и крышу покрыли? – недоверчиво посмотрела на него Ольга.

– Крышу мы на третий день закончили, – кивнул прораб.

– И кафель положили? – выдавил из пересохшего горла священник.

– Разумеется. Еще четыре дня назад.

Отец Василий и Ольга переглянулись и, чуть ли не отпихивая друг друг от единственного шкафа, кинулись одеваться... Но только когда они самолично заметили новенькую крышу в том самом просвете между домов, где обычно была видна крыша их дома, они начали понемногу верить. А когда увидели свой дом целиком, воочию, Ольга уткнулась головой мужу в плечо и заплакала. Он и сам с трудом осознавал, что все это состоявшаяся, абсолютная реальность...

Подъезд к дому был аккуратно вымощен фигурными бетонными кирпичиками – точь-в-точь как перед зданием районной администрации.

– Вы не беспокойтесь, – поймал его растерянный взгляд прораб. – Подстилка сухая, весной ничего не просядет.

– Я вроде этого не заказывал... – сглотнул отец Василий.

– У меня все записано, – возразил прораб. – Вот, извольте убедиться: подъезд к дому оформить...

– Я думал, асфальт...

– Кто же теперь асфальт кладет? – недоумевающе спросил прораб. – Надо было специально указать, что асфальт, мы бы положили...

– Ниче-ниче, – махнул рукой священник. – И так хорошо...

Его начало одолевать странное, нервически-смешливое настроение... Обгоревшие кирпичи стен были не только тщательно очищены от копоти, но и покрыты каким-то составом, отчего кладка приобрела какой-то благородный иноземный вид. В окнах стояли импортные рамы, двери внушали благоговение своей солидной, талантливо исполненной резьбой, а крыша просто сияла заморским штампованным великолепием. Отец Василий попытался хоть примерно оценить, во что это вылилось патриархии... и не смог.

– Митрополит Акинфий сказали, чтобы было все, как у людей, – видимо, наконец-то правильно оценив реакцию священника, тихо произнес прораб. – Мы и сделали.

«Как у людей... – повторил про себя священник. – Ну да, конечно... как у людей...»

* * *

Монахи восстановили все: заезжай и живи. Разумеется, в доме не было ни их с Ольгой огромной кровати, ни материного шифоньера – что сгорело, то сгорело, но и мойка на кухне, и удобства в туалете, и новый газовый котел в подвале уже были подключены и работали.

Отец Василий щелкнул выключателем, и зал залил свет. Он повернул в душевой кран, и сверху брызнула мощная, быстро набирающая температуру теплая струя, он топнул ногой по гладкому паркетному полу, и тот даже не пискнул. И тогда он вышел во двор и подошел к сидящим на крыльце летней кухни и стоящим рядом монахам.

– Спасибо, родные, – низко, в пояс, поклонился он им. – Век не забуду.

Монахи молча поклонились в ответ и начали собираться.

– Отобедайте с нами, – спохватилась Ольга.

– Не извольте беспокоиться, матушка; у нас через два часа поезд, – степенно ответил за всех прораб. – Надо в лавру торопиться...

* * *

Все свои вещи они перевезли в новый дом за час. А к вечеру к ним приехали все их немногочисленные друзья: Вера, Толян да Костя. И каждый привез, что мог: Вера – ящик пива и курочек-гриль из шашлычной, Толян – две бутылки водки и мешок отборной картошки, а главврач районной больницы Костя – новенькую микроволновку и огромный, пожалуй, с хорошее полено, кусок осетрины.

– Хватит монашеской жизни! – поднял первый тост главврач. – Даешь нормальное буржуйское семейное счастье!

– Вы не правы, Костя, – улыбаясь, покачала головой Ольга. – Мы не ведем монашеской жизни...

– А тихое буржуйское счастье нам тем более не по нутру, – в тон смиренному голосу попадьи добавил Толян.

– Точнее, пока не по карману, – поправил Толяна отец Василий, и все расхохотались.

– Кстати, – оторвался от курочки Костя. – Как ты, Мишаня, относишься к этой экспозиции?

– Какой экспозиции? – не понял отец Василий.

– Ну, к тому, чтобы твою икону в области выставить, – пояснил Костя.

– Ну, во-первых, икона не моя, – натужно улыбнулся священник. – А во-вторых, я про эту экспозицию вообще впервые слышу, и то от тебя. Мне мое начальство ничего такого не говорило.

– Странно, – Костя вцепился зубами в курочку. – А мне сказали, все уже и в патриархии согласовано...

– Чушь собачья, – отмахнулся священник. – Не бери в голову. Кто им разрешит икону из храма забирать? Сам посуди.

Но все оказалось вовсе не такой чушью, и Костины «сплетни» имели под собой вполне реальную основу. Потому что уже на следующий день отцу Василию позвонил отец Никифор из храма Покрова Пресвятой Богородицы.

– Ну, что, отец Василий, слышал уже? – рокочущим басом поинтересовался этот авторитетнейший священник областного центра.

– Ну... ходят всякие сплетни, – уклончиво ответил отец Василий.

– Не вздумай отдавать, – пророкотал отец Никифор. – Она и так у тебя безо всякой охраны, а в музеях тем более – сам знаешь, какая обстановка... Поставят старушенцию на двести пятьдесят деревянных в месяц, а что она сможет?

– Согласен.

– И вообще, знаешь, что я тебе скажу... только ты не ерепенься, головой подумай, прежде чем отвечать... Тебе ее по-хорошему нам отдать, в область...

– То есть? – Волна гнева захлестнула отца Василия.

– У тебя приход мизерный... Ну сколько там у тебя православных? Тыщи две?

– Две семьсот пятьдесят один, – наливаясь кровью, уточнил отец Василий.

– Ну вот... Сам говоришь, что немного... А у меня аж восемьдесят шесть тысяч... И охрана отлажена...

Отец Никифор говорил и говорил, а отец Василий боролся с собой из последних душевных сил. Он прекрасно понял, к чему клонит старый хрыч. Не выдержал отец Никифор искушения, позарился, паскудник, на чужое...

Понятно, что прихожан в области больше, хотя явно не восемьдесят шесть тысяч – откуда такая статистика, надо еще посмотреть... Главное в другом: значение намоленной поколениями наших православных предков чудотворной иконы в приходе переоценить сложно – это и есть воплощенное, живое чудо, основа основ.

– Ты подумай, отец Василий, сразу можешь не отвечать, – продолжил отец Никифор. – А на экспозицию отдавать не вздумай. Ты понял?

– Понял. – Отец Василий кинул трубку на рычаги, и телефон снова затрезвонил.

– Михаил Иванович? – назвали его мирским именем.

– Да... – устало и раздраженно откликнулся священник.

– Вас беспокоят из областного Управления культуры. Мы насчет экспозиции... Светлана Владимировна меня зовут.

Внутри у отца Василия все сжалось. «Вот оно! – подумал он. – Началось!»

Чиновники от культуры замахнулись на многое. Их насквозь атеистическое мышление было неспособно усвоить ту мысль, что икона не есть предмет светского наслаждения искусством. Нет, Светлана Владимировна, конечно, пыталась выглядеть прилично; она даже заверила, что с иконы в кратчайшие сроки будет изготовлена качественная копия, которой и предполагалось заменить оригинал на время выставки...

«Вы что, охренели?! – чуть не заорал отец Василий, когда услышал это варварское, богохульное предложение. – Как это заменить оригинал?! В храме?!» И только огромным усилием воли он удержал себя в рамках приличий.

– У нас вот и гости из Швеции как раз будут... – щебетала Светлана Владимировна. – И делегация из Санкт-Петербурга... Я знаю, что вам не положено неосвященные копии в храме держать, так вы ее заодно и освятите...

Отец Василий собрал свою волю в кулак, чтобы не обматерить эту странную работницу культуры, и шаг за шагом начал выяснять, а какие такие у них полномочия. И оказалось, что практически никаких. Единственное, чем пыталось козырять Управление культуры, оказалось какое-то согласительное письмо из секретариата патриархии. Но это был совсем другой разговор: теперь, после того как отец Василий лично познакомился с самим митрополитом Акинфием, ему секретариат был не указ.

– И речи быть не может, – победно усмехнулся он в конце разговора. – Я, как человек богобоязненный, такого надругательства над народной святыней позволить не могу.

– Ну, хоть копию снять позволите? – как-то слишком легко пошла на попятный дама из области. – Нам ведь нужно что-то высоким гостям показывать...

– В ночное время и в присутствии моей охраны – пожалуйста, – милостиво согласился отец Василий.

* * *

Художника они прислали через день. Отец Василий долго, часа два, беседовал с этим почтительным молодым человеком, но никакой опасности от него не почуял и лишь после этого отдал все необходимые указания Алексию, строго-настрого запретив отлучаться из храма хоть на минуту, пока чужой человек будет здесь.

– Понадобится в туалет, с собой тащи, – наказал он. – И чтоб храмовые двери каждый раз за собой закрывал...

Алексий с готовностью кивнул. Но отец Василий на этом не успокоился и каждый вечер уходил из храма как можно позже, ревниво наблюдая за работой молодого живописца.

А всего-то через три дня копия была готова. Священник посмотрел на это исполненное на простой сосновой доске «произведение искусства» и даже поежился: и такое убожество они хотели оставить в храме на время экспозиции в качестве «полноценной» замены. Ни благости, ни святости тщательно откопированный лик не излучал. При всех формальных совпадениях черт лица, это вообще не был Николай Угодник! Отец Василий усмехнулся, с легкостью распрощался с художником и понял, что только теперь, когда за чужаком захлопнулась храмовая дверь, его по-настоящему отпустило! И пусть себе выставляют что хотят.

Но той же ночью все повернулось по-другому.

* * *

Отец Василий вообще очень плохо спал эту ночь. Он ворочался, невольно будил жену, но едва закрывал глаза, как ему начинали сниться жуткие кошмары – с кровью, бесконечным насилием и даже сексом. И лишь к трем утра он понял, что больше не может, тяжело поднялся с кровати и прошел на кухню.

– Не спится? – вышла вслед за ним попадья.

– Нет, Олюшка, не спится, – вздохнул он.

– Все о Николае Угоднике думаешь? – легко догадалась она.

– Думаю... – признался он.

– Так сходи, не мучай себя...

Отец Василий благодарно глянул на жену и начал торопливо собираться. Он не мог сказать, в чем тут дело, но страшная тревога охватила его. «Господи, помоги! – взмолился он. – Очень прошу тебя!»

* * *

До храма он бежал бегом. Стукнул на ходу в окошко сторожу Николаю Петровичу, кинулся к дверям, дрожащими руками воткнул ключ, повернул, метнулся к иконе...

Чудотворного лика на месте не было. Совсем!

Отец Василий заскулил, оглядел храм, метнулся было в алтарь: может, забыл, переставил чудотворный лик, но вовремя остановил себя. Он прекрасно помнил, что ничего никуда не переставлял. И тогда он развернулся и выбежал наружу. Окинул взором храмовый двор, метнулся к воротам и только здесь увидел единственного по ночному времени человека. Невысокий широкоплечий мужик с огромной сумкой в руках садился в «Опель».

– Стоять! – заорал священник и кинулся наперерез машине.

Мужик торопливо кинулся в салон, хлопнул дверцей, но священник снова рванул дверцу на себя и, когда «Опель» тронулся с места, рывком закинул грузное тело внутрь.

Здесь, в салоне было темно, и никаких лиц отец Василий не видел, но в том, что это и есть воры, почему-то ничуть не сомневался. Оттолкнувшись ногой от стремительно убегающего назад накатанного асфальта, священник навалился на мужика, но получил такой мощный удар в скулу, что на секунду даже отключился и пришел в себя, только когда его уже вовсю выталкивали наружу. Отец Василий судорожно схватился рукой за дверцу, выдержал еще один удар кулаком в лоб и, извернувшись, ударил широкоплечего ногой в лицо. Под ногой что-то хрустнуло, но уже в следующий миг священника безжалостно рубанули чем-то металлическим по пальцам и вышвырнули на укатанную дорогу. «Опель» с пару секунд буксовал, а затем рванул и исчез в морозной дымке. Отец Василий перевернулся на живот, упершись окровавленным лбом в грязный снег, поджал колени под себя и медленно встал. Если бы он смог заплакать, он бы заплакал. Но он не мог.

* * *

Через полчаса вся усть-кудеярская милиция была на ногах. Через сорок минут ориентировки ушли и в область. Но менты ничего не обещали. Даже через час, когда ребята из ОУВД подняли с постели и доставили в «обезьянник» писавшего копию художника и созвонились со Светланой Владимировной из областного Управления культуры, никаких реальных нитей в руках у следствия не было. Привязать похищение к снятию копии не удавалось, а других версий у отца Василия не было.

– А продать ее можно? – допытывались следователи у священника.

– В России нет, – качал головой отец Василий.

– А за рубежом?

– Наверное, можно, – печально признавал священник. – Икона редкой силы и красоты; это даже неспециалист увидит...

Следователи вздыхали и чесали затылки. Не было им печали...

Отец Василий сидел, баюкая свою искалеченную, судя по всему, монтировкой руку, и думал.

– От вас в Москву позвонить можно? – спросил он милицейского майора и пояснил: – В патриархию. Они должны об этом знать.

Майор вздохнул и разрешил.

* * *

К утру отец Василий подключил всех: даже отца Никифора – не та ситуация, чтобы давать волю своей гордыне, а у Никифора, как он знал, были неплохие специалисты из бывших ментов. А к обеду в Усть-Кудеяр приехали командированные патриархией монахи. Но и к вечеру все было покрыто мраком неизвестности. И наступил момент, когда отец Василий понял, что больше не может, взял литр водки и пришел к Косте.

– Все, Костя, – стукнул он красивой импортной бутылкой о стол. – Кончилась моя духовная карьера! Давай-ка мы это обмоем.

– А что стряслось? – удивился главврач. – Господи боже мой! Мишаня! Да на тебе лица нет! А с рукой что?

– А-а! Пустое! – отмахнулся священник.

– Ну-ка подожди! Да у тебя пальцы переломаны! Ты у врача был?

– Некогда мне было по врачам ходить...

– А ну пошли!

Пока Костя вправлял два сломанных пальца, делал уколы и накладывал гипс, отец Василий рассказывал...

– Так, говоришь, когда ты ударил, что-то хрустнуло? – переспрашивал Костя.

– Я ментам уже сказал, – кивал священник. – Думаю, что нижнюю челюсть я ему свернул... Или сломал.

– И они пока никого не нашли?

– Нет.

– А ну-ка, выйди, в приемной меня подожди...

Священник недоуменно посмотрел на своего друга: впервые за все время их знакомства Костя хотел что-то от него скрыть.

– Не смотри так, – покачал головой главврач. – Или ты не знаешь, что не со всеми травмами народ в поликлинику ходит?

– И что?

– Просто я кое-кого знаю, кто этим... занимается. Иди, я сказал, в приемной посиди... Ну? Чего ждешь?! Быстро, я сказал!

Отец Василий пожал плечами и вышел. Он понимал, что Костя прав и не со всеми травмами народ обращается в районные поликлиники, но он также прекрасно знал, что в таких местах у ментов, как правило, обязательно есть свои «уши»... А если не у них, то у ФСБ. Если бы что и было, там бы знали... Но когда Костя вышел к нему, он был сосредоточен и деловит.

– Есть контакт! – сжал он губы в ироничной, немного капризной гримаске. – Ты ему выбил четыре зуба и раскроил челюсть на три части.

– Ты что... его нашел? – привстал священник.

– Ага, – с простецкой прямотой кивнул Костя. – Ни за что не угадаешь, кто!

– Кто?! – выдохнул отец Василий и не выдержал, схватил-таки друга здоровой рукой за грудки!

– Полегче, медведь! – одернул его главврач и ядовито ухмыльнулся. – Коллега твой постарался! Из охраны отца Никифора... Слышал про такого?

– А зачем ему? – выпал в осадок священник. – Грех-то какой!

– А это уж не мне судить, – развел руками Костя. – И смотри, про меня молчок! А то ни в жисть тебе помогать не буду! Понял?

Отец Василий крепко прижал друга к груди, затем отпустил и озадаченно посмотрел на него.

– А как я ментам объясню? Откуда у меня такая информация?

– А это уж не моя забота. Соври что-нибудь... Скажи, что лицо вспомнил... ну, я не знаю!

* * *

Но врать не пришлось. Потому что, когда отец Василий, отягощенный невеселыми раздумьями, добрел до храма, его уже ждали командированные из патриархии.

– Нашелся Николай Чудотворец, ваше благословение, – деловито сообщил старший. – Спасибо отцу Никифору: посоветовал на товарный двор заглянуть, там и нашли...

– Да что вы говорите? – удивился отец Василий. – И какие выводы? Нет, дайте я угадаю! Оставить икону на временное хранение отцу Никифору... Я прав? Чтоб сохраннее было...

Монахи переглянулись.

– В общем, да, – кивнул старший. – Мы посовещались, позвонили в патриархию и пришли к выводу, что так будет надежнее. Понятно, что это только на время, но...

Отец Василий кивал и слушал, слушал и кивал. Он уже все для себя решил. И поэтому спокойно подписал все бумаги, тепло попрощался с монахами, сходил домой и, неторопливо, с чувством перекусив, поцеловал Ольгу в щеку и отправился заводить свой «жигуль».

* * *

До областного центра он добрался после десяти вечера. А в одиннадцать уже дергал витую веревочку звонка на железных воротах крутого, навороченного коттеджа отца Никифора.

– Отец Никифор не принимают, – выглянул в глазок охранник.

– Тогда пакет для него прими.

– Опустите в ящик для почты, – холодно предложил охранник.

– Не пройдет. Я уже пробовал.

– Сейчас... – залязгали многочисленные затворы, и в дверном проеме показался крепенький молодой монашек. – Где ваш пакет?

– Вот он! – священник схватил охранника здоровой рукой и насадил его носом на свой крепкий лоб, а потом для верности немного добавил гипсом по шее и, дождавшись, когда тот рухнет на засыпанную снегом клумбу, решительным шагом прошел к двери.

Они здесь были оба: и отец Никифор, и тот самый, теперь закованный в гипс по самые глаза. Два кресла, камин, журнальный столик, рюмочки, коньячок – в общем, полная идиллия...

– Здорово, братия! – весело кинул с порога отец Василий. – Или мне вас теперь лучше братвой называть?

Монах в гипсе побледнел. – Не бойся, не трону! – сразу успокоил его священник. – Тебе и так досталось... а вот тебя... – священник подошел к отцу Никифору и взял его за ворот. – Тебя, видно, поучить придется...

Сзади на него набросился тот самый молодой крепкий монашек, что уже получил свое у ворот, но отец Василий легко отшвырнул его в сторону и потащил отца Никифора в центр холла. Сунул гипсом в живот, еще раз, еще...

– Только не по лицу! – страдальчески прохрипел умный отец Никифор. – Мне на службу завтра! Только не по лицу!

Отец Василий засмеялся и отшвырнул мерзавца в его кресло.

– Что делать-то будем? А, святые отцы? Как мне с вами разговаривать: как с братией или как с братвой?!

– Что вы, отец Василий! Мы и в мыслях не держали, что так получится! – затараторил отец Никифор и с тем же выражением страдания и мольбы уставился на коллегу. – Вы уж простите нас... Не сообщайте митрополиту...

Мужик смотрел в корень.

Отец Василий покачал головой, повернулся, поднял за ворот охранника, поставил его на ноги и потрепал по щекам.

– Как ты, брат?

Молодой охранник с трудом приходил в себя.

– Ты уж меня извини, не рассчитал... Иди-ка лучше на стульчике посиди... – И снова повернулся к отцу Никифору: – Слушаю вас, ваше благословение...

– Забирай икону, отец Василий! – торопливо заговорил тот. – Она твоя! И прости уж нас, неразумных! Бес попутал! Ей-богу, не думали мы, что такое дело выйдет. Я уж сто раз пожалел. Забирай!

Отец Василий покачал головой: ох, умен был отец Никифор! Даже чересчур, и оторваться толком не дал! Он подошел к столику, налил себе граммов пятьдесят коньячку, неторопливо, с удовольствием выпил и поставил рюмочку обратно.

– Поехали.

* * *

Отец Василий добрался в Усть-Кудеяр только к двум часам ночи. Оставил машину у сторожки Николая Петровича, позвонил Ольге, открыл высокие резные ворота храма и поставил чудотворную икону на ее почетное место. Он долго смотрел на нее, силясь понять, что происходит в его душе, но ничего понять не мог: внутри было пусто и холодно. И тогда он медленно опустился на колени и начал молиться.

Слово за словом и минута за минутой он уже по три раза произнес все, что должно, и только тогда внезапно понял, что именно не так. И просто начал просить прощения. Только теперь до него дошло, сколько неправды, гордыни и насилия довелось увидеть этому лику по возвращении в мир людей. В крови и насилии уходила эта икона в темный, пустой подвал шестьдесят с лишним лет назад; в крови и насилии она и возвращалась... Он заплакал, содрогаясь от ужаса и презрения к себе, не увидевшему сразу, с первых минут этой простой и очевидной истины...

– Прости меня, святой Угодник Николай, – против всяких канонов просил он. – Прости всех нас. Мы так и не научились жить в мире и согласии с Христовым заветом. Но ты же знаешь, мы учимся, страдаем и очень хотим этому научиться... Прости нас, если сможешь... И помоги нам, если захочешь...

* * *

А через три дня в храм пришла нестарая женщина. Она упала перед светлым ликом на колени и долго, искренне благодарила святого за что-то свое, известное только ей. И давно уже отец Василий не видел, чтобы кто-то молился с таким сильным и светлым чувством. Он долго боролся с собой и все-таки не выдержал, подошел.

– Что с вами случилось?

– Сынок мой живой оказался, – глотая слезы, сказала женщина. – Они мне в декабре похоронку на него прислали, а я все не верила, все Николая Угодника за него просила... А сегодня из госпиталя письмо пришло... Жив мой Сереженька!

Отец Василий растерянно огляделся и наткнулся взглядом на диакона – тот широко, счастливо улыбался. И в этот момент священник мог бы поручиться чем угодно, что они подумали об одном и том же: эта женщина права в своем чувстве, потому что только что произошло самое настоящее Чудо. Такое простое в своей житейской сути, такое легко оспоримое со всяких там «научных» точек зрения и такое великое в своем первозданном естестве. А значит, воссоединилась насильственно разорванная связь времен, и значит, сам святой Угодник Николай стоит сейчас среди них и радуется просветлению еще одной христианской души.

Часть II

Отец Василий поднялся, как всегда, в половине пятого утра. Вышел на крыльцо, спустился вниз и, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух и торжественно ступая по мощеной поверхности двора, прошел к турнику. Подпрыгнул, повис и подтянулся восемь раз. Больше не смог.

Огромное, некогда такое сильное тело изрядно потеряло форму, и теперь ему приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы заставить его работать как полагается. Хотя, с другой стороны, подтянуть к перекладине такую тушу целых восемь раз тоже было победой; когда он впервые запрыгнул на турник с полмесяца назад, он сумел проделать это лишь дважды. Так что успех был, что называется, налицо.

Услышав, что хозяин поднялся, забеспокоилась и всхрапнула в сарае Стрелка. Отец Василий улыбнулся и пошел к ней. Привыкшая у своего прежнего хозяина к вольному, полубродяжьему существованию, старая кобыла с огромным неудовольствием заходила по вечерам в специально подготовленный для нее сарай и с явным облегчением покидала его по утрам. Ну не любила она закрытых помещений!

Отец Василий открыл высокие воротца, и кобыла с ходу радостно ткнулась большими слюнявыми губами ему в шею.

– Стрелка! – охнул священник. – Ну сколько можно тебе говорить?!

Кобыла сделала вид, что застеснялась, но тут же, как ни в чем не бывало, с глубоким чувством собственного достоинства задрала хвост и, мерно переступая копытами, отправилась на прогулку на задний двор. Здесь, у забора, с видом на речку Студенку, было ее любимое место. «Стрелкин наблюдательный пункт», как, смеясь, называл этот уголок двора отец Василий.

Священник старательно отер последствия «поцелуя», вздохнул и отправился доделывать зарядку: однажды взяв за правило ежеутренне совершать этот «духовный подвиг», он отступать не собирался.

Вообще-то в последнее время все шло очень и очень неплохо. Налаживались не только физическая форма и семейная жизнь отца Василия, но и дела в приходе. После чудесного возвращения в храм иконы Николая Угодника не заметить перемен к лучшему мог разве что слепой. И дело было даже не в резко возросшем количестве пожертвований прихожан.

Икона действительно оказалась чудотворной, и после искреннего обращения к изображенному на ней православному святому у людей самым невероятным образом начинали улаживаться их семейные проблемы, возвращаться утраченные деньги и надежды на будущее. Начавшись однажды с просьбы Анны Тимофеевны Костровой о возвращении сына, пропавшего без вести в Чечне, чудеса продолжали случаться – чуть ли не каждый день! И теперь в храме было не протолкнуться. Народу приходило столько, что в голову отца Василия начали прокрадываться грешные, приправленные гордыней мыслишки вроде: «А не слишком ли мал этот храм для Усть-Кудеяра?»

Даже тайник, в котором сохранялась во все минувшие безбожные времена чудотворная икона, стал своеобразным объектом поклонения. Люди шли и шли посмотреть место, в котором более шестидесяти лет скрывался знаменитый Николай Угодник, и отец Василий даже не стал закладывать кирпичом и замазывать штукатуркой тяжелую кованую дверь, а, напротив, распорядился прокинуть туда «времянку» и вернул на место огромный, обитый железом сундук – пусть смотрят люди, пусть думают...

Только одно печалило местного батюшку: секта «Дети Духа Святого», как они себя называли, судя по всему, и не думала сворачивать свою деятельность... Да, с чудесами дела у них обстояли похуже. После того как внезапно исчез их костолицый предводитель Борис, сами собой иссякли и чудеса. С тех пор никто более в секте не исцелялся и никто не терял десятки килограммов излишнего веса.

Отец Василий помнил, каким счастливым вернулся из последней «разведки во вражеском тылу» переодетый в мирское одеяние диакон Алексий.

– Ваше благословение, – как всегда преувеличенно жестикулируя тонкими руками, начал кричать он. – Все! Кончились наши «Детки»! Выдохлись! Сдохли! Ни одного чуда за весь вечер! Только о деньгах и говорили!

– Акции? – наклонил голову отец Василий.

– Ага. Решали, кому сколько можно выкупить. Ну, если деньги есть, конечно...

Отец Василий покачал головой. Конечно, после исчезновения костолицего рост числа сектантов резко сократился, а их активность вроде бы как снизилась. Но успокаиваться было бы рановато. Псевдодемократизм сектантов был и оставался, пожалуй, самым серьезным противником православия в Усть-Кудеяре. Люди уже очень устали от того, что оказались лишены права что-либо решать в этой жизни, и просто упивались тщательно и сознательно культивируемым в секте духом равенства и братства... И это было более чем опасно.

– Батюшка! – позвала мужа вышедшая на крыльцо попадья. – Блинчики готовы!

Отец Василий вынырнул из воспоминаний, сделал последнее приседание и пошел в дом – принимать душ и завтракать. Впереди предстоял наполненный трудами и заботами день.

* * *

Все шло как и всегда. Начав с благословения и псалмов, священник постепенно перешел к тропарям и пошел вкруг храма с кадилом, когда его взгляд упал на невысокую худенькую женщину, смиренно стоящую у чудотворной иконы. Отец Василий на долю секунды запнулся, но тут же взял себя в руки и направился далее – ему не следовало обращать чрезмерное внимание на обычную гадалку. Хотя положа руку на сердце назвать бабку Софью «обычной» мог разве что священник: обыватели весьма почитали и даже побаивались эту странную женщину...

В ней было странным все, начиная от имени. Здешние жители редко называли своих дочерей такими именами. Но, впрочем, как говорят, она и не была местной – просто однажды появилась в Усть-Кудеяре то ли в сорок шестом, то ли в сорок седьмом году, да так и осталась. И ведь сколько лет прошло, и женщиной она всегда была привлекательной... а не завела себе ни мужа, ни семьи, ни даже дома – так и доживала свой необычно долгий век в общаге птицефабрики. «Софку господь наказал, – говорили набожные старушки из тех, что с утра до вечера крутятся в церквях. – И поделом! Будет знать, как народ православный смущать!» Но когда прижимало всерьез, то все одно даже те же набожные старушки шли к ней: грех-то и замолить можно... потом, а проблемы, те отлагательств не терпят.

Отец Василий уже закончил и стихиры, и ектению, прочел «Отче наш», а Софья так и стояла возле иконы, гипнотизируя ее своим черным бесовским взглядом.

– Алексий, – наклонился священник к диакону. – Что здесь эта старая карга делает?

– Не знаю, – сглотнул Алексий. – Я и сам думаю: может, прогнать? На причастие не ходит, на исповеди вообще не помню, чтобы когда была... И чего ей здесь делать?

– Прогонять не надо, – прошептал священник. – Но намек дай.

Алексий кивнул и отошел.

Это было не по правилам, но обращаться со старой ведьмой по правилам было некогда: время шло, и возле чудотворной иконы уже начал собираться народ. И всякий желающий подойти к Николаю Угоднику неизбежно натыкался на сухую, но до сих пор вовсе не старушечью фигурку местной гадалки. И это было абсолютно неуместное сочетание; по крайней мере отцу Василию такое «внимание» к чудотворной иконе было поперек горла.

Он кинул в сторону Алексия испепеляющий взгляд, и диакон виновато скосил глаза в сторону – он явно не решался выполнить распоряжение. И тогда отец Василий завершил отпуст и, степенно оглянувшись по сторонам, как бы ненароком направился мимо иконы.

– София? – как бы удивился он, поравнявшись со старухой.

– Верно, батюшка, – улыбнулась гадалка.

Стоящие рядом прихожане сразу же навострили уши.

– Никак вы к православной вере лицом повернулись? – как бы обрадовался он: начинать скандал прямо возле иконы священнику было не с руки.

– А я от нее, батюшка, и не отворачивалась никогда, – спокойно ответила старуха.

Отец Василий сжал кулаки. Затевать теологический диспут было неуместно, а у него даже из головы вылетело, что он, собственно, хотел сказать... Старая ведьма как-то выбила его из привычной колеи.

– Так пришли бы на исповедь, причастились, как и подобает православной христианке... – через силу улыбнулся он.

– Ты же меня выгнать из храма божьего хотел, Мишаня, – улыбнулась в ответ бабка Софья. – А сам разговоры умные ведешь... С чего бы?

Отец Василий совсем растерялся. Гадалка не только не ответила на его прямой вопрос, но еще и поддела!

– Вразумить пытаюсь тебя, София, – заиграл он желваками. – Да, видно, не получится.

– Себя вразуми, Мишенька, – улыбнулась бабка. – А у меня все правильно идет: друзей во врагов не превращаю и с врагами хлеб не делю...

– Когда это я так делал? – выпучил глаза священник.

– Не делал, так сделаешь, – отвела глаза в сторону ведьма и вдруг повернулась и заглянула в глаза отцу Василию так глубоко, что его покачнуло! – И за женой присматривай, Миша, не оставляй одну, ей и так тяжело за тобой приходится, а тут еще и рожать... Брось свои свары – без тебя разберутся, есть кому! Главное, Олюшку свою одну не бросай... А то, не ровен час, боком вылезет!

Бабка повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь из храма – спина прямая, походка ровная, голова поставлена гордо...

– Ведьма... – прошептал отец Василий. – Сущая ведьма!

* * *

Он настолько расстроился, что весь день уже ни о чем другом и думать не мог. «Ведьма проклятая!» – шептал он, понимая, что делает совсем не то и относится не так, как следует. И не должно ему придавать Софьиным словам больше силы, чем вложила в них она сама. Но, наверное, где-то внутри, очень далеко внутри, он все еще боялся ее, как боялась Софью его собственная мать и как боялись ее и матери его школьных друзей.

Отец Василий с огромным трудом дождался конца дня и побрел домой. Пришел, почти без аппетита поужинал и рухнул на койку. Ольга присела рядом и положила свою прохладную руку на жаркий лоб мужа.

– Не заболели?

– Нет, Олюшка, ничего.

– Вы не раскисайте, пожалуйста...

«И то правда, – подумал отец Василий. – Грех мне так вот раскисать из-за глупой бабы!» Он вскочил с койки, снял рясу и подрясник и полез в единственный уцелевший после пожара предмет мебели – старый, скрипучий шкаф. Стоял себе шкафик в подвале, набитый старым хламьем, и не знал, что станет главным хранилищем всего поповского достояния...

– Ты мою телогреечку не видела? – повернулся он к жене.

– Да вот же она... А зачем тебе?

– Съезжу на Стрелке в лес. И впрямь, грех мне раскисать, поедем лучше покатаемся да свежим воздухом подышим!

– Вот и правильно! Вот и хорошо! – горячо поддержала мужа попадья. – И Стрелке радость; застоялась вон совсем...

* * *

Для отца Василия, проводившего каждое свое «пионерское лето» в совхозе, оседлать кобылу было делом недолгим. Но Стрелка сразу заволновалась, начала мешать и все никак не могла поверить в свое счастье.

– Тише, Стрелушка, тише, – в два голоса уговаривали животину поп и попадья, и Стрелка дико поводила глазами, словно хотела сказать: «Да скоро вы там?! Сколько же можно в конце-то концов!»

И лишь когда отец Василий вывел ее под уздцы за ворота, уселся верхом и поощрительно хлопнул ладонью по крупу, Стрелка как-то мигом успокоилась и деловито пошла вперед, совершенно не выказывая нетерпения. Она прекрасно знала, куда они едут, и очень любила такие прогулки, но она знала и другое: они там все равно будут, а значит, можно и не торопиться.

Начало примораживать. Небо над головой очистилось, появились крупные, блестящие звезды, и священник с удивлением пришел к выводу, что никаких облаков, похоже, и не было и всю эту холодную сырую погоду задавал обычный зимний туман. Только теперь его снесло ветром, и все сразу изменилось.

Отец Василий полной грудью вдыхал свежий ночной воздух, и его помаленьку отпускало. Уже через полчаса недобрые слова «Кассандры районного значения» не казались такими уж страшными, а когда он въехал в березовую рощицу за трассой, и вовсе стали казаться полной чушью. «Когда это я друзей во врагов превращал?! – весело хмыкал он. – Ну, Софка! Ну, блин, пророчица хренова!»

Чтобы углубиться в рощу и окончательно попрощаться с вездесущими следами цивилизации, он обогнул по периметру так и не достроенную автозаправку, наклонился, чтобы нормально проехать под ветвями огромной старой березы, и вдруг заметил, что на заправке стоят две машины.

«Надо же, – подумал он. – Неужели достраивать думают?»

Хлопнула дверца, и возле одной из машин появилась темная мужская фигура. Хлопнула вторая дверца...

«Точно! – решил он. – Или осматривают на предмет продажи, или уже дела передают. И правильно! Нечего добру без дела стоять...»

Чтобы не мешать, он легонько натянул повод, и Стрелка, мягко ступая копытами в пушистый снег, послушно отвернула влево и пошла меж двух рядов высоких берез. Под черным небом почти целиком белые стволы на фоне еще более белого снега смотрелись совершенно сюрреалистично.

Кто-то на заправке включил фары, и машина, легко заурчав, отъехала в сторону. Яркий свет на секунду скользнул по березам, и отец Василий инстинктивно напрягся: там, впереди, что-то блеснуло.

– Вперед, Стрелка, – негромко распорядился он и хлопнул кобылу по крупу.

Стрелка прибавила ходу, и отец Василий, привстав на стременах, принялся внимательно всматриваться в темноту. И тогда в том же месте снова блеснул отраженный свет. Сомнений не оставалось: это оптика!

Времени на размышления не было. Потому что блеску оптики в ночном лесу могло быть только одно объяснение: кто-то невидимый вот-вот мягко спустит курок, и один из тех, на стоянке, повалится лицом вниз.

– Берегись! – заорал отец Василий людям на стоянке и, пришпорив лошадь, в две секунды оказался прямо перед оцепеневшим от неожиданности мужиком.

– Стоять! Ни с места! – жестко распорядился священник и, остановив Стрелку, спрыгнул. – Кто такой?!

Фигура молчала.

Священник бесстрашно подошел к мужику и, схватив его за грудки, подтянул к себе. Он уже понимал: если тот не выстрелил в него сразу, то теперь и подавно не станет.

– Ты?!.

Прямо перед ним стоял костолицый.

* * *

Священник вцепился в него мертвой хваткой. Он не задавал себе лишних вопросов: какая разница, зачем костолицый здесь? Главное, в чем он себе отдавал полный отчет, этот человек опасен, очень опасен! И уж если он взял в руки оружие, то опасен втройне!

Сначала костолицый попытался вырваться, но, когда понял, что не сможет, ударил священника лбом в лицо, еще раз! И еще! И потерявший равновесие отец Василий, не отпуская своего врага, повалился в снег, на лету пытаясь перевернуть сектанта, чтобы подмять его под себя.

Они оба упали набок. И, сколько ни силились, ни одному не удавалось одержать верх.

– Сука! – хрипел костолицый. – Отпусти, сволочь!

Отец Василий не отвечал и продолжал молча отвоевывать победу – сантиметр за сантиметром.

– Уйди, поп! – рычал беглый сектант. – Уйди-и-и!!!

«Ну уж нет! – подумал священник. – Хватит с меня твоих сюрпризов!»

Он не собирался уступать свой родной поселок подобной мрази, тем более вооруженной. И когда оба в очередной попытке одолеть друг друга еще раз перевернулись, отец Василий ощутил за спиной березовый ствол, и это была хоть какая-то опора. Священник с усилием подтащил противника к себе, и в тот самый миг, когда уже вознамерился нанести удар, ему в затылок уперлось что-то твердое и холодное.

– Спокойно! – услышал он жесткий приказ. – Отпусти его и мордой вниз! Быстро, я сказал!

Отец Василий сглотнул, медленно ослабил хватку и, подчиняясь приказу, сполз с костолицего и лег лицом вниз.

– Руки ладонями вверх! – приказали сверху. – Ноги врозь!

Священник подчинился. Рядом точно так же, резко и последовательно, распластывали на снегу и костолицего.

«Надо им объяснить!» – подумал священник, но уже в следующий миг почувствовал, что ему надевают наручники. Что-то здесь было не так! «Менты? – пытался сообразить он. – Бандиты?» Определить это было невозможно.

– Что тут у них? – спросили сверху.

– Вот... бинокль и лошадь.

– Обыскивали?

– Не успели.

– Ну так вперед! Чего ждете?

Отец Василий слегка повернул голову и скосил глаза. Прямо возле его лица топтались чьи-то ноги.

«И там, сзади, еще двое: один стоит, и один костолицего держит... – отметил священник. – Да... навалились дружно».

Его охлопали по бокам и ногам, перевернули на спину и обшарили карманы телогрейки. Понятно, что там ничего не оказалось: отец Василий надевал ее крайне редко. Рядом столь же энергично ощупывали костолицего и, похоже, с тем же результатом.

– У них ничего нет, – растерянно отрапортовал крепенький молодой парнишка тому, что выглядел постарше.

– Что, только лошадь и бинокль?

– Ага.

– Ладно, зови шефа. Мухой!

Парень рванул по сугробам к заправке, а старший присел рядом со священником.

– Ну ладно, Борю-то я давно знаю, а ты кто таков?

– Священник он местный, – встрял в разговор костолицый. – Не трогайте его.

– Тебя не спросили! – огрызнулся мужик и снова повернулся к отцу Василию. – Это правда?

– Правда, – попытался кивнуть священник, но лежа это вышло неубедительно.

– Ладно, проверим, – приподнялся старший.

«Почему он за меня заступился? – думал отец Василий. – И что значит „не трогайте его“? Не убивайте?»

Ответа не было.

Здесь вообще на многое не было ответов. Во-первых, судя по тому, что они ничего, кроме бинокля, не нашли, выходило, что отец Василий ошибся и ни прицела, ни винтовки не было, а костолицый никого убивать не хотел... И во-вторых, священника здорово смутила интонация старшего. «Борю-то я давно знаю...» В этой фразе не было ни тени враждебности – так говорят о старых хороших знакомых. С той лишь разницей, что старым хорошим знакомым не заворачивают руки за спину, да и наручников не надевают.

Заскрипел снег, и священник вывернул голову, чтобы увидеть, кто к ним приближается. Это оказался немолодой полный и очень солидный мужчина в хорошем пальто. На вид – натуральный генеральный директор крупной фирмы, причем явно не усть-кудеярского уровня.

– Этот – священник? – поинтересовался подошедший.

– Боря сказал, что он.

– А что вы делаете здесь, батюшка? – наклонился к нему «директор».

– Вот, прогуляться решил... на лошади... – А-а, так это ваша лошадка?... А ты, Боря, каким ветром? – глянул «директор» на костолицего.

– Я с батюшкой перетолковать решил, да вот не вышло... – с ходу соврал костолицый.

«Зачем он врет?» – хотел было возмутиться отец Василий, но понял, что сейчас гораздо важнее понять, что происходит, чем комментировать чужие слова.

– Это так, батюшка? – перевел на него внимательный взгляд «директор».

– Понятия не имею, – честно сказал отец Василий. – Я ни с кем ни о чем говорить не собирался.

– И поэтому просто вцепился мне в глотку, – вставил паршивый сектант.

– Ага, – кивнул «директору» охранник. – Так и было – еле оторвали попа, думали, он его на куски порвет...

– За что же вы так? – усмехнулся «директор».

– Это наши дела, – отказался отвечать отец Василий, хотя на самом деле ему было слишком стыдно за свою мальчишескую выходку. Хотел вот людей спасти, а получилось черт знает что!

– И ты, Боря, тоже промолчишь? – повернулся «директор» к сектанту. – Или, может, поделишься по старой дружбе?

– А что мне скрывать? Мы наследство поделить не можем. Он думает, что икона Николая Чудотворца принадлежит церкви, а я считаю, что мне, раз уж я ее нашел. Вот и пришел перетолковать...

– Она принадлежит нашему православному народу! – не выдержав такой откровенной наглости, вспылил отец Василий. – И не тебе решать...

– Я ее нашел, поп! – прервал его костолицый. – Не будь меня, она бы еще шестьдесят лет...

– Хватит! – резко остановил его «директор». – Значит, так: на первый раз я тебя, Борис, отпускаю, но в следующий... постарайся не назначать свои встречи параллельно с моими. Иначе так и знай: поступлю по всей строгости закона. Ты меня понял?.. Отпустите их, парни, – устало махнул рукой «директор».

* * *

Обе машины уже давно уехали, а отец Василий и костолицый так и сидели в снегу один напротив другого. Явная опасность, которую они только что пережили вместе, сблизила их, и оба это чувствовали. – Ты зачем врал? – не глядя костолицему в глаза, спросил отец Василий.

– Ты радуйся, что жив остался, – совершенно так же не глядя священнику в глаза, ответил костолицый.

– Каждый день за это господа благодарю, – без тени иронии сказал отец Василий, как вдруг его осенило: – Так это что – твои дружки были?

– Можно и так сказать, – усмехнулся костолицый.

– Неласково они с тобой обошлись.

– Дорожки наши разбежались... в разные стороны, – встал наконец со снега костолицый и, чтобы согреться, сделал несколько резких движений руками. – Эх! Испортил ты мне, поп, всю малину! Вот они где у меня были бы, если б не ты! – сжал он кулак.

– Ты своих друзей тоже не жалуешь, как я посмотрю, – покачал головой священник.

– А! Какие они друзья?! Кидалы они, а не друзья! – с болью произнес костолицый. – И главное, только хотел им счет выставить, а тут ты! Принесла тебя нелегкая...

– Ладно, извини, что помешал... я думал, ты стрелять будешь, – признал свой промах священник. – Как тогда, в меня...

– Когда это я в тебя стрелял? – оторопел костолицый.

– На охоте, вот когда! Думаешь, я не понял, кто БТР поджег?

– Я?! БТР?! – выпучил глаза костолицый и раскатисто захохотал. – Ну, ты даешь, поп! Ну, ты и выдал!

Священник озадаченно принялся ковырять снег тонкой березовой хворостиной. Похоже, что костолицый был абсолютно искренен в своем изумлении, но тогда возникал следующий вопрос: «Если не он, то кто? И если охотились не на священника, то на кого?»

– И в голове такой ерунды не держи, поп, – отсмеявшись, выдохнул костолицый. – Я, может, и грешник, но убивать без нужды никого не стану. Мне бы только мое вернуть, а все остальное пусть горит синим пламенем! – И без всякого перехода спросил: – Вмазать хочешь?

Предложение было совершенно внезапным, но костолицый сказал это настолько просто и безо всяких подтекстов, что священник на миг растерялся. Строить из себя бог весть кого не хотелось, а никакого зла, если честно, он давно на костолицего не держал.

– Не откажусь, – огладил наконец начавшую отрастать бороду отец Василий: до Великого поста время еще было...

– Тогда пошли...

Костолицый провел его чуть в сторону, но только когда он вытащил из сугроба и развязал армейский вещмешок, священник понял, почему при обыске у сектанта вообще ничего не нашли. Все было спрятано здесь: и широкий охотничий нож, и газовый пистолет, и спички, и тушенка, а главное, фляга со спиртом.

Торопиться им было некуда, и отец Василий наломал сухих березовых веток и в пять минут соорудил прямо на снегу небольшой симпатичный костерок.

– Это дело, – похвалил его костолицый. – Я и сам не люблю на ходу...

Он открыл и поставил на огонь две банки с тушенкой, вытащил из целлофанового пакета и обтер две ложки бог весть как оказавшейся у него чистой салфеткой, достал стопочки и аккуратно налил обе доверху.

– Держи, поп, – протянул он священнику одну.

– Премного благодарен, – кивнул отец Василий.

Тихо потрескивали в костре ветки, изредка стреляя маленькими продолговатыми угольками, обтаивал и оседал вокруг кострища снег... Минута за минутой крепчал мороз, но спирт и тушенка делали свое дело, и обоим было тепло и уютно.

– Так эти твои «друзья» что – тоже «Дети Духа»? – поинтересовался отец Василий.

– Даже не знаю, как и сказать, – усмехнулся костолицый.

– Как есть, так и скажи.

– Это верхушка.

– И как же они тебя кинули? – поинтересовался священник.

– Обыкновенно... Договаривались об одном, а теперь вроде как другое выходит...

– И ты решил отомстить?

– Упаси бог! – замахал костолицый руками. – Мне мое вернуть, а больше ничего и не надо.

– Деньги?

– А что еще, поп? Сам посуди: что еще, кроме денег, имеет смысл отвоевывать?

– Кому что. Душу. Судьбу. Жизнь, например...

– Моя душа как была моей, так моей и останется, а жизнь и судьбу я сам себе делаю. – Костолицый подкинул веток в костер. – Этого у меня никто не отберет. Лучше давай еще по одной...

– Нет, Борис, – принимая рюмку, покачал головой священник. – Все не так. И если ты думаешь, что все эти устроенные тобой массовые психозы пройдут тебе даром, ты ошибаешься. На небесах все записано.

– Ой, не надо, поп! – отмахнулся костолицый. – Не надо меня пугать – я не маленький! Можно подумать, ваша церковь никогда этим не грешила! И ничего! Вы, значит, у боженьки в любимчиках так и будете ходить, а мне – расплата? А вот шиш тебе!

– Каждый за свое ответит, Боря, – вздохнул священник. – А до срока кто скажет, что сам без греха?..

– Вот за это давай и выпьем! – рассмеялся костолицый. – Чтобы каждый, значит, за свое ответил!

Они пили стопку за стопкой, закусывая тушенкой и жгучими лепестками уже начавшей подмерзать луковицы, и священник начал испытывать странное, доселе не изведанное чувство. С одной стороны, костолицый так и оставался чужаком – малопонятным, порой циничным, но с другой... он уже не только не видел в костолицем врага; этот сильный и целеустремленный человек начал вызывать в нем и теплые чувства...

Они так и не согласились в главном, но в остальном оказались удивительно похожи... И здесь, у костра разница между ними могла бы показаться вообще несущественной, если бы священник не помнил: только эта самая разница с банальным наименованием «Вера в господа» и спасла его, как человека... Костолицему еще только предстояло созреть до принятия той простой и великой истины, что бог любит человека – свое лучшее, свое главное творение, и отвергающий эту великую любовь отвергает и самого себя, сотворенного им.

Они говорили и говорили: о жизни и женщинах, странах и народах, о религии, разделившей их, и об иконе, столкнувшей их лоб в лоб.

– Да не нужна мне эта икона! – уверял изрядно поддавший костолицый. – Пока ты ее не засветил, она имела для меня смысл, а теперь? Кому я ее сдам? Она уже, поди, и в каталоги попала... Нет, цена ее, конечно, теперь возросла, но и риск тоже учитывать надо... А я неоправданного риска не люблю.

– А разве вся эта затея с сектой – оправданный риск? – не соглашался отец Василий. – По-моему, все, чем ты там занимался, – сплошной Уголовный кодекс!

– Дурак ты, батюшка! – отмахивался костолицый. – Да это же самый чистый бизнес из всех возможных! Ты же в храме работаешь, неужели до сих пор не просек?

– Для меня то, чем я занимаюсь, не бизнес, – покачал головой священник.

– А для меня – бизнес! Особенно теперь, под конец, когда голимая наличка поперла!

– Наличка? Так ты за деньгами сегодня охотился?

Костолицый, сообразив, что сболтнул лишнее, смолк и принялся сосредоточенно ворошить уголья веткой, но не выдержал и досадливо сморщился:

– Да какая разница, за чем я охотился?! Все одно, ты мне подчистую все расчеты сломал! Принесла же дебила нелегкая! Не мог другим маршрутом поехать!

Отец Василий на секунду задумался и вдруг усмехнулся своим мыслям.

– Не вини других, Борис, – сказал он. – Ты знал, что все это кидалово. Ты знал, что это всего лишь бизнес... И какая разница, кого кинули: ты или тебя – все одно правды в этом деле не было и нет...

– Может быть, ты и прав, поп, – после некоторого раздумья согласился костолицый. – Если только правда вообще где-то есть...

Отец Василий опрокинул в себя очередной стопарик и вдруг подумал, что вот оно, предсказание гадалки, сбылось – он делит хлеб со врагом...

* * *

Назад они со Стрелкой шли пешком. Своенравная кобыла вела себя, как избалованная молодая жена с целиком подчиненным ее красоте и своенравию муженьком, и упрямо не подпускала к себе подвыпившего хозяина.

Отец Василий поднял руку, чтобы привести «лошадиную силу» в подчинение, но вместо этого вдруг рассмеялся и примирительно хлопнул ее по крупу. Он мог бы подчинить ее своей воле в несколько минут, но внезапно осознал, что не хочет этого делать. Потому что тогда из их со Стрелкой отношений исчезнет что-то гораздо более важное – по крайней мере, для него.

Где-то там, позади, так и остался сидеть у ночного костра в зимнем березовом лесу этот странный, глубоко одинокий человек, считающий, что в мире нет ни справедливости, ни божьего провидения. А отец Василий шел себе вдоль трассы бок о бок с немолодой кобылой и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он знал, что придет домой, поставит эту капризную и обаятельную в своей непосредственности животину в сарай, поднимется на крыльцо, дождется, когда Олюшка откроет дверь, бережно прижмет ее теплое, пряно пахнущее тело к себе и спросит: «Как наши дела?» И ничего более на самом деле для счастья не нужно, потому что это и есть счастье...

Вообще чем дольше жил он на свете, тем острее понимал, что люди сами делают себя несчастными. Не умеют простить другим пустячный грех и несут в себе злобу по многу лет. Завидуют чужому, пусть и незаслуженному, успеху и не хотят признать, что и им судьба время от времени дает шанс...

Священник подошел к шашлычной Анзора и остановился. Ему вдруг ужасно захотелось пива и шашлыка. И хотя он прекрасно понимал, чем обернется пиво после спирта, желание было таким сильным, а огонек мангала таким призывным, что он не удержался и, привязав Стрелку у столба, вошел под навес.

– Батушка прышел! – обрадовался Анзор. – Проходы, батушка! Пиво ест, шашлык ест – што будэшь?

Отец Василий огляделся, приметил в углу компанию местных шоферов и махнул рукой:

– Неси и то и другое.

* * *

Шоферы «посидели» уже хорошо. Даже после того как у него самого пиво упало сверху на спирт, отец Василий понимал: ребятам давно хватит. Тем более что тема для обсуждения была весьма щекотливой.

– Ты мне лучше скажи, где мои бабки?! – надрывался лысый пузатый водитель бензовоза.

– А чего ты у меня спрашиваешь? Ты у них спроси!

– Так ведь ты же, сука, мне и посоветовал их туда вложить!

– За базаром следи!

Мужики обсуждали судьбу акций принадлежащей сектантам автотранспортной фирмы. Как и ожидалось, эта стандартная «пирамидка», выплатив первые супердивиденды, дальнейшие платежи приостановила, и все расчеты новых усть-кудеярских «бизнесменов» рухнули в несколько дней. Причем формально никто ничего такого не говорил, напротив: сектанты всячески подогревали дальнейший интерес акционеров к «нашему общему бизнесу», но дальше разговоров дело не шло, да и идти не могло – денег в кассе просто не было.

Единственное, что еще удивляло отца Василия в этой истории: почему руководители секты еще не свалили куда подальше. Дело сделано, «сливки» сняты; чего еще ждать? Видимо, или не все «сливки» сняты, или сектанты намеренно тянут резину, дабы потом, когда терпение лопнет и люди просто перестанут поддерживать сектантские фирмы, прикинуться невинными овечками и сказать: «А что вы хотели? Вы же сами все развалили! Потерпели бы чуток, и стали бы все богачами!»

– А кто тебе виноват?! – заорали за соседним столом. – Я, что ли?! Я к тебе в карман не лазил!

Загрохотали красные пластмассовые стулья, и мимо священника пролетела тяжелая пивная бутылка.

– Эй, там... – недовольно приподнялся он. – Полегче нельзя? – и в следующий миг принял прямо на руки бесчувственного водителя бензовоза.

Трудно было сказать, чем его так уделали, но на лысой голове зияла обширная скальпированная рана размером с ладонь.

– Вы что там все, очумели?! – зарычал священник.

– Пустите меня! Я его кончу! – вырываясь из натруженных рук своих корешей, орал недавний собеседник лысого.

Отец Василий вгляделся в свалку за соседним столом и понял, что обращаться к разуму этих людей бессмысленно. Он вздохнул, осторожно оттащил раненого к Веркиному ларьку, снял куртку и приложил ладони рупором ко рту.

– Последнее предупреждение! – громко и внятно сказал он. – Всем принять человеческий облик!

– Иди ты!.. – немедленно отреагировали на призыв, и священник вздохнул. Как ни хотелось ему просто посидеть за бутылочкой пива, а процессу «очеловечивания» придется помочь...

Он неторопливо подошел с краю шевелящейся массы и схватил за волосы крайнего.

Отец Василий деловито рубанул его по шее и, дабы не мешал, оттащил бедолагу к брезентовой стенке навеса. «Вот не умеет наш народ культурно отдыхать! – вполголоса ругался он. – Ну разве так можно?» – и тут же, как тореадор, пропустил мимо себя следующего, с безумными глазами летящего на него то ли с финкой, то ли с пластмассовой вилкой.

– Хорош, мужики! – изо всей мочи заорал он. – Хватит!

Натренированный в войсках, а затем и в кабинетах семинарии командно-певческий вопль был настолько мощен, что все на секунду оторопели.

– Совесть поимейте! – развил успех отец Василий и, развешивая взрослым дядям оплеухи, врезался в толпу и рассек ее надвое. – Пошто своих же православных лупите?! И кто за мебель будет платить?!

Кто-то попытался ответить на поповскую затрещину, но нарвался на такой жесткий ответ, что мигом оказался за пределами навеса. Остальные оторопевшие от такого натиска шоферы растерянно подались назад.

– Кто начал?! Кто начал, я спрашиваю?! И вообще, в чем дело?! Чего вы все повзбесились?!

– Да это Генка-лысый первый бузу поднял, – объяснил маленький щелезубый водила, и это было то, что нужно: охватившее мужиков безумие разом иссякло, и они принялись смущенно переглядываться, словно спрашивая себя и других: «А чего это мы, в самом деле?»

– Мебель поднять. Генку – в больницу! – жестко распорядился отец Василий. – А ты, – ткнул он в самого рослого, – вперед, за мой стол. Расскажешь, что произошло.

– Да я не в курсях... – растерялся верзила.

Что там у них произошло, отец Василий и так знал. Для него теперь было важно иное: как вернуть паству? После долгого разговора с костолицым он абсолютно уверился, что потеряно далеко не все. Весь его опыт говорил: когда из структуры, неважно какой, уходят такие люди, как костолицый, все валится.

И теперь отец Василий, изо всех сил преодолевая стремительно навалившиеся на него последствия «ерша», старательно вслушивался в то, что рассказывали ему шоферы, стараясь не забыть ни единой детали. Так получилось, что среди них не оказалось ни одного сектанта, но вот жены... жены да: и на собрания похаживали, и идею о необходимости покупки акций отстаивали до последнего. И вот наступила расплата.

Вообще объяснить логически, как хваткие усть-кудеярские бабы поймались на это жульничество, было сложно. Если, конечно, не помнить о примененных костолицым психотехниках. Отец Василий о них помнил.

Они просидели еще около двух часов, и священник даже начал трезветь от морозного воздуха и напряженного разговора, но он был доволен: теперь стало понятным не только кто виноват, но и что делать.

* * *

На следующий день, сразу после утрени, отец Василий появился в кабинете у Медведева. Тот как раз завершил планерку и собирался съездить по своим делам, но, завидев священника, по старой памяти машинально глянул, нет ли у того в руках пожарного топора, а затем вздохнул и сделал приглашающий жест рукой.

– Заходите, отец Василий.

Услышав, о чем собирается говорить с ним местный священник, глава администрации пыхнул гневом:

– Вы меня с этими деньгами уже во как достали! – провел он рукой по горлу.

– Но ведь, насколько я помню, в сектантских проектах и администрация участвовала? – полувопросительно посмотрел на Медведева отец Василий.

– Мы только дали им помещение! – замахал руками Николай Иванович. – И все! Больше я ни в чем участия не принимал!

Это была очевидная ложь.

– Вы мне сами говорили об интересах администрации, – напомнил священник. – И вы не можете теперь...

– Ладно! – оборвал его Медведев. – Если хотите об этом поговорить, поехали со мной. А то у меня времени в обрез! Даже перекусить не успеваю...

Отец Василий усмехнулся и смиренно последовал за ним. Он прекрасно понял этот маневр. Конечно же, Медведев помнил, что отец Василий знает о причастности райадминистрации к коммерческим проектам «Детей Духа» – все эти тысячи гипотетических рабочих мест, все эти обещания светлого будущего... И конечно же, хитромудрый глава администрации понимал, что, если этот настырный поп за что-то взялся, от него уже не отвязаться. Так что его небрежное «поехали со мной, а то я так занят», по сути, означало «хорошо, батюшка, давай попробуем столковаться, чтобы и тебе было хорошо, и мне».

Медведев быстрым шагом спустился по широкой лестнице во внутренний дворик здания райадминистрации и сел в моментально подъехавший «мерс».

– Ну, что же вы, батюшка? Давайте быстрее! – нетерпеливо поторопил он слегка отставшего попа. – Мне еще на совещание в область ехать!

Священник сел на заднее сиденье и превратился в слух: эту медведевскую манеру разговаривать на ходу – на лестнице, за обедом, в машине – он уже заприметил. Похоже, это помогало Николаю Ивановичу поддерживать образ сверхзанятого человека, который он тщательно лелеял.

– Вы мне, батюшка, лучше скажите, чего вам надо, – полуобернулся к нему глава администрации.

– Справедливости... – недоуменно пожал плечами священник. – Чего ж еще?

– Это я понимаю! – досадливо отмахнулся Медведев. – Вы мне лучше конкретно скажите, чего вам надо.

Вероятно, это означало: «А что нужно лично вам?»

Отец Василий на секунду задумался и решил быть откровенным: торговаться так торговаться.

– Хорошо. Во-первых, полного и безоговорочного прекращения всякой деятельности «Детей Духа» в Усть-Кудеяре...

– Можете не продолжать, – оборвал его Медведев. – Я не господь бог, а закон мы нарушать не будем.

– Вы спросили, я ответил, – пожал плечами отец Василий.

– Что еще?

– Тогда сворачивания всей этой их дуриловки. Мне кажется, хватит с нас «пирамидок».

– Невозможно, – отвернулся к боковому окну Медведев. – У них все фирмы до одной работают строго по закону, и ни о какой «пирамидке» и речи нет.

– Значит, мы не договорились, – сухо констатировал священник.

– Позвольте вам напомнить, батюшка, – вскипел глава администрации, – что вы не на базаре!

Отец Василий улыбнулся. Он уже заметил, что машина едет в сторону бывшей райкомовской базы отдыха, что, вкупе с приглашением главы администрации поехать с ним, означало обильный «обед», а следовательно, и то, что Медведев готов к гораздо более обстоятельному разговору, и весь этот напускной гнев – лишь прелюдия к настоящему торгу. После вчерашних двухчасовых посиделок с шоферами священник был к такому торгу вполне готов. Потому что он знал главное: настроение масс, как говаривали большевики.

В полном молчании они миновали мост через Студенку и выехали на прекрасно асфальтированное, дочиста выскобленное шоссе, ведущее к базе отдыха. Остались позади последние жилые кварталы, затем небольшой кусок промзоны, и вокруг потянулись аккуратные, ровные ряды березовой лесопосадки.

– Вы только не подумайте, батюшка, что я не помню добра, – начал поворачиваться к священнику Медведев, но у него это почему-то не вышло – снесло вбок, на дверцу.

«Что с ним?» – удивился священник и в следующий миг понял, его тоже кинуло вправо.

– Суки! – заорал шофер, и машину закружило на месте, подкинуло, и вдруг она закувыркалась.

* * *

Тишина была действительно мертвой. Отец Василий пошевелил руками, ногами, приподнял голову – все было на месте. Машина лежала на крыше, вверх колесами; дверцы, понятное дело, выперло и заклинило, но сам он, кажется, не пострадал.

– Николай Иванович! – громко позвал он.

– Чего? – испуганно откликнулся Медведев.

– С вами все в порядке?

– Вроде... Эй, Женька! Ты как?!

– Вроде ничего... – отозвался шофер.

– Тогда слезай с меня! Чего разлегся?! – Глава администрации говорил с крайним раздражением. – Что ж ты, мудак, наделал?! Ты знаешь, сколько я за эту машину отдал?!

– Я не виноватый. Там бревно лежало.

– Какое, на хрен, бревно?! Чего ты несешь?!

Священник насторожился. Бревно на дороге? Он стремительно огляделся по сторонам, одним ударом ноги вышиб так и так потрескавшееся заднее стекло и ухватился руками за стойку.

– Ты что там ломаешь?! – запоздало рыкнул вслед жадный Медведев.

Отец Василий пробурчал что-то успокоительное и, распластавшись, как препарированная лягушка, выполз наружу – в мягкий белый снег.

Машина лежала в кювете, метрах в шести от полотна. Отец Василий огляделся: пока никого рядом не было, но ждать только для того, чтобы убедиться, что никому ничего не грозит, он не собирался. В воздухе отчетливо слышался запах бензина.

Священник метнулся к пассажирской дверце в передней части, упал на колени, руками отгреб снег, снова поднялся на ноги и носком ботинка вышиб остатки полопавшегося стекла. А затем нагнулся и схватил Медведева за ворот.

– Быстро выбирайтесь!

– Да я пытаюсь... – прокряхтел тот.

Отец Василий потянул еще сильнее.

– Ты что делаешь, гад?! – заорал Медведев. – Охренел совсем?! Удавить меня хочешь?!

– А ты, наверное, сгореть хочешь? – спросил отец Василий и потянул еще сильнее.

То ли намек на вытекающий бензин подействовал, то ли просто включился здравый смысл, но Медведев смолк и теперь вместе с шофером, как мог, безропотно помогал этому решительному, целеустремленному попу.

Но ничего не выходило, и после второй попытки отец Василий признал, что глава администрации слишком грузен, чтобы пролезть в боковое окошко «Мерседеса». Он быстро обогнул лежащую на крыше машину и кинулся выгребать снег из-под капота – мужиков можно было вытащить только через лобовое стекло.

«Бревно на дороге! – повторял он. – Бревно на дороге!» Вкупе с клятвенными заверениями костолицего о том, что не он поджег БТР на охоте, ему это очень не нравилось. Потому что если убить на охоте хотели не его, то ближайшим кандидатом в покойники был Медведев. А именно он и был сейчас зажат в перевернутой машине.

В считанные секунды он доскреб до зеленой прошлогодней травы, оценил расстояние между почвой и помятым капотом и охнул: то, что грузный глава администрации здесь не пройдет, он уже видел. Бензином пахло все сильнее.

– Что вы там возитесь? – послышалось раздраженное кряхтение главы администрации. – Отец Василий! Где вы там, черт бы вас побрал!

Священник еще раз огляделся и примерился к «Мерседесу». Машина лежала на покатом склоне, и, если поднапрячься... Отец Василий глубоко вдохнул и резко выдохнул морозный воздух, схватился за дверцу и поднатужился... «Мерседес» подался. В принципе перевернуть его было возможно.

– Никому не выходить! – крикнул он. – Буду ставить на колеса!

– Что вы там задумали?! – панически отозвался Медведев.

Отец Василий собрался, присел, ухватился за крышу и одним рывком поставил огромную машину на бок.

Позже он множество раз пытался понять, как это у него получилось, но так и не понял. Да, конечно, машина лежала на покатом склоне; да, конечно, он был немножко не в себе; да, и Медведев, и шофер находились на той, нижней стороне и помогали ему просто своим весом... И все равно это оставалось чудом.

В глазах у священника потемнело, и он тяжело осел в снег. Затрещало и осыпалось к его ногам лобовое стекло, вылез и встал рядом с ним шофер. Потом выбрался наружу и Медведев... Но священник даже не пошевелился. «Надорвался, блин, – думал он. – Кажется, я надорвался...»

– Отец Василий! Батюшка! Что с вами?! – наклонился над ним водитель, кажется его звали Женя... – Поднимайтесь!

И в этот момент прозвучал выстрел.

Женя растерянно ойкнул и повалился рядом со священником.

Отец Василий поднял голову: прямо перед ним, на дорожном полотне стояли два рослых, закутанных во что-то белое мужика. И один из них уже целился ему в грудь.

Раньше он про такое только слышал, но теперь чувствовал это физически: время спрессовалось, и миллисекунды превратились в секунды, а секунды – в минуты.

Он медленно перевернулся на живот и, отметив, как дзенькнула рядом пуля, схватил Медведева за ворот и поволок его по сугробам за машину, а затем и дальше – в голую по зимнему времени рощу.

Что-то, по-рыбьи разинув рот, беззвучно кричал глава администрации, где-то позади хлопали и хлопали выстрелы, но это не имело значения. Сейчас вообще ничто не имело значения: ни жизнь, ни смерть, ни Медведев, ни пули, ничто, кроме силы, что тащила священника помимо его воли вперед. Не вопреки его воле, нет... именно помимо.

* * *

– Хорошо. Это я понял. – Майор ФСБ сидел напротив и смотрел священнику прямо в глаза. – А зачем вы ударили Николая Ивановича?

– У него была истерика.

– И в чем она выражалась?

– Он не хотел идти дальше.

– И поэтому вы его начали бить?

– Бить? – отец Василий растерялся.

– Да, Михаил Иванович, – назвал его мирским именем офицер. – Вы его ударили четыре раза. Не один – четыре!

– Я уже извинялся, – опустил глаза отец Василий.

Если честно, то не ударить Медведева было невозможно – дорогой Николай Иванович устроил ему целое представление. Глава администрации устал слишком быстро и слишком сильно, и даже страх не смог подстегнуть его по-настоящему. Поэтому уже метров через пятьсот он заявил, что опасность миновала и можно передохнуть.

Но отец Василий так не считал. Он прекрасно понимал, что они миновали самый простой, самый легкий для перехода участок. Но главное, насколько он помнил, где-то здесь шоссе делало петлю, а значит преследователи, если они хоть в какой-то мере профессионалы, обязательно попытаются взять их в клещи, загнав с двух сторон. Лично он именно так бы и поступил.

– Мы внимательно осмотрели шоссе на указанном вами участке; вас никто не преследовал, – покачал головой майор.

– Я этого не мог знать наверняка! – с отчаянием выкрикнул отец Василий. – Я должен был использовать малейший шанс! Почему вы не хотите меня понять?!

– Я-то вас понимаю, – вздохнул майор и потянулся за какими-то бумагами на столе. – Но если бы все было так просто...

– А все просто, – пожав плечами, через силу улыбнулся священник. – В Медведева стреляли, а я его оттуда уводил. Вот и все.

– А вы уверены, что стреляли именно в Николая Ивановича? По нашим сведениям, у вас ведь тоже есть враги; по крайней мере, один – как его... Борис Ефимов.

Отец Василий хотел было сказать, что с костолицым миссионером Борисом Ефимовым он буквально вчера «усугубил» флягу спирта и все было нормально, никто никого убить не стремился, но вовремя прикусил язык – для них это не аргумент.

– Борис Ефимов, может быть, и мошенник, но не убийца, – после небольшой паузы обронил священник. – А в Николая Ивановича уже стреляли, и вы это прекрасно знаете.

– Да, конечно, знаем, – кивнул майор. – На охоте. Вы еще тогда, помнится, проявили удивительную прозорливость и абсолютно точно указали охране, где искать «лежку» террориста.

Отец Василий устало вздохнул и снова принялся объяснять очевидное.

* * *

Допрос продлился до глубокой ночи, почти одиннадцать часов. Со всеми технологическими тонкостями. Священника допрашивали по двое и по трое. Ему задавали откровенно провокационные вопросы лишь для того, чтобы посмотреть, как он на них отреагирует. Его показания проверяли и перепроверяли, и довольно оперативно. Но главное, ни один его ответ, даже самый точный, не означал ровным счетом ничего, потому что уже через пять минут ему задавали пусть и несколько измененный, но абсолютно тот же, по сути, вопрос. И вот это понимание, что все напрасно и он пока что еще никого не убедил, и выматывало больше, чем все остальное.

И все-таки ему, пожалуй, повезло. Что-то свыше упорно провело его сквозь препятствия, и, даже когда эта жирная свинья наотрез отказалась идти по пояс в воде через незамерзающий ручей, отцу Василию достало сил взвалить районного босса на спину и на себе перетащить на другой берег. Да только в фээсбэшных кабинетах это в зачет не бралось – видно, у здешних «товарищей» были цели совсем иные...

* * *

Ольга и диакон Алексий встретили отца Василия прямо у дверей управления ФСБ. Здесь же стоял поповский «жигуль».

– Все?! – хором выдохнули они, едва он вышел.

– Кажется, пока все, – кивнул отец Василий. – А что потом будет, только господь и ведает...

Смертельно уставший от событий последних дней священник был искренне рад, что закончился хотя бы этот этап его трудных взаимоотношений с властями. И если начистоту, то ему страстно хотелось, чтобы всевышний хоть немного приостановил сумасшедший темп его жизни – тем более что никакого духовного смысла ни в покушении на Медведева, ни в том, что он уже во второй раз сумел спасти главу районной администрации, увидеть не удавалось.

«Ладно, там, наверху, виднее, – вздыхал отец Василий. – И, поскольку совсем уж бессмысленных вещей в этом мире быть не может, будем надеяться, что и это все имеет в основе какой-то неведомый мне смысл».

Он и не подозревал, насколько окажется прав.

* * *

Буквально к десяти утра следующего дня Алексий принес потрясающую своей абсолютной ожидаемостью «новость»: кидалово окончательно состоялось. Бурная и порой малопонятная деятельность сектантских фирм дошла до своего логического конца, «пирамидка» наконец-то рухнула, а деньги «уехали» в неизвестном направлении.

Впрочем, кое-что осталось и в Усть-Кудеяре. Остались назначенные из местных адептов директора фирм, одномоментно превратившиеся в самых натуральных «зицпредседателей». Остались одураченные акционеры, сами же единогласно и абсолютно добровольно поддержавшие ту структуру финансовых расчетов, благодаря которой они теперь и остались без гроша. И, конечно же, остались покинутые своими наставниками сами «верующие». И выглядели эти «Дети Духа» действительно детьми – покинутыми, несчастными и совершенно беспомощными.

Наверное, священник пожалел бы их... Да только мешало одно немаленькое и весьма существенное «но»: они все были взрослые, зрелые люди. Их предупреждали, их отговаривали, им запрещали, наконец! Но они выбрали то, что выбрали, и теперь целый божий день толпились у дверей шести единовременно закрытых офисов. И весь Усть-Кудеяр теперь только об этих толпах и говорил.

– Так им и надо, козлам! – радовались одни. – Ишь, в один секунд богатенькими захотели стать! Из грязи да в князи! А так не бывает!

– Да что вы злобствуете? – укоряли их другие. – Такая беда со всяким может случиться! Можно подумать, вас никогда не обманывали...

И даже в храме Николая Угодника весь день обсуждалось то же самое.

– Горе-то какое, – вздыхала сердобольная Олюшка. – Как же они теперь жить будут, если все деньги мошенникам отдали?

– Ничего, Ольга, – как могла, утешала ее бухгалтерша храма Тамара Николаевна. – В войну тоже плохо было, я хоть и маленькая была, а все помню... и ничего – выжили.

Отец Василий во все эти разговоры не встревал: что сделано, то сделано – не повернешь, а тратить нервы попусту... Зачем? А на следующее утро все повернулось другим боком.

* * *

Анзор прибежал в храм прямо на утреннюю службу. Священник глянул на шашлычника и оторопел: в глазах мусульманина застыли боль и растерянность. Анзор не рисковал не то чтобы оторвать батюшку от службы, но даже пройти в центральную часть храма, так и топтался у дверей весь оставшийся до конца утрени час. И, видя его состояние, отец Василий и сам изрядно встревожился и завершил службу в полном смятении чувств.

– Что стряслось, Анзор?! – подбежал он к шашлычнику, едва завершил отпуст. – Ну-ка, пошли, на тебе лица нет!

– Вера! – выдохнул Анзор. – Мэнты Веру забралы!

– За что? – оторопел священник.

– Шоперы сказалы, оны всэх сэктантов грэбут!

– А за что всех-то? – удивился отец Василий. – Нужно главных брать; при чем здесь Вера?

– Говорат, Мэдвэдэв прыказал...

Священник задумался: логика властей была для него совершенно непостижимой. При чем здесь рядовые, более всех пострадавшие от этого гнусного кидалова сектанты? Он ничего не понимал.

– Спасибо, Анзор, – задумчиво произнес отец Василий. – Я попытаюсь что-нибудь сделать.

Он сразу же прошел в бухгалтерию и принялся набирать медведевский номер – через каждые десять-пятнадцать минут. И каждый раз ничего не получалось: то Медведева не оказывалось на месте, то он куда-то вышел, то выехал на объект... Похоже, ему просто лгали – беззастенчиво и своекорыстно. И тогда отец Василий оделся и пошел в райадминистрацию пешком.

* * *

Уже на первой, ведущей в центр улочке священник увидел, как это происходит. Огромный белый автопарковский автобус стоял прямо поперек улицы, напрочь перегораживая ее, а из желто-синих милицейских «уазиков» почти бегом выскакивали снаряженные по «полной боевой» омоновцы. Подгоняемые офицером, милиционеры слаженно протекали за изгородь очередного избранного для проведения операции дома и, отбиваясь от рвущихся с цепей собак, отсекали все пути к отступлению. И буквально через три-четыре минуты из дверей стремительно выводили мужчину или женщину, а иногда и по двое, и сажали в автобус.

«Ой, дурак! – думал отец Василий. – Господи боже мой, да вразуми же ты этого долдона!» Он и в голове не держал, что Медведев окажется настолько глуп, чтобы проводить подобную акцию с такой помпой, да еще среди бела дня! «На что он рассчитывает? – думал священник. – Запугать? Подавить? Но зачем? Они же все равно ничегошеньки полезного ему не скажут!» Он никак не мог взять в толк, зачем это понадобилось главе администрации.

В какой-то миг отцу Василию даже показалось, что единственным разумным объяснением всей этой вакханалии может быть лишь исполнение его, православного священника, пожелания: избавить Усть-Кудеяр от секты. Но он тут же отогнал эту странную мысль: хитромудрый Николай Иванович никогда и ничего не делал «за просто так», лишь потому, что его об этом попросили...

Он тихо шел по улице, вслед за автобусом, пока омоновский офицер не обратил на него внимание и не приблизился.

– Здесь нельзя находиться, батюшка, – вежливо, но твердо сказал он. – У нас проводится спецоперация.

– Бросьте, офицер, – отозвался священник. – Вы и сами, поди, понимаете, что это полный маразм.

Милиционер смутился.

– Вот увидите, еще извиняться придется, – тихо продолжил священник. – Ну вот что они делают? Смотрите! Что это?!

Милиционер резко обернулся. Там, у дверей собственного дома, омоновцы уже лупили дубинками здоровенного мужика в майке.

– Козлы! – орал мужик. – Мусора поганые!

Мужик попался здоровый. Омоновцы порвали на нем майку, изваляли в помоях из опрокинутого в борьбе ведра, но тот все никак не соглашался сдаться и продолжал истошно орать:

– Козлы! Мусора! Люди добрые, помогите! Я вам...

Наконец кто-то нанес решающий удар, и мужик булькнул, повалился лицом вниз и стих.

– Извините, – обернулся к священнику офицер. – Мне нужно работать.

– Да уж вижу, – усмехнулся отец Василий, махнул рукой и пошел дальше.

Пока священник дошел до районной администрации, он увидел эту картину еще дважды. Похоже было, что исполнять идиотское медведевское распоряжение кинули все милицейские силы Усть-Кудеяра. Но лишь у здания УВД отец Василий осознал полный масштаб служебного маразма – в лишь на время приоткрывшихся воротах управления он отчетливо увидел шесть или семь автобусов, битком набитых людьми. Судя по всему, размещать их было просто некуда, а отпустить команды не поступало.

– Придурки! – вслух ругнулся отец Василий и ускорил шаг.

* * *

Он ворвался в приемную и направился к двери главы администрации.

– Куда вы?! Там совещание! – кинулась наперерез секретарша.

– Изыди! – рыкнул на нее отец Василий и так страшно сверкнул глазами, что даже тренированные служебно-сторожевые секретаршины рефлексы не сработали, и бедная женщина дрогнула и отступила.

Он распахнул дверь, вторую и подошел к длинному столу со множеством стульев. Никакого совещания здесь, конечно же, не было. Просто за журнальным столиком у окна сидели двое: краснолицый, растрепанный Медведев и встревоженный, бледный начальник милиции Скобцов.

– Мир вам, – кивнул им отец Василий. – Может, вы мне объясните, что происходит? – прямо через стол поинтересовался отец Василий.

Медведев медленно повернулся, и отец Василий мысленно охнул: вся левая половина лица Николая Ивановича представляла собой сплошной багровый синяк, а левый глаз приобрел классические монголоидные очертания. «Блин! Перестарался я, однако, – смутился священник. – Как же он с этим на службу ходит?»

– Проходите, батюшка, – вздохнул Медведев, и Скобцов, вставший было, чтобы прикрыть главу администрации от непредсказуемого священнослужителя грудью, успокоился.

Отец Василий подошел и опустился в глубокое мягкое кресло.

– Что на этот раз вас не устраивает? – спросил Медведев.

– Репрессии, – прямо сказал священник. – Иначе я это беспутство назвать не могу.

– Вы же сами этого добивались, – устало посмотрел на него здоровым глазом глава администрации. – А я просто пошел вам навстречу.

– Ага, значит, теперь все это – моя затея? – саркастично поинтересовался отец Василий.

– Нет, конечно. Это – коллегиальное решение, – как бы в поисках подтверждения глянул Медведев в сторону начальника милиции.

– А цель?

– Объясните ему, Аркадий Николаевич, – покачал головой Медведев. – Мне в область надо позвонить...

* * *

Как рассказал Скобцов, формальным основанием для этой акции послужило открытие уголовного дела по поводу исчезнувших накоплений граждан. Но чем далее слушал отец Василий начальника местной милиции, тем больше понимал: все это лишь внешняя, видимая часть огромного айсберга под названием «пропавшие деньги».

Он уже сталкивался с подобным и понимал, что никогда Медведев не бросил бы все милицейские силы на тотальные следственно-разыскные мероприятия, если бы к этому не был подключен его личный, шкурный интерес. Но Медведев этого, понятное дело, не афишировал, и более того, теперь даже Скобцов несколько раз упомянул, что оные следственные действия производятся в том числе и ввиду серьезной озабоченности православной церкви... И это был полный финиш. Если не сказать, подстава.

«Ну что ж, – подумал священник. – Раз так, то вы и мне развязываете руки». Он уже решил, что станет делать.

Отец Василий терпеливо дослушал ментовскую легенду до конца, встал и направился к дверям и, только перед тем как выйти, обернулся.

– Я не дам людей в обиду, – тихо, но внятно произнес он. – И не надейтесь.

* * *

Первое, что он сделал, это поймал в кладовке диакона.

– Слушай меня, Алексий, – горячо зашептал он. – Надо возвращать заблудших овец в родные стены.

– А как? – сразу понял, о ком идет речь, диакон. – Думаете, если менты на них надавят, они образумятся?

– Нет, – покачал головой отец Василий. – Надо поступить, как истые христиане: принять и обнять блудных детей своих и зарезать в их честь тельца...

– Круто! – восхитился диакон. – А где мы тельцов столько возьмем? Я, конечно, образно спрашиваю...

– Мы не можем позволить продолжаться этим репрессиям! – твердо сказал священник. – Есть у нас еще не арестованные сектанты?

– Наверное, есть, – пожал плечами Алексий. – Вон баба Катя, соседка моя, еще с полчаса назад здесь в магазине крутилась...

– Тащи ее в храм. И всех, кого встретишь, тащи! Понял? Николай Чудотворец всех вернувшихся в лоно родной церкви защитит – я это чувствую. Лишь бы молитва и покаяние были искренни...

Алексий восторженно пискнул и помчался выполнять поручение, а отец Василий прошел в бухгалтерию, рассеянно чмокнул сидящую здесь с самого утра супругу в щечку и уставился на висящую на стене карту города. В голове у него бродила какая-то неясная мысль – что-то очень важное, но что... она еще не могла родиться – видно, не срок.

– Вам Костя звонил, – робко сказала ему Ольга. – Чего-то ему надо от вас...

И в этот момент отца Василия осенило! Точно! Он прекрасно помнил, что самое плотное «гнездование» сектантов было именно в Шанхае, там, где и жил главврач Костя. Но ввиду узеньких, заваленных мусором, обледеневших от помоев улочек менты туда поедут в последнюю очередь. И значит, их всех можно успеть принять под крыло православной церкви.

Он стремительно выскочил во двор и кинулся к своему «жигуленку» – теперь время означало даже не деньги; время означало спасенные человеческие души!

* * *

Отец Василий успел вовремя. Слухи о проводимых под видом оперативно-разыскных мероприятий репрессиях уже пошли бродить по городу, и встревоженные «Дети Духа» кучковались на каждом перекрестке, не в силах решить, что делать: то ли бежать, то ли сдаваться, а то ли падать на колени и молиться.

Священник подъезжал к каждой такой группке, глушил двигатель и громко и внятно произносил:

– Братья! Не падайте духом! Господь по-прежнему любит вас, приходите в храм, и вместе, под защитой Николая Чудотворца, мы сумеем себя защитить!

Получалось немного вычурно и книжно, но отец Василий этого ничуть не боялся; он знал, когда нет никакой надежды, даже самая малая помощь кажется безмерной. И он без устали ездил и ездил по всему Шанхаю и все оказывал и оказывал эту духовную помощь, твердо зная: кто-нибудь да придет.

– Езжай отсюда, поп! – отвечали ему порой.

– Сам себе помоги, малахольный! – усмехались другие.

Но третьи слушали внимательно и немного испуганно, и тогда отец Василий понимал: вот они, те самые богобоязненные души, кои и попали-то к сектантам по чистому недоразумению, а проще говоря, по слабости. И спасти их более чем возможно.

* * *

Священник поработал на славу. Уже после обеда по улицам Усть-Кудеяра, где прячась внутри кварталов, где короткими перебежками, пошли группки сектантов, и все они направлялись в одно-единственное место, где им обещали хоть какую-то защиту, – в храм Николая Угодника, к старинной намоленной чудотворной иконе.

Это было закономерно: за кого бы сектанты себя ни выдавали, какими крутыми и продвинутыми ни хотели бы в свое время казаться, за каждым из них стояли поколения и поколения православных пращуров, и, когда речь пошла о спасении живота и души, вся заморская шелуха просто отлетела, обнажив истинное, тысячелетнее нутро этих растерянных, перепуганных людей.

Отец Василий кружил по улицам города, отлавливая и приглашая в храм тех, кто еще не знал об объявленной им «территории защиты», и ликовал. Чем дальше, тем больше людей отвечали на его приглашение. И вот, когда он, казалось, объехал весь Усть-Кудеяр, прямо перед капотом его «жигуля» метнулась и исчезла в проулке очень знакомая фигура. И тут же машину священника подрезал черный «Рено». Отец Василий ударил по тормозам.

– Креста на вас нет! – привычно ругнулся он и оторопел. Из навороченной импортной машины вывалились крепко сбитые, самого разбойного вида ребятки и на своих двоих кинулись догонять убегающего.

Отец Василий аккуратно сдал назад и, не торопясь обогнуть импортного красавца, проехал в следующий проулок. Он знал город как свои пять пальцев и прекрасно понимал, почему «Рено» не смог проехать за беглецом – именно в этом проулке уже лет восемь-десять как стояли два железобетонных блока, намертво перегораживая проезд не только подобным иномаркам, но и «Скорой помощи», и даже милиции.

– А вы ребя-ата не ме-естные! – с улыбкой пропел он, но, едва проехав квартал, снова увидел перед своим капотом все ту же фигуру.

Мужик замер в растерянности: он явно не знал, что делать. И это был... костолицый.

– Садись, Боря, подвезу! – приоткрыл окошко священник. – А то, я вижу, у тебя неприятности.

– И большие! – обрадованно вскричал костолицый и в мгновение ока запрыгнул на пассажирское сиденье. – Давай, поп, гони!

Отец Василий утопил педаль газа почти до предела и, проскочив под самым носом у выбежавших из проулка ребятишек, выгнал «жигуль» на ведущее в город шоссе.

– Кто это за тобой так усиленно топал? – повернулся он к бывшему миссионеру. – Снова дружки?

– Они самые, будь они неладны! – кивнул костолицый.

– А не будешь на чужое зариться! – весело рассмеялся священник.

Ему было на удивление хорошо: давно он не проводил день с такой эффективностью, и он был собой доволен.

– Ты лучше на дорогу смотри! – оборвал его костолицый. – А то я даже на свое не смогу претендовать! Грохнут, блин, и фамилии не спросят!

– А ты, значит, жить хочешь?

– Ты на дорогу, блин, смотри! – судорожно вцепился в руль костолицый. – Чуть, блин, с «КрАЗом» не поцеловались!

– Не бойся! – снова засмеялся священник. – У меня машина застрахована...

– И это повод меня угробить? – криво улыбнулся бывший сектант.

– Нет, просто по закону подлости охотнее бьются машины незастрахованные. – Отец Василий резко вывернул руль и нырнул в очередной проулок.

– Ты бы лучше «хвост» сбросил! – нервно засмеялся костолицый.

* * *

Он проделывал этот трюк только однажды, много-много лет назад. Только тогда он был совсем еще «свежим» выпускником средней школы Мишаней Шатуном.

Их было шестеро, семнадцатилетних пацанов, битком набившихся в старенький «москвичок» папаши Саньки Рубцова. Перед тем они почти без закуски вылакали восемь пузырей портвейна и, поскольку деньги кончились, а кураж – еще нет, намеревались быстренько смотаться в совхоз «Красный труд» за дармовым самогоном. Но было им так хорошо и свободно, что не увидеть этого было нельзя, и гаишники, естественно, заметили и устроили настоящую погоню.

Водителю, а за рулем находился Мишаня Шатун собственной персоной, приказали остановиться, а Мишаня утопил педаль газа в пол и помчался вдоль шанхайских улочек в сторону дома. Он проскочил Дворец железнодорожников, миновал здание райпотребсоюза, но, лишь выскочив к огромному, золотистому от осенней листвы растущих на дне берез шанхайскому знаменитому оврагу, понял, что следует делать.

На полном газу он вылетел к мосту через овраг, резко сбросил скорость и, нагло развернувшись прямо на встречной полосе, медленно спустил «Москвич» по насыпи вниз, на дно оврага. Верещали от ужаса и восторга однокашники, отчаянно сигналили съезжающие с моста до предела возмущенные водители, но все это было уже неважно, потому что по дну оврага разбегалась в разные стороны и терялась в золотых березовых зарослях целая паутина хорошо накатанных грунтовок. Отсюда можно было попасть в любой район Усть-Кудеяра совершенно незамеченным.

* * *

И теперь отец Василий намеревался повторить «подвиг юности младой». Тщательно следя за дорогой и неотстающим «Рено», священник набрал скорость и где-то на восьмидесяти подошел к мосту. Пора было сбрасывать скорость...

Он быстро огляделся по сторонам и, только начав тормозить, вспомнил, что буквально минувшей осенью дорога на подъезде к мосту с обеих сторон была огорожена маленькими бетонными столбиками!

– Ты что делаешь?! – заорал костолицый, увидев, что отец Василий сбрасывает скорость. – Они же прям на хвосте!

– Вижу! – злобно огрызнулся священник; ему отчаянно не хватало времени на принятие нового решения.

– Они догоняют! – охнул костолицый. – Жми-и!!!

Священник резко ударил по тормозам и подставил зад «жигуля» под крыло настигнувшей их иномарки. Машину подкинуло.

– Ты что делаешь, гад?! – заверещал костолицый. – Ты что...

Шедший сзади «Рено» развернуло на сто восемьдесят градусов и отбросило на встречную полосу, а отец Василий снова добавил газу и наконец оторвался.

– Ну, ты даешь! – выдохнул костолицый. – Чуть не поубивал нас всех...

– Чуть-чуть не считается, – усмехнулся отец Василий и вытер пот со лба рукавом. – Ты лучше, Боря, скажи, чего это тебя крутые по всему городу гоняют...

– Да ну их! – досадливо отмахнулся костолицый. – Наверное, приключений ищут.

– Не бреши, Борька, – отсек попытку уйти от ответа священник. – Эти ребята за просто так никого гонять не станут.

Костолицый шумно сглотнул:

– Ты мне лучше укрыться помоги.

– Тогда поехали со мной. У меня в храме и для такого, как ты, местечко найдется.

Костолицый снова сглотнул и смолк. Он думал. Ему определенно не понравился тон, которым сделал это дружеское по своей сути предложение священник. Но бывший миссионер явно понимал: более надежного места, чем храм Николая Чудотворца, он в Усть-Кудеяре не найдет.

– Ладно, – усталым голосом сказал он. – Поехали.

* * *

Когда машина священника заехала на территорию храма, там кишмя кишел народ. Отец Василий медленно подвел «жигуль» к более-менее свободной площадке у входа в нижний храм и глянул искоса на костолицего – тот сидел ни жив ни мертв. Такое столпотворение на территории православного храма оказалось для бывшего миссионера полной неожиданностью – он ничего не понимал. Священник выдернул ключи из замка зажигания и кивнул:

– Пойдем, Боря...

– К-куда?

– Жить дальше, – улыбнулся священник.

– Я н-не в-выйду!

– А куда ты денешься?

Народ, сразу же начавший приглядываться к поповской машине, стал передвигаться активнее. Люди определенно заметили на пассажирском месте знакомое лицо, но все еще не могли поверить, что это – реальность.

– Отдай ключи! – прошипел осознавший, во что только что вляпался, костолицый.

– Поздно, Боря, поздно...

Было действительно поздно. Брошенные своим религиозным начальством несчастные «Дети Духа» уже вплотную обступили машину со всех сторон.

– Борис Николаевич?! – все громче переспрашивали они и, уже настойчивее: – Борис Николаевич!

Священник вышел из машины, и костолицый пополз вслед через салон, чтобы выйти с поповской, ближней к забору стороны.

– Борис Николаевич! – громко и требовательно звали костолицего бывшие его прихожане.

– Что ты наделал?! – прошипел в ухо священнику костолицый. – Я тебя щас ур-рою! – И уже совсем жалобно: – Ну что мне теперь делать?

– Каяться, – коротко и жестко сказал священник.

Костолицый затравленно оглянулся, кинулся к попу, попытался пробиться к забору, но толпа была такой плотной, что о том, чтобы сбежать, нечего было и думать.

– Покайся, Боря, – повернулся к нему священник. – Пока не поздно.

– На колени хочешь меня поставить?! – злобно прошипел костолицый. – Сломать?!

– На колени ты и сам встанешь, – безжалостно усмехнулся священник. – Если ты, конечно, не дурак...

Было видно: костолицый все понял. Ему страсть как не хотелось отвечать за долги и грехи своих, так же, как и он сам, сбежавших единомышленников из верхушки секты. Но к тому шло. Стремительно и неотвратимо. А значит, если он не предпримет что-то действительно радикальное, его просто порвут на части – в считанные минуты. Лишь только придут в себя после первого шока узнавания.

Костолицый глубоко вздохнул и начал медленно опускаться на колени. Не понимая еще, что происходит, народ придвинулся ближе, но уже через несколько секунд, подчиняясь властному жесту отца Василия, попятился назад.

– Тихо, православные! – поднял руку священник, и толпа, подчиняясь, умолкла. Наступила такая тишина, что стало слышно, как на железнодорожной «горке» стукаются один о другой грузовые вагоны.

– Начинай, Борис, – наклонился к бывшему миссионеру священник. – Народ ждет.

«Ненавижу!» – одними губами прошептал костолицый.

Рядом что-то прошептали, но священник снова поднял руки, и стало еще тише. Совсем тихо. Невероятно тихо.

– Простите меня, люди добрые! – надрывно произнес костолицый.

– Что? Что он сказал? – зашептали в рядах.

– Простите меня, ибо не ведал, что творю! – уже громче, нараспев, начал принародное покаяние бывший миссионер.

Священник одобрительно кивнул.

– Не ведал, что творю! – уже совсем громко, так, чтобы слышали все, хорошо поставленным голосом завел костолицый. – Ибо сам веровал, как и вы! И только теперь понял, что натворил!.. Простите меня, люди добрые! Прости меня, православный народ...

Священник стоял рядом и понимал: сейчас и происходит, может быть, самое важное во всей этой истории – люди наяву видят истинную цену лжеверы, и еще немного, еще несколько покаянных слов костолицего, и они поймут до конца, что за все эти новомодные религиозные увлечения рано или поздно придется расплачиваться – страшно, позорно, – как расплачивается прямо сейчас перед ними бывший миссионер и «духовный» лидер Борис Николаевич Ефимов!

Ибо ничто не заменит для людей этого момента истины, ибо ничто не имеет такой высокой цены, как мольбы бывшего сектанта о прощении к тем, кого он обманул. Бог знал, что делает, и бог сам привел этого лжепророка к сегодняшнему моменту абсолютного позора и одновременно – абсолютного очищения от скверны!

Народ уже перестал подпрыгивать, чтобы услышать и увидеть, что происходит, потому что голос кающегося грешника стал силен, чист и звонок и разносился по всей прихрамовой территории.

Отец Василий глянул в сторону ворот и увидел: там, рядышком, как две стаи голубков, стояли две почти одинаковые по числу группки – менты во главе со Скобцовым и бандиты, только что преследовавшие попа на крутом черном «Рено». Они были похожи, как братья-близнецы, и даже их разное одеяние не могло истребить этой схожести, потому что они были похожи внутри – и те и другие боялись. Они боялись даже подумать о том, чтобы войти на территорию, защищаемую чудотворным Николаем Угодником.

Громко и слезно произносимые костолицым мольбы о прощении уже начали повторяться по кругу, и отец Василий понял, что на «сцену» пора выводить новых действующих лиц.

– Алексий! – зычным голосом крикнул священник. – Але-екси-ий!!! Где-е ты-ы?!!!

– Я здесь, ваше благословение! – сдавленным голосом отозвался откуда-то из толпы диакон.

– Выноси Николая Угодника! Молебен всенародный творить будем!

– Слушаюсь, ваше благословение!

Стоящие у ворот менты зашевелились; похоже, Скобцов уже начал понимать, что сейчас поп выдаст очередной закидон и пробиться на территорию храма станет вообще невозможно. Где-то вдалеке словно загремел далекий гром, и отец Василий содрогнулся, он прекрасно помнил этот звук еще со службы – именно так громыхают металлические щиты подразделений внутренних войск, призванных разгонять демонстрации на улицах и подавлять бунты на зонах. «Далеко ты зашел, Медведев! – покачал он головой. – Слишком далеко!»

– Алексий! – заорал он. – Быстрее!

Недавние «Дети Духа», почуяв, что начало происходить что-то куда как более важное, чем покаяние бывшего миссионера, зашевелились.

– Люди! – привлек внимание к себе отец Василий. – Дорогие мои! Мы все сейчас... дружно... как одна семья... произнесем молитву покровителю этого храма и этой земли... Попросим же господа и угодника его Николая о защите наших бренных тел и просветлении наших заблудших душ...

У храма зашевелились активнее, и на ступеньках появились сияющий широкой, щедрой улыбкой диакон Алексий и беременная супруга священника Олюшка. И в руках у них сверкала древним церковным лаком и сияла позолотой чудотворная православная икона...

И просветленный лик Николая Угодника был так хорош, так благостен, что у отца Василия защемило в груди.

– На колени, братья и сестры мои! – неожиданно прорезавшимся басом рыкнул он. – Все на колени! Молитесь, братья и сестры, и чудотворный Николай не оставит вас!

Толпа словно вздохнула, и вся эта огромная черная масса, шурша одеждой, послушно опустилась на колени. И тогда – отец Василий это прекрасно видел – Скобцов окончательно дрогнул, и подошедшие к воротам омоновцы тихо, стараясь не греметь щитами, почти на цыпочках, тронулись в обратный путь. Это была полная и окончательная победа!

* * *

Люди молились около полутора часов, и наступил момент, когда отец Василий понял: хватит... Он дал знак Алексию, и чудотворную икону осторожно внесли в храм, а стоявшие на коленях теперь уже бывшие «Дети Духа» поднялись – благостные и просветленные. Они еще не были готовы к тому, чтобы бесстрашно разойтись по домам, но главное чудо уже произошло – внутри они стали другими.

Священник поискал глазами костолицего и не нашел – слинял бывший миссионер подальше от этого рокового для него места. Отец Василий вздохнул и побрел в бухгалтерию – попить чаю и немного передохнуть.

– Отец Василий! Батюшка! – дернули его за рукав.

Священник оглянулся. Прямо перед ним стоял молоденький и довольно шустрый помощник Медведева, кажется, Дима...

– Батюшка, вас Николай Иванович к себе вызывают... – со странным выражением в глазах сообщил Дима.

– Как это он меня вызывает? Я ему что – шофер?

– Как мне сказали, так я и передаю, – отреагировал Дима. – Только Николай Иванович сказали, если не пойдет, силком притащи.

– А вот это ты видел? – продемонстрировал отец Василий щуплому Диме могучий, волосатый кулак.

– А еще он сказал, – бесстрашно продолжил помощник. – Если все равно не пойдет, скажи ему, потом же хуже будет.

Отец Василий улыбнулся: умел глава администрации выбирать себе людей; по крайней мере, Димка ему нравился все больше.

– И где назначена моя экзекуция? – наклонил он голову набок.

– В кабинете главы районной администрации, где же еще?

– Скажи, приду.

* * *

Священник прекрасно понимал, что ничего ему Медведев не сделает, а все эти замашки у главы администрации остались еще с партийных времен. И все равно подобное обращение светской власти с духовной было ему неприятно. Все эти медведевы по-прежнему считали себя центром земли, а других – лишь бесплатным приложением к этому, с позволения сказать, центру.

Некоторое время он еще колебался, идти прямо сейчас или все-таки попозже, когда Медведев поостынет, но вдруг испытал такой взрыв презрения к этой своей хитромудренькой расчетливости, что сплюнул и почти бегом направился к машине. Никогда он не избегал разборок и не собирался делать этого впредь. Так что уже через несколько минут отец Василий широким, энергичным шагом входил в медведевскую приемную.

Секретарша по старой памяти сразу же вжалась в угол, но священник, не обращая на нее ровно никакого внимания, проследовал в кабинет и решительно захлопнул за собой дверь.

На этот раз у Медведева сидели трое: сам хозяин кабинета, понятное дело, Скобцов и еще какой-то неизвестный, явно не усть-кудеярского поля ягодка. Отец Василий приветливо кивнул всем троим и, не подавая никому руки, уселся с торца длинного т-образного стола.

– Я вас слушаю.

– Это я вас слушаю, – мрачно отозвался Медведев.

– Николай Иванович, – едва сдерживая праведный гнев, начал священник, – не я вас к себе приглашал...

– А кто говорит о приглашении?! – взорвался глава администрации. – Кто-о?!!

Медведев подскочил и кинулся бегать по кабинету.

– Ведь чуял же, старый дурак, что нельзя сюда молодого попа запускать! И ведь из патриархии позвонили... попросили встретить да приветить! Пригрел змею на сердце!

– Я вам ничего не должен, – покачал головой отец Василий.

– Вот ты-то мне как раз и должен! – остановился напротив священника Медведев. – Ты хоть представляешь, на какие бабки райадминистрация влетела?! А?! Представляешь?!!

– Я вас предупреждал, – не без удовольствия напомнил священник. – И нечего было вам совместные проекты со всякой швалью затевать.

– Он предупреждал! – хлопнул себя по широкому лбу глава администрации. – Ну как же! А то я и забыл совсем! – Он снова резко развернулся и оказался прямо перед священником – лицом к лицу. – Ты почему спецоперацию сорвал?

– Говно это, а не спецоперация! – не выдержал отец Василий. – Ты что думаешь, старый дурак, захватил баб да стариков, вот тебе и деньги появились?! Так, да?! Так ты, милый мой, никакой тогда не глава! Ты, старый пень, в таком случае простой полевой командир! Ты понял меня, калоша старая?!!

В кабинете повисла мертвая тишина. До этой минуты никто и никогда не смел кричать на «дорогого Николая Ивановича» да еще в его собственном кабинете. Да еще такими словами!

Скобцов и неизвестный священнику молодой человек испуганно молчали, видимо ожидая, что вот прямо сейчас над ними разверзнутся хляби небесные и этого богохульника в рясе покарают громы и молнии какого-нибудь покровительствующего российской власти административного божества. Но ничего не происходило. И тогда Медведев вдруг шумно вздохнул, затем как-то странно всхлипнул, повернулся и старческой походкой прошаркал в свое роскошное кожаное кресло. – Давай, Скобцов, – устало махнул он рукой. – Приступай.

* * *

Допрос – а иначе назвать это было трудно – продлился два часа. Кто-то уже успел стукнуть Скобцову, что на храмовой территории видели Бориса Николаевича Ефимова, подозреваемого в причастности к колоссальной сектантской афере с акциями открытых в Усть-Кудеяре предприятий.

– Был, – признал священник. – Я лично привез его туда, чтобы передать в руки прихожан.

– И почему не передали? – сжав губы, строго посмотрел на священника Скобцов.

– Я передал, – развел руками священник. – Но они его простили.

– Как простили? – оторопел начальник милиции.

– По-христиански... Как же еще?

В кабинете уже в который раз воцарилась мертвая тишина. Такое эти стены слышали впервые.

– И что дальше?

– А потом, как мне кажется, он ушел, – пожал плечами отец Василий.

– Как ушел?! – хором выдохнули Скобцов и Медведев. Похоже, что они так и думали, что костолицый все еще отсиживается где-нибудь в потаенном месте храма и стоит немного на попа надавить...

– Все детали мне неизвестны... там ведь у ворот, кажется, ваши люди стояли, Аркадий Николаевич?

Скобцов побледнел: фактически его только что обвинили в преступной служебной халатности.

– Так, Аркадий Николаевич... – зловеще произнес Медведев.

Скобцов побледнел еще сильнее.

– Я думаю, что вы задали мне все свои вопросы? – наклонил голову отец Василий, но ответа не последовало. И тогда он развернулся и в полной тишине вышел из кабинета.

* * *

Когда отец Василий вернулся в храм, во дворе уже почти никого не осталось. Но сам храм был полон. Вчерашние «Дети Духа», лично убедившись в могуществе намоленной иконы, стояли перед ней сплошными рядами – не протолкнуться, – и каждый просил о своем. «И слава господу! – радостно вздохнул священник. – Как хорошо-то! Как славно!»

Он прошел в бухгалтерию и первым делом прижал Олюшку к себе.

– Я так по тебе соскучился! – с чувством произнес он. – Представить невозможно!

– Я – представляю, – положила ему голову на плечо жена. – Вот порою вас нет и нет, а я сижу одна-одинешенька на кухне, в окно смотрю и гадаю: живы ли вы еще или нет...

– Ты же знаешь, господь хранит своего недостойного раба, – улыбнулся ей священник.

– Знаю, – уверенно кивнула жена. – И все равно боюсь. Каждый раз. – Она подняла свои прекрасные глаза, и в них читались обожание и мольба. – Вы уж не покидайте меня надолго, пожалуйста... Хорошо?

– Хорошо, моя милая, – нежно поцеловал ее отец Василий.

* * *

Он попил чаю с принесенными женой домашними кексами и понял, что ему очень и очень хочется побыть одному. Но здесь, в бухгалтерии, все было слишком по-свойски, привычно, а в храме так и стояли перед иконой возвращенные в лоно православной церкви люди. Отец Василий подумал и взял из стола ключи от нижнего храма.

– Пойду помолюсь господу нашему, – известил он жену и вышел.

Как это бывает порой в конце февраля, на дворе пахло весной, и священник, со вкусом вдыхая этот новый воздух, прошел к дверям нижнего храма. Вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и, медленно ступая по гулкому полу, вышел в самый центр. Отсюда дверь в тайник, в котором несколько десятилетий хранилось главное храмовое сокровище, была отчетливо видна.

Он торжественно, с чувством опустился на колени и молитвенно сложил руки на груди. В этот миг священник, как никогда остро, ощутил и бренность своего земного бытия, и величие рано или поздно предстоящей встречи со всевышним. «Господи, – сказал он. – Ты видишь меня перед собой, как есть. Ты всегда меня видишь таким, какой я есть на самом деле, таким, каким даже я сам себя не вижу... Так помоги мне...»

Раздался отчетливый всхлип.

«... Так помоги мне, недостойному рабу твоему...»

Всхлип повторился. А потом кто-то громко, натужно высморкался. Священник вздрогнул и открыл глаза. Теперь было тихо.

«... мне, недостойному рабу твоему, понять...»

Кто-то громко вздохнул и шмыгнул носом.

Священник резко открыл глаза. Храм был пуст.

Он подождал некоторое время, и наконец его ожидание было вознаграждено: всхлип снова повторился.

Звук шел из-за двери тайника.

Священник осторожно, на цыпочках, подкрался к железной двери и приложил ухо к холодной поверхности: за ней отчетливо слышалось тяжелое дыхание.

С того самого момента, как икону вынесли к людям, эта дверь не закрывалась: памятуя о том, как нечаянно захлопнул ее, а затем чуть не погиб от жажды вместе с костолицым, священник самолично загнул язычок щеколды, и с тех пор эта дверь вполне могла быть прикрыта, но ни в коем случае не захлопнута навсегда. Отец Василий никому на свете не желал повторения своего горького опыта. Но теперь там, внутри, кто-то сидел.

Отец Василий перекрестился и рванул дверь на себя.

Он никого не увидел: внутри было темно, как в преисподней. Но звук дыхания усилился.

– Кто тут? – спросил отец Василий.

– Уйди, скотина, – плачущим голосом ответили из темноты, и это был голос костолицего.

– Боря? – Только теперь священник понял, почему бывший миссионер не попал в цепкие руки Скобцова.

– Уйди, гад! – надрывно произнес костолицый, явно не желая покидать своего убежища.

– Ладно, Боря, хватит, – примирительно сказал священник. – Выходи...

– Не доводи до греха, поп! – с клокочущей ненавистью выкрикнул костолицый из темноты.

– Ладно, не буду... – пожал плечами священник и отошел от двери. Некоторое время постоял в полном молчании и вздохнул. – Ты меня извини, Боря, но по-другому было нельзя...

– Ну да, как же! – ядовито откликнулся костолицый. – Православному храму прихожане нужны, чтоб было кому пожертвования нести... Поэтому ты меня им сдал?

– Ну, ты там у себя в секте тоже не за спасибо работал, – подколол его священник и понял, что это получилось глупо, жестоко, а главное – лживо: дело-то в душах, а не в деньгах...

Отец Василий не мог не признать, что в главном костолицый прав: он сдал его «Детям Духа» именно из-за прихожан, пусть и в пылу негодования на эту дурацкую акцию Скобцова и Медведева. Но мысленно признаться в этом себе было не одно и то же, что громогласно – бывшему сектанту.

– Я тебя еще и спас, если ты помнишь, – тихо сказал он костолицему. – Братки у тебя на хвосте плотно сидели...

– С братками я уж как-нибудь справился б, – ответил из темноты костолицый. – А как я с этим теперь жить буду?

– Ничего, Боря, ничего... – вздохнул священник. – Была бы вера, а жизнь приложится.

– А если веры нет? – Голос костолицего был серьезен и прозвучал совсем близко.

Священник поднял глаза: бывший миссионер стоял, опираясь длинной сильной рукой на косяк двери тайника.

– Не знаю. Я без веры просто не выжил бы, – честно признал священник. – И я не знаю, как ты еще живешь...

– Разве это жизнь? – махнул рукой костолицый.

* * *

Они проговорили часа три. Борис очень тяжело переживал свой сегодняшний позор, но даже гордыня не могла помешать ему увидеть тот факт, что жизнь его идет под откос, и чем дальше, тем круче. Но со спасительной силой веры во Христа он почему-то согласиться никак не мог. То ли потому, что был воспитан атеистом, то ли потому, что никак не мог набраться мужества и признать, что за каждый грех, самый малый, еще придется ответить. Этот такой сильный с виду человек внутри оказался слишком слаб, чтобы не скрывать от себя жуткой правды вечной жизни и вечной памяти о каждом своем проступке и преступлении. И вот с этой его слабостью, похоже, ничего поделать было нельзя.

Отец Василий дождался темноты и, проверив подступы к храмовому двору, беспрепятственно вывел костолицего на маленькую, ведущую к речке Студенке улочку.

– Иди, Борис, – сказал он бывшему своему врагу. – Будь я более самоуверен, я бы сказал: иди и впредь не греши... Но тебе еще многое нужно понять, чтобы принять такое напутствие без протеста. Поэтому просто иди.

Костолицый кивнул и молча, не попрощавшись и даже ни разу не обернувшись, исчез в темноте.

* * *

Когда отец Василий приехал домой, он не чувствовал ни рук ни ног – таким тяжелым выдался день.

– Давай сюда, Олюшка, свои блинчики, и спать, спать и спать! – выдохнул он с порога и притянул жену к себе.

– Вам Костя звонил, – легонько отодвинулась Ольга.

– И что? – сразу почуял неладное священник.

– Он был рассержен. Сказал, что его менты допрашивали про вас, а потом еще и Толика задержали, и тоже все из-за вас...

Отец Василий замотал головой.

– Не понял...

– И Веру, говорит, так еще и не выпустили.

Отец Василий почувствовал, как его лицо стало наливаться кровью. Он был готов сгореть со стыда. Он ведь еще утром, от Анзора узнал, что Веру повязали, а у Медведева ни словечком о ней не обмолвился – начисто забыл! А теперь еще и Толян с Костиком...

– Давно он звонил? – тихо спросил он.

– Только что. Но сказал, чтобы домой вы ему не звонили, а лучше сразу в ментовку ехали – Толика и Веру выручать. Его самого, сказал, конечно, отпустили быстро, а ребят до сих пор держат...

Священник глянул на часы: половина одиннадцатого ночи! Он не знал, когда и за что именно повязали Толика, но Верка сидела у них уже более пятнадцати часов.

– Так, я поехал, – чмокнул он Ольгу в щеку. – Костя будет звонить, скажи, я в ментовке...

– Ладно.

«Этого еще не хватало! – думал он, спускаясь по ступенькам крыльца. – А Толика-то за что? Неужели Костик прав и все это из-за меня? Зачем? Неужели банальная месть? Или под меня копают? Зачем?» У него не было ответов.

Священник завел «жигуленок» и рванул в центр. Он еще не представлял, что предпримет, но ни Толика, ни Веру бросать в ментовке на ночь не собирался. «Скобцов мне за это еще ответит! – злился он. – Нашел кого напрягать! Веру! Тоже мне народный мститель!»

Не проехав и пяти-шести кварталов, священник внезапно насторожился: что-то навевающее мысли об опасности мелькнуло в его сознании, но что?

Своей интуиции отец Василий доверял. Это уже потом он находил нужные объяснения тому странному факту, что его нечто насторожило, но в самый момент, когда это ощущение опасности приходило, он всегда действовал быстро и, безоговорочно подчиняясь своим чувствам, без раздумий оставлял логику на потом. И никогда об этом не жалел.

Священник стремительно вывернул руль и нырнул в ближайший проулок и в следующий миг понял, что именно не так: сзади резко затормозил и повернул вслед за ним тот самый черный «Рено»! Даже в полумраке маленькой улочки отец Василий отчетливо увидел побитое в недавнем столкновении с его «Жигулями» крыло.

– Что, ребятки, в погоню хотите поиграть?! – вслух подивился он. – Что ж, поиграем! Вот только кого штопать в больнице будут, это мы еще посмотрим...

Он прибавил газу, вывернул на параллельную центральной улочку и погнал «жигуль» вперед. Судя по тому, как ткнулись поутру эти ребята в улочку, уже несколько лет как перекрытую блоками, они были не из местных. А значит, имелась возможность посадить их на кукан еще раз.

Где-то здесь, именно на этой улице, с неделю назад строители принялись рыть траншею в тщетных поисках прохудившегося участка трубы. Местный Горводоканал давно уже не был в состоянии заменить хотя бы самый незначительный участок трубопровода целиком и поэтому больше практиковал «тактику мелких шагов»: мелкий ремонт, мелкие затраты и мелкое, полурастительное существование некогда мощных структурных подразделений.

Священник понимал: если все просчитать, можно впритирочку проскочить вдоль траншеи по газону, и преследователи обязательно потеряют время на то, чтобы понять, где тут можно проехать, а где нет.

Он проскочил один квартал, за ним – второй, но траншея так и не появлялась. «Неужели успели отремонтировать?» – с ужасом подумал отец Василий и сам же отбросил эту мысль в сторону: уж кто-кто, а он, коренной устькудеярец, прекрасно знал, что так просто не бывает.

В этот момент он в нее и влетел – на полном ходу.

* * *

Сигнал раздавался непрерывно. Очень болела грудь. Отец Василий уперся руками в приборную панель и приподнял тело. Звук сигнала прекратился. «Черт! – подумал он, осознав, что висит на ремнях безопасности в каком-то странном положении. – Вот это я попал!» Священник пошарил правой рукой, отстегнул ремень, открыл дверцу и вывалился наружу в теплую грязь.

Здесь, на самом дне траншеи, бодро текла куда-то по направлению к Каспийскому морю маленькая горячая речка. Священник мотнул головой и побрел вперед, высоко поднимая ноги и старательно подтянув полы рясы вверх. Где здесь можно выбраться наверх, он пока не видел. «Может быть, по машине удастся?» – подумал он и обернулся: светлый силуэт его «жигуленка» был на фоне черных стенок траншеи отчетливо виден. Бедная машина стояла, уткнувшись радиатором в жидкую черную грязь и задрав задок под углом градусов шестьдесят. Если открыть дверцы и, цепляясь за стойки...

Додумать он не успел. У края траншеи затормозила машина, и яма ярко осветилась фарами. Священник прижался к стене и отвернул лицо, искренне надеясь, что черная мешковатая ряса сделает его неразличимым.

– Батя, машина здесь! – крикнул кто-то звонким молодым голосом.

– Значит, и он здесь, – откликнулся густой, уверенный баритон. – Обыскать.

Священник еще плотнее вжался в черную грунтовую стенку траншеи. Он абсолютно не представлял, что теперь делать. Мчаться вперед бессмысленно: он здесь будет, словно заяц на степной дороге – ни свернуть, ни убежать; справа и слева стены, а впереди только освещенная фарами жидкая грязь.

Кто-то начал спускаться вниз, но поскользнулся и – отец Василий прекрасно это слышал – с матюгами и плеском ухнул на самое дно траншеи. «С почином», – слабо улыбнулся священник.

– Здесь грязь! – возмущенно крикнул упавший.

– Значит, под ноги смотри, – со знанием дела посоветовали сверху.

Упавший еще раз матюгнулся, поднялся и побрел вперед – прямо к невидимому на фоне стенки священнику.

Отец Василий быстро огляделся по сторонам. Ничего, что могло бы ему помочь, вокруг не наблюдалось: только стенки траншеи, жидкая грязь да две трубы посередине. Ни спрятаться, ни выскочить. «А ведь придется-таки бежать по трубам, – с досадой осознал он. – Как зайцу!»

Но «стартовать» немедленно было невыгодно: хотя бы этого, идущего прямо на него, следовало вырубить. И только поэтому отец Василий затаил дыхание и стал ждать, когда наконец представитель догоняющей стороны подойдет поближе и позволит себя немножко поиметь.

Он ждал долго. Священнику даже показалось, что ожидание продлилось минуты две или три, хотя было совершенно ясно, что это не так. И только когда «представитель» обозначился в темноте, отец Василий понял, как заблуждался... Мужик достигал, наверное, метров двух в высоту и весил не менее чем килограммов эдак сто тридцать.

– О, – удивился бугай вполголоса. – А ты, оказывается, здесь?

– Ага, – обреченно признал священник, подпрыгнул и врезал мужику туда, откуда исходил голос.

– Блин! – возмутился бугай. – Ах ты, гад!

Священник еще раз подпрыгнул, еще раз ударил противника в лицо, развернулся и побежал.

– Он здесь, братаны! – по-детски обиженно заорал бугай. – Держи его!

Отец Василий прибавил скорости, выскочил на трубы и, оскальзываясь на округлых поверхностях, помчался вперед. Теперь у него была только одна дорога. Где-то сзади что-то кричали, но это не имело значения: жизнь и надежда светили лишь оттуда – с противоположного конца невероятно долгой, почти как неприятности на работе, траншеи.

В считаные десятки секунд священник, задыхаясь, достиг вожделенного конца, пробуксовывая ногами и цепляясь руками за малейшие выступы, выкарабкался наверх, и в тот самый момент, когда уже можно было распрямиться и сигануть в кромешную тьму одного из бесчисленных усть-кудеярских проулков, его тронули за плечо.

– Мужик, – позвали священника.

– А? – обернулся он.

Прямо перед ним возвышалась почти такая же «горилла», как и та, что он оставил в полном недоумении на дне траншеи, метрах в двухстах отсюда.

– Все, мужик, приехали, – нежно произнесла «горилла».

И в следующий же миг отец Василий получил такой удар в лоб, что в глазах полыхнули разноцветные искры и он снова полетел туда, в самый низ, откуда и начинал этот сумасшедший ввиду своей полной бесполезности бег.

* * *

– Давай его сюда, – распорядился знакомый голос.

– Он грязный, блин, весь! – возмутились рядом.

– От страха, что ли, обделался?

– Да тут по колено грязь!

– Тащи-тащи...

Сознание помаленьку возвращалось. Отец Василий приоткрыл один глаз. Над ним нависала неразличимая в темноте, но – чувствовалось – весьма громоздкая фигура. Его обхватили под мышки и с причмоком выдернули из жидкой грязи.

– Задрали... – пробурчала фигура.

– Поговори мне еще, – веско пригрозили сверху.

Отец Василий максимально расслабил тело: когда придет нужный миг, фактор внезапности не помешает.

Его легко, как ребенка, подняли и прислонили к покатому склону траншеи – здесь он и пытался выскочить, перед тем как получил этот жуткий удар.

– Принимай.

Священника подхватили за ворот и одним рывком вытащили из траншеи. «Пора!» – подумал отец Василий, но ему тут же мягко, но уверенно завели руки за спину, а через секунду раздались два легких щелчка, и он уже был в «браслетах».

– Приводи его в чувство, – распорядился все тот же знакомый голос, и отец Василий открыл глаза: смысла строить из себя дохлую лягушку уже не было.

Священнику залепили звонкую пощечину, и его голова мотнулась и загудела, так силен оказался удар. Священник понял, что в окружающей кромешной тьме его открытые глаза никто просто не заметил.

– Хорош! – сказал он. – Больно.

– О?! – удивились рядом. – Очухался?

– Ага, – подтвердил священник.

– Тогда пошли.

Его поставили на ноги, подвели к подъехавшему «Рено» со знакомым битым правым крылом и опустили в снег перед самыми фарами.

– Готово, Батя, – отчитался один из бугаев, и перед священником присел на корточки тот самый солидный дядька с внешностью генерального директора, что допрашивал его и костолицего в ночном березовом лесу.

– Как себя чувствуете? – вежливо поинтересовался Батя.

– Спасибо, получше.

– Меня интересует только одно, ваше благословение, – так же вежливо начал Батя. – Где Борис?

– Не знаю, – покачал головой священник.

– Я не люблю, когда мне врут, – поставил его в известность Батя. – Поэтому вам лучше не запираться. Итак, где Борис?

– Я уже сказал. Не знаю.

Батя вздохнул и задумчиво покивал головой.

– Вас дважды видели вместе, – тихо произнес он. – И во второй раз вы увезли его от моих ребят в храм. Это нам известно доподлинно. Однако сейчас его в храме нет. Это вы его вывели?

– Да, я. – Отец Василий не видел смысла запираться.

– И куда он направился?

– Он мне не сказал.

– Опять врете, – покачал головой Батя. – Придется применить меры физического воздействия... – Он повернулся к бугаям: – Начинайте...

Отца Василия немедленно поставили на ноги и несильно, как им казалось, ударили под дых. Приподняли. И снова ударили. Священник задохнулся от боли.

– Итак, снова: куда пошел Борис? – задал вопрос из темноты Батя.

– Он не сказал... – прохрипел священник.

– Я думаю, что вы врете, – подошел к нему Батя. – Нагло и беспардонно. Вы слишком тесно связаны с ним, чтобы не знать. Что он вам обещал? Деньги?

– Что вы все как помешались на этих деньгах? – с трудом восстановив дыхание, проскрипел священник. – Боря все про деньги талдычил, теперь вы...

– А что он про деньги говорил? – живо заинтересовался Батя.

– Сказал, что вы ему должны.

– А теперь и он нам должен, – произнес загадочную фразу Батя. – И от вас требуется только одно: сказать, где прячется ваш дружок. И вы нам это скажете.

Священник тяжело вздохнул: похоже, эти ребята настроились любой ценой выдавить из него то, чего он не знал.

– Батя, – прервал тишину один из бугаев. – А может, бабки где-нибудь у него лежат? Дома, например...

Священник похолодел. Никаких сокровищ, кроме беременной Олюшки, в его доме не было, да разве им объяснишь?!

– Хорошая мысль, – кивнул Батя. – Обязательно проверим. – Он снова повернулся к священнику. – Ну как – будем говорить?

– Будем, – хрипло сказал отец Василий. – Я вам все расскажу, только не убивайте.

Он еще не знал, что будет врать, но, едва эти скоты упомянули про его дом, понял – врать придется. Он уже начал врать...

– Деньги спрятаны в храме, – сглотнув, как бы через силу, выдавил он.

– Мы там все осмотрели, не лгите, – покачал головой Батя.

– И под кровлей тоже? – спросил отец Василий.

– Под кровлей? – удивился Батя. – А что, разве туда можно подняться?

– Конечно, – кивнул отец Василий. – Там они и лежат.

– Сколько? – в голосе предводителя бугаев послышались новые нотки: жесткие и холодные.

– Я не считал, – откинулся спиной на радиаторную решетку машины священник. – Почти полный армейский вещмешок. Боря сказал, потом поделим...

– Поехали! – решительно распорядился Батя. – Вы с попом в эту машину, а мы во вторую.

– Он же мне все сиденья испачкает! – охнул бугай.

– Отмоешь!

* * *

Священника кинули на заднее сиденье битого «Рено», а за руль сел один из бугаев. Ему отчаянно не нравилось то, что грязного попа уложат на сиденья его любимой, и так уже пострадавшей в утреннем инциденте, машины, и он нашел-таки в багажнике и расстелил огромный кусок полиэтилена. Но едва отца Василия уложили, по салону тут же распространился мерзкий запах прелых отходов и канализации.

– Сиди смирно, – предупредил бугай. – Испачкаешь салон – убью на хрен!

– Как тебя звать? – примирительно спросил поп.

– А тебе зачем?

– Удар у тебя классный. В первый раз такой получаю, – польстил бугаю священник.

– Я до камээса дошел, – расплылся в улыбке здоровяк. – А звать Игорем.

Это вышло у него так простодушно, по-детски наивно, что священник тоже улыбнулся – не удержался. Отец Василий таких видел-перевидел: с детства только спорт, большие надежды, потом травма, и оказывается, что ничего-то человечек, кроме как бить, и не умеет. Да и не хочет. А значит, остается у него только две дорожки: или в ментовку, или к братве. Хотя у братвы, понятное дело, платят поболе.

Священник пошевелил сцепленными за спиной кистями. Как-то в кино он видел этот трюк, когда человек протаскивает связанные руки под мягким местом, но, честно говоря, ни на службе, ни в спортзале, ни тем более на службе православной церкви ни разу не видел, чтобы кто-нибудь мог реально вытворить нечто подобное. А хорошо бы!

Быкоподобный Игорь вывел машину на улицу Калинина, и это священника не слишком устраивало. Как бы ни сложились обстоятельства, но в храм всю эту сволочь он тащить не собирался.

– По Московской езжай, Игорек, – предложил он, – здесь тоже перекопано.

– Понял, – послушно отозвался бугай и повернул на Московскую.

Сзади недовольно просигналили, но маневр повторили. Пока все шло как надо. Здесь, на Московской, квартала через три, находился один из немногих сохранившихся в городе и до сих пор действующих опорных пунктов милиции. Священник собрался и подтянул свое тело так, чтобы лечь поудобнее.

– Я тебе сказал, не дергайся! – встревоженно обернулся Игорь. – Испачкаешь кресла, я тебе не знаю что сделаю!

– Я осторожно, – как можно жалобнее отозвался священник. – Честное слово, не испачкаю...

– То-то же, – понемногу успокоился Игорь. – А то смотри, носом заставлю грязь соскребать...

Священник считал хорошо заметные из положения лежа крыши пятиэтажек: третья, четвертая... вот пошла девятиэтажка... пора!

Он стремительно поднялся и рывком бросил свое тело через разделяющие их кресла – прямо на рулевое колесо. Игорек охнул, но на такой скорости сделать ничего не успевал... Машина вильнула, священник навалился на руль, «Рено» свернул и на полном ходу врезался в огромную витрину продуктового магазина в нескольких метрах от опорного пункта.

Удар был достаточно сильным. Священника кинуло вперед, затем назад, затем почему-то снова вперед. И когда он решился открыть глаза, оказалось, что увесистые осколки витринного стекла в нескольких местах пробили лобовое и теперь торчали из него, как в сюрреалистической скульптурной композиции.

– Сволочь! – чуть не рыдая, прорычал Игорек, когда понял, что все кончилось и стекла больше сыпаться не будут. – Сука позорная!

И, словно вторя ему, почти сразу, рядом с машиной раздались громкие комментарии подошедших горожан. Священник вывернул голову: это были менты. Молоденькие ребятишки в форме зачарованно смотрели на торчащую из витрину черную иномарку и, видимо, никак не могли поверить, что кому-то хватило дури угробить такую красавицу.

– Во дебил! – почти восхищенно сказал один, и Игорек, мигом прекратив истерику, скосил глаза вбок. Он мигом понял, во что вляпался, и теперь, похоже, только о бегстве и думал.

– Я здесь, ребята! – постепенно сползая с руля вниз, громко крикнул священник и почувствовал, как из ушибленной груди отозвалось болью.

Менты вышли из ступора и кинулись к водительской дверце.

– Живы?! – И оторопели, увидев сидящего на коленях у водителя заляпанного канализационной грязью священника. – Не понял... А чем вы тут занимаетесь?

– Все нормально, ребята! – фальшиво разулыбался Игорек. – Немного не рассчитал...

– Врет он все, парни, не верьте, – покачал головой священник. – Машина в угоне, а я похищен. Вон и наручники мне надел. Вы бы сняли...

Менты переглянулись. Похитить известного местного священника – это уже ни в какие ворота не лезло. Но главное, судя по их молодости, ничего подобного в их милицейской практике до сего дня не наблюдалось.

– А ну вылазь! – с угрозой произнес тот, что выглядел постарше. – И это... руки за голову! И вы, батюшка, тоже давайте!

– Я не могу руки за голову, – виновато пожал плечами священник. – На мне наручники.

Менты снова переглянулись и принялись открывать дверцу и вытаскивать священника как есть, с руками за спиной.

Отец Василий напряженно думал. Главное, что его заботило: знает ли Батя его домашний адрес. И чем больше он размышлял, тем яснее понимал: вполне мог знать. А следовательно, ни он, ни Олюшка снова не могли чувствовать себя в безопасности.

Менты поставили его лицом к машине, на всякий случай обыскали и – о, счастье! – расстегнули «браслеты». Священник с наслаждением растер кисти.

«Интересно, – подумал он. – Есть ли у них в опорном пункте обезьянник?» По-хорошему, Игоря следовало оставить где-нибудь в обезьяннике и, не теряя драгоценного времени, мчаться вместе с ментами домой – вытаскивать и прятать Ольгу. Рисковать женой он не хотел, тем более на девятом месяце беременности.

– Теперь ты, – скомандовал милиционер, и Игорек начал вылезать из машины. Он все вылезал и вылезал, становясь все выше и выше, и с каждой новой секундой милиционерам становилось все плоше и плоше.

– Руки за голову! – истерично взвизгнул второй милиционер и подскочил к гиганту, чтобы хоть как-то проконтролировать это чудовище.

И тогда Игорек взял его своей огромной лапой за лицо и мягко оттолкнул в витрину. «Началось!» – понял священник и инстинктивно отскочил в сторону. Игорек схватил второго мента и тем же манером отправил вслед за первым.

Жалобно застонали, принимая на себя ментовские тела, устлавшие салон магазина битые стекла, а Игорек враскачку, наклонив корпус вперед и широко расставив руки, точь-в-точь как снежный человек, побежал прочь и в считанные мгновения скрылся в темноте проулка.

– Пескарев! Догнать! – взвизгнул старший мент, силясь подняться и все время поскальзываясь на битом стекле и снова падая на спину.

Тот, что был помоложе, кинулся в проулок, а старший сумел-таки встать, подскочил к священнику и вытащил наручники.

– Руки! – завизжал он.

«Ну уж нет! – решил священник. – Пока вы тут будете сопли жевать, мне опять весь дом спалят!»

– Нельзя мне, командир, – мягко попытался объяснить он. – У меня жена в опасности...

– Руки! – чуть ли не топнул ногой милиционер.

– Да нельзя мне... – еще раз начал он и вдруг понял, что уговоры бессмысленны: этот мальчишка не возьмет на себя ответственность ни за что; ему проще надеть на попа наручники и дождаться, когда подъедет начальство. А это еще двадцать-тридцать минут. И тогда он сгреб щуплого милиционера в охапку, подтащил к машине и, отобрав у него наручники, пристегнул парня за руку к задней дверце.

– Вы что себе позволяете?! – верещал милиционер. – Я вас! Я тебя! Сгною! Кровью блевать будешь!

Священник нащупал в форменном кармане крикуна ключи от «браслетов», терпеливо содрал с него портупею, кинул ее на переднее сиденье, сел за баранку «Рено» и, полуобернувшись, тихо произнес:

– Если не хочешь бежать пешком, садись.

* * *

Враскачку, со второй попытки он выдернул машину из витрины и помчался по темным улицам на скорости около девяноста километров – больше по усть-кудеярским разбитым дорогам было не выжать. Милиционер поначалу кричал, но потом, когда священник набрал полную скорость, был озабочен только тем, чтобы не вывалиться в незакрывающуюся из-за пристегнутого «браслета» дверцу.

– Слушай меня внимательно, парень, – не оборачиваясь, произнес отец Василий. – Сейчас мы приедем ко мне домой; оттуда можешь позвонить своему начальству. Только уговор: истерики не закатывать – у меня жена беременная, ей волноваться нельзя. Понял?

Милиционер пробурчал что-то невнятное и злобное типа «кровью блевать заставлю»...

– Аркадий Николаевич, – назвал священник имя начальника милиции, – мне друг. Так что, если будешь выеживаться, зашибу, можешь не сомневаться. А рука у меня тяжелая. Еще раз спрашиваю: понял?

– Понял, – неохотно буркнул милиционер: об особых правах и привилегиях личных друзей местного начальства он, как и все интересующиеся жизнью города люди, был наслышан.

– Но у меня сейчас проблемы, – продолжил отец Василий. – Возможно даже разбойное нападение. Так что сразу по прибытии на место я тебя расстегну и оружие верну. Может пригодиться.

Милиционер как-то сразу затих, и священник даже подумал, а не много ли он на этого пацана грузит? Но другого мента под рукой не было, а Батя мог заявиться со своими бугаями в любой момент.

Впереди показались огни его дома, и через полминуты отец Василий, аккуратно подрулив на битом-перебитом «Рено» к воротам, остановился. Ни машин, ни людей вокруг не наблюдалось, и он кинул ключи от наручников милиционеру, прихватил портупею и вышел.

– А пистолет? – жалобно вякнул блюститель порядка.

– Чаю со мной попьешь – получишь. Пошли, сейчас рассусоливать некогда; ты и сам видел, какие мордовороты мной интересуются...

* * *

Ольга встретила его уже на крыльце.

– Что с вами?! – охнула она, потянув носом.

– Потом, Олюшка, потом... Вот, молодого человека чаем напои, а я пока Скобцову позвоню.

– Что – опять? – жалобно спросила супруга.

– Вроде того... – обронил отец Василий и прошел к телефону.

Он еще не знал, как объяснит начальнику милиции, почему им заинтересовались люди, охотящиеся на разыскиваемого всей местной милицией бывшего духовного лидера сектантов Бориса Николаевича Ефимова. Но как-то объяснять было надо...

– Пистолет! – жарко прошептал ему в затылок милиционер.

– Тебя как звать? – вместо ответа поинтересовался священник.

– Вадиком... Быстрее дайте пистолет!

– А ты чаю попил?

– Да быстрее же, батюшка! К нам гости!

«К нам? – подумал священник. – Что ж, это хорошо, если „к нам“.

– Оля, свет в спальне погаси, – повернулся он к жене. – Нет-нет! В кухню не ходи! Только в спальне! И сиди там тихо, как мышка... поняла?

Ольга молча кивнула и, переваливаясь и поддерживая живот рукой, отправилась в спальню.

– Где они, Вадик?

– У ворот машина стоит, – сглотнул милиционер. – И этот здоровяк там же...

– Это совсем другой здоровяк, – вздохнул священник и, прихватив с собой телефонный аппарат, щелкнул кухонным выключателем. – Их здесь двое таких – аж смотреть страшно.

– Ага, – сглотнув, кивнул милиционер.

Они вместе подошли к окну и, раздвинув занавески, осмотрели двор и подступы к нему. Нигде никого. Только у ворот, рядом с «Рено», стоял с потушенными фарами еще один автомобиль, а рядом, облокотясь рукой на капот, ждал чего-то второй громила – тот самый, что свалил отца Василия в траншею одним молодецким ударом.

– Во горилла! – то ли восхитился, то ли ужаснулся Вадик.

– Ты начальству звонить будешь? – сунул милиционеру аппарат отец Василий. – А то домашний у Скобцова не отвечает.

– Давайте! – жадно схватил спасительное средство связи парнишка.

Если честно, отец Василий вовсе не рвался дозвониться до Скобцова. В этой ситуации странного противостояния между православным батюшкой и главой района гораздо больше понимания можно было встретить у обычного дежурного по городу. По крайней мере, можно быть уверенным, что он не приплетет к делу политику, не станет гадать, а можно ли сделать то или это, а просто пришлет наряд.

– Товарищ капитан! – закричал в трубку Вадик. – Да, это я! Где? У священника в доме! Почему? На него напали! Не мой район? – Даже в полной темноте отец Василий чувствовал растерянность молодого милиционера. – А что делать? Ладно, передам...

Парнишка протянул отцу Василию телефонную трубку.

– Вас...

Это был капитан Мирзоян – давний знакомец отца Василия. Не сказать, чтобы они дружили или просто знались, но судьба однажды свела их вместе при весьма неприятных обстоятельствах. И с тех самых пор Мирзоян относился ко всему, что как-то связано с местным батюшкой, довольно настороженно. Были основания...

– Что там у вас произошло? – спросил Мирзоян, и даже на расстоянии было слышно, как он недоволен.

– Похоже, готовится разбойное нападение на жилище, – кротко ответил священник.

– Похоже? А поточнее нельзя?

– За моими воротами стоит машина, а рядом с ней человек, который уже нападал на меня пару часов назад.

– Ладно, – вздохнул Мирзоян. – Пока у меня все на выезде, но через пару минут машина освободится – пришлю. А этого, как его там, Вадика... отправляйте назад к чертовой матери! У него на участке хрен знает что творится, а он там у вас чаи распивает!

– Может, лучше вы его сами заберете? – предложил священник. – Когда наряд прибудет...

– Ладно. Ждите, заберем.

Священник положил трубку на рычаги, протянул портупею вместе с кобурой Вадику и вдруг насторожился – во дворе отчетливо слышались голоса. Он снова глянул за занавеску. К крыльцу медленно приближались двое: Батя и бугай.

В принципе можно было просто не открывать дверь. Но когда приедет наряд, отец Василий не знал, а память об оставшемся в далеком прошлом пожаре снова заполонила его сердце тревогой. Он не хотел повторения старой истории. Может быть, просто боялся, возможно, не верил, что сумеет оправиться от пожара во второй раз, но повторения подобного в своем доме не хотел. И тогда священник глубоко вдохнул, шумно выдохнул и направился к дверям.

– Куда вы? – испуганно спросил его все еще застегивающий портупею милиционер.

– Встречать, – ответил отец Василий.

* * *

Они все-таки вышли вдвоем: подтянутый, в новенькой, с иголочки, форме молоденький милиционер и медленно ступающий в своей бесформенной рясе, заляпанный грязью с ног до головы, заросший густым черным волосом священник.

От ворот к ним направлялись также двое: солидный, как генеральный директор крупной компании, Батя и безымянный бугай в два метра ростом и полтора центнера весом.

Противники сблизились и почти одновременно остановились метрах в шести-семи друг от друга. И те и другие молчали. И те и другие ждали, что скажут «с той стороны». И те и другие внимательно приглядывались, словно пытались оценить исходящую от противника угрозу.

Нервный Вадик не выдержал первым.

– Немедленно покиньте частную территорию! – срывающимся мальчишеским голосом потребовал он.

Отец Василий поморщился: в этой ситуации начинать разговор первыми определенно было невыгодно.

– Ты что, поп, охрану нанял? – словно и не слышал требования, удивился Батя. – Уж не на мои ли деньги?

– У меня твоих денег нет, – твердо сказал священник.

– Ты хочешь сказать, что все это был треп? – спросил Батя. – Так сказать, с перепугу? И за прежний базар ты теперь не отвечаешь?

– У меня нет твоих денег, и где прячется Ефимов, мне тоже неизвестно, – твердо повторил отец Василий.

Вадик настороженно повернул голову в сторону священника. Понятное дело, он получал ориентировки на Ефимова, и то, что отец Василий имеет отношение к этому опасному преступнику, было для него интересной оперативной информацией... Священник мысленно чертыхнулся: он только теперь сообразил, что фамилию костолицего можно было пока и не упоминать.

– Рискуешь, поп, – зловеще усмехнулся Батя. – Ты ведь не господь бог – воскрешения не будет...

Ситуация накалялась – это отец Василий чувствовал всей шкурой. Он сам мог выдержать этот разговор бесконечно долго, но он видел: и Вадик, и бугай напротив уже исходили едким, холодным потом и адреналином. И вот это было самое опасное. Разговор следовало поворачивать в другое русло.

– Это ты рискуешь, Батя, – встречно усмехнулся он. – Я думаю, Скобцов многое отдаст, чтобы понять, какое отношение ты имеешь к Ефимову.

В глазах Бати мелькнуло удивление. Такой наглости он не ожидал. И тогда отец Василий усилил давление.

– Или ты думаешь, что человек, арестовавший сегодня больше полутысячи человек, не кинет своих лучших легавых, чтобы затравить и тебя? – спросил он.

Батя задумался. В словах священника определенно была логика. Отец Василий отчетливо видел, как борются в нем здоровая осторожность и острое нежелание отступить. «Ну! – мысленно подталкивал он Батю к единственно верному решению. – Хватит! Не доводи до греха! Уйди красиво!»

Батя дернул губой и щелкнул пальцами.

– Веди его ко мне! – тихо, но отчетливо произнес он.

Бугай тронулся с места.

Вадик судорожно зашарил в кобуре и, не успел еще священник его остановить, уже держал пистолет прямо перед собой.

– На место, мразь! – звонко крикнул он.

Бугай остановился.

– Взять его, – жестко повторил команду Батя.

– Ни с места, падла! – еще раз предупредил Вадик.

«Блин! Не дай бог им поубивать друг друга!» – испугался священник. Парни были слишком молоды и ретивы, а значит, риск такого исхода был достаточно велик.

Бугай снова остановился, и отец Василий, понимая, что «обвал» уже начался и нормального разговора не будет, шагнул вперед.

– Слушай меня, Батя, – внятно произнес он. – Даже если они друг друга поубивают, ты своих бабок у меня не возьмешь. И не потому, что я не отдаю, а просто потому, что их нет. По крайней мере, здесь. Если ты это поймешь, хотя бы никто не погибнет, а если нет... значит, ты полный дурак.

Раздался резкий треск, и Вадик вздрогнул и дернул рукой. Бугай – это отец Василий видел даже на расстоянии в три метра – мигом покрылся испариной и неконтролируемо подался назад. И в тот миг, когда священник вдруг осознал, что более ничего здесь не контролирует, Батя вытащил из кармана плаща мобильник. Телефон снова затрещал этим противным, настораживающим треском, и все с облегчением вздохнули.

– Да, – тихо произнес в трубку Батя. – Я понял. Отбой.

Он медленно повернулся к бугаю и щелкнул пальцами.

– Все, Юрок, уходим, – так же тихо распорядился он, повернулся и пошел назад, к воротам.

«Ну, вот ты и дрогнул! – усмехнулся священник. – Все верно: тебе, в конечном счете, бабки нужны, а не понты!»

* * *

Наряд прибыл через тридцать-сорок секунд после отбытия Бати. Милицейский офицер внимательно слушал сбивчивый рассказ Вадика, а священник думал о своем.

Бате определенно сообщили о выезде наряда в поповский дом. И это означало, что свои «глаза и уши» были у сектантского босса и в ментовке. «Вот она – зараза! – расстроенно думал священник. – Завелась, и не вытравишь!» Он не знал, насколько глубоко проникла эта опухоль в административные органы Усть-Кудеяра, но то, что проникла, было очевидно. В этот момент он стал намного лучше понимать Медведева, по ошибке допустившего эту инфекцию в городок и теперь хаотично творящего всякие глупости в тщетных попытках вернуть исчезнувшие деньги и утраченный контроль над ситуацией.

– Что-то мне нехорошо, – подошла к нему сзади Ольга.

– Пора? – встревожился отец Василий. Супруга уже говорила ему, что до родов осталось всего ничего.

– Вроде бы нет, – виновато улыбнулась Ольга. – Просто как-то тошно... Может быть, к Косте обратиться?...

К священнику подошел милицейский офицер.

– Придется вам, батюшка, с нами проехать.

Отец Василий вздохнул: ему определенно предстояло объяснять свою причастность к делам костолицего Бориса Ефимова.

– Ладно, – кивнул он. – Поехали. Только по пути жену в больницу подкиньте.

* * *

Костя, как всегда по вечерам, сидел в своем недавно отремонтированном кабинете. Он с тревогой посмотрел на Ольгу и с явным неудовольствием – на священника.

– Толяна еще не выпустили, – поставил он отца Василия в известность, всем своим видом показывая, как недоволен этим.

Священник кивнул: он собирался поднять этот вопрос в ментовке давно, сразу, как только услышал, но обстоятельства сложились иначе.

– Что с тобой, Олюшка? – куда как ласковее посмотрел главврач на попадью.

– Пора, батюшка, – дернул священника за рукав офицер. – Скобцов ждет.

Священник еще раз посмотрел на свою супругу и с неохотой подчинился. Заставлять начальника милиции ждать было бы неумно. Следуя за офицером, он стремительно вышел из кабинета, сел в ментовской «уазик» и не более чем через десять минут предстал пред светлые очи местного милицейского начальства.

* * *

Скобцов выглядел усталым. Он жестом пригласил отца Василия присесть и, разложив на столе какие-то бумаги, выжидательно уставился на священника.

– Что вас интересует, Аркадий Николаевич? – прямо спросил отец Василий. – Говорите, не стесняйтесь.

– Ну, во-первых, – задумчиво хрустнул костяшками пальцев Скобцов. – Что связывает вас и Ефимова. И во-вторых, что за деньги упоминались в разговоре с э-э... неизвестным во дворе вашего дома...

– Неизвестный, о котором вы говорите, дважды видел меня и Ефимова вместе, – не считая нужным что-либо скрывать, сразу начал священник. – А один раз я даже подвез Бориса Николаевича до храма, где он и покаялся принародно... вы, разумеется, это помните...

Скобцов нервно заерзал на стуле. Он, конечно, помнил.

– Вот, в общем-то, и все, что нас связывает, – продолжил отец Василий. – Но неизвестный, кстати, его кличут Батей, если вам интересно, счел этого достаточным, чтобы записать меня к Ефимову в друзья.

– А что это за деньги? – еще сильнее заерзал на стуле Скобцов.

– Ефимов говорил мне, что ему должны деньги, – задумчиво произнес отец Василий. – Видимо, за работу в секте... А потом этот Батя сказал странную фразу... типа того, что, мол, теперь И ОН нам должен... Честно говоря, у меня сложилось ощущение, что они просто охотятся друг на друга.

– Это деньги сектантских фирм? – неожиданно прямо спросил Скобцов.

– Я думаю, да, – кивнул священник.

– А вы нам Ефимова отдать не захотели... – печально констатировал начальник милиции. – И после этого еще утверждаете, что вы ему не друг...

– Я ему не друг, – повторил отец Василий. – Но отдавать Ефимова вам... Поймите, я священник, а не сексот. И потом, как бы я это сделал?

– Вы – крупный, сильный мужчина, – покачал головой Скобцов.

– Мне его не одолеть, – хмыкнул священник. – Пробовал, и не однажды...

– Я помню, – язвительно усмехнулся Скобцов. – Эта драка на празднике...

– Точно, – кивнул отец Василий. – Вы еще так вовремя тогда вмешались.

Оба смолкли. И Скобцов, и священник прекрасно понимали, что все они тогда были не на высоте, но кто мог предположить, что какая-то паршивая секта способна перевернуть всю жизнь городка вверх тормашками...

– Вы бы Веру и Толяна отпустили, – то ли попросил, то ли предложил священник.

– А-а... Афанасьева и эту, как ее, шашлычницу? Уже отпустили. С полчаса назад.

Они снова умолкли. Обычный ментовской допрос в этой ситуации явно был неуместен. А ни о какой «дружеской беседе» между ними не могло быть и речи. Это понимали оба. На скобцовском столе пронзительно и тревожно зазвонил телефон. Начальник милиции поднял трубку и через секунду удивленно протянул ее отцу Василию.

– Это вас.

Священник недоуменно пожал плечами и приложил трубку к уху.

– Слушай, поп, – раздался лишь слегка искаженный, очень знакомый голос. – Короче, баба твоя у нас. Будешь дергаться или ментам чего стуканешь, сам знаешь, че будет. Понял?

Священник шумно сглотнул.

– Я тебя спрашиваю, ты понял, сука?! – повторил в трубку Игорьков голос.

– Понял.

– Жди звонка, козел.

В трубке раздались гудки, и священник растерянно посмотрел на Скобцова.

– Что? – тревожно спросил начальник милиции. – Кто это? Что стряслось?

– Олюшка у них... – потерянно сказал священник.

* * *

Вообще-то Скобцова следовало только поблагодарить: он не отпустил отца Василия, пока не выжал из него самые мельчайшие детали о похитителях, и тут же поднял на поиски попадьи все свои силы. Уже позже, много дней спустя, священник узнает, что Аркадий Николаевич вытащил на проведение операции всех, действительно всех своих людей.

Но тогда отец Василий закатил в кабинете начальника милиции настоящую истерику. Он рвался в больницу, из которой похитили попадью, грозя всех там поубивать; он требовал выдать ему оружие и машину; он вообще плохо отдавал себе отчет в том, что делает...

Конечно же, Скобцов его отпустил. Не раньше, чем узнал все, что можно было узнать от попа в таком состоянии, но отпустил. Трудно было удержать совсем потерявшего разум от горя мужика. И тогда отец Василий рванулся-таки в больницу.

Он жестоко, до полной потери сознания, избил здоровенного вахтера на входе, расшвыривая врачей и санитарок в стороны, пробился в палату, из которой похитили его жену, и там упал лицом в простыни, на которых она лежала, и разрыдался. Ужас возможной потери сбросил его в самый низ, туда, где ничто не имело смысла.

Сзади подошел Костя и положил дружескую руку ему на плечо.

– Прости меня, Миша, – тихо сказал он. – Я не успел ничего сделать.

– Ты же говорил, у тебя охрана есть! – прорыдал в ответ священник.

– Они в него стреляли. Охранник теперь и сам в операционной лежит, – сказал врач. – А тот, которого ты избил, вообще ни при чем; он минут двадцать как заступил...

– Сколько их было? – оторвал голову от простыней отец Василий.

– Санитарки сказали, трое. Один явно главарь – одет слишком хорошо, и с ним два здоровенных жлоба. Они-то в моего охранника и стреляли... Четыре попадания: три – в легкие и одно – в печень.

– Что мне делать?! – снова заплакал отец Василий. – Что мне делать, Костя?!

– Я не знаю, Миша, – честно признал главврач.

* * *

Домой отец Василий шел пешком. Где-то в траншее торчал задом кверху его работящий «жигуль»; на битый-перебитый бандитский «Рено» сразу же наложили руку менты, и правильно, наверное, сделали... но дело было не в этом. Костя предложил ему и немного спирта, и довезти до дому на «Скорой», но священник отказался.

В этом не было ничего разумного, но, положа руку на сердце, священник и не был в эти часы вполне разумен: в глазах сверкали огненно-красные всполохи, а в голове бродили тяжелые, горячие мысли о расчленениях, зоновских заточках и обязательной мести... Его страшное омоновское прошлое снова навалилось на него – плотно и неотступно.

«Они обещали позвонить! – твердил отец Василий (или прорвавшийся сквозь благообразную оболочку прежний Мишаня Шатунов внутри его – он уже не разбирал). – Они обязательно должны позвонить!»

Он не знал, что именно предпримет; он напоминал себе смертельно уставшего солдатика, из последних сил держащего в онемевшей руке гранату со сдернутым кольцом; он чувствовал себя, как восставший из гроба сатанинским приказом черной, зловещей силы – тело давно не имеет значения, а душа болит и плачет.

Отец Василий с трудом поднялся на ступеньки, толкнул так и не закрытую второпях дверь и ввалился в кромешный мрак коридора. Было тихо. Звенело в ушах. Пахло мужским потом.

Отец Василий молча прошел на кухню, вытащил из пенала огромный, тяжелый секач для мяса, вернулся в коридор и остановился у выключателя. Там, в углу, где-то около старого шифоньера – он знал это совершенно точно – стоял чужак. Это был мужчина. Он потел. И он прятался в темноте. Этого было достаточно.

Священник положил секач тупой стороной на плечо, а ладонь на выключатель, чтобы сразу, как вспыхнет свет...

– Не включай, – услышал он. – Это я.

– Борис?

– Да, – тихо ответил костолицый.

– Зачем пришел?

– Прости меня, поп. Я не успел, – еще тише сказал он.

– Куда?

– Я знал, что они придут к тебе, и Ольга... – Костолицый смолк.

– Договаривай... – выдохнул священник: сознание снова помутилось, а перед глазами вспыхнули алые цвета. – Что ты... знаешь про Ольгу?!

– Я чувствовал, что они на это пойдут. И я видел...

– Что?! – в груди у священника вскипело.

– Я видел, как они ее забирали. Прости.

Отец Василий замычал и метнул секач прямо на голос. И в следующий миг кинулся туда сам, чтобы собственными руками порвать то, что еще осталось живого от костолицего!

– С-сука! – рычал он, нанося беспорядочные удары в залитое липкой теплой кровью лицо костолицего. – Ты знал!!! С-сука! Мр-разь! Ты все знал!!!

Костолицый был еще жив и отбивался так же беспорядочно и бестолково. Они сцепились и покатились по полу, и каждый пытался подмять и уничтожить другого – главный источник всех своих бед.

– Гнида! – рыдал священник, нанося страшные удары в самые опасные, самые смертельные места, какие знал, но костолицый все жил и жил!

– Подожди! – хрипел он. – Не надо! Подож-жди...

– Сука! – орал священник. – Тварь! Умри!

– Нет! – отбивался слабеющими руками костолицый. – Не убивай! Подожди, брат! Я хотел ее... отбить. Я... я... не успел.

Костолицый вдруг перестал отбиваться, и его тело обмякло и растянулось на полу – большое, сильное и абсолютно беззащитное. Отец Василий поднял руку, чтобы ударить последний раз, но понял, что больше не может. Что-то словно перегорело в нем – как предохранитель. И он слез с недвижимого тела, сел на пол у стены и заплакал.

* * *

Костолицый начал подавать признаки жизни минут через двадцать. Отец Василий встал, в полной темноте прошел на кухню, достал из нижнего ящика фонарик, набрал в ковш воды и вернулся.

– Живой? – мрачно спросил он.

– Жи-вой... – сипло откликнулся бывший миссионер.

Отец Василий положил фонарик на пол, так, чтобы свет не освещал ничего, кроме узкого куска пола и части стены, включил его и поставил в широкий желтый луч ковш с водой.

– Держи.

– Спа...сибо.

– Что ты о них знаешь? – прямо спросил священник. – Кто, где, почему. Я должен знать все.

– Батя здесь... не самый главный... – начал костолицый и потянулся за ковшиком.

– Да мне срать, кто главный! – заорал священник. – Ольга где?!!

– Я не знаю, – признался костолицый. – Но я помогу... Они еще придут. Обязательно придут.

– Они сказали, что позвонят, – мрачно сказал отец Василий.

– Не верь. Они никогда не звонят. Мы их... поймаем на живца.

– На тебя?

– Да.

Костолицый замолчал, а потом тяжело вздохнул.

– Я ранен. Где у тебя можно... осмотреть?

– В ванной.

Он встал, поднял костолицего и протащил в ванную комнату. Включил свет, быстро и плотно закрыл дверь и кинул взгляд на бывшего миссионера. Все лицо Бориса представляло собой сплошную кровавую массу, а из идущий от виска чуть ли не до затылка резаной раны на голове размеренно струилась кровь. Миссионеру повезло – секач лишь вспорол кожу. Отец Василий вздохнул, сходил на кухню и притащил аптечку.

– Держи. Здесь новокаин, шприцы... вот перекись.

Костолицый мельком глянул на себя в зеркало и кивнул.

– Иголка есть? Зашить надо...

* * *

Он зашивал себя сам. Быстро и совершенно спокойно обработал все лицо перекисью, ощупал рану и, аккуратно стянув края пальцами, почти профессионально принялся накладывать швы.

– У них несколько точек, – тихо и размеренно рассказывал по ходу костолицый. – Где Ольга, сказать пока сложно, но вычислить я смогу.

– Каким образом?

– Посмотрим, как быстро они заявятся. Я специально наследил, чтобы они пришли сюда.

Священник покачал головой. Самоуверенность этого совершенно беспринципного негодяя была безмерной.

– Если в пределах часа, значит, они в Трофимовке. Но если придут к утру, то возможно, в Соцгородке...

– Это же областной центр?

– Верно. Если там, будет труднее. Охрана у них будь здоров. Ты их уже видел.

– Игорек и Юрок? – вспомнил двух похожих, как братья-близнецы, бугаев священник.

– Точно, – кивнул костолицый, аккуратно перерезал шелковую нитку и вздохнул. – Теперь хорошо... Но пробиться туда можно. Только тебе переодеться придется. Найдешь что-нибудь подходящее?

– Оружие есть? – не ответил на его вопрос отец Василий.

– Я не убийца, – покачал зашитой головой костолицый. – Но я думаю, мы и так справимся. Должны справиться.

Наверное, это было правильно. Конечно же, костолицый миссионер сохранил куда больше здравого смысла, чем священник. Впрочем, у него жену не крали...

– Может быть, ментов подключить, – в свою очередь проявил здравый смысл отец Василий. – У них возможности пошире...

– Ни в коем случае, – вздохнул костолицый. – Сдадут мигом. Тут у них куплено все. Или почти все.

Священник подумал и согласился. То, что для Игорька не был секретом кабинетный номер телефона Скобцова, да и то, как стремительно смотался Батя вместе с Юрком за сорок секунд до появления милицейского наряда, говорило о многом.

– Ты что, деньги у них украл? – внезапно вспомнил он о первопричине всей этой дикой уголовной суеты.

– Свое вернул, – пожал плечами костолицый. – Плюс комиссионные. Просто вышло многовато, вот они и беснуются. Мне ведь чужого не надо; я это уже говорил. Мы с тобой лучше вот о чем договоримся. Дело в том, что я левша...

Отец Василий приподнял брови. Это была новость, и новость многое объясняющая. Только теперь до него дошло, почему он так и не смог ничего противопоставить этому хитромудрому приемчику миссионера, когда он выходил из положения «лежа под тобой» так просто, словно имел дело с зеленым салагой, а не с бывшим омоновцем Мишаней Шатуновым.

– Поэтому, когда дойдет до дела, учитывай...

Отец Василий кивнул. Он прекрасно понял, какие преимущества дает парный бой, скажем, два на два, когда один в паре левша. Что-что, а это он «проходил»...

Костолицый вдруг насторожился, и отец Василий инстинктивно прислушался. Но ничего не услышал.

– Идут, – тихо, но энергично произнес костолицый. – Нам пора.

* * *

Они покинули ванную комнату со всеми предосторожностями – благо дверь вела в небольшой коридорчик, и засечь их с улицы, к примеру через окно, было просто невозможно. Крадучись прошли в кухню и отодвинули занавеску. Во дворе, нервно переминаясь с ноги на ногу, стояли оба уже знакомых священнику бугая.

– Если что, имей в виду, – прошептал костолицый. – Игорек трусоват. А вот Юрок, тот покруче будет. А где-то здесь рядом и Батя тусуется. Хитрый черт... никогда на рожон не полезет...

Священник кивнул и тут же подумал, что в темноте его жест мог быть и не увиден.

– А каков этот Батя в деле? – шепотом спросил он.

– Не скажу; не видел, – вздохнул костолицый. – Но, думаю, раз в бригадиры выбился, значит, что-то умеет... Ладно, смотри, я выйду и потихонечку пойду в сторону вот этого домишки...

– Летняя кухня?

– Ага. А ты дождись, когда они отправятся за мной; нападешь сзади... Только не затягивай: мне с ними обоими не справиться.

Отец Василий издал одобрительный звук и подумал, что лучше ему нападать не от крыльца, а с другой стороны дома – туда выходило подвальное окно. Если во двор выбраться через него... может получиться.

– Я через подвал пойду, – сказал он.

– О'кей, – согласился костолицый. – Давай сначала ты, минуты через две. Хватит времени?

– Хватит.

Священник тут же прошел к лестнице и, стараясь не стучать подошвами, быстро сбежал вниз, в полуподвал. Он знал здесь каждый угол назубок... Повернул, сделал несколько шагов и неожиданно обо что-то запнулся.

Ведро с грохотом покатилось по полу, и священник похолодел: это была ловушка – он лично ставил это эмалированное ведро в угол, а теперь оно попалось ему под ноги прямо в проходе! Отец Василий замер и прислушался. Ничего. Ни дыхания, ни шороха одежды. Тогда он потянул носом и услышал еле заметный запах дорогого одеколона – он такого в доме не держал. В подвале был чужак.

«Может быть, от Бориса остался?» – подумал он и тут же отбросил от себя эту мысль: от костолицего пахло потом, влажной обувью, овчиной, но только не одеколоном. И потом, костолицый не курил, а священник уже начал различать и другой, менее сильный, но отчетливый запах – запах ароматизированного табака.

Отец Василий шагнул вперед и тут же в доли секунды присел. Может, потому, что услышал резкий выдох, а может быть, просто сработала интуиция... но едва он присел, как над головой просвистело что-то тяжелое, и он быстро, почти наудачу, сделал выпад туда, откуда исходила опасность.

Он попал точно. Кулак вошел в плотный живот, прямо под ребрами. Противник охнул и отлетел в сторону, сшибая телом грабли, метлы и фанерные лопаты для снега.

Отец Василий прыгнул на звук и ударил еще раз, прямо в источник звука. Человек захрипел – священник попал ему в шею. «Есть контакт!» – усмехнулся отец Василий и только изготовился нанести третий, решающий удар, как на улице отчаянно, истошно закричали.

Священник охнул и помчался к окну: кажется, он потерял время, и теперь там, во дворе, в четыре руки, вовсю метелили костолицего. Он стремительно распахнул подвальное окошко, уцепился руками и в один прием выбросил тело наружу – пригодились-таки многочасовые тренировки на турнике. Отец Василий покатился по заснеженной площадке, вскочил и бросился выручать напарника.

Костолицему и впрямь приходилось туго. Один бугай, кажется, Игорек, держал его, обхватив со спины за горло, а второй, видимо, Юрок, размеренно, со вкусом лупил в печень. И после каждого удара все тело костолицего содрогалось, а конечности конвульсивно дергались, как у насаженного на булавку длиннорукого и длинноногого жука.

– Я тебе покажу, как надо бить! – с ненавистью шипел Юрок. – Я тебе устрою бар... фар... вар... фаламейскую ночь! – Между ними определенно были какие-то старые счеты.

Костолицый охал, глотал воздух ртом, но поделать ничего не мог: сто пятьдесят килограммов веса держали его крепко.

Отец Василий стремительно, в четыре шага, подскочил к бугаю сзади и нанес резкий, рубящий удар по шее. Юрок икнул, медленно повернулся и всей своей тушей осел на утоптанный снег. Священник перевел взгляд на Игорька и увидел в его панически забегавших глазах моментально вспыхнувший испуг.

«Э-э... да ты и впрямь трусоват...» – весело подумал отец Василий и сделал шаг вперед.

Игорек импульсивно дернулся и прижал горло своей жертвы еще сильнее. Костолицый захрипел. Игорек метнул быстрый взгляд в его затылок и немедленно ослабил хватку. Он был не то что трусоват... отец Василий даже не мог подобрать слов.

Он сделал еще один шаг вперед и протянул руки вперед. Игорек сглотнул и молча, мягко и бережно передал теряющего сознание костолицего священнику – из рук в руки.

– А теперь пошел вон, – вполголоса зыкнул священник, и Игорек, шумно шмыгнув носом, попятился назад. Он боялся даже повернуться спиной.

Отец Василий осторожно посадил костолицего у крыльца и приложил пригоршню затоптанного серого снега к его лбу.

– Боря, как ты?

– А-а... поп... – приоткрыл один глаз костолицый. – Долго же ты... собирался.

– Меня задержали.

– А где Игорек? – чуть более собранным голосом поинтересовался костолицый.

– Прогнал.

– Ты что, дурак? – костолицый перевернулся и встал на четвереньки. Затем он попытался подняться на ноги, уцепившись за перила крыльца летней кухни, но сил и внимания еще не хватало. – Он же... самый слабый. Его и ломать надо было! Он скажет, где... Ольга... Да вот же он! А ты говорил, прогнал. А ну-ка иди сюда, родной! – поманил он пальцем.

Отец Василий обернулся. За его спиной действительно стоял Игорек. Но на этот раз в его глазах не было ни капельки страха, а на губах играла злорадная ухмылка. Что-то определенно пошло не так.

Слева что-то шевельнулось, и священник вывернул шею, чтобы разглядеть, что... И в тот же момент жуткая, вибрирующая боль пронзила его шею, и он рухнул лицом в ступени крыльца. И последнее, что он успел увидеть, была спина убегающего в темноту костолицего миссионера.

* * *

– Ну что, очухался, козел? – наклонилась над ним гнусно ухмыляющаяся рожа Игорька.

– Поднимай, – распорядился откуда-то сзади Батя, и священника усадили, прислонив спиной к резному деревянному ограждению крыльца.

– Вы плохо понимаете родную русскую речь, – появился прямо перед ним с электрошокером в руках и огромным синяком на половину лица Батя. – Вам же сказали: мы позвоним.

– Вы... пришли, – выдавил священник. Язык слушался отвратительно, почти не поворачивался...

– Ваше дело ждать, – внятно, почти по слогам, как учитель литературы на диктанте, произнес Батя. – А теперь я вам ничего гарантировать не смогу. Понимаете? Просто не смогу. Надо мной ведь тоже начальство стоит...

«Гнида! – подумал священник. – Не добил я тебя в подвале... Ну, ничего, дай только срок... я тебе покажу, кто есть кто! Гарантирую!»

Батя щелкнул пальцами, и огромный, как импортный бульдозер, Игорек достал наручники и быстро пристегнул священника за руку к деревянным перилам крыльца. «Опять! – вздохнул отец Василий и вдруг подумал о костолицем. – Эх, Борис, Борис... бросил меня, подонок... оставил...»

– Начинайте, – распорядился Батя, и оба бугая нависли над священником.

«Будут бить», – понял отец Василий, хотя, если честно, он в этом большой пользы для них не видел.

Костолицего нет. Денег тоже. Как он сказал? «Над нами тоже начальство стоит...» Ну да, конечно...

Игорек занес над отцом Василием лопатообразную ладонь, и священник немного наклонил голову вперед: если удар пойдет в лицо, он в последний момент подставит лоб. Но бугай вдруг ойкнул и повалился к его ногам. Отец Василий быстро поднял голову. Прямо перед ним стоял с обрезком трубы в руках... костолицый.

Священник резко поднялся и рванул рукой. Перила, к которым был прицеплен наручник, жалобно скрипнули и отошли от стоек. «Строители, блин!» – мелькнула в голове посторонняя, ненужная мысль. Отец Василий рванул второй раз, окончательно отодрал полированный брус перил и, не мешкая, кинулся на Батю – Юрка костолицый уже взял на себя.

– Стоять! – отец Василий рванул Батю на себя, жестко бросил его оземь, вышиб ногой электрошокер, по-хозяйски перевернул эту суку на живот и завернул руку за спину.

– Больно! – заорал Батя.

– Знаю, – кивнул отец Василий и начал ощупывать бригадирские карманы в поисках ключей от наручников.

* * *

Больше всего они провозились с Юрком. Здоровенный мужик никак не хотел отключаться и отчаянно сопротивлялся любым попыткам нейтрализовать его. В течение трех-четырех минут Юрок уже получил несколько ударов трубой по голове, пару раз поймал плюху в челюсть, раз шесть – под ребро, но все не падал и не падал. И только когда священник отыскал электрошокер и сунул Юрку жуткое устройство куда-то в шею, бугай, словно бык на корриде, упал на колени, а потом медленно, очень медленно... повалился на бок.

– Готовченко! – выдохнул костолицый и недобро посмотрел на священника.

– Где ты был?! – выкрикнули оба одновременно.

– А как бы я их троих голыми руками уделал? – возмущенно спросил костолицый. – Тебя-то вырубили. Ты-то где застрял? В сортир, что ли, ходил?

– Я в подвале задержался, – объяснил священник. – Батю по пути встретил...

– Хитрая гнида! – пнул бригадира ногой костолицый. – Так и знал, что он что-нибудь учудит! Ладно, пора Игорька трясти. Эта сука трусливая все скажет.

Он подошел и звонко хлопнул бугая по щеке.

– Игоре-ок! Хватит спать! Сюда смотри!

Бугай открыл глаза и испуганно уставился на костолицего.

– Я не хотел, Боря, – сглотнул он. – Честное слово! Но ты же знаешь нашего шефа!

На него было стыдно смотреть.

– Ладно, потом будешь на жалость давить, – жестко усмехнулся костолицый. – Где Ольга?

– Баба, что ли, беременная?

– Да. Только учти, соврешь, я тебя кастрирую.

– Да когда я тебе врал, Боря?! – жалобно захныкал Игорек. – Все скажу как есть...

– Быстрее! – подлетел к нему священник и залепил бугаю затрещину. – Быстрее говори!

– Я не знаю... – трагически прошептал бугай, по всей видимости, уже построивший в своем воображении страшную картину своей смерти из-за этого незнания. – Они меня с собой не взяли... Сказали позвонить, а потом ждать.

– Врешь! – заорал священник и залепил Игорьку такую затрещину, что звон от нее отозвался эхом от соседних домов.

– Нет, не вру... – горестно заплакал Игорек. – Это Батя должен знать.

– Что ж, Батя так Батя, – деловито произнес костолицый и подошел к лежащему на животе бригадиру. – Чего это с ним?

Отец Василий обернулся. Батя лежал в той же позе, в какой он его и оставил: на животе, левая рука прицеплена за спиной браслетами к правой ноге.

– Так надежнее, – отозвался он. – Теперь точно не сбежит.

Костолицый хмыкнул и за ногу, волоком подтащил Батю к крыльцу. Приподнял и, примерившись, как его получше усадить, кинул спиной на ступеньки.

– Ну, что, Батя, пришла пора язычок развязать, – ядовито произнес он.

– Ты дурак, Боря, – тихо ответил бригадир. – Тебя Хозяин теперь в порошок сотрет.

– Он так и так бы меня не оставил, – парировал костолицый.

– Нет, – покачал головой Батя. – До сегодняшнего дня ты еще покаяться мог.

– На коленках приползти? – усмехнулся костолицый.

– И то лучше, чем в проруби по шею торчать.

Эта прорубь, видимо, была их общим воспоминанием. Похоже, что в ней кто-то из их знакомых уже сидел. Потому что оба на секунду опечалились.

– Ты лучше попусту не трынди, – грубо сказал костолицый. – А шкуру свою спасай.

– Ничего ты мне не сделаешь, – уверенно обронил Батя. – Ты и сам знаешь, что отбегал свое. А этого лоха, – кивнул он в сторону священника, – защищать не хрен, сам виноват.

– Ну, что, поп, – повернулся к священнику костолицый. – Что с ним сделаем?

– Я его подвешу за ногу, как Муссолини, – размеренно и спокойно ответил священник. – А потом разделаю. Эй, ты! – наклонился он к Бате. – На мясокомбинате бывал?! Вот так же и ты будешь висеть!

Батя с ненавистью посмотрел священнику в глаза, но ничего не сказал. Костолицый и священник переглянулись. Эти двое пока не ломались, но у них еще оставался третий – здоровенный, упертый Юрок. Костолицый печально покачал головой: мол, не знаю, что и выйдет; Юрок мужик крепкий.

Священник вздохнул, взял электрошокер и поочередно, спокойно и делово, вывел из строя обоих, одного за другим – сначала Батю, а потом и Игорька. Затем снял с Бати наручники, кинул их костолицему и оттащил обоих бандюг к стене. Бывший миссионер понимающе усмехнулся: здесь, у стены, безжизненно распластавшиеся тела с задранными куртками и оголенными поясницами смотрелись как после расстрела.

* * *

Расчет оказался верным. Очухавшийся Юрок, глянув на тела своих подельников, сделал для себя какие-то выводы и назвал место, в котором держали Ольгу, быстро и точно.

– Она на даче арендованной, – сказал он. – Только не на той, что в Трофимовке, и не на той, что в Соцгородке. Я не знаю, у кого они ее сняли, но там все по уму: видеокамеры и вообще все дела.

– Как туда попасть? – напряженно спросил отец Василий.

– Если ехать вдоль Волги, то на шестом километре после Софиевки будет поворот направо. Еще с полкилометра к Волге, и будет роща. Вот в этой роще.

– Все точно, ты не врешь?! – строго спросил отец Василий.

– Можете проверить, – пожал плечами Юрок и кинул косой взгляд на безжизненные тела подельников. – Только мне брехать не с руки.

Костолицый и священник переглянулись. Пора было действовать.

– Ну что, куда их теперь? – подошел к отцу Василию бывший миссионер.

Священник оглядел свой двор, дом, сарай и остановил взгляд на пустой еще с октября огромной автоцистерне для воды.

– Туда, – кивнул он. – Там задвижка есть. За ночь, поди, не замерзнут, а к утру, даст бог, мы их в ментовку сдадим.

* * *

Только когда в цистерну, в компанию к Юрку, скинули и двух его внезапно застонавших товарищей, мужик осознал, как облажался. Но было поздно.

Священник и костолицый завели оставленный бандитами метрах в ста от дома джип и тронулись в путь. Только спустя несколько километров он понял, что так и не последовал совету бывшего миссионера и не переоделся во что-нибудь более подходящее. Но возвращаться они не могли. Времени не было.

Внезапно подуло и началась поземка, а через дорогу потекли тоненькие, прихотливо извивающиеся ручейки снега. Небо потемнело еще сильнее, и вскоре ничто не освещало путь, кроме желтых лучей, идущих от фар огромной сильной машины. Воздух резко потеплел, и священник подумал, что может разгуляться довольно сильная и нехарактерная для начала марта вьюга. Впрочем, сейчас плохая видимость была им только на руку.

– Ты ведь не был на этой даче? – спросил отец Василий сидящего за рулем миссионера.

– Не был, – покачал головой костолицый. – Но, будь уверен, если Юрок сказал, что там все по уму, значит, так оно и есть. Охрана, видеонаблюдение – все как полагается.

– И что будем делать?

– Видимость ухудшается. Это хорошо, – задумчиво произнес костолицый. – Но легко не будет. А главное... – Костолицый сделал паузу и вздохнул. – Главное, на Хозяина не нарваться.

– Что, неужели такой крутой? – недоверчиво посмотрел на костолицего священник.

– Ты помнишь, что я на собрании с людьми мог сделать? – внезапно поменял тему разговора бывший духовный вождь.

– Ну, помню. И что? – настороженно спросил священник.

– Это он меня научил, – повернулся к нему костолицый. – Да только все это семечки по сравнению с тем, что ОН САМ может. Уж поверь мне на слово.

Они замолчали, и священник подумал, что вся эта секта все больше напоминает ему матрешку: только откроешь одну фигуру, а в ней оказывается вторая. И неизвестно, когда конец да и есть ли он... А спустя минуту или две костолицый вдруг обронил еще одну фразу: то ли для отца Василия, то ли для себя...

– Страшный человек... – внятно произнес он и снова надолго замолчал.

* * *

Костолицый сумел подъехать к даче почти вплотную – так быстро и мощно разыгралась метель. «Помогает господь», – остро осознал отец Василий. Они поставили джип чуть в стороне от дороги, вышли под удары буранных струй и, проваливаясь по колено в снег и огибая березы, подобрались к высокому глухому деревянному забору.

Костолицый внимательно и осторожно оглядел забор, с облегчением вздохнул и кивнул священнику:

– Можно перелазить. Я боялся, у них еще что-то есть. Давай, ты вперед.

Священник наступил сапожком на сложенные замком кисти костолицего и, подкинутый сильным толчком снизу, мигом оказался на той стороне. «Здоровый, чертяка! – поразился отец Василий – таким неожиданно мощным оказался этот толчок. – И где его тренировали?» Так подбросить вверх его тяжелое тело надо было суметь! Следом показалась непокрытая голова костолицего, и вскоре оба, настороженно оглядываясь по сторонам, подошли к самой даче.

Перед ними стояло утопающее в снегу, ярко освещенное двухэтажное деревянное здание со всеми новомодными прибабахами, и отец Василий понял, почему никогда не слышал об этом месте – дачку определенно поставили совсем недавно.

– Через чердак пойдем, – предложил костолицый. – Там обычно сигнализацию не ставят.

Священник кивнул: через чердак так через чердак. Хотя как они доберутся до крыши, он представлял смутно. Но напарник знал, что предлагал. Новомодная обивка стен, с выступами и ребрами, вполне позволяла поставить ногу, и не более чем через пять минут они уже влезали в слуховое окно.

– Здесь осторожнее, – предупредил костолицый. – Строили недавно, верхние перекрытия, скорее всего, по-европейски сделаны, без излишнего запаса прочности; как бы не шумнуть до срока...

Священник снова кивнул. Он прекрасно понимал, как важно сохранить максимум конспирации, чтобы потом напасть на охрану внезапно и стремительно, обвалиться как снег на голову! Так чтобы никто и не успел ничего ни подумать, ни тем более поделать.

Костолицый шагнул вперед, и священник, отчаянно стараясь не скрипнуть какой-нибудь рассохшейся доской потолочного перекрытия, осторожненько шагнул за ним. Доска скрипнула, хрустнула, треснула, поползла вниз, и в следующий миг отец Василий со скрежетом, грохотом, стоном досок и собственным воплем ухнул вниз сквозь потолок! Ярко сверкнул свет – люстра? – мелькнуло перед глазами ковровое покрытие, и через секунду священник, сгруппировавшись, как кошка, приземлился сначала на ноги, а затем и на руки.

Наступила зловещая, звенящая тишина. Отец Василий медленно поднял голову. Прямо на него с нескрываемым ужасом смотрели две пары глаз. Женщина... грудь, живот, судорожно прикрытый срам... и мужчина: крепкий, плечистый и волосатый, как снежный человек.

Отец Василий панически огляделся. По всем приметам это была спальня. Огромная, четырехместная, наверное, кровать, уютный, гнутый по современной моде торшер, богатое ковровое покрытие и... форма. Стандартный пятнистый камуфляж охранника!

Камуфляжка мирно и немного беспорядочно лежала на роскошном, кажется, ручной работы, стуле, и из-под нее выглядывала портупея и уголок кобуры.

Мужик осторожно потянулся к одежде.

– Стоять! – жестко приказал священник, и мужчина отпрянул.

Только теперь отец Василий понял, сколь нелепо он выглядит в своей заляпанной канализационным илом рясе среди всего этого «постельно-увесилительного барокко». Но времени на размышления терять было нельзя, и он, стремительно шагнув вперед, выдернул из-под камуфляжки портупею и опоясал чресла.

– Где моя жена? – глядя прямо в глаза охраннику, спросил он.

– Не знаю... – Глаза мужика беспорядочно забегали. Было отчетливо видно: он врет и собирается врать и дальше. Отец Василий таких видел-перевидел.

– Похороню, – с мрачным спокойствием пообещал он и перевел глаза на женщину.

Та инстинктивно подтянула простыню еще выше, чтобы закрыть грудь. Но грудь все равно выглядывала.

– Где? – повторил он свой вопрос и потянулся к кобуре.

Женщина натянула на себя простыню еще сильнее, так, словно простыня могла спасти ее от пули, а мужик моментально покраснел и густо покрылся сверкающими в ярком электрическом свете бисеринками пота.

– Я скажу, братан, подожди, не надо... – вырвалось у него.

– Говори.

– Она там, внизу, в бильярдной...

Сверху на отца Василия посыпался какой-то мусор и через секунду рядом с ним мягко, по-кошачьи приземлился костолицый.

– Хозяин здесь? – спросил он мужика.

– Боря?! – Мужика буквально затрясло от ужаса.

– Я спросил, Хозяин здесь? – жестко напомнил бывший сектант.

– Уехал Хозяин... – Мужика трясло все сильнее. – Час назад. Сказал, скоро будет.

– А кто в охране?

– Шестеро... Я седьмой... – почти без перерыва затараторил мужик. – На посту Сивый, а с бабой этой – Коркин...

– А где эта бильярдная? – захотел уточнить священник.

– Это самый подвал, – ткнул пальцем вниз мужик. – Три пролета вниз.

Костолицый подошел к мужику и положил свою узкую, длинную ладонь ему на плечо. Того затрясло еще сильнее.

– Сиди здесь, тогда будешь жив. Понял? – И, не дожидаясь ответа, повернулся к священнику и кивнул: – Пошли, поп.

Они вышли на лестницу и, осторожно ступая по обитым ковровой дорожкой ступенькам, начали спуск вниз.

В доме было довольно тихо. Где-то звучала негромкая музыка, а на уровне первого этажа они услышали недалекий, буквально за стеной, раскатистый мужской смех. Пока все шло на удивление гладко... И только когда они спустились на подвальный уровень, вышла неожиданность: ведущая в подвал, а значит, и в бильярдную, дверь оказалась заперта.

– Ах Моргун! Ах ты, сука! – ругнулся костолицый и стремительно отошел к двери, чтобы выбить ее ногой.

– Ты что делаешь?! – трагическим шепотом остановил его священник. – Нашумим!

– Поздно. Нас подставили! – оттолкнул его костолицый и с одного удара вышиб дверь вместе с косяком и двумя небольшими кусками гипсокартонной стены.

Они метнулись в темноту, включили свет и побежали по комнатам, распахивая двери. Нигде никого не было! Священник понял, что снова впадает в отчаяние.

– Сука, Моргун! – чуть ли не орал костолицый. – Убью!

Они кинулись обратно и только взбежали вверх по лестнице до выбитых дверей, как костолицый резко сдал назад и, потащив за собой священника, со всего маху ударил по выключателю. Воцарилась полная тьма.

– Я видел, ты портупею у Моргуна отобрал, – яростно зашептал костолицый.

– У охранника? Ага.

– Кобуру и все прочее сними, а портупею отдай мне, – распорядился костолицый.

– Зачем? – не понял начавший паниковать все сильнее и сильнее священник.

– Не теряй времени! – шикнул на него костолицый. – Быстро!

Священник стремительно стащил с портупеи кобуру, наручники, газовый баллончик, какой-то кожаный футляр, рассовал всю эту мелочовку по карманам, сунул портупею сектанту и остановился в недоумении. Кобура в карман не помещалась, и что делать с пистолетом, он не знал. Можно было бы продолжать использовать оружие для устрашения, но, не ровен час, выстрелит... А как он будет доживать жизнь с убийством на душе, пусть и случайным, отец Василий не знал.

На лестнице раздались тяжелые, неторопливые шаги, затем кашель и кто-то уверенным, густым баритоном произнес:

– Боря. Ты здесь, я знаю. Выходи.

Костолицый молчал.

– Я попрошу Хозяина за тебя, – еще раз прогудел все тот же густой баритон.

Священник судорожно ощупывал кобуру, не решаясь ни выкинуть оружие, ни достать его. Костолицый молчал.

– Ладно, – вздохнул обладатель баритона. – Я ведь все равно знаю, что ни ты, ни поп стрелять не будете... Ведь верно?

«А почему же вы тогда так его боитесь?» – подумал священник.

В слабо подсвеченном откуда-то с лестничной площадки пустом дверном проеме показалась статная мужская фигура. Охранник или страшно рисковал, или действительно был абсолютно уверен, что никто из них не выстрелит. Священник вытащил-таки пистолет... Мужчина сделал еще шаг и, подняв руку, нашарил выключатель...

Он завопил так, что священник нажал на спусковой крючок и выпустил в пол всю обойму.

Позже отец Василий, анализируя происшедшее, так и не пришел к определенному мнению о том, почему крепкий, привычный ко всему мужик так заорал. То ли потому, что руки у него были влажные от страха и ток из разбитого костолицым выключателя прошел до самой задницы, а скорее просто от неожиданности электрического удара – поп и сам тогда аж взмок от напряженного ожидания.

На лестнице раздался дикий грохот. Похоже, это охранники падали на пол, в полном шоке от устроенного осажденными «жертвами» жуткого обстрела и этого нечеловеческого крика своего командира.

– Пошли! – дернул священника костолицый, и они метнулись к полуподвальному окну.

Сектант стремительно открыл фрамугу, схватился за края рамы, подтянулся и одним махом выбросил свое тело наружу. Священник незамедлительно последовал за ним. Они быстро обогнули здание по периметру, и везде было одно и то же: ярко освещенные окна – одно, второе, третье... Но внимание костолицего привлекло только одно из них.

– Здесь, – произнес он. – Отсюда они не услышат.

Он поставил ногу на выступ фундамента, вторую – на плечо священнику, одним ударом кулака вышиб стекло и исчез в оконном проеме.

– Давай, поп, – через секунду появился он снова и протянул руку. – Хватайся.

Похоже было, что костолицый все рассчитал верно. Здесь не было ни одного охранника, и даже если кто что и слышал, то определить, в какой именно комнате вылетело стекло, им будет сложно.

Они открыли дверь, выскользнули в коридор и принялись распахивать все двери одну за другой в поисках Ольги. Но жены священника не было нигде.

– А может, Юрок соврал? – ужасаясь собственной мысли, выдавил отец Василий.

– Не свисти! – зло и решительно оборвал его костолицый. – Я Юрка знаю, он парень простой, как лом: сказал здесь, значит, здесь. Ну-ка, постой!

Они резко остановились и прислушались.

– Сивый! Быстро наверх к этой бабе! – крикнул кто-то, и сразу по лестнице загрохотали тяжелые ботинки.

– Пошли! – скомандовал костолицый, и они, стараясь ступать как можно тише, побежали к лестничному маршу.

Там внизу, у входа в подвал, еще сидели в засаде на них охранники, а поп и костолицый уже мчались вверх по ступенькам вслед за побежавшим на усиление охраны попадьи Сивым. И только у самого входа на второй этаж оба притормозили. Они уже ошиблись один раз, поверив на слово голому разоруженному Моргуну и покинув второй этаж без проверки всех комнат. Теперь ошибка могла обойтись им еще дороже.

Священник прислушался, но ничего не услышал. Молчал весь этаж. И, подчиняясь скорее какому-то безотчетному чувству, чем слуху, он внезапно указал на одну из дверей.

– Здесь.

Костолицый кивнул и кинул быстрый взгляд на руки отца Василия. Священник опустил глаза: его правая рука так и продолжала стискивать пистолет, хотя как он с ним бежал, как влез в окно, отец Василий не помнил. Священник пожал плечами, осторожно положил пистолет на ковер и вместе с костолицым подошел к двери. Они прислушались, но там было тихо.

– Пошли? – одними губами предложил костолицый.

– Пошли! – так же одними губами ответил священник.

Они отошли в сторону и сдвоенным ударом вышибли дверь.

В правом углу, на маленьком диванчике, сидела, схватившись за живот, Ольга. А прямо перед ними стояли два бледных охранника.

– В сторону! – ровным голосом приказал костолицый, и охранники подчинились: быстро и беспрекословно.

Священник кинулся к супруге, поднял ее и вдруг заметил на диване большое мокрое пятно. Он тревожно глянул Ольге в глаза.

– Воды отошли... – тихо прошептала Ольга. – И схватки уже начались.

Отец Василий метнул огненный взгляд на охранников. Но те ни о каком сопротивлении и не помышляли. И тогда он поднял ее на руки и побежал к лестнице, чуть не наступая на пятки еле опережающему его костолицему.

Господь хранил. И только там, у выхода им навстречу попались двое охранников, но костолицый двумя ударами буквально впечатал их в стену и стремительно открыл перед священником дверь.

– Давай, поп! Вперед!

* * *

Отец Василий бежал сквозь метель, прижимая трепещущее Олюшкино тело к себе, и понимал: сегодня не должно быть ошибок. Когда угодно, но не сегодня! Не этой ночью! Не сейчас! Ни метель, ни зверь, ни человек – никто не должен помешать Ольге в том, что ей предстоит! И чтобы так было, он отдаст все, что у него есть. И даже чужое...

В считанные секунды он домчался до джипа, помог Ольге забраться на заднее сиденье и прыгнул за руль. Завел, рывком выдернул машину на занесенную липким снегом дорогу и, лишь слегка притормозив, дал запрыгнуть на пассажирское место костолицему.

– Ох, чует мое сердце! – раскачиваясь, как большой костлявый ванька-встанька, шептал бывший сектант. – Беда!

– Что случилось? – бросил ему священник и тут же обернулся назад. – Олюшка! Как ты?!

– Не знаю... – выдавила Ольга. – Мне страшно!

– Хозяин возвращается! – чуть не прорыдал костолицый. – Ох, чуяло мое сердце!

Священник утопил педаль газа в пол и повел огромную, тяжелую машину сквозь метель. Ему некогда было обращать внимания на ту бредятину, что нес бывший миссионер, хотя более всего это походило на психоз. Прямо перед ним появились встречные огни, но он, изо всех сил стараясь удержать машину на скользкой от мокрого снега дороге, упрямо вел ее вперед.

Отчаянно просигналил и вильнул в сторону встречный микроавтобус, сзади, один за другим, раздались три или четыре хлопка, как вдруг костолицый вцепился священнику в плечо.

– Слушай, поп! Уходи на грунтовку! Я видел! Здесь налево должна быть!

– Зачем?!

– Уходи, я сказал! Нас обложат, как зайцев, – не выскочим!

– Да тут же пост ГАИ через три километра! – заорал священник. – Ты что такое говоришь?! Как так не успеем?!

– Не успеем, поп! Поворачивай!!!

Костолицый отчаянно вцепился в руль, и священник охнул и подчинился. И буквально через полминуты понял, как прав оказался костолицый. Несмотря на метель, он отчетливо увидел в зеркало сгрудившиеся на дороге позади них три или четыре пары фар.

– Как ты, Ольга?! – крикнул он.

– О-ох! – простонала жена.

– Подожди, солнышко! Я сейчас! Я что-нибудь придумаю!!!

Он не знал, куда ведет эта дорога, даже что ждет их через десять минут, но смертельно боялся признать это вслух, словно именно от этого его признания зависела вся их дальнейшая судьба.

– Я что-нибудь придумаю, Оля! – кричал он. – Потерпи! Мы скоро приедем!

– Гони, поп, гони! – раскачиваясь на сиденье, твердил костолицый. – Только не к Хозяину! Только бы не попасть к нему!

В воздухе что-то затрещало – раскатисто, протяжно, затем ухнуло, но священник не знал, что это такое. И вдруг дорога словно растворилась... исчезла...

«Что это?» – растерянно подумал он. Дороги не было. Совсем не было!

Но не было и бездорожья. Ровная, невероятно широкая трасса расстилалась во все стороны, словно они попали на взлетно-посадочную полосу огромного аэродрома. Снова раздался треск, и священник увидел, что огни позади них, так и не исчезавшие из вида, приблизились.

– Они догоняют! – крикнул костолицый.

– Вижу, – отмахнулся священник.

– Нет, ты не понимаешь... – покачал головой костолицый и внезапно успокоился. Так, словно что-то для себя решил. – Мы на Волге, – сказал он.

– Что ты сказал?

– Мы на Волге, – внятно повторил костолицый. – Будь внимательнее, поп.

Священник огляделся по сторонам и понял, что Боря прав. Вокруг них действительно расстилалось бескрайнее, многокилометровое ледяное поле. Вот только треск... И в этот момент он понял, что происходит!

– Лед тронулся! – внезапно севшим голосом произнес он.

– Что?

– Лед на Волге пошел... – повторил он.

И, как подтверждение этих слов, раздался такой мощный шлепок, что джип буквально подкинуло на месте.

Отец Василий знал, что такое ледоход. Ему уже приходилось чувствовать, как прет эта невидимая под снегом волна напряжения, как мигом, со скоростью молнии, рвутся пополам целые поля полутораметрового льда. Он понимал, что за дикая, необузданная сила прихотливо гуляет сейчас под ними.

Джип тряхнуло, и священник вцепился в руль. «Господи, помоги! – шептал он. – Господи, выруча-ай, родно-ой!» Впереди показались камышовые заросли, и священник оторопел. Потому что камыши плыли мимо с невероятной, немыслимой скоростью! И в этот момент он понял, что это не камыши плывут, а гигантское ледяное поле движется вдоль противоположного берега. Раздался громовой раскат, и джип опять подбросило!

Священник глянул в зеркало: сзади осталась только одна пара фар, но эта пара неуклонно приближалась.

– Давай, поп! Вылезай к чертовой матери! – вцепился в руль костолицый.

– Ты что, Боря?! Зачем?!

– Вылезай, я сказал! Они догоняют! – проорал, заглушая грохот рвущегося льда, костолицый. – Хватай свою бабу и дуй вперед! Отдай руль, я сказал!

Он сбросил ногу священника с педали и ударил по тормозам. Священника бросило вперед и назад. Джип встал.

– Вылезай, братан! – заорал костолицый. – Иначе хана и тебе, и твоей бабе!

И в этот момент священник ему поверил. До конца.

Он выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу, рывком вытащил судорожно сжимающуюся Ольгу, взял ее на руки и побежал вперед, туда, где мимо него с огромной скоростью проносились стоящие на том берегу бесконечные камышовые заросли. Костолицый развернулся и повел джип назад, навстречу преследователям. «Помоги тебе господь, Боря!» – пожелал священник и, едва удерживая равновесие, бегом понес свою драгоценную ношу к спасительной земле.

Лед то ускорял ход, то замедлял, и от этого священника кидало из стороны в сторону, но только у самого берега он понял, почему так происходит. Огромные пласты надвигались на пологий пляж из перепаханного огромными глыбами песка и, сбитые напирающим сзади льдом, отступали, оставляя после себя новые глубокие, ровные борозды. «Спаси и сохрани!» – взмолился священник: как он сумеет выбраться на берег, было неясно. Он приостановился, несколько раз вдохнул и выдохнул теплый метельный воздух и огромными прыжками помчался навстречу судьбе,

– Я больше не могу! – простонала Ольга.

Он мчался, понимая, что теперь просто не имеет права остановиться.

– Ми-ше-енька! Ой! Ма-а-ама!

Священник, проскальзывая, пробежал вверх по наползшей на берег льдине, спрыгнул и, упав, покатился по напитанному ледяной водой пляжному песку. Поднялся, кинулся к Ольге и увидел, как она уже сдирает с себя белье...

И тут сзади, совсем рядом раздался металлический скрежет. И был он так страшен, так противоестествен, что священник судорожно обернулся. Метрах в десяти от них, сцепившись бамперами и скрежеща металлом по острым краям ледяных торосов, стремительно уходили в огромную трещину две машины: джип и микроавтобус. И лишь совсем недолго свет от фар еще подсвечивал эту жуткую картину – уже снизу, из-подо льда... а потом лед сдвинулся и навсегда похоронил в темных, холодных волжских глубинах всех, кто там был.

– Да примет тебя господь, брат мой!!! – заорал отец Василий и кинулся к жене.

Малыш уже выходил. Священник подставил руки, принял горячее, мокрое тельце, понял, что это пацан, и растерянно посмотрел на жену. Он не знал, что делать.

– Дай его мне... – севшим голосом прохрипела жена. – Дай!

Священник осторожно протянул ребеночка Ольге и принялся срывать с себя рясу.

– Сейчас вам будет тепло! – крикнул он. – Сейчас! Держи! Вот! На! Укутай!

Он обернул их просторными полами, а потом снова подхватил жену вместе с ребенком на руки и помчался сквозь сухие, заснеженные, хрусткие камыши вперед, прочь от берега, туда, где были хоть какие-нибудь люди.

* * *

Тьма уже не была абсолютной, и он понял, что светает, и внезапно вспомнил, что сегодня первый день Масленицы, пятое марта. Но он еще не знал, радоваться ему или горевать – слишком зыбким и слишком ненадежным было их спасение.

Священник бежал по колено в снегу, раздвигая и подминая камыши и проваливаясь во внезапно подступившую воду. Где-то далеко в подсознании прозвучала фраза из радиопередачи о затянувшемся ледоходе и предпринятыми МЧС мерами – они, кажется, взрывали ледяные поля толовыми шашками. Вот и пошел ледоход сразу, рывком, единой массой...

Отец Василий увидел стоящее в туманной мгле, как маяк, одинокое дерево и кинулся к нему. Где-то здесь пошло возвышение, а значит, совсем скоро они выберутся из прибрежной полосы и начнутся дороги, сторожки, посты ГИБДД и рыбнадзора, а значит, люди и тепло...

Единым махом он взбежал на косогор, жадно огляделся и почувствовал, как волосы на спине медленно встают дыбом. Потому что впереди, и это было отчетливо видно, даже невзирая на сумеречный полумрак раннего утра, простиралось рвущееся, стонущее и стремительно движущееся, такое же, как и то, что он оставил позади, ледяное поле. Они были на острове.

* * *

О том, чтобы попытаться добраться до берега, нечего было и думать. Ледоход словно взбесился: он ломал и подминал под себя прибрежный камыш, выбрасывал огромные, холодные глыбы на берег, чтобы через несколько секунд снова сбить их и потащить дальше. Здесь, у острова, похоже, была самая стремнина.

И тогда отец Василий оставил жену с ребенком здесь же, у большого, голого по зимнему времени дерева, и бросился в камышовые заросли. «Тепло! Главное, чтобы им было тепло!» – твердил он, судорожно ломая и собирая в одно место сухой камыш. А потом обхватил гигантскую кипу, прижал ее к груди и помчался назад.

– Как ты?! – крикнул он, расстилая камыш с наветренной стороны.

– Холодно, – сиплым голосом пожаловалась Ольга.

– Сейчас будет тепло! – пообещал он и кинулся за второй охапкой.

Он таскал и таскал камыш, пока стопки не окружили Ольгу и ребенка толстенной полутораметровой высоты стеной со всех сторон. Он стащил с себя подрясник и жилет. Но Ольга все равно мерзла. Видимо, сказывалась кровопотеря. Малыш тоже чувствовал себя неуютно и тихо, жалобно мяукал из-под не слишком теплой отцовской рясы.

Священник затравленно огляделся по сторонам. Он не знал, что еще можно сделать. Что-то такое он помнил... Было что-то...

– Оля! – крикнул он. – Дай-ка посмотрю, что в карманах!

Он жадно кинулся обшаривать наброшенные на жену вещи.

– Где-то здесь... – твердил он. – Я же помню... Вот!

Отец Василий достал из карманов жилетки отобранный у Моргуна газовый баллончик, наручники и этот кожаный футляр... Заглянул внутрь... Точно! У него на ладони лежала зеленая дешевая китайская зажигалка.

Священник стремительно стащил в кучу немного камыша, переломил его несколько раз, поставил шалашиком и щелкнул маленьким рычажком. Вспыхнул голубой огонек, и от камыша потянуло теплым, пахучим дымком.

– Господи! – возликовал он. – Спасибо тебе! Спасибо, господи!

Ольга придвинулась к огню, и он принялся накидывать на кучу новые и новые партии камыша, пока пламя не стало сильным и ровным...

С этого момента его единственной целью стало поддержание огня. Понимая, что укрывающие Олюшку и малыша от ветра камышовые стены разорять нельзя, он носился как угорелый, чтобы поспеть с новой добавкой топлива, пока старое не прогорело до конца. Он не успевал, и костер затухал, и священник дергался, разжигал костер снова и снова, и таскал, таскал и таскал.

Он в десятках мест в кровь изрезал свои ладони, дважды чуть не подпалил бороду, но работал, как заведенный, не останавливаясь ни на миг. Он не мог позволить себе ни секунды простоя.

– Ну, как ты? – время от времени наклонялся отец Василий над женой. – Как?!

– Уже лучше... – жалея его, шептала посиневшими губами Олюшка. – Намного лучше... Только... мне кажется...

– Что? – похолодел от страшного предчувствия священник. – Что?

– Мне кажется... ему пуповину надо... завязать.

Священник стукнул себя по лбу, решительно оторвал от кожаного футляра тонкий ремешок и осторожно отодвинул рясу. Ребенок мирно лежал на Ольгином животе, присосавшись к материной груди, а его пуповина... Ольга так и держала ее, зажав пальцами.

– Рука устала держать, – смущенно пожаловалась она.

Отец Василий встал на колени, дрожащими руками перетянул пуповину ремешком, еще раз, еще... а потом глубоко вдохнул и, наклонившись и собрав все свои душевные силы в один кулак, перегрыз теплую, скользкую и соленую уже ненужную плоть. И никогда в жизни ему не было так трудно, как в эти несколько секунд!

– Все? – заглянул он в смущенные, словно в этом была и ее вина, Ольгины глаза.

Она молча кивнула.

Священник с облегчением поднялся на ноги и снова помчался собирать топливо для постоянно затухающего костра.

Но только к полудню ему повезло. Уже вымотавшись до предела, священник наткнулся на целое месторождение просохшего плавника и понял, что спасен. Многолетние завалы трухлявого дерева горели намного медленнее, чем камыш, и давали куда как больше тепла, и он смог хотя бы на некоторое время приостановиться, чтобы обдумать положение.

* * *

Ольге было плохо и холодно: это он видел. И ей бы сейчас вовсе не помешало хоть немного перекусить. Но вокруг расстилались только сухие, ломкие камыши да бескрайние стонущие и стреляющие ледяные поля.

Он влез на дерево и еще раз внимательно осмотрел возможный путь к берегам. И еще раз понял, что пробиться сквозь эту вакханалию разбушевавшейся стихии невозможно. Наверное, будь он один, он бы рискнул и рванул бы по несущимся льдинам... но Ольга и малыш отчаянно нуждались в нем, и рисковать он просто не имел права.

Метель давно стихла, но солнце так и не появилось. Напротив, с неба посыпался мелкий, противный дождь, и отец Василий осознал, что это все очень надолго и спасшими их поначалу «пожарными» мерами уже не обойтись.

Он притащил с найденной им залежи плавника пару десятков стволов и принялся методично, основательно строить шалаш. Ему не приходилось этим заниматься с самого детства, но руки словно сами знали, что делать, и через каких-нибудь пару часов шалаш был готов: прочный, сухой, с лежанкой на возвышении и дымоходом для неизбежного в их положении круглосуточного костра. И ничего, что камыш был колким, а лежанка получилась маленькой, главное, что здесь было сухо и не дуло.

Священник помог Олюшке перебраться из временного убежища и с облегчением пустил заготовленные ранее «снопы» на дополнительное утепление стен их нового жилища. Затем он осторожно перетащил костер и только теперь признал, что сделал все, что мог. Священник завалил выходное отверстие матом из камыша и с облегчением подсел к Ольге. Здесь было тепло, темно, тихо и невероятно уютно... Она положила голову ему на плечо. Страшно хотелось спать; после этой сумасшедшей ночи он буквально разваливался на куски.

– Ты думаешь, нас найдут? – не поднимая головы, спросила Оля.

– Обязательно, – проглотил слюну отец Василий. Она впервые в жизни назвала его на «ты».

– А кто знает, что мы здесь?

Священник поперхнулся. Только трое знали, что они с Борисом отправились на эту проклятую дачу, но эти трое были откровенными бандитами. А после той аварии на льду, когда Боря пустил джип в лобовую атаку на микроавтобус, никто уже не считал их живыми. Даже сектанты. И впрямь, кто мог разглядеть аж с того берега выскочившие из джипа в последний момент две маленькие человеческие фигурки: его и ее...

– Милиция, наверное, что-то знает, – бодро соврал он. – Я ведь со Скобцовым незадолго до того говорил... – И сразу понял, что она видит его насквозь. Он никогда не мог от нее что-нибудь утаить...

– Не надо, Миша, – тихо попросила она. – Я в тебя верю, и господь нам обязательно поможет... Только не ври...

Что-то новое, совсем новое появилось в их отношениях. Она снова назвала его на «ты».

– Сколько мы можем продержаться? – спросила она его, глядя прямо в глаза. В полумраке шалаша они сверкали, как драгоценные камни. Или это были слезы?

– Долго, – уверенно кивнул он. – Вода есть. Тепло я обеспечу.

– А Миша? – опустила она глаза к ребенку.

– Миша? – переспросил отец Василий и вдруг понял, что еще даже не думал, как назовет своего сына. Она дала ему имя сама.

– Да. Что будет есть Миша, если...

Ольга не договорила. Но ничего и не надо было объяснять. Он сам мог продержаться на полном посту дней сорок: пробовал... знает. Она тоже не была неженкой. Но вот Миша... Что достанется ребенку, если он не будет кормить Ольгу?

Отец Василий медленно поднялся, придвинул дрова поближе к Ольге, так, чтобы она могла подкидывать их, не вставая с места, и направился к выходу.

– Я что-нибудь принесу, – как можно увереннее пообещал он.

* * *

Отец Василий обрыскал весь остров. Он не взялся бы сказать, что именно ищет – может быть, надеялся на чудо? Но манна небесная сыплется с неба лишь раз за всю историю человечества. А здесь, на острове, не было даже мышей.

Священник обошел весь островок по периметру, но кроме льда, снега, камыша, нескольких десятков кривых деревьев и завалов из плавника, ничего не обнаружил. Это была пустыня; обильно поросшая камышом, холодная, негостеприимная пустыня... А Ольгу надо было кормить.

Отец Василий уселся на берегу в нижней части, там, где потоки ледяной воды, обтекая остров с обеих сторон, встречались, схлестывались и кружили в беспорядочной кружевной вязи мелких водоворотов. Ледяные платформы обходили это место стороной, а здесь кружились щепки, обломки все того же камыша, мелкая ледяная крошка и бог весть откуда принесенные целлофановые пакеты.

Сегодня был первый день сырной седьмицы, а в просторечии Масленицы, и там, в городах и поселках, сытые, плотнотелые, распаренные от кухонного жара бабы уже начали печь блины для своих чистеньких, избалованных детишек и ухоженных, невзирая ни на какую безработицу, мужей. Так ему, по крайней мере в этот миг, казалось... А он... Отец Василий поднялся, потер застывшие плечи руками и вдруг понял, что будет делать.

Он не знал, выйдет ли что из этой затеи, но другого выхода не видел. «Вот и узнаю, где раки зимуют, – грустно улыбнулся он сам себе. – И зимуют ли вообще...» Священник быстро, чтобы не дай бог не передумать, разделся донага, сложил одежду на примятый сноп камыша и потрогал воду босой ногой...

Словно тысячи острых ледяных игл моментально вонзились в ступню! Священник охнул, перекрестился и медленно, сцепив зубы, вошел в ледяную воду по пояс, а потом набрал воздуха и нырнул.

Обрыв оказался совсем рядом, буквально в полуметре от того места, где он стоял. Виски заломило, отца Василия постоянно норовило снести течением в сторону, но он отчаянно вцепился руками в коренья, идущие по самому краю подводного обрыва. Где-то здесь и должны были быть рачьи норы, если они вообще здесь водятся... Есть! Он нащупал знакомый членистый хвостик, ухватил божье создание за панцирь и потянул на себя.

* * *

Священник заходил в воду четырнадцать раз! Поймав первого, он решил, что не остановится, пока не обеспечит Ольгу едой хотя бы на сутки. И поэтому, быстро отыскав на берегу брошенное рыбаками насквозь проржавевшее ведро, он неустанно наполнял и наполнял его, пока не понял: все! Больше он не может!

* * *

Ему повезло гораздо больше, чем он ожидал. Кроме шестнадцати огромных, просто гигантских красавцев с клешнями чуть ли не с ладонь ребенка, священник случайно наткнулся на сидящих в норах четырех скользких, вертких, жирных, как свиньи, налимов. Ошарашенная рыба никак не ожидала, что на нее в этих заповедных краях кто-то начнет охотиться, и все четыре лентяя еще долго потом удивленно разевали рты и отбивались от ищущих, на ком бы выместить обиду за свою поимку, огромных черных клешнеруких соседей.

Отец Василий попытался одеться, но понял, что не может сделать вконец остывшими пальцами даже простейшее действие, и тогда просто обхватил одежду и ведро в охапку и помчался к шалашу.

Но и здесь все было непросто. Даже бросив одежду у входа и как можно аккуратнее поставив ведро, он далеко не сразу смог забраться внутрь – пальцы закоченели, а в глаза от грязной воды словно насыпали песку.

– Боже, Миша! Что с тобой?! – охнула Ольга, увидев, как в открытый снаружи проем вползает почти синий от холода, мокрый и абсолютно голый муж.

– Й-я-а... й-и-еду... тебе принес! – выдавил священник и подтянул снаружи ржавое ведро с черной, копошащейся массой внутри. – Н-н-надо в-варить!

* * *

Он отогревался долго. Сначала начали отходить пальцы, и это было невероятно больно, так, словно их выворачивали на невидимых пыточных инструментах. Потом стала болеть голова. И только спустя час или более отец Василий почувствовал, что жизнь снова возвращается к нему.

Костер уже почти прогорел, и священнику снова пришлось идти за дровами. Затем он долго бродил по острову в поисках подходящей посудины, но ничего, кроме целлофановых пакетов, мятых, выгоревших на солнце пластиковых бутылок и двух или трех десятков оставленных рыбаками совершенно проржавевших консервных банок, на пути не встречалось. И лишь отчаявшись, он внезапно обнаружил надетую на сучок старой высохшей ветлы великолепную оцинкованную посудину – кажется, из-под импортного топленого масла.

Он сбегал и набрал волжской воды, а спустя всего полчаса уже разделывал покрасневших головогрудых, клешнеруких раков, тут же скармливая жене их нежное, розовое, лишь немного пахнущее волжской водой мясо.

– Сам тоже ешь, – робко предложила Ольга. – Не выдумывай, – мягко улыбнулся ей священник. – У меня подкожных запасов месяца на три хватит, а тебе Мишку надо кормить... – Он и сам не понял, когда успел согласиться с тем, что супруга назвала сына Мишкой.

* * *

Ольга съела почти все. И только на третьем налиме почти с отвращением отвернулась.

– Жирные какие! Свинья свиньей... И несоленые.

– Ага, – счастливо улыбнулся священник. Теперь он точно знал, что жена сыта. А значит, будет сыт и этот маленький комочек живой плоти...

А потом он забрался на лежанку, оперся спиной на принесенную им с другого конца острова прохладную трухлявую доску, жена положила голову ему на колени, подтянула сына к груди, и оба, а точнее, уже все трое, заснули...

* * *

Он не взялся бы сказать, сколько они проспали, но, когда он проснулся, Ольга кормила сына грудью и украдкой, явно стыдясь своего аппетита, доедала последнего налима. Отец Василий улыбнулся, поцеловал жену в щеку, легонько коснулся малыша пальцем и внезапно почувствовал, как защемило в груди от нежности, которую он испытал. Оба этих самых близких для него существа теперь целиком зависели от него: от его энергии, настойчивости и воли к жизни. Он вздохнул и со старательно скрываемой неохотой выбрался из шалаша.

Вокруг простирался густой, плотный, почти осязаемый туман. Где-то неподалеку все так же страшно грохотали и хлопали наползающие на берег и одна на другую льдины, но увидеть это было невозможно – туман скрывал все, что находилось далее десяти-пятнадцати метров. Страшно хотелось жрать.

Он знал, что это пройдет. Он знал, что его подкожных запасов действительно может хватить надолго, пусть не на три месяца, но дней на двадцать точно. Были бы вода и тепло. И все равно есть хотелось невероятно. И, совершенно определенно, так же хотели есть его жена и его сын.

Он вернулся к шалашу за ведром и обреченно побрел в нижнюю часть острова, туда, где, беспрерывно кружась, плавали щепки, полиэтиленовые пакеты и мелкая ледяная крошка. Туман стлался плотной, сплошной массой, скрывая от него не только оба берега великой реки, но даже мчащийся по течению лед.

Можно было уверенно сказать: никто в течение ближайших двух-трех недель, на все время ледохода, за ними не явится. Только потом, когда риск пропороть дно лодки о полузатопленную льдину или снесенное паводком бревно исчезнет, на острова потянутся первые рыбаки... Но две-три недели подряд нырять за раками в ледяную воду...

Он вдруг печально усмехнулся, осознав, что думает в этот миг не о состоянии здоровья жены и ребенка, не о трагически погибшем подо льдом костолицем Борисе и даже не о прихожанах... А только об испытании ледяной водой, которое ждет его через несколько минут и будет его роковой обязанностью в течение этих самых двух-трех недель. Он не знал, выдержит ли столько.

– Господи, помоги! – от всей души попросил он, поставил ржавое рыбацкое ведро на землю и начал раздеваться.

* * *

Прошла ночь, и прошел день. Затем прошла еще одна ночь и еще один день... Поначалу, обеспокоенный холодом и жуткими, антисанитарными условиями существования, отец Василий регулярно донимал Ольгу своими расспросами о здоровье, отчего жена смущалась и старалась отделаться односложными ответами. Но затем, осознав, что сон, тепло, калорийная еда и здоровый молодой Олюшкин организм делают свое дело, он поуспокоился и все свое внимание направил на дальнейшее улучшение их, с позволения сказать, быта.

Часами отец Василий стаскивал к дереву на возвышении камыш и все утеплял и утеплял их ветхое жилище, пока не понял, что всему есть пределы, и сколько бы он камыша еще ни притащил, теплее в шалаше уже не станет. И тогда он принялся за дрова и за день натащил столько плавника, что внезапно понял: он вполне может устроить такой гигантский костер, что не обратить на него внимание станет просто невозможным! И лишь плотный густой туман помешал ему запустить этот «сигнал SOS» немедленно. Приходилось только ждать погоды...

Постепенно они привыкли ко всему: к однообразной несоленой пище, к щиплющему глаза вечному дыму от плавника, к тому, что спать приходится практически сидя, регулярно поворачиваясь к огню то одним, то другим боком... Они привыкли даже к постоянному, круглосуточному грохоту и шуршанию льдин.

Но было одно, что доставляло священнику немыслимые муки: необходимость лезть в ледяную воду. И ожидание этого часа отравляло ему все. Отец Василий старательно отгонял от себя все мысли о реке, но, даже радуясь тому, что вылезает из ледяной воды, он помнил, что не пройдет и половины суток, и ему снова придется сюда возвращаться!

Если бы это было возможно, он сразу набрал бы столько этих головоногих ублюдков, чтобы не идти за ними еще трое суток. Но вот беда: искать их было непросто; все больше и больше нор оказывались пустыми, и, когда отец Василий набирал-таки достаточно, чтобы покормить Олюшку, ему уже начинало казаться, что вот, еще немного, и он просто умрет.

И все-таки, едва он отогревался у костра и все окружающее начинало потихоньку обретать смысл, он все чаще и чаще задумывался о своем ребенке. В недолгое свободное время он смотрел на маленькое существо; на его миниатюрные, но совсем как у настоящего человека ноготки; на крошечный носик; на беспорядочно поворачивающиеся глаза, и наполнялся страхом. Отец Василий начал понимать, что теперь все, абсолютно все в жизни этого маленького человечка потечет именно так, как они с Ольгой его научат. Но, второй год поучая и наставляя других и беря на себя ответственность за сотни, а в последнее время более чем за тысячу жизней, он оказался совершенно не готов к ответственности за эту одну жизнь. И от этой мысли ему делалось нехорошо.

В один из таких часов относительного покоя он вдруг ясно вспомнил предсказание гадалки Софьи и осознал, что все сбылось, один к одному. С врагом замирился, с другом поссорился, а теперь вот и Ольгу не уберег. Было ли это действительно начертано в небесных скрижалях? Он не знал. Сатана ли спровоцировал его на весь этот бардак в судьбе или господь предупредил? Он не знал и этого. «И не узнаю до срока», – печально подумал он.

* * *

Только на третий день их пребывания на острове, а значит, и Масленицы туман ушел. Еще задолго да рассвета отец Василий выскочил из шалаша, глянул на чистое, звездное небо и чуть не заплакал.

– Спасибо, господи, – прошептал он. – Спасены!

И лишь понимание, что люди на обоих берегах еще спят, а потому огня на острове не увидят, остановило его от того, чтобы немедленно развести гигантский костер. Он принялся жадно вглядываться в линию горизонта сначала с одной стороны, а затем и с другой, но разглядел только далекие, очень далекие огни усть-кудеярского причала и, кажется, строящегося софиевского элеватора.

Лед по-прежнему так и несло вниз, но льдины стали поменьше в размерах, а свободной воды между ними было куда как больше. Отец Василий взял опостылевшее ржавое ведро и обреченно направился к до омерзения знакомой заводи. И лишь подойдя совсем близко к берегу, он почувствовал какой-то непорядок; что-то здесь было не так, как всегда.

Священник тревожно вгляделся в ставшую еще грязнее воду, затем перевел взгляд на берег и внезапно понял, что именно не так... Вода подступила и украла больше метра береговой линии!

Он заметался по берегу, но что теперь предпринять, не имел никакого представления. «Эмчеэсники взрывали лед! – хаотично метались его мысли. – Значит, они боялись большого паводка... Так? Или нет?» Он не был уверен ни в чем. Не связанный укладом своей жизни с рекой, он совсем не интересовался регулярными сводками МЧС и теперь пожинал плоды своей неосведомленности... Поистине страшные плоды.

Священник кинулся к шалашу, но на полпути вернулся и, выбрав подходящую корягу, подтащил ее к берегу и положил как раз на линию подступившей воды. «Если река в ближайшее время подымется, – подумал он. – Я об этом узнаю сразу... А потом? Что будет, если она и впрямь подымется?» Ответа не было.

Отец Василий кинулся обратно на пригорок и принялся стремительно стаскивать все собранное топливо в одну кучу – в стороне от своего жилища. Ему нужен был большой костер и как можно быстрее. Потому что никто бы не сказал ему сейчас, сколько времени у них осталось.

– Что случилось, Миша? – встревоженно высунулась из шалаша Ольга.

– Туман ушел, Олюшка! – жизнерадостно соврал отец Василий. – Теперь наш сигнал точно увидят!

Ольга с глубоким сомнением посмотрела на своего супруга, но, слава тебе, господи, ничего переспрашивать не стала и снова спряталась внутри. Отец Василий обхватил огромное, самое большое бревно, прижал его сырую, изъеденную паразитами, мертвую плоть к своей груди и попер в общую кучу.

«Только бы кто-нибудь заметил! – шептал он. – Только бы они поняли, что здесь действительно беда!» Он помнил это состояние души, когда не хочется верить ни во что плохое или, что еще хуже, когда человек стесняется напрячь соответствующие службы, потому что боится выглядеть паникером, если опасность окажется надуманной... Только бы они, хоть на этот раз, не побоялись!

Примерно через полчаса огромная, действительно огромная, пирамида из трухлявого, полусырого дерева была сложена. Священник щедро переложил бревна, доски и ветки сухим, ломким камышом и побежал к заводи посмотреть, не подошла ли вода еще ближе. Но едва только показалась эта заводь, как он понял: все совсем плохо! Потому что вода не просто подошла – положенной им на берегу тяжеленной коряги не оказалось на месте, да и самого места уже не было видно под водой.

Отец Василий побежал – изо всех сил – поджигать приготовленное им чудовищное сооружение.

Дрожащими руками он вытащил из кармана зажигалку и щелкнул рычажком. Маленький голубенький огонек весело вспыхнул и родил в плотной камышовой вязке своего светло-желтого собрата, и пирамида стремительно занялась.

– Что случилось? – опять выглянула из шалаша Ольга.

Отец Василий хотел соврать и понял, что не может. Не сейчас. Потому что случись ему ошибиться в своих надеждах, и этот костер станет их погребальным костром, а часы или даже минуты, проведенные вместе, их последними минутами.

– Вода наступает, – дрогнувшим голосом произнес он.

Ольгины глаза широко распахнулись, задумались, ушли куда-то глубоко в себя, а потом снова прямо и властно посмотрели на мужа.

– Если они не успеют, что мы будем делать? – тихо, но внятно спросила она.

– Пойдем по льду, – сипло ответил он.

Он знал, что это почти стопроцентное самоубийство. Но именно почти. Потому что сломаться и смиренно ждать конца было бы еще хуже – слишком уж много раз он видел, чем обычно кончается такая жизненная установка.

Из-за горизонта медленно, слишком медленно, невероятно медленно поднималось солнце.

* * *

Слоистая смесь мокрого и тяжелого, а затем сухого и трухлявого плавника оказалась тем, что надо: гигантский столб густого, удушливого дыма шел почти вертикально вверх, и не заметить его было просто невозможно. Отец Василий бросился собирать топливо впрок, время от времени заруливая в знакомую заводь и со все возрастающей тревогой отмечая, как поднимается вода, отнимая у них берег – метр за метром.

Ольга помогала как могла: придерживая ребенка левой рукой, она свободной правой упорно подтаскивала и бросала в костер помогающий огню жить сухой, хрусткий камыш. Но лучше бы она этого не делала: каждый раз, когда отец Василий натыкался взглядом на Ольгину округлую, дышащую жизнью фигуру, на маленького Мишку у нее на руках, у него внутри все обрывалось, руки словно теряли силу, а ноги подгибались от невыразимого ужаса и неприятия всего происходящего.

А вода все прибывала и прибывала...

* * *

– Миша! – позвала его Ольга, когда отец Василий, в очередной раз отметив, что вода отняла у них еще около полутора метров жизненного пространства, возвращался с огромной, тяжелой корягой.

– Да?

– Мне кажется, здесь какой-то звук... Как мотор... Слышишь?

Отец Василий бросил корягу оземь и прислушался. Несуразным, огромным молотом колотилось в груди его сердце, тяжело, с хрипами, как дырявые кузнечные мехи, шумели натруженные легкие, кажется, шумела в ушах прилившая к голове кровь... и все. Больше он ничего не слышал.

– Это как моторка, – словно чувствуя себя виноватой в том, что он не слышит, подняла брови шалашиком Ольга. – Тарахтит... Я точно это слышу.

Отец Василий сел – ноги просто не держали. Казалось, что, остановившись, он позволил невероятной, многосуточной усталости навалиться на себя всей мощью. Остро закололо сердце – впервые в жизни, а в глазах поплыли красные круги.

– Миша! Я точно слышу! – крикнула Ольга. – Миша, смотри!

Отец Василий поднял глаза: со стороны Усть-Кудеяра прямо на них летел вертолет. Он знал, что так не бывает: вертолеты не прилетают спустя пару или сколько там прошло часов после подачи тревожного сигнала. Но вертолет был, и он летел именно к острову.

– Л-ю-уди! – закричала и запрыгала Ольга, размахивая мужниным подрясником. – Сюда-а! Мы зде-есь!

Священник тяжело поднялся. «Надо бы тоже покричать, – подумал он. – Обязательно надо... Сейчас... Да... Сейчас я немного отдохну и... покричу... Нет, отдыхать некогда. Надо сейчас... Как не хочется...» Перед глазами поплыли синие всполохи, и он почему-то услышал далекий мамин голос. «Миша! Мишенька! – ласково звала его мама. – Миша...»

* * *

Он плохо запомнил, как его поднимали на борт. Что-то кричала, тряся его за грудки, жена, что-то спросил строгий, сосредоточенный человек со шприцем в руках, размахивал руками молодой парень в куртке с яркими буквами «МЧС» на спине... Вот, в общем, и все.

И это уже потом он порывался вскочить с металлических раздвижных носилок, что-то объяснить о том, как попал на этот остров, рассказать, обязательно рассказать о костолицем, бывшем миссионере Борисе, погибшем, чтобы защитить его и его рожавшую в тот момент супругу...

Парни кивали, но лица их были тревожны, словно они и не были рады успешно проведенной операции. И только после второго укола отец Василий вдруг подумал, что не стоит, пожалуй, нагружать своими переживаниями и без того уставших спасателей. Потому что он тоже устал. Потому что он тоже... мысли путались, кружились в странном сюрреалистическом хороводе и покидали его одна за другой, пока голова не стала ясной, чистой и свободной от всего. Пустота – в этом был смысл покоя. Бог – единый и всемогущий – в этом был смысл Пустоты. Он захотел было испугаться крамольности этого своего нового понимания и не смог – Великая Пустота, царившая в нем, не умела бояться. А потом наступил сон.

* * *

Когда отец Василий окончательно проснулся, все было совсем по-другому. Он лежал на белых, чистых простынях у огромного, чисто вымытого окна, и солнце мягко освещало желтый линолеум пола и часть стены слева от койки. Священник не помнил точно, кто, что и когда ему говорил, но откуда-то знал, что с Олюшкой все нормально и даже то, что ребенок абсолютно здоров и весит три килограмма семьсот пятьдесят граммов.

На тумбочке справа в роскошной, синего стекла вазе стояли длинноногие темно-красные розы, а возле койки мирно дремала сидящая на жестком больничном стуле пожилая медсестра.

– Сестра-а... – весело позвал ее священник, и женщина вздрогнула и подскочила.

– Проснулись? И слава богу! Побегу, Константину Ивановичу скажу! – подхватилась она. – А то они мне строго-настрого приказали: как проснется, так сразу к нему!

Отец Василий улыбнулся; он помнил, какие строгости всегда наводил в своей образцово-показательной больнице Костя. По крайней мере, персонал всегда относился к своему главврачу, словно к «вождю всех времен и народов» – обожал и боялся одновременно.

Захлопали далекие двери, раздалась в гулком коридоре быстрая докторская походка, и на том конце действительно огромной, с трехметровыми потолками палаты появился сияющий улыбкой Костя.

– Очухался? Вот и молодец! А то я вчера твою Ольгу еле уговорил домой уйти.

– А что со мной было? – поинтересовался священник.

– Если я скажу, что перенапрягся, будет достаточно? – засмеялся Костя. – А то у тебя там такой список всего, что ого-го!

– А сейчас я здоров?

– К сожалению, нет, – покачал головой главврач. – Домой мы тебя, разумеется, выпишем, но именно домой. Никаких круглосуточных бдений в храме, никаких боевых и трудовых подвигов... Хватит, молодой человек, супермена из себя строить. Пора привыкать жить в мире с собой и окружением. Это тебе даже Ефимов скажет. Если выживет.

– Ефимов? – удивился священник. – Борис?

– Да, Борис Ефимов. А чего ты так отреагировал? – заинтересовался главврач.

– Так он же погиб!

– Еще чего! – хмыкнул Костя. – Этого таракана молотком надо бить по башке, и то не знаю, помрет ли! Крепкий, что твой грецкий орех! Сейчас, правда, без сознания...

– Так он что – здесь? У тебя? – приподнялся на постели священник.

– Ты лежи, – забеспокоился главврач. – Конечно, здесь. А кто, как ты думаешь, о тебе рассказал?

То, что поведал Костя, потрясло священника до глубины души. Нечеловечески живучий Борис Ефимов не только выбрался из-подо льда; он приполз на пост ГАИ, поднял на ноги всю милицию, сообщил, где следует искать попа и его жену, и только потом отключился.

Скобцов был счастлив: он уже и не надеялся поймать этого опаснейшего преступника. И только тяжелейшее состояние Ефимова вынудило его передать сектанта врачам районной больницы – технические возможности медслужбы изолятора не позволяли сразу оставить Ефимова за решеткой. Даже менты не могли не признать: если сектанта не отвезти немедленно в больницу, никакого свидетеля и соучастника у них просто не будет.

Так оно и было: когда Бориса привезли и передали из рук в руки Косте, у него оказались сломаны два ребра, сильно приморожены руки, а в грудной клетке сидели две пули из «макарова».

– Так что все дороги ведут в Рим! – хлопнул себя по коленям и деловито поднялся со стула Костя.

– Он в реанимации? – хрипло спросил священник.

– Да нет, я его в палату перевел, – пожал плечами Костя. – Уже глазками вовсю лупает.

– Я хочу его видеть.

– Невозможно, – покачал головой главврач. – Да и охрана там круглосуточно. Тебя просто не пропустят.

– Помоги мне, – попросил священник и начал подниматься с кровати. – Очень тебя прошу.

Костя с болью посмотрел на друга и печально вздохнул.

– Хрен с тобой. Пошли попробуем, – а потом подставил свое плечо и осторожно вывел отца Василия за дверь.

* * *

Менты упирались недолго. Они прекрасно знали, как долго и яростно враждовали между собой православный священник и сектантский миссионер, и не могли запретить отцу Василию плюнуть в рожу этому козлу.

– Ладно, батюшка, – с недоброй улыбкой сказал офицер. – Идите. Только недолго. И учтите, он нам нужен живой и здоровый.

– Я учту, – кивнул священник и вошел за окрашенную в белый цвет дверь.

Костолицый лежал один в огромной палате, как и отец Василий. Уже не было ни капельниц, ни персонала рядом. Только наручники на сложенных на животе длинных кистях да торчащий на исхудавшем коричневом лице большой коричневый нос.

«Ну да... он же обморозился...» – вспомнил Костины слова отец Василий.

– Борис, – тихо позвал он. – Ефимов... Ты меня слышишь?

Костолицый медленно приоткрыл глаза.

– Это я. Узнаешь?

– А-а... поп... – слабым голосом произнес миссионер. – Живой...

– Живой, – кивнул священник. – Спасибо тебе, Боря.

– Нам не жалко, – улыбнулся костолицый. – Как твоя... супруга?

– Родила. Сын. Три семьсот пятьдесят.

– Богатырь... – Костолицый медленно повернул голову в сторону окна.

Священник проследил за его взглядом. На окне стояла толстенная металлическая решетка. Эта палата у Кости всегда была особой, для подобных случаев...

– Ничего не поделаешь, Боря, – печально произнес отец Василий. – Закон есть закон.

– Я знаю... – Костолицый снова повернул голову и пронзил священника ясным, тревожным взглядом. – Против закона... я ничего не имею.

Кажется, это надо было понимать так, что есть вещи и пострашнее закона.

– Помнишь, я тебе про Хозяина говорил?

– И что?

– Достанет он меня здесь. Обязательно достанет... Никакие менты не спасут... – Глаза костолицего на секунду затуманились. – Тебя-то он трогать не станет, ты ему никто, интереса не представляешь... уж, извини... а меня...

В интонации, с которой говорил костолицый, чувствовалась такая тоска, что священник не на шутку перепугался. Он давно не встречался с такой невероятной тоской.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он.

– Булавка, – одними губами произнес костолицый и показал глазами на пижаму священника. – Дай мне булавку.

Отец Василий кинул взгляд на приколотую к воротнику пижамы английскую булавку, на секунду рассердился – опять Ольга со своими суевериями! – и невольно посмотрел на скованные наручниками кисти костолицего.

– Зачем тебе? – задал он, может быть, самый глупый вопрос в своей жизни.

– Дай... – посмотрел ему в глаза костолицый.

И было в этом взгляде столько мольбы, что священник смутился. Он видел, что костолицый не врет; отец Василий давно уже научился отличать правду от кривды, но преступить закон самому...

– Дай, – повторил костолицый, и священник, сам не веря, что делает это, медленно расстегнул булавку и положил ее на серую больничную простыню. Костолицый моментально накрыл ее ладонью и как-то сразу успокоился, стих...

– Спасибо, друг, – вздохнул он и закрыл глаза. – Тебе это там зачтется.

Священник попятился и торопливо вышел. Милиционеры привстали со своих стульев и проводили батюшку долгими, удивленными взглядами.

* * *

Отец Василий отбыл домой немедленно. Он не хотел ничего слышать ни о больнице, ни о показаниях, которые необходимо давать, ни о чем. Единственное отступление от маршрута, которое он себе позволил, был заход в храм. Священник быстрым шагом, не замечая вокруг никого и ничего, подошел к иконе святого Угодника Николая, упал перед ней на колени и долго, страстно молился, благодаря за свое спасение, а еще пуще – за спасение своей жены и новорожденного сына Михаила.

И это уже потом, когда священник поднялся, к нему кинулись прихожане, стараясь потрогать, убедиться, что батюшка жив и здоров и все снова пойдет по-прежнему... И отец Василий улыбался им, ласково отвечал на пожатия, но упорно пробивался к выходу. Теперь у него оставалась только одна цель – дом. Правда, за ним увязался-таки диакон Алексий, но, как бы ни был благодарен ему священник за беспрерывную работу храма, уделить диакону сколько-нибудь времени он не мог. Да и не хотел. И Алексий все понял и, уже проводив батюшку почти до самого дома, отстал и с любовью осенил уходящую вдаль крепкую фигуру крестным знамением.

И только войдя на знакомый двор, отец Василий понял, что все прошло. Что больше ни за что на свете он не позволит втянуть себя ни в одну авантюру, потому что вся его жизнь, весь смысл его существования заключен здесь.

Он вприпрыжку преодолел последние метры, взлетел на крыльцо и толкнул дверь. И, словно отвечая на это его хозяйское движение, изнутри пахнуло блинами.

– Ольга! – крикнул он. – Ты здесь?

И перед ним, как в сказке, немедленно появилась та, ради которой...

– Не кричи, Миша, – улыбнулась ему жена. – Мишка спит.

Он подошел, обнял ее и уткнулся носом в теплую, нежную шею.

* * *

Отец Василий наворачивал блины и слушал. Ему было так хорошо, как не было, пожалуй, никогда.

– Стрелка совсем извелась, – подкинула ему прямо со сковороды очередной блин Олюшка. – Одно то, что соскучилась... Я когда открыла, кинулась лизаться! Всю обслюнявила!

– Бедная кобыла, – засунул в рот блин священник.

– Потом даже в сарай заходить не захотела... Так я ее прямо на улице оставила. Ты ее, кстати, не видел?

– Не-а, – намазал следующий блин сметаной отец Василий.

– Ну, значит, на Студенке со своим другом бродит. Тут у нас жеребец появился...

– Чей?

– Не знаю. Полина говорит, совхозный, а я так думаю, какой там совхозный? Уже и совхозов-то не осталось... Так я что говорю, – спохватилась жена. – Шутка ли сказать, три дня кобыла взаперти провела! Хорошо еще, что ты ей воду оставил.

Священник поперхнулся и положил блин обратно в тарелку.

– Неужели наелся? – удивилась супруга.

Священник метнулся в прихожую, стремительно надел сапоги...

– Куда ты, Миш?

Отец Василий закашлялся и вылетел во двор. Кинулся к цистерне, одним махом преодолел несколько металлических ступенек, обеими руками ухватил запор, сорвал его и откинул крышку.

Внутри было тихо и темно. Глаза еще не привыкли...

– Эй! – крикнул он. – Вы еще здесь?! Изнутри цистерны раздался нестройный то ли стон, то ли плач.

– Господи, прости меня, грешного! – перекрестился священник. – Господи, прости! Не хотел!

– Ольга! – обернулся он. – Какое сегодня число?

– Восьмое, – пожала плечами стоящая на крыльце удивленная вопросом и поведением мужа попадья.

– Мать честная! – схватился за голову отец Василий: эта троица просидела в ледяной цистерне без еды и питья четверо суток!

– Оля! – снова повернулся он. – Быстро звони Скобцову! Скажи, нужно троих бандюг принять, накормить и отогреть!

* * *

Менты приехали быстро – минуты через три. Бандиты настолько промерзли, что были неспособны не только сопротивляться, но даже самостоятельно выбраться наверх, и милиционерам самим пришлось спускаться в цистерну и, надрывая пупки, подсаживать полуторацентнерных Юрка и Игорька на собственных шеях. И, конечно же, на этот раз отвертеться от дачи показаний священнику не удалось.

– Знаете что, ребята, – предложил он молоденьким офицерам. – Давайте, я буду есть и рассказывать, а вы будете есть и закусы... ой! то есть записывать.

Милиционеры переглянулись, но священник смотрел на них с такой мольбой, что они дрогнули.

– А с этими что делать? – спросил офицеров сержант.

– Их тоже можно покормить, – смущаясь, предложила Ольга. – Все же люди...

– Э-э, хозяюшка, не надо, – засмеялись менты. – За ними глаз да глаз нужен! Будьте уверены, там их покормят...

* * *

Весь этот, да и почти весь следующий день священнику пришлось посвятить силовым органам. Правда, и от них какая-никакая, а польза была. По крайней мере, те же гибэдэдэшники сами, безо всякого нажима со стороны властей, достали из траншеи бедный поповский «жигуленок», как могли, используя личные связи, его подшаманили и уже к вечеру загнали во двор отца Василия.

– Принимайте, батюшка! – хлопнул работящую машину по капоту молодой милиционер. – Не как новенькая, но еще послужит.

– Храни тебя господь! – чуть не прослезился отец Василий. Ему самому такой ремонт был пока еще не по карману.

А на следующий день он лично встретился со Скобцовым и еще раз рассказал ему все, что с ним произошло. Но начальник милиции слушал с откровенным недоверием.

– Знаете, батюшка, – сказал он, качая рано поседевшей головой. – Были мы на этой даче. И – никого! Нашли хозяина дачи, он, кстати, сейчас в Москве работает, солидный такой дядька... И оказалось, что никому он свою дачу в аренду не сдавал. Как вы это объясните?

– А что вы у меня спрашиваете? – усмехнулся священник. – Вы у тех орлов, что в цистерне четыре дня просидели, спросите.

– Молчат орлы, – вздохнул Скобцов. – По документам они работники частного охранного предприятия, ни в чем таком не замешаны, я проверял... сюда приехали по служебным делам; я опять-таки проверял – все так и есть...

– И что, вы их отпустите? – похолодел священник.

– Нет, конечно, – снова покачал головой начальник милиции. – Ваши показания у нас есть, и пока мы их досконально не проверим, никто никого не отпустит. Вот только неувязочек слишком уж много выходит.

– Стоп, стоп! – аж привстал отец Василий. – А «Рено»? Тот самый, что вы забрали! Это же улика!

– Да какая это улика! – отмахнулся Скобцов. – Ни одного отпечатка пальцев! Кроме ваших, разумеется... Да и числится он в угоне – поди докажи, что это они его сперли! Скорее уж на вас надо подумать.

Священник почесал в затылке. Ситуация получалась, прямо сказать, хреновая. Ни доказательств, ни улик, ни зацепок. В принципе его все это теперь как бы и не касалось. Как там сказал костолицый? «Ты ему неинтересен...» Так, наверное, и есть.

– Я, если честно, только на одно надеюсь, – вздохнул Скобцов. – На показания Ефимова... Как вы думаете, будет он говорить?

– Борис? – Отец Василий вспомнил этот умоляющий взгляд, эти сцепленные наручниками длинные кисти и почувствовал, что ему стало нехорошо. Он не верил, что Боря сумеет воспользоваться этой булавкой. – Не знаю... Вы его получше охраняйте... Мне кажется, он боится.

– Боится? Правильно делает, что боится, – хмыкнул Скобцов. – За ним столько всего числится, что ого-го! Не отвертится.

Священник на секунду задумался, но понял, что врать не хочет. И скрывать тоже ничего не желает.

– Я не про это, Аркадий Николаевич. Боря мне сказал, над ними над всеми Хозяин какой-то есть. Они все его боятся, сказал он. И эти трое, и он...

Зазвонил телефон. Скобцов пожал плечами и поднял трубку.

– Мне они ничего такого не говорили, – напоследок произнес он и приложил трубку к уху. – Да. Я слушаю.

Священник сидел и думал. Он понимал, что не сумеет донести до глубоко атеистически настроенного Скобцова свою веру в правдивость слов костолицего. Для начальника милиции просто не существовало таких понятий, как интуиция, провидение, рок... Другого поля ягода.

– Когда? – встревоженно спросил телефонную трубку Скобцов. – Что значит, у вас на глазах? Вы что там все, охренели?! Так! Ждите меня! Еду!

Начальник милиции вскочил, пробежал через кабинет и принялся надевать свою черную кожаную куртку.

– Что стряслось, Аркадий Николаевич? – встревожился отец Василий.

Скобцов на секунду замер. Он явно не мог решить, говорить ли попу то, что, возможно, уже составляет служебную тайну. И все-таки решился:

– Эти трое... Умерли.

– Все трое? – сглотнул отец Василий, ощутив, как снова поднимаются дыбом мелкие волоски у него на спине.

– Да, – раздраженно подтвердил начальник милиции. – Прямо в изоляторе. Одновременно... – И не выдержал, добавил: – Ничего не пойму! Чертовщина какая-то!

– Вы в изолятор? – поднялся со стула священник и, дождавшись утвердительного кивка, спросил: – Я могу поехать с вами?

Скобцов секунду поколебался и махнул рукой.

– Поехали. Хуже все равно уже не будет. * * *

До следственного изолятора они домчались в считанные минуты. Отец Василий кинул печальный взгляд на высокие стены и вздохнул: он здесь не был с тех самых пор, как милицейские власти, ссылаясь на какие-то служебные инструкции, запретили ему проводить духовную работу среди задержанных. Скобцов провел священника сквозь оснащенную несколькими рядами тяжелых железных замков проходную и вышел во внутренний двор. Здесь его ждали.

– Аркадий Николаевич! – подлетел к нему начальник изолятора. – Наши их пальцем не тронули! Я вам богом клянусь!

– Не клянись! – жестко оборвал болтуна священник. – Тем более богом.

– И впрямь, – поддержал батюшку Скобцов. – За метлой следи!

– Наши точно их не били! – снова затараторил на секунду умолкнувший начальник. – И сокамерники говорят, что не трогали!

– Ты проверял?

– А как же? Что я, новичок, что ли? – обиделся начальник. – Здесь без моего ведома никому ничего не делают.

– Ладно! – оборвал его Скобцов. – Комиссии будешь свои сказки рассказывать! Пошли, покажешь...

Начальник СИЗО повел их по длинным, гулким, освещенным тусклым желтым светом коридорам, и вскоре все трое оказались в небольшой чистенькой камере.

Трупы лежали здесь – все три. Маленький, все еще немного франтоватый Батя и два почти не отличимых один от другого бугая – Юрок и Игорек. Рядом стоял растерянный медик изолятора.

– Что скажешь, Петрович? – задумчиво наклонившись над Батиным трупом, спросил Скобцов.

– Я сначала подумал, отравление, – тихо сказал медик. – Но явных признаков нет. Экспертизу надо проводить, Аркадий Николаевич...

– Проведем. А сокамерники что говорят?

– Ну, мы их сразу по разным камерам рассовали, как вы и распорядились... – снова затараторил начальник СИЗО. – Но мужики говорят, что они внезапно померли...

– То есть? – распрямился Скобцов.

– Одно и то же говорят: сидел, а потом глаза вот так закатил, – начальник показал, как они закатывали глаза. – И на бок! Ну, или там мордой в пол...

– Да... номер, – покачал головой Скобцов. – Что скажешь, батюшка? – повернулся он к священнику.

Отец Василий хотел сказать что-нибудь уместное в данном трагическом случае, благообразное... и вдруг его как ударило!

– Ефимов! – схватился он за голову. – Быстро к Ефимову!

Скобцов побледнел, отпихнул вставшего у него на пути начальника СИЗО и рванул по коридору.

* * *

Когда начальник СИЗО вывел священника наружу, машины начальника милиции уже не было. Но отец Василий его не винил. Аркадий Николаевич все сделал верно: Борис Ефимов оставался теперь последним свидетелем. Единственным... И если то, что он говорил, хоть на чуточку правда, его жизнь в серьезной опасности.

Отсюда до райбольницы было минут десять пешего хода, и священник глубоко вдохнул и тронулся в путь. В этот миг он почему-то верил, что с Борисом ничего не случится. И более того, где-то там, далеко внутри, ему почему-то казалось, что душа этого столь неправедно прожившего свою жизнь человека может быть спасена. Этой его вере не было объяснений, она просто жила у него внутри, и все.

За мыслями он и не заметил, как дошел до больницы, но сразу понял: что-то не так. Уже у входа что-то яростно обсуждали дворник и старый пропитой сантехник, а возле гардеробной и вовсе наблюдалось целое вавилонское столпотворение медперсонала. Врачи, медсестры, санитарки – все были здесь.

– Что случилось? – подошел к ним священник.

– Не пускают нас на рабочее место, батюшка, – с вызовом уперев руки в бока, сказала большая полная женщина в заляпанном синей краской белом халате.

– А почему?

– Больной сбежал...

– Как сбежал?! – Отец Василий сразу понял, о ком речь, но поверить в это не мог.

– Как-как! Наручники с себя снял, охранников своих через трубу отопления вместе сцепил, пистолетики отнял – и бегом!

«Пистолеты отнял? – удивился отец Василий. – Круто ты, Боря, видать, испугался!»

– Как бы не застрелил кого, – сокрушенно покачал он головой.

– Не застрелит, – хмыкнула женщина. – Он их охране кинул, и поминай как звали!

– Ты бы поменьше болтала, Наталья! – недружелюбно одернула болтушку суровая сухая старушенция.

– А чего? – весело повернулась к ней Наталья. – Он же священник! Никому не скажет. Верно, батюшка?

Священник с готовностью кивнул, повернулся и пошел домой.

Его ничуть не удивил побег костолицего. Отец Василий прекрасно помнил его невероятную мужицкую мощь; даже он сам не мог ни разу одолеть Бориса... если не считать той схватки в темном коридоре. Что могли два молоденьких милиционера против этого матерого мужика? Да ничего!

Учитывая эти странные смерти в изоляторе, священник был вынужден еще раз признать: у Бориса были основания опасаться. Да, скорее всего, Батю и его парней отравили. Возможно, подложили что-то в миску для еды, а парни были голодные... вряд ли обратили внимание на странный привкус. Но все равно, тогда у этого Хозяина действительно длинные руки.

Подкупить охранников, скорее всего и подложивших отраву, наверное, относительно просто; намного сложнее другое – добиться их доверия. То, что менты сделают для рекомендованных – пусть и за деньги, они ни за что не станут делать для совсем незнакомых людей. Место стоит куда дороже.

Он пришел домой, поговорил с Ольгой, затем долго стоял и смотрел, как, уцепившись ручонками за полную грудь, обедает маленький Мишка, затем сходил в сарай и выпустил погулять Стрелку, снова вернулся в дом... и понял, что смертельно хочет в храм. Он не мог уже жить простой жизнью обычного мирянина, он не мог не слышать запах ладана и обгорающего воска, он не мог долго быть вне этих высоких, гулких стен – не мог, и все!

– Пойду я, Олюшка... – обнял он жену.

– Конечно, иди, – повернулась к нему жена. – А то измаялся уже весь. Рясу я тебе приготовила; в шифоньере висит... смазал бы ты, Миша, петли – скрипят, аж терпеть невозможно, и Мишка маленький может проснуться...

Вот за это отец Василий обожал свою жену больше всего. Еще в семинарии им много и упорно говорили о важности правильного выбора супруги. «Не каждая женщина из мира может стать хорошей женой священнослужителя, – предупреждали юных семинаристов. – И дело не только в искусах мирской жизни или нежелании придерживаться постов. Супруга священнослужителя обязана помогать своему мужу во всех его делах: готовить завтрак в три часа утра, следить за чистотой одежды, встречать и провожать во всякое время дня и ночи. И очень трудно придется тому из вас, кто возьмет за себя жену ленивую, жадную, глупую и недобродетельную. Потому что тогда всякая тяжесть покажется вам вдвойне...»

И чем дольше жил отец Василий с Олюшкой, тем лучше понимал, как ему повезло. Он горячо любил ее, но не скрывал от себя того очевидного факта, что, не помогай она ему во всем, любая тяжесть и впрямь казалась бы вдвойне тяжелее...

* * *

Он вернулся из храма к половине двенадцатого ночи, тихий и умиротворенный. «Ничего эти врачи не знают, – думал он. – Разве есть что важнее для здоровья, чем духовная наполненность жизни? Нет ничего важнее...» Он подошел к переминающейся с ноги на ногу в ожидании его Стрелке, обнял ее за шею и повел кобылу в сарай.

– Ну, как ты тут без меня? – ласково спросил он. – Погуляла?

Стрелка изогнула шею и коснулась его щеки теплыми, слюнявыми губами.

– О-о! Опять ты за свое! – засмеялся он. – Отставить поцелуйчики, кому сказал! Тебя хоть покормили?

– Ее не покормишь! – отозвалась вышедшая на крыльцо Ольга. – Как же! Нашел обиженную! Она уже полуторную порцию сегодня получила.

– А вот баловать нас не надо, – хлопнул кобылу по лоснящемуся крупу священник. – А то придется импортные колготки для похудания покупать!

Ольга прыснула и хотела было вернуться в дом, но вдруг что-то вспомнила и задержалась.

– Тебе из области звонили. Завтра в Доме знаний конференция, так тебя там ждут с докладом. – Каким докладом? – оторопел священник. – Что за конференция такая?

– Ой! Да я на память и не скажу. Я там записала. Что-то вроде «Молодежь и духовность», кажется, так...

Священник крякнул и, хлопнув Стрелку по крупу, решительно повел ее в сарай.

* * *

Два-три раза в год ему приходилось участвовать в подобном насквозь лживом лицедействе. То губернатор захочет погромче заявить о себе перед выборами, то еще какая-нибудь персона вздумает покрасоваться, но все сводилось к одному: власть имущие строили перед телекамерами озабоченные лица, говорили о наболевшем и даже что-то обещали, а по ходу дела хозяйски хлопали нервных, всклокоченных правозащитников и экологов по сгорбленным спинам и щупали своих и чужих секретарш за бюсты и тренированные упругие зады. И каждая такая конференция заканчивалась грандиозной попойкой где-нибудь в ресторане «Волга» или, на худой конец, на пароходе «Николай Чернышевский». Видел бы Николай Гаврилович все это распутство...

«Никуда не поеду! – решил священник. – Надоело!» И в этот самый миг зазвонил телефон. Он поднял трубку и уже через пять минут выслушивания потока сентенций понял, что да, конечно же, поедет. И речь произнесет, и спину под хозяйские похлопывания этой сволочи подставлять будет. Потому что с собственным духовным начальством не поспоришь.

– Кто звонил? – почуяв упавшее настроение мужа, спросила Ольга.

– Из области. Архиерей приехал... настаивает на пламенном обращении к нашей молодежи.

– Поедешь?

– Придется. Утреню отслужу и вперед...

– Не переживай. У тебя все получится, – тихо сказала жена.

Священник вздохнул. Он и сам знал, что все его недовольство испарится сразу же, как только он сядет обдумывать речь. Потому что, какие бы цели ни преследовала светская власть, его задач это не отменяло. И, как бы ни опошляли слово «духовность» все эти пенкосниматели, какой замыленный, заерзанный и перевранный смысл в него ни вкладывали бы, он должен постараться, чтобы люди ощутили его древнее, первозданное значение: чувствование духа божьего и, в меру этого чувствования, соответствие ему.

* * *

Все так и вышло. Отец Василий до трех ночи составлял речь, в половине шестого пошел в храм служить утреню, а к половине десятого сел в свои кое-как отремонтированные «Жигули» и отправился в областной центр, чтобы чуть более чем через час уже приложиться к архиерейской руке.

– Наслышан, наслышан о ваших духовных подвигах, ваше благословение... – добродушно усмехнулся в роскошную седую бороду архиерей.

– Все промыслом божиим сотворилось, ваше преосвященство, – скромно потупил голову отец Василий.

– Да, – вздохнул архиерей. – Господь услышал наши молитвы, вернул нам благостный лик святого Угодника Николая... – и прослезился. – Ну да ладно, идите к нашей молодежи, поговорите о своем...

Отец Василий чинно поклонился и отправился к «молодежи» – стоящим чуть поодаль заросшим густыми бородами священникам областных церквей.

Все они, как и отец Василий, были оторваны от своих приходских дел, чтобы поучаствовать в очередном мероприятии областной власти, и всем это не нравилось. У многих были назначены крещения, венчания, панихиды... и многие из них охотно отказались бы от участия в конференции. Но волю собственного руководства приходилось выполнять.

Вышел на трибуну и произнес краткую вступительную речь губернатор, что-то такое сказал о парнях, выполняющих свой святой долг в Чечне, военком... Затем сплошной чередой пошли представитель облоно и облздрава, ушлые руководители молодежных комитетов со специфической жестикуляцией и нет-нет да и проскакивающей братковской терминологией. В общем, все как всегда.

Отец Василий нетерпеливо ерзал на неудобном кресле, дожидаясь, когда дойдет очередь и да него, как вдруг заметил идущую меж рядами знакомую высокую и костлявую фигуру. «Боря?! – охнул священник. – А ты здесь какими судьбами?!» Он никак не ожидал, что ушедший в бега и разыскиваемый по всей области бывший миссионер способен на такую наглость!

– Отец Василий из усть-кудеярского храма Святого Николая Угодника, – объявил в микрофон ведущий конференции, директор областного телевидения, и священник, крякнув от охвативших его противоречивых чувств, встал и направился к трибуне.

Он запинался на самых простых местах, пропускал целые абзацы, глотал окончания слов – так словно и не тренировался в семинарии целыми часами, так словно не отслужил уже несколько сотен служб... И это было невыносимо. Лишь с огромным трудом, кое-как священник смог завершить свою речь, и если бы не бурные аплодисменты сразу после выступления, он и не понял бы, удалось ли донести до людей все, что хотелось. Но аплодисменты были, и священник, поклонившись, быстро вышел из-за трибуны и почти побежал в конец зала, туда, где, как он видел, только что исчез беглый миссионер.

* * *

Бориса не было нигде. Его точно не было в зале. Отец Василий не нашел его и в мужском туалете, и в фойе, и у входа в Дом знаний. Священник ругнулся и помчался к стоянке – возможно, что Борис ловил машину. «Что тебе здесь надо, Боря? – спрашивал он сам себя. – Чего тебе ЕЩЕ не хватает в твоей беспутной жизни?!»

Священник выбежал на стоянку, обшарил ее глазами и тут услышал сдавленный крик.

Он огляделся. Никого.

Крик повторился, и это уже даже не был крик – скорее стон, короткий выдох страдающего от невыносимой боли человека.

Священник заметался. Он почему-то был уверен: этот звук имеет к Борису самое прямое отношение, но, откуда он донесся, сообразить не мог. Он пробежал к газетному киоску, вернулся, кинулся к будке охранника – не то, побежал за угол Дома знаний и только здесь понял, что не ошибся.

Неудавшегося миссионера затаскивали в черный, сверкающий на солнце микроавтобус два невысоких, деловитых мужика. Священник смотрел и не узнавал Борьку: руки безжизненно болтаются вдоль тела, голова запрокинута назад...

– Стойте! – заорал священник. – Что вы делаете?!

Он не мог, да и не собирался это себе объяснять, но был абсолютно уверен: это не менты.

Мужики мельком оглянулись и, подпихнув бывшего миссионера в салон, быстро запрыгнули вслед за ним и задвинули дверь.

– Стойте же! – отчаянно крикнул отец Василий вслед.

Священник не знал, кто эти люди, какое отношение имеют они к его спасителю, но перед глазами почему-то стояли три безжизненных тела, увиденные им вчера в аккуратненькой, чистенькой камере СИЗО, и этого было достаточно.

Микроавтобус тронулся, и священник побежал вслед, на ходу оглядываясь по сторонам в поисках охраны, милиции – хоть кого-нибуль, кто мог помочь. Но стоянка словно вымерла – только сплошные ряды пустых, заглушенных машин.

– Стойте! – решительнее потребовал он и ускорил бег.

Микроавтобус прибавил скорости, но почти тут же был вынужден притормозить: впереди показался шлагбаум сторожевой будки у выезда со стоянки.

– Держите их! – еще громче и еще требовательнее закричал священник. – Не выпускайте-е! – И тут же увидел, как медленно поднимается полосатая труба шлагбаума. – Что вы делаете?!! Не выпускайте их! Там человек!

Из будки выскочил помятый, отчаянно пытающийся сообразить, кто так кричит и в чем, собственно, дело, охранник.

– Микроавтобус! – показал рукой священник. – Задержите его!

– Чего?

– Микроавтоб... – он закашлялся и хрипло выдавил. – Задержите...

Черный «Форд» уже пересек границу стоянки и, уверенно набирая скорость, вышел на шоссе.

– Чего вы кричите? – недоуменно уставился на странного попа охранник. – Че стряслось-то?

– Человека похитили... – приостановил бег отец Василий.

– Где? – изумленно оглянулся по сторонам мужик. Никаких похищенных он не видел, а чего еще такого могло произойти, от чего мог сбрендить этот поп, не понимал.

«Надо ехать за ними! – решил священник. – И срочно!»

Он оглянулся по сторонам. Его «жигуленок» стоял в самом конце стоянки, и пока он до него доберется... много чего может произойти за это время...

Сзади засигналили, и поп инстинктивно кинулся в сторону и оглянулся. Это был точно такой же микроавтобус, тоже «Форд», только белый.

– Вы что, батюшка, здесь потеряли? – весело спросил его высунувшийся из окна водитель.

Священник стремительно соображал. Он помнил этого шофера; именно он отвозил делегацию священнослужителей к Вечному огню год назад... Кажется, его звали Петя...

– Петя! – крикнул он. – Срочный рейс!

– Чего? – округлил глаза Петя.

Священник бегом обогнул передок микроавтобуса и запрыгнул на пассажирское сиденье.

– Гони, Петя! – крикнул он. – Дело жизни и смерти!

– У меня это... – неуверенно начал водитель: он точно помнил, что где-то видел этого попа, и, кажется, среди власть имущих... непростой, в общем, поп, но каким боком...

– Гони, Петя! – снова заорал этот сумасшедший поп, и водитель испуганно вдавил педаль газа и, проскочив под все еще поднятым шлагбаумом, вывел машину на шоссе.

– Там впереди черный «Форд»! Давай за ним! И быстрее – можем не успеть!

Петя недоуменно пожал плечами и перешел на следующую скорость.

– А вы это... чего... с конференции? – попытался выяснить он.

– Да. Только что выступил, – уверенно кивнул священник, и Пете сразу полегчало: раз поп с конференции, да еще выступал, значит, можно...

– Только мне к трем кровь из носу надо вернуться...

– Какие проблемы! – развел руками священник. – Раз надо, значит, вернешься. Вот он! Видишь?! Давай поближе! Главное, не отстать!

Водитель утопил педаль газа до упора и принялся уверенно сокращать расстояние.

– Это, кажись, не наш... – с сомнением вглядывался он в мелькающий далеко впереди задок микроавтобуса.

– Ясное дело, – поуспокоившись, кивнул священник. – Ты, главное, не отставай.

– Из администрации, что ли? Чего-то я таких не видел...

Священник шумно выдохнул и откинулся на сиденье. Он должен был обдумать, как поступать дальше.

* * *

Отец Василий понимал, что костолицый «попал». Для него было совершенно очевидно, что костолицый «попал» по своей вине: что ни говори, а тянулись за Борей прошлые грехи... И он чувствовал, что все равно не оставит Бориса пропадать и дальше. Слишком многое связывало их друг с другом. Слишком.

Священник помнил, что больше всего на свете бывший сектант боялся этого таинственного Хозяина, а значит, скорее всего, именно к Хозяину его и везли. Так обычно и бывает: происходит как раз то, чего больше всего боишься.

Нет, сам отец Василий этого пресловутого Хозяина не боялся; он его просто не знал, но скидывать со счетов детский, панический страх, который испытывал перед Хозяином этот сильный, глубоко мужественный человек, он не мог. Не бояться пойти в лобовую атаку на скользящий по льду микроавтобус, быть способным пожертвовать собой, чтобы поп и его рожающая жена получили мизерный шанс на выживание, и при этом трястись от одного упоминания имени Хозяина – в этом что-то было. Зловещее. Недоброе.

Выследить, куда направляется черный микроавтобус, и позвонить в милицию? Наверное, это был выход. Хотя тогда менты обязательно снова загребут Бориса, а это, учитывая странную смерть Бати и его двух подручных прямо в СИЗО, и для костолицего – смерть. Как тогда Боря сказал: ментов я не боюсь, но они мне не защита... Кажется, так.

Попытаться вытащить его самому? Но то, как лихо скрутили эти два невысоких мужичка могучего Борю, заставляло задуматься. Впрочем, Ефимов только с операционного стола – много сил, чтобы его скрутить, не требуется...

Отец Василий начал методично перебирать в голове все возможные варианты: от самых ординарных до самых экзотических, но чем дольше священник думал, тем меньше оставалось у него надежды на благополучный исход. Казалось, что все повернулось на этот раз против Бориса – видно, слишком много грехов накопил этот необычный, противоречивый человек.

– Ну, че, батюшка, долго мы еще за ними плестись будем? – с неудовольствием на лице повернулся к священнику шофер.

«Кажется, парень отошел от первого шока и начал рассуждать здраво, – сообразил отец Василий. – И то верно: он мне ничего не должен, а за бензин у него спросят, обязательно спросят...»

– А то я бензин за свои деньги покупать не хочу, – словно услышал его мысли водитель. – Да и Петров обязательно спросит, где был...

– Угу... – промычал в ответ священник: он не был готов к такой постановке вопроса; он вообще в последние полчаса ни к чему не был готов – слишком стремительно...

– Вы как знаете, а я поворачиваю, – уже с раздражением произнес водитель.

– Езжай как едешь, – бесцветным тоном распорядился отец Василий. И все. Ни слова кроме.

Водитель забеспокоился:

– Я чего-то не понял. Вы мне что – кум? Сват? С чего это я вас катать весь день должен?!

Градус отношений повышался. Так и до развязки недолго.

– Ты, главное, скорость не сбрасывай, – как можно дружелюбнее откликнулся отец Василий. – Остальное я утрясу.

– Да че ты утрясешь?! – рассвирепел водитель. – Короче, слушай меня...

«Бунт на корабле, – отметил священник. – Пора готовить реи». Он медленно, нарочито медленно повернулся к водителю всем телом и положил ему на плечо свою большую, тяжелую, обильно поросшую черным жестким волосом руку.

– Меньше бузишь, целее зубы, – внятно произнес он и так же нарочито медленно, всем телом, занял исходное положение. Даже не глядя на водителя, он чувствовал, как занервничал, задергался тот.

– Просто езжай вперед, – тихо сказал он. – И все будет нормально. Я тебя отпущу. Обещаю.

Водитель икнул.

«Вот так-то лучше, – подумал священник. – Я полагаю, мы с тобой договорились».

* * *

Черный «Форд» впереди шел, как и прежде: не останавливаясь, не прибавляя и не убавляя скорости. Петя икал все сильнее и сильнее. Отец Василий чувствовал, как злится на себя шофер за эту внезапно подступившую нервическую икоту, как клянет себя и попа за эту дурацкую поездку и как боится... Бог знает, что думал в этот момент Петя; возможно, а не с плаката ли «Их разыскивает милиция» знает он это заросшее бородой до самых глаз, откровенно бандитское лицо, да и поп ли вообще этот жуткий попутчик, устроивший слежку за машиной, которую Петя и в глаза-то ни разу не видел. Петя отчаянно боялся и, похоже, уже не пытался скрыть этого от себя.

Они давно пересекли черту города, и вокруг потянулись березовые перелески, а там, впереди даже показался темный сосновый бор Екимовской дачи. Оба молчали: и водитель, судорожно вцепившийся в баранку, и священник, напряженно пытающийся предугадать, где остановится черный микроавтобус. И только через пару километров кое-что начало меняться: идущий впереди «Форд» начал сбрасывать скорость, тормозить и вдруг повернул направо.

Священник невольно охнул. Потому что в этом месте направо шла только одна дорога, и вела она только в одно место – на ту самую Екимовскую дачу.

– Разворачиваемся, Петя! – быстро скомандовал он и вывернул шею, чтобы точно знать, а туда ли направляется «Форд».

Водитель выждал, пока мимо пройдут шедшие сзади две фуры, и заложил разворот. Ему определенно полегчало: не убили, не ограбили, а может быть, и начальство не заметит – времени прошло совсем немного...

– Давай назад, – распорядился священник, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он должен был все обдумать. Снова. Детально. Как можно детальнее... Екимовская дача была слишком известным местом, чтобы относиться к ней легкомысленно.

Еще сто лет назад в этом, уже тогда зрелом сосновом бору была загородная резиденция известного в городе купца Екимова. Потом грянула революция, и здесь поселили беспризорных детишек, но после смерти Сталина купеческое здание пришло в упадок, и детишкам отвели более современное и вполне отвечающее всем санитарным нормам помещение. А на Екимовской даче начался затяжной ремонт.

Дачу ремонтировали около пяти лет, и за это время почти все, кто мог претендовать на нее, так или иначе обустроились. Получили прекрасный особняк у самой Волги туберкулезники, в славную березовую рощу на другом конце города отселили госпиталь ветеранов МВД, нашли приют и остальные... А дача, как и предполагали наиболее язвительные городские умники, как-то незаметно стала обкомовской.

Трудно было сказать, кому, какому юридическому лицу принадлежали отреставрированные купеческие хоромы теперь, но определенно, не простому. По крайней мере, милицейский пост, исчезнувший было на несколько недель после печально памятного «путча сопливых», снова появился и никогда более не исчезал. Впрочем, какая именно милиция – муниципальная или частная – бдит за сохранностью дачи теперь, сказать было сложно. Камуфляж, он и в Африке камуфляж, а подъехать и расспросить, что почем, ни у кого почему-то желания не возникало.

Стремительно закончились березовые перелески, впереди засверкали стеклами первые многоэтажки, а священник так и не решил, что будет делать. Он не мог оставить Бориса в беде, но место, в которое его отвезли, начисто отшибало всякую охоту обращаться к властям. Да и не хотел он сдавать костолицего ментам – не хотел, и все!

Они подъехали к Дому знаний, и отец Василий, вежливо поблагодарив Петю за оказанную услугу, удалился, оставив бедного водилу в полном недоумении относительно всего происшедшего.

Конференция подошла к концу. Из огромных стеклянных дверей Дома знаний, возбужденно переговариваясь, валил народ. Всех теперь ждало застолье, и предвкушение этого «послесловия» конференции затмевало даже ее саму. Отец Василий вздохнул и отправился выводить со стоянки свой работящий «жигуль».

* * *

Он долго, около четверти часа, пробивался сквозь заторы из разъезжающихся, нервно сигналящих легковушек и вывел свой «жигуленок» на трассу. На часах уже было около четырех дня, и до ночи он вполне успевал объехать Екимовский бор со всех мыслимых сторон. Оценить ситуацию следовало детально и методично.

Священник отдавал себе отчет в том, во что ввязывается. Но теперь он, как никогда ясно, понимал, что тот же костолицый никогда и не был настоящим преступником. Как бы ни бросались в глаза мощь и несомненные таланты Бориса, он был простым исполнителем аферы, задуманной другими. Именно Хозяина и следовало считать источником всех бед отца Василия в последнее время. Нет, он не собирался встречаться с самим Хозяином – упаси господь! Но вырвать из его лап уже начавшего прозревать Борьку он был обязан.

«Интересно, что за бойцы там на страже?» – подумал отец Василий. Кто-кто, а уж он, бывший спецназовец, прекрасно понимал, что все дело в качестве подготовки охранников Екимовской дачи, а отнюдь не в количестве. Потому что три правильно подготовленных бойца куда как опаснее, чем тридцать заплывших жиром остолопов и бездельников, нацепивших дармовой камуфляж.

Священник доехал до Екимовского бора и на невысокой скорости проехал мимо охранного поста. Отсюда, с дороги, был виден только один охранник, но там, в будке, вполне мог сидеть и второй. Трое это уже вряд ли...

Он проехал еще с полкилометра и там, где закончился трехметровый глухой забор дачи, увидел узкую, разбитую грунтовку. «То, что надо», – подумал священник и съехал с трассы. Но еще через полтора-два километра он понял, что это вовсе не то, что нужно: залитая талой мартовской водой грунтовка плавно огибала бор и уходила куда-то в заснеженные, только недавно начавшие обтаивать совхозные поля. «Ох, не сесть бы! – подумал он. – Тут помощи не дождешься!» И в этот самый момент машина скользнула вбок, заскрежетала дном по земле и встала. Отец Василий ругнулся и заглушил двигатель: дергать свой не так чтобы слишком новый «жигуль» наобум он просто боялся.

Священник открыл дверцу и вышел из машины. Сапожки сразу утонули в верхнем слое обтаявшей земли, и он покачал головой и вышел за пределы грунтовки – в плотный мартовский снег. Справа, в сотне метров от него высился темный Екимовский бор, прямо впереди виднелся какой-то мосток, а слева расстилались бескрайние заснеженные поля. Ни человека, ни машины, ни даже собаки...

Священник присел на корточки. «Жигуленок» застрял на самом низком участке дороги: дергай хоть взад, хоть вперед – везде будет вверх. Колеса – в наполненной грязной талой водой колее, а дно... Да что там дно! Хорошо сидел «жигуленок». Надежно.

«Ладно, – подумал отец Василий. – Машину и бросить можно. Нежелательно, но можно. Как я теперь подходы на дачу осмотрю?» Он тревожно глянул в сторону сплошной зеленой массы Екимовского бора и замер...

Из леса, прямо к нему, торопливо шли два парня в камуфляже. Один держал возле уха рацию или мобильник – отсюда разглядеть было сложно, а второй... точно! И первый! Отец Василий чуть не присвистнул: парни были с автоматами. «Солидная фирма у Хозяина! – подумал он. – У нас в области кому ни попадя разрешение не выдают!»

Чтобы не выглядеть испуганным, он глянул на садящееся в поля солнце и снова сокрушенно принялся осматривать свою «ласточку». «Интересно, – пытался сообразить он. – Числюсь ли я у хозяйских охранников в картотеке? Я бы на его месте обязательно себя туда определил... как нежелательный элемент... Ладно, посмотрим, если они лохи, документов не спросят...» И тут же услышал сзади строгий голос:

– Ваши документы!

Священник стремительно соображал. Здесь были возможны два варианта: прикинуться дурачком или пойти на конфликт. В первом случае отпустят, а может быть, и машину помогут вытащить, а во втором... Второй вариант показался ему интереснее.

– Вы что, мужики, охренели?! – с вызовом разогнулся он в полный рост. – Не видите, у кого документы спрашиваете?

– Предъявите документы! – дернул разорванной и криво сросшейся толстой губой тот, что стоял поближе.

«Ага, – решил священник. – Вот тебя-то я и буду сейчас травить!»

– Тебя, я вижу, щенок, мало учили... – с усмешкой впился он взглядом в безобразный шрам. – Старших-то уважа-ать на-адо!

Парень еще раз непроизвольно дернул своей толстенной изуродованной губой и налился кровью. Хамство священника произвело абсолютно прогнозируемую реакцию.

– Иди сюда! – заорал он и, брызгая слюной, схватил отца Василия за шиворот, потащил к машине. – Руки на капот!

Отец Василий уперся, потом поддался, потом снова уперся, а потом как бы поскользнулся и со всего маху заехал губастому головой в лицо.

– Ах!.. Ты!.. Су-ука! – в три приема выдохнул тот, но сделать ничего не успел: священник резко провернулся в его руках, вырвался и, тряся полами рясы, побежал вокруг машины.

Губастый рванул за ним, но тут же провалился в наполненную водой колею, со страшным, богопротивным матом выскочил, поскользнулся, упал, глянул на свой новенький камуфляж и взревел от жажды возмездия...

Священник почесал в сторону леса.

– Помоги-ите-е! – заорал он. – Люди добры-е! Помоги-ите!

Где-то здесь должна была находиться калитка, ворота, дверь – что-то, откуда они вышли.

– Стой! – приказали сзади. – Стой! Стрелять буду!

– Помогите! – еще испуганнее, противным высоким голосом заверещал отец Василий и прибавил скорости. Стрелять-то они вряд ли начнут, а вот догнать на молодых, тренированных ногах – это да, возможно.

Сзади зачмокали по придорожной грязи, а потом и захрустели по талому мартовскому снегу торопливые шаги, но на то, чтобы обернуться и оценить расстояние до преследователей, времени не было. Священник орал во всю глотку и стремительно бежал, пока не пересек границу леса и не уткнулся в высокий, сплошной, выкрашенный зеленой краской забор. «Так! – скользнул он взглядом по забору. – Вот оно!» Чуть правее находилась приоткрытая, выкрашенная все в тот же зеленый цвет дверь.

Отец Василий стремительно шмыгнул в спасительный проем и, придерживая полы рясы руками, помчался по протоптанной в снегу тропинке.

– Стой! – орали сзади. – Стой! Стрелять...

«Хрен вам!» – весело подумал отец Василий: он уже видел далеко впереди пока еще неясные очертания самой дачи.

* * *

Священник остановился только дважды, обежав высокое здание Екимовской дачи по периметру. Все это время он беспрерывно орал, прося помощи и спасения; из разных дверей выскакивали люди в камуфляже и без, время от времени лязгали затворы в руках наиболее нервных охранников, и все больше народу вовлекалось в это сумасшедшее действо. И наступил момент, когда отец Василий понял: хватит! Дальше будет перебор.

Он увернулся от очередного парня в камуфляже и рухнул к ногам седоволосого, плотного мужика, выскочившего на заснеженный двор прямо в майке и с остатками мыльной пены на щеках.

– Спасите! – почти искренне прорыдал отец Василий. – Помогите мне, прошу вас...

– Пилягин, Свистун, ко мне! – распорядился мужик, и священник понял, что не ошибся: это был какой-то начальник. – Что за балаган?!

Все вокруг как-то стихли, перестали орать и щелкать затворами, а к мужику в майке подскочили запыхавшиеся преследователи.

– Он на территорию проник, Игорь Васильич! – задыхаясь от бега, хором выдавили они.

– А рации я вам на какой хрен дал? – рассвирепел мужик и заорал: – Почему пост покинули?! Кру-угом! Бегом марш!

Преследователи послушно развернулись и изо всех сил кинулись на свое «рабочее место». «Так, – понял священник. – Значит, Игорь Васильевич у нас – начальник охраны. И явно бывший военный!»

– В караулку нарушителя! – распорядился Игорь Васильевич и, даже не глянув, как выполняется его распоряжение, развернулся и исчез за одной из дверей.

* * *

Первый этап поставленной перед собой задачи отец Василий выполнил с блеском. Зная, что дача находится приблизительно в середине бора, он оценил расстояние от нее до забора и понял, что всего постов – пять: по периметру четыре плюс тот, что стоит на въезде.

Кроме того, пока он бегал вокруг здания, ловить его выскочило девятнадцать человек; от трех до пяти, вероятно, занимались другими делами, а все это вместе означало, что посты круглосуточные, трехсменные и, если не считать поста в парадном, наружные. Он прекрасно запомнил все три двери, откуда хоть кто-нибудь выскакивал: отдельно стоящее здание, куда его прямо сейчас и тащили, – явно «караулка», парадный вход и низенькая дверка на заднем дворе. Оттуда столь явственно тянуло запахом жареной рыбы, что ошибиться было невозможно – кухня.

Судя по тому, как суетился народ, профессионалов здесь было немного: кроме начальника охраны, отец Василий особо отметил только троих. Все остальные где-то, конечно, отслужили, но к своей новой работе еще не привыкли. Это обнадеживало.

Священника затащили в дверь, проволокли по длинному коридору и завели в просторную комнату с большим дощатым столом и парой десятков стульев. Он быстро их пересчитал – двадцать четыре. Все правильно: на две смены из трех. «Блин! – ругнулся он. – Ну и охраняют же Хозяина! Как оружейный склад!»

Его силком усадили на стул. Пахло оружейным маслом и ваксой. Отец Василий внезапно успокоился. Он знал, когда надо будет начинать операцию: во время смены караула, когда здесь останется всего двенадцать человек. Вместе с начальником караула тринадцать. И только три вещи беспокоили его: здесь ли сейчас Хозяин, где держат Борьку, числится ли его собственная персона в какой-нибудь доступной начальнику караула картотеке. Впрочем, даже если и числится, он ничего не терял – те ребята на дороге так или иначе созвонились бы со своим начальством и задержали бы его – против автоматов не слишком повыступаешь...

– Ну что, где он? – громыхнул в коридоре голос начальника караула.

– Здесь, Игорь Васильевич, в столовой...

Начальник караула вошел, посмотрел на священника ясными, внимательными глазами и сел напротив.

– Рассказывай, – кивнул он и вытащил из принесенной с собой папки какую-то форму.

* * *

Допрос длился долго и велся обстоятельно. Игорь Васильевич, судя по всему, вообще был мужик обстоятельный. И за это время священник стал обладателем еще одной весьма ценной информации – времени смены караула. Не услышать, как лязгают во дворе проверяемые разводящим автоматы караульных, было невозможно.

Версия священника о нападении на него злобных караульных вызвала у Игоря Васильевича нервный смешок, но, кажется, была понята правильно. Ну, вышло небольшое недоразумение, ну, побежал обезумевший от страха священник не туда. С кем не бывает... И тем не менее отпускать его никто не собирался, возможно, потому, что уже к концу допроса в комнату заглянул штатский. Как только он появился, начальник караула вышел за дверь, а старательно вслушивавшийся в разговор священник отчетливо услышал два слова «Хозяин» и «приедет». Этого было достаточно.

«Слава богу!» – вздохнул облегченно отец Василий и нисколько не расстроился, когда его отвели в другую, куда меньшую по размерам комнату и заперли снаружи на ключ. Нет, он, конечно, повозмущался, и довольно громко и яростно, но внутри отец Василий прекрасно понимал: его не выпустят, пока не приедет Хозяин. А если быть совсем точным, о нем забудут на все то время, пока тот не приедет.

* * *

Священник ждал долго. Первое время он бузил, колошматил в дверь, требовал немедленно его выпустить, обещал пожаловаться в патриархию и дойти до самого президента, но потом как бы сломался и затих. Спустя час его проверили – жив ли – и оставили в покое.

А едва наступила ночь и очередная смена ушла на посты, отец Василий подпрыгнул, ухватился за прутья решетки высоко расположенного маленького окна и, упершись ногами в стены, вывернул решетку вместе с двумя нижними кирпичами. На такой вес, как у него, решетка никогда и не была рассчитана.

Затем священник с оглушительным хрустом выдавил стекло и начал вытаскивать свое грузное тело наружу.

Но плечи не проходили.

Он вздохнул, уцепился руками за края рамы и решил попробовать выбраться ногами вперед. Стараясь проделать это как можно быстрее, он невероятным образом развернулся и вытолкнул ноги в оконный проем.

Теперь застряла другая часть тела.

«Господи, помоги!» – взмолился он и услышал во дворе оглушительный гогот.

– Бугор! Вали сюда! Ты посмотри, что эта жирная свинья надумала!

Отец Василий проглотил комок в горле. Было очень обидно. Но поделать он ничего не мог: филейная область застряла прочно и надежно.

Гогот во дворе все усиливался, а он так и висел ногами наружу и головой внутрь, глотая слезы обиды.

– Давай его так и оставим, – давясь от смеха, предложил кто-то. – Пока Хозяин не приедет!

Но предложение возымело обратный эффект. Как только было упомянуто имя Хозяина, смех как-то быстро сошел на нет, и священника начали вытаскивать.

* * *

Когда раскрасневшегося от прилива крови к голове священника все-таки выдернули обратно внутрь каморки и притащили в столовую, глянуть на него пришло человек восемь. Парни в камуфляже ржали, снова и снова описывая тем, кто не видел, что и как происходило. А отец Василий, наклонив лицо, стремительно прикидывал новую расстановку сил. Все складывалось в его пользу быстро и неотвратимо.

И, когда старший подошел совсем близко, отец Василий резким движением руки выхватил у него связку ключей и рванул к дверям. Выскочил, захлопнул дверь, быстро нащупал самый большой ключ, вставил и стремительно повернул!

В дверь ударили плечом, еще раз, еще... но священник не придавал этому ни малейшего значения – уж пару минут тяжелая, окованная листовым металлом дверь продержится. Он пригнулся и почти на четвереньках пробежал под окнами караулки, так чтобы не попасть под пули, если парни начнут стрелять из зарешеченных окон. Теперь его маршрут лежал в Екимовский особняк.

Уже когда отец Василий, истошно вопя, носился вокруг старинного здания, он понял, где следует искать бывшего сектанта. Потому что в караулке его не было, а во всем Екимовском особняке было только одно зарешеченное окно. К нему он и направлялся.

Священник подбежал к решетке и заглянул внутрь. Точно! На железной больничной койке лежала знакомая долговязая фигура. Он прикинул, как туда пробраться, и побежал к кухне.

Во всем особоняке теперь вряд ли осталось больше пяти человек: если в смене тринадцать, а в столовой караулки заперто восемь, то остается пять. Священник влетел в плохо освещенный коридор, сшибая какие-то стеллажи, пронесся по скользкому от влаги полу, толкнул дверь плечом и... оказался в другом мире.

Мягкие ковровые дорожки устилали светло-желтые паркетные полы просторного коридора, на стенах висели картины, а светильники в потолке навевали мысли о далеких, лет по сто уже ни с кем не воевавших, глубоко благополучных странах.

Отец Василий тряхнул головой и побежал вперед, пока справа не обнаружил крепкую, опять-таки дубовую дверь. «Если это здесь, то ключ быть должен!» – подумал священник и принялся перебирать ключи: один, второй, третий... есть! Дверь легко, без скрипа отворилась, пахнуло больницей, медикаментами и тяжелым запахом глубоко больного человека. Отец Василий метнулся к койке, откинул одеяло и вгляделся.

Даже в почти полной темноте было видно: это костолицый. Он тяжело, прерывисто дышал, глаза были закрыты, нос заострился, как у умирающего, но это был он!

– Боря! – позвал его отец Василий. – Это я, Мишка! Боря! Ты меня слыш