Book: Пациент мафии



Пациент мафии

Михаил Серегин

Доктор: Пациент мафии

Лучи фар выхватили из темноты две женские фигуры. Женщины возбужденно размахивали руками, указывая, куда ехать, и суетливо побежали перед «Скорой» во двор, поминутно оглядываясь, как будто боялись, что мы исчезнем.

– Уйди из-под колес, чума! – презрительно бормотнул сквозь зубы Степаныч, поворачивая руль.

Мы въехали в полутемный каменный тупик, образованный тремя шестиэтажными домами. Я успел заметить тени больших деревьев в глубине двора, крышу детской беседки, силуэт легкового автомобиля, возле которого толпились люди.

Видимо, это были местные жильцы – одетые в большинстве по-домашнему, некоторые даже в тапочках. Все они как по команде махали нам руками, будто сомневались в нашей способности соображать. Когда мы подъехали ближе, люди расступились, и мы увидели распростертое на земле тело.

Рядом с телом стояли на коленях две женщины. Одна, постарше, в темном шелковом халате, заламывала руки и пронзительно кричала. Лицо ее было искажено гримасой отчаяния. Вторая, лет двадцати пяти, с русыми прямыми волосами, быстрыми сосредоточенными движениями ощупывала лежащего, словно пыталась найти скрытые повреждения. Когда ее осветили лучи фар, она отвернула бледное плоское лицо и медленно поднялась с колен. На ней были выцветшие джинсы в обтяжку и простенькая куртка цвета хаки.

Степаныч остановил машину, и я выпрыгнул из кабины. Следом за мной выскочила моя помощница Инна – девушка весьма привлекательная и не менее серьезная. Наши с ней беседы неизменно заходят в тупик, едва я пытаюсь вывести их за границы чистого знания. Иногда мне кажется, что бог создал ее исключительно для служения медицине, но для чего он снабдил ее густыми волосами цвета спелой ржи, носиком идеальной формы, пухлыми розовыми губами и пусть чуточку тяжеловатыми, но все-таки восхитительными ногами?! Для меня сейчас это – самая важная тайна природы, и все мои мысли сосредоточены на ее разгадке.

Правда, мне постоянно мешают. Во-первых, сам объект исследования не желает сделать даже шаг навстречу, а во-вторых, постоянно возникают какие-то посторонние обстоятельства, которые отнимают массу сил и времени. Сейчас таким обстоятельством явилось огнестрельное ранение во дворе на Электрозаводской улице. И хотя мы люди мирные и в чем-то даже скромные, отдуваться за чужие шалости с оружием придется сейчас именно нашей бригаде.

Из салона с носилками в руках выскочили наши мужественные санитары, студенты мединститута Вадик и Славик. На их бесстрастных лицах была написана готовность нести кого угодно и куда угодно. «Доктор сказал – в морг, значит – в морг!» – любимая шутка Вадика.

Сверкая во тьме белизной халатов, мы, точно призраки, вступили в круг перепуганных возбужденных жильцов.

– Так! Немедленно всем отойти! – объявил я суровым голосом. – Не перекрывать кислород! Кто может сказать, что случилось?

– Я скажу, я! – затараторила какая-то женщина, выскакивая в полосу света. – Я живу на первом этаже – окно открыто. Слышу – шум, будто дерется кто-то. Я выглянула. Но плохо видно было. Мужчина вроде побежал – сюда, к машине. А тут – выстрел! Но негромко так, как будто шампанское открыли... Он вроде упал, а эти за ним побежали. А тут муж велел окно закрыть, и я сразу Казариным позвонила, потому что это их машина... Я думала, может, угнать хотят, а это он сам и оказался... А «Скорую» уже Казарина вызывала...

Я присел около распростертого на земле тела, нащупал сонную артерию. Пульс безбожно частил. Из глотки лежащего вырывался неприятный свистящий звук. Человек был без сознания.

– Он жив? Доктор, он жив?! Что же вы молчите?! – истерически закричали над моим ухом.

Я поморщился и оглянулся.

– Вадик, Славик – быстро его в машину! Только осторожно – возможно, повреждение позвоночника. Инна, жене – успокаивающее!

Мы положили мужчину на носилки. Санитары, крякнув, подхватили их и помчались к автомобилю. Жильцы расступились. Передо мной на секунду мелькнуло лицо девушки в джинсах – она как сомнамбула двинулась вслед за носилками.

Я забрался в салон. Жена Казарина с остановившимися глазами сидела в кресле сопровождающего, вцепившись в край операционного стола, на котором уже лежал ее муж.

– Вадик, ты с женщиной – в кабину! Инна, трахеотомический набор! Славик – кислород!

Лицо раненого синело, из горла вырывался надсадный сип. Налицо были симптомы удушья, хотя повреждений шеи я не заметил. Огнестрельное ранение затронуло затылочную и височную кости – над правым ухом мужчины тянулся сочащийся темной кровью желобок, оставленный прошедшей по касательной пулей.

Мы вскрыли трахею и вставили дыхательную трубку, подключили кислород. Лицо раненого медленно приобретало обычную окраску.

– Инна, – скомандовал я, вводя в ротовую полость Казарина ларингоскоп. – Готовь систему – лазикс, преднизолон...

В просвете ларингоскопа я увидел предмет, послуживший причиной удушья. Это был маленький черный цилиндрик. Мне удалось сразу же извлечь его. С виду он был похож на таблетку из черной пластмассы.

Я поднял глаза – Инна фиксировала на локтевом сгибе раненого иглу. Славик следил за манометром, а с бокового сиденья на меня внимательнейшим образом смотрела девушка с плоским неприятным лицом.

– Вы кто? – резко спросил я.

– Родственница, – невнятно пробормотала девушка, отводя глаза.

Что-то настораживало в ее поведении, в ее сутулой, по-походному одетой фигуре. Она сама казалась здесь инородным телом.

– Вон из машины! – коротко сказал я, машинально опуская черный цилиндрик в карман халата.

Некрасивое лицо девушки приобрело угрюмое и настырное выражение. Она, кажется, собиралась что-то возразить, но в этот момент темноту двора озарили тревожные синие сполохи – в подъезд влетела дежурная милицейская машина. Мне не было до нее никакого дела, но на секунду я отвлекся, а когда поднял глаза – настырная девушка уже исчезла. Я тут же забыл о ней и дал команду в кабину:

– Жми, Степаныч!

Он завел мотор и начал сдавать машину назад. Дотошные стражи порядка все-таки не дали нам так просто уехать, и в салон заглянул раздраженный и подозрительный лейтенант.

– Некогда, начальник! – заорал я и сунул ему визитную карточку, на которой имелись мои координаты. – Найдешь меня, если приспичит!

Степаныч включил маячок и сирену, и мы помчались. Я велел Вадиму, сидящему в кабине, сообщить по рации, чтобы готовили операционную. Инна подняла на меня свои изумительные ореховые глаза и чрезвычайно серьезно спросила:

– Довезем?

Я не стал отвечать, потому что ответ был мне неизвестен. Я посмотрел на нашего пациента. Он дышал, но по-прежнему находился в коме. По его бледному лицу с запавшими щеками трудно было понять, сколько ему лет. Вообще трудно было понять что-либо, кроме того, что дела его исключительно плохи. Хотя пуля прошла по касательной, она, видимо, вызвала ушиб мозга и внутричерепное кровотечение. Вдобавок состояние усугубилось этой странной асфиксией.

Я нащупал в кармане пластмассовый цилиндрик. Как в дыхательных путях Казарина могла оказаться эта штуковина? Выходит, он зачем-то держал ее во рту, а в момент ранения непроизвольно вдохнул? Может быть, и в самом деле это какая-то таблетка? Нужно будет спросить жену Казарина, принимал ли муж какие-нибудь необычные лекарства.

В больнице нас уже ждали. В считаные секунды неподвижное тело Казарина было перемещено на каталку, и его повезли в операционную. Нейрохирург Тяжлов, громадный, кажущийся неповоротливым в своем бледно-зеленом операционном одеянии, сумрачно выслушал мои краткие пояснения и мельком взглянул на инородное тело.

– Что в лоб, что по лбу! – философски заметил он и ушел в операционную.

Жена Казарина сидела в коридоре, в том же домашнем халате, сцепив руки на колене и неотрывно глядя в одну точку на белой стене. Она оказалась довольно привлекательной особой, хотя и заметно подурневшей после обрушившегося на нее несчастья. Но, пожалуй, ее лицо все-таки больше портила привычная маска высокомерия, которая вообще характерна для посетителей нашей больницы. У нас не бывает «простых» пациентов. И наша «Скорая» не откликается, когда набирают 03. Если Казарина набирала наш номер телефона, значит, у нее имеются причины смотреть на мир несколько свысока. Это может быть высокая должность мужа, или мешок с золотом под кроватью, или какие-то тесные связи, которые тянутся высоко-высоко...

Но сейчас меня не интересовали причины чужого благополучия. Меня разбирало любопытство по поводу черной таблетки, которую Казарин держал во рту, когда нарвался на пулю. И я напрямик спросил об этом убитую горем женщину, представив дело так, будто без ответа на этот вопрос невозможно дальнейшее лечение.

Она взглянула на пластмассовый кружочек с полным равнодушием.

– Мой муж не принимал лекарства, – глухо ответила она. – Он был очень здоровым человеком. Энергичным. Он три раза в неделю посещал тренажерный зал. Голыми руками с ним было не справиться. Поэтому они застрелили его.

– Почему вы говорите – был? – возмутился я.

– А вы думаете, что он выберется? – с сомнением спросила женщина, устремляя на меня полный тоски взгляд.

– Всегда есть надежда, – осторожно заметил я, убирая неизвестный предмет в верхний карман пиджака. – А кто это – они? Ему кто-то угрожал?

– Ах, да ничего я не знаю! – раздраженно сказала Казарина. – Последние месяцы он был сам не свой. Все время на нервах. Он ничем со мной не делился. Но я знаю, что у него была масса врагов. В свое время он должен был занять место первого заместителя директора своей фирмы, но его подсидели, и с тех пор у него не было ни минуты покоя... – Она замолчала и, опустив голову, быстро вытерла глаза тыльной стороной кисти. – Если у вас больше нет вопросов, оставьте меня... Мне тяжело говорить!

Я ретировался. Вскоре диспетчер отправил нашу бригаду на очередной вызов, потом еще на один... Под утро мы полтора часа выводили из кардиогенного шока отставного генерала внутренних войск, и я начисто забыл о Казарине.

Отдежурив на «Скорой», я приступил к работе в своем реанимационном отделении, где опять занимался с несчастливым генералом и еще с одним пациентом, который поступил из терапии со внезапным желудочным кровотечением. К концу рабочего дня обоим стало немного лучше, и я счел это хорошим предзнаменованием.

Перед уходом я увидел в коридоре Тяжлова и вспомнил о ночном вызове.

– Иван Николаич! – окликнул я. – Минуточку! А где же прооперированный? Неужели минуя реанимацию?..

– Ты имеешь в виду этого... Казарина? – хмуро уточнил Тяжлов. – Он, брат, все миновал... Скончался прямо на столе, нарастающая гематома, вдавление ствола... В общем, и охнуть не успел, как на него медведь насел! Готовь теперь объяснительную... Его дамочка наверняка постарается из нас все соки выжать!

– По-моему, она не из таких, – заметил я.

– Ха! Рассказывай! Я здесь пятнадцать лет – они все из таких! Других здесь не бывает.

– А ты, Иван Николаич, уже написал?

– Я успею. Я все равно сегодня опять дежурю. А раньше чем завтра все равно ничего не начнется. Тут еще заключение судмедэксперта, то-се... Ты домой, что ли? Счастливчик!

– Это есть! – согласился я.

Во дворе больницы вовсю сияло майское солнце. Кудрявая тень вековых дубов лежала на зеленом шелковом газоне. Высокий каменный забор окружал со всех сторон территорию больницы, больше похожую на романтический парк. Вдоль асфальтовой дорожки, ведущей к воротам, благоухали кусты персидской сирени. Однако оставаться в этом великолепии не хотелось ни минуты, и я, не задерживаясь, пошел к пропускному пункту.

Охранники придирчиво осмотрели мой пропуск и с большой неохотой выпустили. На входе у нас сидят дюжие ребята из охранного агентства «Гепард». Они стригутся под полубокс, носят пятнистую униформу и воображают, что за их спиной – граница. У них в задней комнатке имеются даже автоматы, только они стараются их не показывать.

Я знаю еще, что по всей территории понатыканы видеокамеры и вдоль забора протянута сигнализация. Так что враг не проберется к нам ни за какие коврижки, разве что на реанимобиле с дыркой в голове.

Вырвавшись из рук наших церберов, я направился к станции метро. Первым инстинктивным желанием было отправиться домой и бессовестно завалиться спать, презрев все соблазны майского дня. Но потом моя подлая натура подбросила мне как бы нечаянную мысль. Мысль была окрашена в трогательно-сентиментальные цвета и пахла сиренью. Может быть, потому что увиделись мы впервые именно в мае.

Это был самый разгар передела собственности – безжалостное, волчье время. За месяц сколачивались состояния, ежедневно убирались конкуренты, кровь лилась рекой. Марина работала криминалистом, вместе со следственной группой раскручивала уголовные дела. На одном деле, связанном с вывозом цветных металлов, она и погорела. В самом прямом смысле. В один из прекрасных майских дней она села в машину, чтобы отвезти в прокуратуру материалы по делу. Автомобиль взорвался. Марина чудом осталась жива, но получила ожоги рук и шеи. Я работал тогда на обычной «Скорой» и отвозил ее в больницу.

Потом я навещал ее, приносил фрукты и цветы. Меня поразили ее глаза. В них была какая-то необыкновенная глубина и ожидание чуда. Вместо чуда появился я.

Какое-то время мы встречались, но Марина так и не смогла оправиться от потрясения. Ожоги не столько изуродовали ее, сколько привили ей массу комплексов.

В любое время года она носила свитера с высоким воротом и длинными рукавами. Она потеряла интерес к практической работе и устроилась преподавателем в Высшую школу милиции.

Она была ровна и искренна в общении, но я видел, каких сил ей это стоило и как она, точно улитка в раковину, уходит в себя, опасаясь выказать более сильные чувства. Теперь я понимаю, что она опасалась разочарования. Ей казалось, что встречи наши слишком случайны и мимолетны, а намерения мои чересчур туманны и руководит мной не любовь, а жалость.

А я был слишком нетерпелив и не слишком проницателен, принимая ее сдержанность за равнодушие. Я был настолько слеп, что зачастую позволял себе изображать страдальца, ревнующего и оскорбленного, не понимая, что причиняю этим Марине новую боль и увеличиваю пропасть между нами.

Мы встречались все реже, а встречи делались все холоднее. Это было невыносимо для нас обоих, и мы предпочли расстаться. Иногда мы перезванивались, в основном когда появлялся повод поздравить друг друга с праздником, но шага навстречу никто уже не решался сделать. Мы взяли за правило придерживаться в разговоре шутливого, ни к чему не обязывающего тона, будто в нашей жизни ничего особенного не произошло.

Однако в душе у меня словно засела заноза, и время от времени я ловил себя на мысли, что ищу любой, самый незамысловатый повод для новой встречи с Мариной.

И вот сегодня такой повод, кажется, появился. Он был достаточно надуман, но кто же, как не криминалист-профессионал, поможет мне разгадать секрет черной пластмассовой штучки, которую некоторые граждане носят во рту, когда у них неприятности на службе! Охваченный радостным возбуждением, я спустился в наполненное гулом подземелье и запрыгнул в голубой вагон.

Я очень часто на своем веку влюблялся. Влюбленности эти оканчивались по-разному. Но, кроме любви к женщинам, была в моей жизни любовь, которая никогда не остывала и не приносила разочарований и боли. Я был влюблен в Москву.

Я влюбился в нее окончательно и бесповоротно семнадцать лет назад, когда приехал сюда учиться из провинциального Саратова. Москва – это волшебство, непостижимое чудо. Она бесконечна и бессмертна. Она заряжает энергией, как огромный аккумулятор. В ней кипит и сверкает жизнь. Ее сюрпризы неисчерпаемы.

Я проваливался в метро, словно в черную дыру, и с широченных проспектов, наполненных движением, вдруг попадал в тихий патриархальный уголок, где шумели березы и на зеленой траве желтели одуванчики; из старинных узких переулков вдруг переносился на простор облитых голубым воздухом холмов. Я садился в метро на Кузнецком Мосту, где хлестал беспросветный дождь, и выходил на станции «Красногвардейская», где вовсю сияло солнце и ни одна тучка не омрачала небосвод. Это был не город, это были тысячи городов сразу. И тысячи шансов.

У меня появились друзья, связи, и наконец мне удалось пристроиться в эту полузакрытую больницу для избранных. Я работал в отделении реанимации и здесь же в отделении скорой помощи подрабатывал. Раньше казалось, что в таких заведениях должны работать только светила медицинской науки, но потом я убедился, что, кроме светил, требуются и обыкновенные рядовые специалисты вроде меня, потому что кто-то должен пахать. Работа не показалась мне сложнее прежней. Специфика состояла в том, чтобы всегда держать язык за зубами. Наши пациенты платили за лечение деньги – и деньги немалые, – поэтому врачебная тайна соблюдалась неукоснительно, как в Сицилии закон молчания...



В школу МВД меня дальше порога не пустили. Дежурный поинтересовался, по какому вопросу я разыскиваю Антипову Марину Петровну. «По личному», – еле сдерживаясь, ответил я. Он посмотрел на меня с таким сомнением, будто я был кандидатом в каторжники и в ближайшие пятнадцать лет не мог рассчитывать на личную жизнь. Однако куда-то позвонил, и не прошло тридцати минут, как появилась Марина.

Она была в легком свитере с воротником, подпиравшим подбородок, и с рукавами до запястий. Увидев меня, Марина пораженно округлила глаза и улыбнулась.

– Какими судьбами? – удивилась она, но мне показалось, что в ее голосе все-таки проскользнули радостные нотки.

Я протянул ей букет сирени, который купил на остановке, и сказал, что соскучился. Вообще-то меня подмывало купить розы, но потом все же выбрал сирень... Увидев букет, она негромко рассмеялась и махнула на меня рукой.

– У меня сейчас лекция, – сказала она. – Куда я с такой охапкой?

– Это просто такой знак, – сообщил я. – Знак о моих намерениях, а ты теперь его можешь хоть в урну выбросить.

– Давай, Марина Петровна, я пока в кастрюлю поставлю! – предложил дежурный, с интересом вслушивающийся в наш диалог. – Домой пойдешь – захватишь.

Марина отвергла кастрюлю и, взяв наконец букет, увела меня в конец коридора. Мы остановились у окна, и я спросил:

– Ну и как ты поживаешь?

– Ты появился, чтобы об этом спросить? – сказала она. – С удовольствием удовлетворила бы твое жгучее любопытство, но мне правда нужно сейчас бежать – я ушла с лекции... У тебя же есть мой телефон – ты можешь в любой момент позвонить...

– Не доверяю я этим телефонам... – пробормотал я.

– Ну тогда выкладывай по-быстрому – с чем пришел, – предложила она. – И проваливай!

Это было не совсем то, на что я рассчитывал, но делать было нечего. По крайней мере, у меня будет повод встретиться еще раз. Я достал из кармана кусочек пластмассы и протянул его Марине.

– Слушай, ты, как криминалист, можешь определить, что это за хреновина? Я не уверен, но возможно, что именно из-за нее ухлопали человека.

Она покачала цилиндрик на ладони и зажала в кулак.

– Ладно, попытаюсь. Чего не сделаешь для старого друга! Позвони денька через два, ладно?

– Позвоню обязательно.

Я наклонился и поцеловал ее в щеку – это был невинный, почти братский поцелуй. Марина покачала головой, рассмеялась и сказала:

– На тебя так весна действует? Или ты пытаешься подлизаться к опытному криминалисту?

– Скорее первое, – серьезно ответил я.

Она махнула рукой и, ничего больше не сказав, ушла.

А я, оставшись один, странным образом мгновенно потерял всякий интерес к пластмассовой таблетке, и вся эта суета вокруг нее показалась полной глупостью. Гораздо больше меня терзала теперь неудовлетворенность от нашей встречи с Мариной. Я был недоволен собой и чувствовал себя дураком. В таком состоянии духа я и приехал домой.

Поднявшись к себе на седьмой этаж, я отпер дверь своей холостяцкой квартиры и первым делом направился к холодильнику. Мне хотелось есть. Но не успел я распахнуть дверцу, как раздался звонок в дверь. Чертыхнувшись, я пошел открывать.

На пороге стоял невысокий худощавый человек в сером костюме и черной рубашке без галстука. У него были усталые недоверчивые глаза и жесткие складки у рта.

– Вы – Ладыгин Владимир Сергеевич? – поинтересовался он.

Я кивнул, пытаясь вспомнить, видел ли я когда-нибудь этого человека.

– Следователь прокуратуры Рыбин, – коротко представился он. – Приезжаю к вам уже второй раз. Можно войти?

Я пожал плечами:

– Пожалуйста!

Он вошел и быстрым взглядом окинул мое жилище.

– Однокомнатная? Так-так... Владимир Сергеевич, вы вчера увозили на «Скорой» некоего Казарина?

Я кивнул.

– Что-нибудь можете о нем сказать?

Мне ничего не оставалось, как опять пожать плечами.

– Да, пожалуй, ничего. Я могу сказать что-то о его ранении, состоянии... а о нем самом? Жена его толковала о каких-то неприятностях. Спросите у нее...

Рыбин пронзительно посмотрел на меня и спокойно сказал:

– Я обязательно последовал бы вашему совету, но, к сожалению, Казарина Галина Николаевна сегодня утром исчезла.


...Галина Николаевна Казарина выслушала сообщение нейрохирурга без слез. Внутренне она уже была готова к такому исходу. Она потеряла способность четко мыслить, и все чувства ее притупились. Как сквозь сон, до нее доносились слова врача – он говорил что-то о костных осколках, о базиллярной артерии, о нарастающей гематоме – Казарина слушала и не слышала его.

А Тяжлов, недовольный собой, говорил нарочито строго, глядя прямо в глаза женщине, которая только что стала вдовой, в чем, наверное, была доля и его вины, говорил обстоятельно, обильно пересыпал речь медицинскими терминами, пока наконец не сообразил, что старается впустую.

Казарина еще некоторое время смотрела на хирурга, будто ожидая продолжения, а потом произнесла бесцветным голосом:

– Я хочу уйти. Кто-нибудь может проводить меня?

Тяжлов, спохватившись, сказал поспешно:

– Да-да, разумеется! Пойдемте со мной!

Он зашагал по коридору, высокий, громоздкий, точно борец-тяжеловес, сверкая по сторонам недовольным взглядом из-под насупленных бровей. Казарина послушно шла за ним, сунув руки в карманы домашнего халата. Тяжлов открыл дверь в кабинет старшей сестры и сказал:

– Наталья Ивановна, прошу вас – проводите женщину до проходной и вызовите такси!

Старшая сестра, некрасивая брюнетка с властным лицом и орлиным носом, почтительно поднявшись, заверила, что все будет выполнено. Тяжлов обернулся к Казариной и почти обрадованно сказал:

– Ну вот и отлично. Вам нужно непременно сейчас отдохнуть! – Он на секунду сжал ее плечо своей твердой, пахнущей йодом ладонью и, сделав значительное лицо, добавил: – Мужайтесь!

После чего повернулся и широким шагом устремился прочь по коридору. Возле Казариной тотчас выросла внушительная фигура старшей сестры, затянутая в хрустящий белый халат.

– Пойдемте, милочка! Меня зовут Наталья Ивановна, – представилась она. – Вы ведь супруга того мужчины – с огнестрельным ранением? Я так и поняла. Дети есть? Нет? Что ж, хоть в этом вам повезло... Недавно к нам привозили одного предпринимателя – с проникающим черепно-мозговым, – жена осталась одна с тремя детьми... Конечно, деньги, но ребенку нужен отец!

Развлекая Галину Николаевну подобными рассуждениями, старшая сестра довела ее до проходной и вызвала по телефону охраны такси.

– Эта женщина подождет у вас машину! – заявила Наталья Ивановна стриженым ребятам, которые снисходительно посматривали на нее с высоты своего почти двухметрового роста. – Поможете ей сесть. И будьте повежливее – уже поступали жалобы, что вы обращаетесь с посетителями, как с чеченскими террористами!

Ребята переглянулись, а потом один, лениво перекатив во рту жвачку, равнодушно бросил:

– Клевета! Это не про нас. У нас только благодарности и поощрения...

Наталья Ивановна неопределенно покачала головой, напоследок так же сказав Казариной: «Мужайтесь!» – и ушла в корпус. Охранники, бросив на Галину Николаевну несколько любопытствующих взглядов, вскоре отвернулись и погрузились в негромкую беседу.

Казарина чувствовала себя неуютно – больничный забор, стриженые затылки, запахи сирени, странным образом смешанные с невыветривающимся больничным запахом, раздражали ее. Хотелось спрятаться, убежать от людей. Она, поколебавшись, толкнула дверь пропускного пункта и вышла на улицу.

Утреннее солнце едва позолотило крыши домов и запалило края облаков, протянувшихся в восточной стороне небосвода. Кроны деревьев вдоль тротуаров казались темными и наполненными влагой. Зябкий ветерок пробегал время от времени по пустой улице, едва тревожа листву. Из-за домов доносился шум пробуждающегося города.

Галине Николаевне стало немного холодно и неловко от того, что она стоит посреди улицы в халате. Она беспомощно оглянулась и вдруг увидела неизвестно откуда взявшуюся «Волгу» грязно-серого цвета с тонированными стеклами. Водитель открыл правую дверцу и, перегнувшись через сиденье, любезно спросил:

– Вас куда-нибудь отвезти, женщина?

Казарина с облегчением шагнула к машине и опустилась на переднее сиденье.

– Только вам придется подождать у дома, – предупредила она. – У меня нет с собой денег.

– Ничего страшного, – успокоил ее водитель, запуская мотор. – Куда едем?

– Электрозаводская, – сказала Казарина устало.

Водитель кивнул. Он был довольно молод – на вид лет тридцать, – с круглым самоуверенным лицом и пухлыми чувственными губами. Одет он был в бежевую замшевую куртку и линялые джинсы. Круглую голову его покрывала видавшая виды кожаная кепка. В манере управлять автомобилем чувствовалась едва сдерживаемая, бьющая через край энергия.

На углу «Волга» внезапно затормозила.

– Подсадим товарища, – деловито сказал водитель.

В окне мелькнула долговязая фигура в темном костюме – Казарина не успела ее как следует рассмотреть. Мужчина открыл дверцу и быстро сел на заднее сиденье. «Волга» тронулась. Казарина безотчетно отметила, что новый пассажир почему-то не удосужился поинтересоваться, куда они едут, но тут же забыла об этом, занятая своими мыслями.

Однако, когда машина, проехав по Малой Бронной, проскочила Садовое кольцо и устремилась по улице Красина, все дальше увозя Галину Николаевну от ее дома, она встревожилась.

– Мы не туда едем! – раздраженно сказала она.

– Туда-туда! – почти ласково промурлыкал водитель, усмехаясь пухлыми губами.

Казарина оцепенела. Она с ужасом оглянулась. На заднем сиденье она увидела двоих! Кроме мужчины в темном костюме, там сидела невзрачная девушка в какой-то затрапезной студенческой куртке – видимо, она пряталась на заднем сиденье с самого начала. Галине Николаевне стало по-настоящему страшно. Не помня себя, она, как попавшая в западню птица, принялась биться в дверцу машины.

– Что же ты делаешь, дурашка! – с досадой пропел водитель и, быстро оглянувшись назад, прошипел: – Чего сидите, падлы?

В ту же секунду Казарина почувствовала, как сильные цепкие пальцы охватывают ее горло. В салоне вдруг появился резкий дурманящий запах, от которого перехватывало дыхание, и на лицо Галине Николаевне легла тряпка, пропитанная эфиром. Она задергалась, пытаясь сбросить удушающую маску, но чья-то беспощадная рука прижимала ее все сильнее и сильнее, пока Галина Николаевна не потеряла сознание.

«Волга» свернула в ближайший переулок и остановилась под аркой старого дома, из которой тянуло сыростью и сквозняком. Водитель сказал сквозь зубы:

– Быстро ее на заднее сиденье! И смотрите, чтобы она была как куколка. Не жуйте сопли!

Высокий мужчина и девушка в куртке перетащили бесчувственное тело Казариной на заднее сиденье, и «Волга», зафырчав, тут же задним ходом вылетела в переулок и помчалась по направлению к Ленинградскому проспекту.

Казарину связали, сунули в рот кляп и наложили на глаза повязку.

– Она очнулась, Пельмень? – небрежно спросил водитель. – Т-ты, падла, – заикаясь от волнения, сказал мужчина, сидевший на заднем сиденье. – Я сколько раз говорил, чтобы ты не называл меня П-пельменем?!

Его смугловатое, восточного типа лицо слегка побледнело. Сжав кулаки, он с ненавистью посмотрел на кучерявый затылок водителя, перетянутый засаленным краем кепки.

– Ладно-ладно, Магомет, не волнуйся! – усмехаясь, сказал водитель. – Беру свои слова обратно. Забыл, какой ты у нас обидчивый... Чего обижаться? Я же любя!

– Она еще в отключке, – негромко сказала девушка. У нее был неприятный, лишенный интонаций голос. – Но скоро очухается, поэтому меньше трепите языками, фраера!

– У! Какая крутая! – помотал головой водитель. – Сразу видно, кто у шефа любимчик!

– Заткнись! – бесстрастно сказала девушка.

Вскоре Казарина застонала и попыталась шевельнуться. Угрюмый Магомет придержал ее за плечо и сказал с угрозой:

– Сиди спокойно!

– Всю машину провоняли! – осуждающе пробурчал водитель и немного опустил стекло.

Свежий утренний воздух ворвался в салон, напомнив о весне, о цветущих деревьях и еще о чем-то забытом.

«Волга» без помех проскочила Волоколамское шоссе до Кольцевой дороги и по развязке свернула на Путилковское шоссе. Еще через десять минут она затормозила возле двухэтажного скромного особняка, стоявшего на краю лесного массива. К кирпичному забору, окружавшему особняк, почти вплотную подступали молодые сосны. Дом и шоссе соединяла асфальтированная полоса.

Водитель вылез из кабины и вразвалочку отправился открывать ворота. Казарина, очнувшись, с замирающим сердцем прислушивалась к окружающим ее звукам, пытаясь угадать, где находится, но ничего не могла сообразить. Сидящие рядом с ней люди молчали. Она только чувствовала исходящий от них запах пота, от которого мутило.

Потом послышался звук открываемых ворот, и вернулся водитель. Он молча загнал машину во двор. Снова заскрипели ворота, а мужчина, сидящий справа от Казариной, открыл дверцу и вышел.

Девушка пихнула Галину Николаевну в бок и приказала вылезать. Казарина с трудом выбралась из машины, и ее тотчас, подхватив под локоть, куда-то повели. Она услышала щелканье отпираемого замка, потом на нее пахнуло жильем, и мужской голос произнес:

– Шагай! Осторожно, сейчас будут ступеньки!

Ее свели куда-то вниз и отпустили. Грубые руки развязали повязку и вытащили изо рта кляп. Она тяжело, чуть не до рвоты, закашлялась. Придя в себя, увидела, что находится в подвале, обшитом стругаными досками. Здесь было сухо, но все-таки довольно прохладно. Одинокая лампочка под потолком освещала подвал тусклым желтым светом. В углу стоял старый кожаный диван. Напротив него – дверь.

– Сиди тихо, – сказал Магомет. – Все равно тебя здесь никто не услышит. Если нужно будет в сортир – вот эта дверь. А мы пока будем решать, что с тобой делать...

– Да развяжите же руки! – с надрывом крикнула Казарина.

Магомет с сомнением посмотрел на нее, но все-таки выполнил просьбу. Потом он повернулся и пошел наверх по деревянной лестнице. В этом доме все было сделано на совесть – под его ногами не скрипнула ни одна ступенька.

Магомет поднялся наверх, закрыл люк и запер его на засов. Потом он прошел в большую светлую комнату, где водитель разговаривал по телефону. Девушка, расположившись на свету, у самого окна, занималась ответственным и кропотливым делом. Она уже сбросила куртку и, оставшись в черной, с коротким рукавом кофточке, рассматривала вены на левой руке. Лоб ее был нахмурен, глаза сосредоточены, как у хирурга. На маленьком столике перед ней лежал раскрытый стерилизатор и шприц с уже набранной дозой. Найдя подходящую вену, она ловко перехлестнула тонкую белую руку жгутом и, закусив язык, вонзила под кожу сверкающую иглу.

Магомет увидел метнувшийся внутрь шприца багровый кровяной бурунчик и отвернулся – он боялся шприцов и уколов. Девушка скользнула по нему затуманившимся взглядом и снисходительно улыбнулась.

Водитель закончил разговор и, положив трубку, обернулся. Некоторое время он задумчиво разглядывал компанию, а потом с насмешкой произнес:

– Что, мать Мария, опять лечишься? – Он осуждающе покачал головой и добавил: – Доиграешься ты! Не слышала разве, что врачи по телевизору говорят, – кто ширяется, живет максимум до тридцати пяти!

Девушка махнула расслабленной рукой и врастяжку сказала:

– Да ну тебя, Кулак! Надоел. Ты что, вечно собираешься жить? Лучше скажи, чего Костик сказал!

Кулак сделал непонимающее лицо.

– Не знаю никакого Костика! Кому Костик, а кому – шеф. Шеф сказал, что не приедет. Велел самим отдуваться. Обещал круто разобраться, если не выколотим из этой бабы, что она знает.

– А что она знает? – хмуро сказал Магомет. – Это мужика трясти надо.

– До мужика нам пока не добраться, – заметил Кулак. – Он в больнице. Там охрана, как на спецобъекте. А баба, кстати, всегда что-то знает. Это тебе не Восток, где баба на кухне. У нас баба – центр вселенной, да, мать?

Мария фыркнула и зажгла длинную ментоловую сигарету.

– Я этого кадра всего ощупала, – сообщила она. – Пока его в «Скорую» не погрузили. Ничего у него не было – ну, типа бумаг или дискеты... Или по пути выронил, или вообще у него ничего не было!

– Глупость сказала, мать! – оборвал ее Кулак. – Он на встречу с фээсбэшниками шел – с информацией! Шеф тебе все ясно объяснил – надо было слушать, а не пялиться на него влюбленными глазами!

– Ой, Кулак, не задевай меня! – с угрозой выпалила Мария. – Если бы ты не в машине сидел, а вместе с нами пошел, мы бы этого Казарина не упустили, а Магомету стрелять бы в него не пришлось, и сейчас бы мы здесь не торчали... Еще неизвестно, с кем из нас круче разберутся!

– Да я не знаю, как это вдвоем одного лоха не вырубить! – немного сбавляя тон, сказал Кулак. – А за рулем, если хочешь знать, всегда человек должен быть.

– За рулем и я могла посидеть, – ядовито сказала Мария. – Боишься за свою шкуру! До ста лет собираешься жить.



Кулак негодующе сверкнул на нее глазами, но в этот момент подал голос Магомет:

– Он здоровый оказался, как лось. Вдвоем мы его с тобой, Кулак, может, и взяли бы, а с Марией – нет...

– Заладили! – психанул Кулак. – Что было, то прошло. Теперь бабу трясти надо. Не может быть, чтобы она ничего не знала. Наверняка муж ей в больнице что-то передал, а может, место назвал. Будем сейчас работать. Шеф велел сначала припугнуть хорошенько, без насилия... Ты, Магомет, сейчас паяльную лампу бери – для убедительности, и в подвал! А ты, Мария, на телефоне сиди! Если что – стукнешь нам.

Мария прикурила от окурка очередную сигарету и посмотрела на него с превосходством.

Кулак с Магометом спустились в подвал. Магомет, ни слова не говоря, разжег паяльную лампу, огонек которой, вырвавшийся с угрожающим гулом, заставил Казарину вздрогнуть. Она сидела на краю потертого дивана, сложив руки на коленях, и, подняв бледное измученное лицо, со страхом смотрела на пылающую лампу. Кулак с удовлетворением посмотрел на синяки, темнеющие под глазами женщины, на ее дрожащие губы. С этой возни не будет, уверенно подумал он.

– Простите, вас как по имени-отчеству? – развязно спросил он, останавливаясь в метре от сидящей женщины.

Она перевела на него испуганный взгляд и тихо ответила:

– Галина Николаевна... Чего вы от меня хотите?

– Галина Николаевна! – с воодушевлением сказал Кулак. – Вы же разумный человек! Вы же не хотите неприятностей, верно? Ответьте нам на один вопрос – и мы тут же оставим вас в покое. Ваш муж должен был передать вчера кому-то некие сведения. Я не знаю, что это было – блокнот, дискета... Мы не нашли у него ничего. Наверное, вы нам подскажете, где искать?

– Значит, это сделали вы... – мертвым голосом произнесла Казарина.

– Что вы имеете в виду? – осведомился Кулак.

– Вы убили моего мужа! – с отчаяньем сказала женщина.

Кулак быстро переглянулся с Магометом и грубо схватил Казарину за плечо.

– Он что – умер?! – недоверчиво выкрикнул он. – В самом деле? А у кого компра? Отвечай!

– Оставьте меня в покое! – истерически выкрикнула Казарина. – Я не знаю ни о какой компре!

Кулак хлестнул ее по лицу. Она оборвала крик и закрыла лицо руками.

– Не ори! – добродушно посоветовал Кулак. – Послушай меня внимательно! Сейчас мы будем поджаривать твою руку – палец за пальцем, – пока ты не скажешь...

Казарина медленно опустила руки и посмотрела на своего мучителя жалким просительным взглядом.

– Но я правда ничего об этом не знаю... – прошептала она.

Кулак хмуро разглядывал ее. Похоже, эта стерва не врет, подумал он с неудовольствием. Теперь шеф заставит шмонать больницу – а как туда попасть?

– Тебе что, муж ничего не передавал? Ничего не рассказывал? – неприязненно спросил он.

Казарина отрицательно покачала головой.

– Он умер, не приходя в сознание, – сказала она.

Кулак задумался. Наверху раздался стук. Казарина с надеждой вскинула голову, но тут же сникла, заметив злорадную улыбку Кулака. Он поднялся наверх и, откинув крышку люка, увидел довольную физиономию Марии.

– Тебя к телефону... Шеф! – ехидно сказала она.

– Иду! – буркнул Кулак. – А ты пока обыщи тетку. Может, у нее что-нибудь в трусах спрятано.

Он подошел к телефону, взял трубку.

– Что там у тебя? – нетерпеливо спросил шеф.

– Пока ничего, – осторожно сказал Кулак. – Работаем.

– Во-во, работай! А то знаешь – кто не работает... Ты вот что имей в виду – ребята там, на квартире этой, ночью пошарились – ничего особенного не нашли, но у этого кадра обнаружилась аппаратура для микрофотосъемки. Так что это может быть совсем маленькая штучка... Я имею в виду – та, что мы ищем. Понял меня?

– Понял, шеф! – ответил Кулак. – Кстати, жена сказала, что объект умер в больнице. Не приходя в сознание.

– Это все, что она сказала? Тогда это очень плохие новости для тебя.

– Шеф! – торопливо воскликнул Кулак, умоляющим жестом прихватывая трубку обеими руками.

– Все! Узнаешь что-нибудь – звони.

В трубке послышались короткие гудки. Кулак злобно выругался, пнул ногой столик, на котором стоял телефон, и, раздувая ноздри, обернулся на шум за спиной. На пороге, ухмыляясь, стояла Мария.

– Общупала всю! – сообщила она. – От пяток до макушки. Бабенка, конечно, подержанная, но еще в соку – как раз в твоем духе. Зря ты мне поручил это дело, Кулак!

Он посмотрел на девушку с ненавистью, но в перебранку вступать не стал. Громко стуча каблуками, он спустился в подвал и враждебно посмотрел на женщину. По ее бледному лицу разливались багровые пятна. Она стыдливо запахивала на полной груди халат, пряча глаза.

– Галина Николаевна! – играя желваками, сказал Кулак. – Вы должны что-то вспомнить, пока я не сделаю вам по-настоящему больно! Ну! Может быть, он что-то сказал в бреду? Может быть, вам что-нибудь сказал врач? Ну, вспоминайте!

Она обреченно качала головой и не произносила ни слова. Кулак не сдержался и отвесил женщине пощечину. Голова ее дернулась, из носа пошла кровь. Она схватилась за лицо и с ужасом посмотрела на окровавленную ладонь.

– Ты не выйдешь отсюда, пока не вспомнишь, сука! – прорычал Кулак и шагнул к Магомету.

Казарина всхлипнула.

– Я не знаю, – с усилием выговорила она. – Врач сказал... у мужа в горле... была какая-то таблетка... Больше я ничего не могу вспомнить.

Она со страхом посмотрела на Кулака.

Он замер, а потом подскочил к женщине и в возбуждении схватил ее за плечи.

– Что? Какая таблетка? Ты ее видела?

Казарина не отводила от него затравленного взгляда.

– Такая маленькая, черная... – сказала она. – Будто пластмассовая...

– Так... – сказал Кулак и, повернувшись на каблуке, бросился к лестнице.

Он поднялся наверх и, не обращая внимания на развалившуюся в кресле Марию, метнулся к телефону. Лихорадочно набрал номер и, едва дождавшись сигнала, торопливо выложил то, что узнал.

– Так-так, – неопределенно ответил шеф. – Таблетка, говоришь... И где же она? У врача? Ты уже едешь к нему? Ах, ты не знаешь его адреса! Тогда поторопись. Я тебя жду. Дам тебе адресок.

– Шеф, а что делать с этой? – деловито спросил Кулак. – С бабой что?

– Я должен посоветоваться. Пусть пока посидит. Оставь Марию присматривать, а сам с Магометом – ко мне. И не задерживайтесь!

– Понял, шеф! – Кулак осторожно положил трубку на рычаг и обвел взглядом комнату.

Мария, полузакрыв глаза, слегка раскачивалась в кресле, кажется, ничего не видя и не слыша вокруг.

– Эй ты, просыпайся! – заорал Кулак. – Оставляю тебя здесь за начальника! Мы с Магометом уезжаем.

Мария приоткрыла веки и тускло посмотрела на него.

– Проваливайте все! – безразлично сказала она.

Она слушала, как скрипят двери, шумит автомобильный мотор, затворяются ворота – все это звучало сейчас для нее почти как музыка. А потом музыка стихла, и наступила блаженная тишина.


Честно говоря, слова следователя не произвели на меня в первый момент особого впечатления.

– И вы полагаете, – довольно легкомысленно заметил я, – что я причастен к исчезновению гражданки Казариной?

Рыбин неодобрительно покосился на меня, а потом поискал глазами, где бы присесть. С этим вопросом у меня и правда была напряженка. Несколько дней назад я решительно и бесповоротно затеял генеральную уборку. И теперь квартира была похожа на какую-нибудь турецкую мелочную лавочку – по всем стульям разбросана одежда на все сезоны, стол захламлен книгами и пластинками, в самом центре громоздился спортинвентарь – гантели, боксерские перчатки, на телевизоре лежало ружье для подводной охоты. Добавьте к этому раскладной диван со смятой постелью, и безобразная картина холостяцкого бытия предстанет перед вами во всей полноте.

Я поспешно освободил для следователя стул и предложил садиться. Он присел у стола и с интересом поворошился в груде книг, сваленных как попало. Одну из них – «Биохимические сдвиги периферической крови при остром инфаркте миокарда» – он даже зачем-то полистал и со вздохом заметил:

– Да-а, сложная у вас работа... – А потом, кивнув на подводное оружие, поинтересовался: —Увлекаетесь?

Я почесал в затылке и признался:

– Было дело. В студенческие годы мотались с ребятами на море. Но теперь, увы...

– А я больше волейболом интересовался, – живо откликнулся Рыбин. – Первый разряд имел. Ну и, конечно, самбо...

– Может быть, кофейку? – предложил я.

Рыбин с сомнением покосился на кухонную дверь и, представив, какой бардак должен там твориться, вежливо отказался.

– Давайте сразу к делу, – предложил он. – К исчезновению Казариной вы, полагаю, вряд ли причастны, поскольку, как удалось выяснить, вы с утра находились в отделении и никуда не отлучались... Казарина покинула больницу около шести часов утра. Медсестра проводила ее до проходной и заказала такси. Охранники утверждают, что Казарина вскоре вышла на улицу и села в подошедшую «Волгу». Было ли это такси – мнения разделились. Один утверждает, что «Волга» была желтого цвета с шашечками, другой настаивает на сером цвете без шашечек. Обычное дело. Суть не в этом. Домой Казарина так и не вернулась. Хотя кто-то там ночью побывал – в квартире все перевернуто... Но это вас, собственно, не должно интересовать. Мы допросили соседей по дому, осмотрели место происшествия – увы, зацепок почти никаких. Поэтому нам важно, что вы можете сообщить – любая мелочь. Что-нибудь необычное, что вы заметили, услышали...

Я медленно развязал галстук и стянул его с шеи. Негласные правила нашей больницы предписывают неукоснительное ношение галстука всеми сотрудниками мужского пола. В жаркое время года это становится настоящим испытанием на прочность и очень дисциплинирует. Но японские ученые всерьез утверждают, что ношение галстука ухудшает кровоснабжение головного мозга и мешает человеку соображать. Сейчас я очень это чувствовал – в голове моей царил полный сумбур.

До сих пор не могу понять, почему я решил умолчать о своей находке. Словно какой-то чертик внутри подзуживал меня: молчи, молчи... Хотя и понимал разумом, что возможны неприятности. Я сбивчиво заговорил о касательном огнестрельном ранении, коме четвертой стадии... Рыбин перебил меня.

– С заключением судмедэксперта мы ознакомимся позже, – пояснил он. – Меня сейчас интересует не медицинская сторона вопроса, а, как бы это сказать, сопутствующий антураж... Что вы увидели на месте происшествия, может быть, какие-то слова раненого, произнесенные в бреду...

– В его состоянии люди не произносят слов, – ответил я. – А на месте происшествия... Ну, что? Было темновато. Соседи, жена... Вот! Когда мы погрузили больного, вместе с нами в машину проникла девушка, назвавшаяся родственницей. Но мне показалось, что она врет, и я выгнал ее. Да, она еще суетилась около Казарина, когда он лежал там, во дворе.

– Не могли бы вы описать внешность этой девушки? – деловито спросил следователь.

– Ну-у, в какой-то степени... – неуверенно сказал я. – Понимаете, у нее была не та внешность, которая бросается в глаза. Невзрачное лицо, неухоженные волосы, куртка – вроде тех, что носили стройотрядовцы, старые джинсы... Она похожа, знаете, на студентку, у которой куча «хвостов» и несчастная любовь в придачу.

– А вы поэт, – чуть-чуть улыбнувшись тонкими губами, заметил Рыбин. – Если бы вы ее увидели, смогли бы узнать?

Я задумался.

– Пожалуй, хотя... Если, допустим, она поменяет одежду... Трудно сказать.

– Ну хорошо, – кивнул Рыбин. – Как я понимаю, больше вы ее не видели? Тогда расскажите, о чем вы беседовали с Казариной.

И опять зловредный чертенок предостерегающе цыкнул на меня изнутри. Я нахмурился и собрался с мыслями.

– Она говорила, что мужа будто бы подсидели по службе. Он очень нервничал последние месяцы и трижды в неделю посещал тренажерный зал. Как будто боролся за место под солнцем изо всех сил. Казарина, как мне показалось, не очень высокого мнения о коллегах мужа. Она предполагает, что это они его и подстрелили.

– Вот как? – удивился Рыбин и попросил: – Владимир Сергеевич, нельзя ли обеспечить какую-нибудь полезную площадь? Мне надо накорябать протокол...

– Ради бога, – спохватившись, сказал я и сбросил часть книг со стола на диван, освобождая место, где можно было бы положить лист бумаги.

Следователь со странным одобрением следил за моими решительными действиями.

– Вы – холостяк, Владимир Сергеевич? – спросил он и, услышав утвердительный ответ, с завистью добавил: – Наверно, чертовски удобно быть холостяком, верно? Не нужно никому объяснять, почему ты снял в комнате носки и когда собираешься вынести мусор... – Видимо, самому ему это приходилось делать довольно часто. – Итак, больше вы ничего не вспомнили? Тогда я пишу – мною, следователем Мосгорпрокуратуры... Ну, и далее по тексту – вы потом прочитаете и, если не возникнет никаких возражений – подпишете «с моих слов записано верно»...

Он принялся писать привычным размашистым и неудобочитаемым почерком, бросив через плечо:

– Сдается мне, бытовухой здесь не обойдется. Погибший числился вторым замом генерального директора фирмы «ИнтерМЭТ», сотрудничавшей с оборонными НИИ, а это уже прерогатива ФСБ... Я это к тому, что лично вас я скорее всего больше беспокоить не буду. Если только сердечко прихватит, – пошутил он. – Вызову вас тогда на «Скорой»...

– Вряд ли вы это сделаете, – вежливо заметил я. – Дело в том, что вызов нашей «Скорой» стоит приличных денег. И телефон у нас не 03. Наш телефон широко известен, но, знаете, в довольно узких кругах...

– Вот оно что! – поднял брови Рыбин. – Ну что ж, будем тогда жить как в песне – «если смерти, то мгновенной...». Прошу ознакомиться и подписать!

Я наскоро пробежал составленный Рыбиным протокол и безо всяких возражений поставил свою закорючку. Мне хотелось поскорее остаться одному. Следователь с удовлетворением поднес бумагу к глазам и, убедившись в полной ее законченности, спрятал в тонкую кожаную папку. Затем он поднялся, еще раз окинул завистливым взглядом беспорядок, царивший в квартире, и подал мне руку. Я пожал ее. Несмотря на то что вид у моего гостя был не слишком внушителен, рукопожатие его оказалось крепким – занятия волейболом не прошли даром.

Перед тем как уйти, Рыбин с любопытством бросил взгляд на окно, за которым виднелся шпиль сталинской высотки, и спросил:

– Давно обосновались на Смоленской?

– Два года, – ответил я. – Обмен с доплатой. Друзья помогли.

– М-да, а я, знаете, в Орехове-Борисове осел, – признался он. – У вас райончик поинтереснее, верно? Седьмой этаж, конечно, но...

Я пожал плечами. Кажется, район проживания был для следователя больным местом. Наверное, среди всего прочего ему приходится объясняться с женой и по этому поводу. Он еще раз пожал мне руку, и мы расстались.

Оставшись один, я решил поскорее разобраться с процессом приготовления пищи. В холодильнике еще имелось некоторое количество продуктов, способных в любую минуту выручить одинокого голодного мужчину в расцвете лет, – яйца, колбаса, банка шпрот и упаковка земляничного экологически чистого йогурта.

Я поставил на плиту тяжелую сковородку и, сбрасывая на ходу пиджак, вернулся в комнату. Брюки, рубашка отправились вслед за пиджаком, и, оставшись в одних трусах, я прошлепал в ванную.

Прежде чем включить душ, я критически осмотрел свое отражение в зеркале. Сегодня, несмотря на бессонную ночь, отражение выглядело не так уж плохо. Темноватые круги под глазами были почти незаметны, а сами глаза смотрели строго и ясно, как у постового с плаката ГАИ. Кожа на лице уже покрылась легким майским загаром. Щеки требовали вмешательства бритвы, и, хотя теперь в моде мужественные, плохо выбритые подбородки, мне придется скоблить свою физиономию, потому что наше руководство чрезвычайно ортодоксально в вопросах моды.

Все остальное тоже меня вполне удовлетворило – широкие плечи, пластичные выпуклости мышц, крепкий торс – все это, наработанное годами упорных тренировок, оставалось при мне. Подводил только живот. Почти незаметный, но недвусмысленный жирок появился на талии, и это был сигнал. Последнее время я был не слишком усерден в поддержании формы, и это немедленно сказалось. После тридцати природа не прощает лени. Впрочем, и до тридцати тоже.

Пока я любовался на себя и полоскался под душем, сковородка раскалилась чуть ли не докрасна и приняла на себя содержимое холодильника с отчаянным воплем и шипом. Яичница была готова в одну минуту. Я управился с ней за пять минут. Та же участь постигла шпроты и экологически чистый йогурт. Холодильник был пуст, и вставал вопрос о новом его пополнении, чтобы однажды, вернувшись с дежурства, не оказаться у разбитого корыта.

Пока я не расслабился, нужно было заняться этим немедленно. Кстати, мне хотелось на свежем воздухе обстоятельно обдумать сложившуюся вокруг меня ситуацию.

Быстро облачившись в застиранные джинсы и белую майку, натянув на ноги разношенные кроссовки, я взял пакет, деньги и вышел из квартиры. Разумеется, не успел я дойти до лифта, как осторожно приоткрылась дверь соседней квартиры, и показалось сморщенное личико соседки Ксении Георгиевны.

Ксения Георгиевна, благообразная старушка лет семидесяти, обладает изумительным нюхом на мои выходы в магазин. Не было еще ни одного случая, чтобы мне удалось проскользнуть мимо ее двери незамеченным. Она непременно – случайно – выглядывает в коридор и, смущаясь, делает мне заказ. «Ой, как удачно! – говорит она. – Вы, Володечка, в магазин? А не могу я попросить вас...» Справедливости ради нужно отметить, что заказ ее обычно невелик, – как правило, он ограничивается одним продуктом.

– Ой, как удачно! – сказала она и теперь. – Вы в магазин, Володечка? А не могли бы вы купить мне заодно пакетик кефира? Только я вас умоляю – ничего заграничного! Попробуйте взять отечественный, ладно?

Пришлось заверить, что на заграничный товар я даже смотреть не буду. От предложения денег я покуда отказался, сказав, что расчет будет произведен по доставке товара. Сам процесс покупки меня, разумеется, не тяготил. Хуже было то, что в знак благодарности меня ожидал довольно подробный рассказ о житье-бытье, болезнях и растениях.

Ксения Георгиевна живет одна и имеет две темы для бесед – домашние растения и болезни. Пациент она назойливый, но благодарный. О своих хворобах, весьма, кстати, умеренных для ее возраста, она может говорить часами, но зато и рекомендации – любые – принимает с восторгом и благоговением. Любой врач для нее – кладезь земной мудрости и объект поклонения. Если бы была такая возможность, Ксения Георгиевна, наверное, оклеивала бы стены портретами врачей, как некоторые оклеивают их плакатами поп– и кинозвезд. Вторая ее страсть – домашние растения. Ее маленькая квартира – ботанический сад в миниатюре. Все силы и большую часть своих скромных доходов она отдает этим бессловесным представителям живого мира. Я этой страсти не понимаю, но одобряю – растения, по крайней мере, не лают и не гадят на лестнице.

Однако Ксения Георгиевна не просто разводит домашнюю флору – она окружает это дело мистическим ореолом. Подхватив из газет идею о магической силе пирамид, она непременным образом снабжает каждое растение пирамидой, склеенной из картона, бумаги и более экзотических материалов, утверждая, что от этого ее питомцы растут как на дрожжах. Дело тут в том, говорит она, что пирамидки накапливают энергию, идущую из космоса. Устройств этих в квартире Ксении Георгиевны так много, что я всерьез опасаюсь, что она вскоре вычерпает из космоса всю его энергию.

Впрочем, беседа об этих материях ждала меня впереди, а пока я с легким сердцем направился к лифту, небрежно помахивая пакетом. Глазок лифта светился. С легким дребезжанием кабина поднималась наверх, и я машинально гадал, на каком этаже она остановится. Но гудение мотора продолжалось до тех пор, пока лифт не добрался до седьмого этажа. Я отступил на шаг, чтобы не мешать выходящим. Дверцы лифта дрогнули и разъехались. На площадку шагнул мужчина довольно внушительного роста и телосложения. Я не считаю себя маленьким со своими ста восьмьюдесятью роста и восьмьюдесятью одним веса, но этот тип возвышался надо мной еще сантиметров на пять-шесть и весил килограммов на десять больше. Причем это были не дикие килограммы, приобретенные у пивного ларька, а вполне тренированные, активные и начиненные энергией. С таким партнером приятно встретиться на ринге, где в критический момент можно выбросить белое полотенце, но нарваться на такого, скажем, в ночном переулке было бы слабым удовольствием.

Впрочем, облик этого человека вызывал сомнения в том, что он шастает по каким-то переулкам. На нем был дорогой двубортный костюм песочного цвета, застегнутый на все пуговицы, ворот безукоризненно белой сорочки перехватывал галстук темно-бордового оттенка, на сверкающих коричневых штиблетах не было ни единого пятнышка.

У него было узковатое внимательное лицо, властно сжатый рот и серые глаза, смотревшие жестко, но без выраженной агрессии. Он был похож на хорошо вышколенного, переодетого в гражданскую одежду солдата.

Он оценивающе посмотрел на меня и, что-то сообразив в уме, предупредительно, но настойчиво осведомился:

– Простите, вы не Ладыгин Владимир Сергеевич?

Похоже, у меня сегодня приемный день. Какой-то неприятный сосущий холодок появился у меня где-то под ложечкой, но сразу пропал.

– Вы угадали, – ответил я. – А с кем имею честь?

– Моя фамилия Тупиков, – сказал переодетый солдат. – У меня к вам убедительная просьба – пройти со мной до автомобиля. С вами хочет поговорить один человек. Думаю, вас это не очень затруднит – вы, я вижу, все равно собирались уходить, а разговор весьма важный.

– Мне, конечно, не трудно, – несколько растерянно заметил я. – Но весь вопрос в том, что это за человек и что это за автомобиль. Надеюсь, не «черный ворон»?

Молодой человек деликатно улыбнулся – при этом глаза его сделались еще холоднее – и сказал:

– Разумеется, нет. С чего вы взяли?

Мы вошли в лифт, и, пока спускались, Тупиков неотрывно и безо всякого напряжения наблюдал некую точку на стене кабины – на лице его не дрогнул ни один мускул. Завидной выдержки был человек.

На улице нас ожидал «СААБ» цвета морской волны. Тупиков распахнул передо мной заднюю дверцу и жестом предложил садиться. Человек, сидевший на заднем сиденье, приветственно мне улыбнулся, и я, пожав плечами, сел в машину.

Человек протянул мне руку и представился Артемом Николаевичем.

– Ты, Володя, пока погуляй, – мягко сказал он Тупикову и зачем-то объяснил мне: – Он ваш тезка...

Чем-то Артем Николаевич неуловимо походил на моего тезку – такое же суховатое лицо с твердо очерченными линиями, короткая стрижка и строгие серые глаза. Но, видимо, солдатское звание он уже давно перерос и мог позволить себе некоторую вольность как в одежде, так и в манере держать себя.

– Простите, Владимир Сергеевич, что отрываю вас от дел, – сказал он живо. – Но это не мой каприз. Того требует – может быть, вы удивитесь – государственный интерес. Дело в том – не буду от вас скрывать, – что я работаю в службе безопасности президента.

Видимо, у меня в этот момент был чересчур глупый вид, потому что Артем Николаевич невольно улыбнулся. Но тут же стер улыбку с лица и объяснил:

– Все очень просто. Вчера вечером один мой старый друг назначил мне встречу. Он должен был передать мне некие материалы, имеющие большое значение... А может быть, и не имеющие. Сейчас трудно об этом судить, потому что материалы пропали. Мой друг имел неосторожность договариваться о встрече по сотовому телефону... Фамилия его – Казарин. Мы уже беседовали с вашими коллегами по работе, созванивались с прокуратурой. Размотали, так сказать, цепочку... И, знаете, Владимир Сергеевич, какое впечатление сложилось лично у меня?

– Какое? – послушно спросил я.

– У меня сложилось впечатление, – значительно сказал Артем Николаевич, – что материалы, нас интересующие, могли попасть вам в руки, Владимир Сергеевич!

Его холодные глаза требовательно уставились на меня. Я начал кое-что понимать. Вместе с пониманием пришел страх. Страх настоящий, берущий за глотку. Но боялся я не за себя, а за Марину, которую втянул в какую-то непонятную, но, похоже, серьезную историю. Теперь логика событий требовала, чтобы я продолжал строить из себя дурака, пока не выведу из-под удара Марину.

– Не понимаю вас, – настороженно сказал я. – Какие материалы?

Артем Николаевич скептически пожевал губами.

– Владимир Сергеевич, вы не являетесь владельцем акций «ИнтерМЭТ»? Нет? Впрочем, я так и думал... Не понимаю, что вас тогда удерживает. Скажите, вы извлекали из гортани Казарина инородное тело?

По лицу его скользнула усмешка, и чертик внутри меня заметался, как ошпаренный. Я постарался ответить как можно спокойнее:

– Да. У него была дыхательная асфиксия.

– И куда вы дели это инородное тело? – быстро спросил Артем Николаевич.

– Ну-у... Не помню. Выбросил, должно быть, – небрежно ответил я.

Артем Николаевич насмешливо посмотрел на меня.

– Вы ничего не путаете, Владимир Сергеевич? – поинтересовался он. – Мне казалось, что врачи более аккуратны в таких вопросах. Я наслышан, что в больницах даже существуют эдакие музеи инородных тел – пуговицы, иголки, монеты... Разве нет?

– Бывает, – нехотя сказал я. – Но у меня нет страсти к коллекционированию.

– И все-таки, – настойчиво повторил Артем Николаевич. – Припомните, что вы сделали с этим предметом. Кстати, как он выглядел?

Скучным голосом я описал, как он выглядел, стараясь изо всех сил продемонстрировать свое полное равнодушие к предмету. Артем Николаевич покивал головой и доверительно положил руку на мое колено.

– Владимир Сергеевич, – проникновенно сказал он. – Я очень вас прошу вспомнить, куда вы дели этот предмет. И постараться найти его. Почему-то я уверен, что это вам удастся. У меня и в мыслях нет угрожать вам, но, подчеркиваю, дело очень серьезное, не терпящее легкомыслия... Как только получите положительный результат – свяжитесь со мной вот по этому телефону. – Он протянул мне маленький картонный квадратик. – Если же дело по какой-то причине затянется, то... мне придется самому вас разыскивать, а это, сами понимаете, ни в моих, ни в ваших интересах.

Я кивнул. Сказать мне было нечего.

– Вот и отлично, – похвалил Артем Николаевич. – Наш разговор, разумеется, остается между нами, вы меня понимаете? – Лицо его приобрело доброжелательное, почти приятельское выражение. Он кивнул на пакет в моих руках и спросил: – Вижу, вы собрались за покупками. Может быть, вас подвезти?

– Нет, спасибо, – вежливо пробормотал я. – Мне недалеко. До свидания.

– Всего хорошего, Владимир Сергеевич! – произнес Артем Николаевич.

Я открыл дверцу машины и выбрался наружу. Запах улицы показался мне в этот момент сладким, как нектар. Тупиков коротко кивнул мне и быстро нырнул на переднее сиденье – он, оказывается, был здесь стрелок-водитель.

«СААБ» мягко заурчал и, обдав меня ядовитым выхлопом, все быстрее и быстрее покатился по Смоленской, свернул на бульвар и исчез.

Я вытер вспотевший лоб и пошел к ближайшему телефону. Нужно было предупредить обо всем Марину.


Серая «Волга» с тонированными стеклами подъехала к двенадцатиэтажному офисному центру, расположенному на проспекте Мира. Заняв место на охраняемой автостоянке, она остановилась, и из нее вышел высокий, коротко остриженный человек в темном костюме. Особая осанка и привычная суровость в выражении лица выдавали в нем бывшего военного, а уверенность и точность в движениях указывали на то, что служба его проходила отнюдь не в интендантстве.

На вид мужчине было около сорока лет. Волосы очень темные, почти черные, а глаза – светлые. Это довольно редкое сочетание делало его особенно привлекательным. Густые черные брови срослись на переносице, орлиный нос, совершенно его не портящий, смотрел на мир как-то вызывающе дерзко.

Сидевший за рулем Кулак перегнулся вслед ему с водительского места и, вопросительно запрокинув круглое лицо, на котором выступили бисеринки пота, с некоторой развязностью сказал:

– Может, это, шеф, я тут смотаюсь пока в одно место?..

Человек в темном костюме смерил его холодным взглядом светло-серых глаз и коротко бросил:

– Ждите здесь, уроды!

Он с треском захлопнул дверцу и направился к зданию. Перевалило уже далеко за полдень. В горячем воздухе висели запахи бензина и асфальта. Высокие окна офисного центра отсвечивали ослепительным бронзовым блеском.

Он вошел в здание и поднялся в лифте на восьмой этаж. Здесь почти все левое крыло занимали помещения фирмы «ИнтерМЭТ». В приемной, выдержанной в контрастной, деловито-броской манере – черная мебель, сверкающая белизной оргтехника, – молодая секретарша, одетая в тон интерьеру, обратила к нему предупредительное лицо.

– Я к Корнееву Сергею Ивановичу.

– У них сейчас совещание, – с искренним сожалением сказала секретарша, одарив посетителя взглядом больших сочувственных глаз.

– Он меня ждет.

– Я сейчас узнаю, – заколебалась секретарша. – А как о вас доложить?

– Темин Константин... Константин Леонидович, – поморщился посетитель, точно собственное имя не доставляло ему никакого удовольствия.

Секретарша выпорхнула из кресла и семенящей походкой скрылась за глухой черной дверью. Темин не стал присаживаться. Все так же по-военному выпрямившись, он стоял посреди приемной. Его взгляд безразлично скользнул по белым стенам, по сверкающему прямоугольнику окна, по обложкам глянцевых проспектов на столе и снова застыл, обратившись к двери.

Секретарша довольно долго не появлялась. Наконец она возникла на пороге – немного растерянная, но по-прежнему любезная, и торопливо сказала:

– Прошу вас, заходите!

Темин одернул пиджак и, слегка наклонив голову, вошел в кабинет. На его короткое «здравствуйте» никто, кажется, не ответил. Четыре пары глаз сверлили Темина испытующе и с явным нетерпением.

Из четырех совладельцев фирмы троих Темин знал лишь понаслышке и так близко видел впервые. Они сидели вокруг стола – генеральный директор Лоскутов, средних лет блондин, с чуть выкаченными, как бы вечно удивленными глазами, лощеный Сиволапов, на длинном носу которого поблескивали очки в тонкой золотой оправе, и одышливый, раздраженный Тягунов, страдающий от жары даже здесь, где исправно работал кондиционер. На столе стояли бутылочки с водой «Перье» и высокие стаканы.

– Так что вам угодно? – раздраженно бросил Лоскутов, нервно сплетая пальцы.

Темин, не ответив, перевел взгляд на четвертого члена правления, который, небрежно развалясь в кресле, сидел чуть поодаль. Это и был Корнеев – человек, плативший Темину деньги, знавший его еще с тех времен, когда он назывался просто Корнеем и был сильно не в ладах с Уголовным кодексом. Теперь он ходил в галстуке и костюме от Пьера Кардена, который, впрочем, на его плотной, чуть расплывшейся фигуре смотрелся как на корове седло, и носил в кармане удостоверение помощника депутата Государственной думы.

Корнеев поднял крепкую, лобастую голову, которая, казалось, росла у него прямо из плеч, и сверкнул маленькими цепкими глазками.

– Чего ему угодно? Ничего ему не угодно... Это мой человек, я же сказал! – хрипловатым голосом пробурчал он. И тут же требовательно гаркнул на Темина: – Узнал чего? Выкладывай!

Тот бесстрастным, но обстоятельным тоном обрисовал ситуацию, не преминув уточнить:

– С бабой что будем делать, Сергей Иваныч?

Он адресовался в основном к своему хозяину, но его доклад привел остальных в состояние шока. Лоскутов дернулся, точно получил удар током, и бессильно закрыл лицо ладонью. Тягунов, побагровев, торопливо налил себе воды и с жадностью выпил. Сиволапов саркастически покосился сквозь очки на Корнеева – нет, что ни говори, а плебейская сущность лезет наружу, как ни прячь ее за пиджаком от Кардена.

– Сергей Иванович, я вам удивляюсь, – иронически произнес он, снимая очки и сосредоточенно протирая стекла надушенным платочком. – Как вы додумались пригласить сюда этого вашего... гм... подручного... И заставляете нас выслушивать совершенно невообразимые вещи!..

Лоскутов открыл лицо и горячо возразил:

– Выслушивать? Нет, увольте! Я ничего не желаю слышать!.. Мы говорим здесь о делах фирмы, а свои дела Сергей Иванович пусть улаживает в другом месте!

– Ни хрена себе! – изумленно прохрипел Корнеев, обводя всех презрительным взглядом. – Какие мои дела? Кто допустил утечку информации, я, что ли? Где ваша служба безопасности была, когда Казарин шарился по документам? Спасибо, в последний момент перехватили его звонок! И что вы тогда говорили – «Сергей Иваныч, любой ценой остановить!». А теперь вон как запели!

Лоскутов переглянулся с Сиволаповым и назидательно произнес:

– Не знаю, как вы нас поняли, Сергей Иванович, но речь шла именно о том, чтобы остановить утечку информации – не более того. Существует масса методов... А теперь что получается? Я вынужден давать объяснения следователю...

– Господа! – взмолился окончательно взмокший от жары и переживаний Тягунов. – Давайте же решим вопрос с посетителем! Здесь же посторонние!

Лоскутов, спохватившись, уставился на Темина, который неподвижно, точно манекен, стоял напротив стола.

– Вы свободны! – подчеркнуто строгим тоном объявил он. – Идите.

Темин вопросительно посмотрел на хозяина. Корнеев презрительно махнул рукой и прохрипел:

– Ладно, Костя, выйди!.. В предбаннике подожди... Я скоро освобожусь.

Темин почти по-военному повернулся кругом и вышел из кабинета. Едва дверь закрылась за ним, Тягунов выплеснул долго сдерживаемое раздражение в крике:

– Черт знает что! Убийство, похищение! Сергей Иванович, нельзя же так топорно работать! А главное, результатов ноль!

Его вспотевшее красное лицо пылало возмущением.

– У вас до хрена результатов! – зло прохрипел Корнеев. – Никто не знает до сих пор, чего этот Казарин надыбал и кому нес!.. А завтра нас всех повяжут и представят к «вышке».

– Сергей Иваныч, у нас в стране мораторий на смертную казнь! – с легкой иронией напомнил Сиволапов.

– У нас в стране, – уничтожающе отозвался Корнеев, – сегодня мораторий, а завтра крематорий!.. Не «Сникерсами» торгуем!

– Все правильно! – горячо подхватил Лоскутов. – Но действовать нужно тонко! Не как слон в этой самой лавке, где торгуют «Сникерсами»! Нужно было выяснить, чем на самом деле располагает Казарин... Я лично вообще не уверен, что его информация имеет какую-то ценность.

– А вот это зря, Николай Кимович! – рассудительно произнес Сиволапов, водружая на нос очки. – Через Казарина много чего проходило... Между прочим, я сразу настаивал на его увольнении... Ко мне не прислушались – теперь расхлебываем!

– Но каков фрукт! – раздраженно вмешался Тягунов. – До последнего момента притворялся лояльным... На шашлыки приглашал!

Корнеев заворочался в кресле, сопя, достал из кармана сигарету и закурил, пуская во все стороны огромные клубы дыма.

– Кому он звонил, выяснили? – глядя исподлобья, спросил он.

– Выясняем, – коротко сказал Сиволапов.

– Понятно. Кому звонил – неизвестно, что украл – непонятно, – саркастически прохрипел Корнеев. – Гнать нужно всю вашу службу безопасности! Моим пацанам спасибо скажите, что остановили его...

Лоскутов нервно поправил узел галстука, уставил на Корнеева немигающие выпуклые глаза.

– Сергей Иванович, – строго проговорил он. – Вы своих пацанов придержите!.. А лучше бы вообще... куда-нибудь с глаз подальше! Вы – помощник депутата! Займитесь по этой линии... Прозондируйте почву в Лиге содействия оборонным предприятиям... Мы с Алексеем Алексеевичем завтра встречаемся с человеком из Совета безопасности... Надо работать цивилизованно.

– Ага! – с остервенением затягиваясь сигаретой, прорычал Корнеев. – Пока мы будем по советам ездить, фишка казаринская до ФСБ докатится. Посмотрим, что вы тогда запоете! Тогда поздновато будет... Пасту в тюбик не пробовали назад заталкивать? – язвительно закончил он.

Сиволапов задумчиво потер длинный нос и примирительно произнес:

– Одно другого не исключает, Сергей Иванович. Просто нужно соизмерять свои методы с реалиями сегодняшнего дня. Из доклада вашего... гм... человека я понял, что, как вы выражаетесь, «фишка» до сих пор не всплыла и, возможно, находится у кого-то из сотрудников седьмой спецбольницы... Полагаю, раз уж вы взяли след, отступать не годится... Прощупайте этого сотрудника – со всей деликатностью, конечно... Вряд ли здесь возникнут какие-то проблемы – зачем врачу чужие секреты...

Лоскутов перебил его:

– И немедленно выпустить Казарину! Еще не хватало...

Сиволапов грустно покачал головой.

– Не преждевременно ли, Николай Кимович? Могут быть непредсказуемые последствия...

– Если не выпустить, последствия могут быть еще хуже! – сердито сказал Лоскутов.

Тягунов, точно школьник, поднял руку.

– Предлагаю компромиссный вариант. Казарина наверняка испытала сильнейшее потрясение. Смерть мужа и... и... изоляция, скажем так. Двойной шок! Она наверняка нуждается сейчас в медицинской помощи. Если мы устроим ее на лечение в хорошую нервную клинику...

– В психушку, если уж называть вещи своими именами, – уточнил Сиволапов, одобрительно кивая. – Только Казарина в розыске, Семен Егорыч...

– Не в розыске, – поправил Тягунов. – А разыскивается как свидетель по делу. Ничего страшного, если она отыщется, скажем, в больничной палате... Потеря памяти, то-се... Это называется, кажется, реактивный психоз. У меня есть знакомый психиатр...

Лоскутов нахмурил лоб, изображая напряженную работу мысли.

– Ну что ж, остановимся, пожалуй, на таком варианте, – сказал он наконец. – Тягунов с Корнеевым между собой договорятся, как все осуществить конкретно, да, Сергей Иваныч?..

Голос его прозвучал деловито и ободряюще, но Корнеев не разделил его энтузиазма. Недовольно пыхтя, он выбрался из кресла и, набычась, посмотрел на Лоскутова.

– Я суетиться не буду! – категорически заявил он. – Сначала разберусь, чего там Казарин нарыл. А там посмотрю... Только не ждите, что вы в стороне будете, если что, – добавил он и многозначительно постукал толстым пальцем по нагрудному карману пиджака. – Я весь наш базар тут на пленку записал – для порядка...

Он повернулся и пошел к двери уверенной развалистой походкой тяжеловеса. Оставшиеся смотрели в его широкую спину с неудовольствием и досадой.

– Каков, а? – только и смог вымолвить Лоскутов, когда за партнером закрылась дверь.

– Николай Кимович! – укоризненно воскликнул Сиволапов. – Но вы же знаете, с кем имеете дело! Черного кобеля, как говорится... Если привлекли этого человека к сотрудничеству, так что же теперь...

– Давайте не будем ворошить прошлое, – брезгливо поморщился Лоскутов. – Привлекли его капиталы, скажите...

– Я и говорю, – согласился Сиволапов. – Разум возобладал над эмоциями. Будем же и далее придерживаться этой линии. Дело прежде всего!

– Кстати, о деле, – ввернул Тягунов. – Как же теперь контракт по оптике?

– Господи, Семен Егорыч, какой контракт? – взмолился Лоскутов. – Разве вы не видите, что творится?

– Но мы понесем большие убытки, – озабоченно напомнил Тягунов.

– В самом деле, – сказал Сиволапов. – Не стоит пороть горячку. С заказчиками нужно встретиться, попытаться оговорить новые сроки... Я надеюсь, все утрясется. Корнеев, надо отдать ему должное, в таких делах ас. Если уж вцепится – то как бультерьер, не оторвешь!.. Ничего страшного пока не случилось.

Лоскутов неодобрительно посмотрел на него – его глаза сейчас казались удивленными, как никогда.

– Бог с вами, Алексей Алексеевич! – с упреком сказал он. – Убит ваш сотрудник, его жена пропала, следователь наведывается каждый день – и вы считаете, ничего страшного?

Сиволапов с большим достоинством выпрямился, очки его торжественно блеснули.

– Давайте откровенно! – сказал он уверенно. – Я причастен к гибели Казарина? Нет. А вы? Тягунов?.. Вот о чем я и говорю. Положение сложное, но не безнадежное. Корнеев, конечно, сволочь, но в его интересах это дело разрулить. И он его разрулит, вот увидите!

Тем временем Корнеев, покинув кабинет, сутулой медвежьей походкой прошел через приемную, кивнув на ходу Темину, который немедленно вскочил и поспешил за хозяином. Не обменявшись ни словом, они спустились в лифте и зашли в бар ресторана, где Корнеев попросил порцию текилы с лимоном. Бармен, сделав жизнерадостную физиономию, с ловкостью фокусника наполнил стопку мексиканской водкой и сопроводил ее долькой истекающего соком лимона.

– Ты пьешь текилу? – с интересом спросил Корнеев, взглядывая на Темина из-под нахмуренных бровей.

Темин смущенно пожал широкими плечами и осторожно сказал:

– Да не, я уж лучше водочку... Привычнее как-то...

Корнеев опрокинул в рот огненную жидкость и задумчиво перемолол тяжелыми челюстями сочную лимонную плоть.

– Водка, водка... – проворчал он, глядя на помощника прищуренным глазом. – Как в Средневековье живете. Приобщаться надо помаленьку... К цивилизации... Ты, например, в Мексике был?

Темин усмехнулся сожалеюще.

– Вот. А я был, – назидательно заметил Корнеев и толкнул стопку к бармену. – Повтори, брат! Был я в Мексике, Костя! Красота, скажу тебе... Вот уйду на покой, куплю себе там недвижимость и буду жить как в раю! Как ты думаешь? – Ничего хитрого, Сергей Иванович! – твердо ответил Темин. – Все в ваших силах.

Корнеев скептически покосился на него, быстро выпил вторую стопку и, шумно выдохнув воздух, сказал:

– Хрен там! С такими козлами скорей на нарах отдыхать будешь... Зачем Казарина завалили?

– Так сказали – задержать во что бы то ни стало, – угрюмо ответил Темин. – А он почти ушел. Здоровый оказался, гад!

– Кто у тебя там работал? – деловито поинтересовался Корнеев.

– Кулак с Магометом, – неохотно ответил Темин. – Ну... и Мария еще.

Корнеев быстро взглянул на него.

– Зацепила тебя артистка-то? – неприязненно спросил он. – Никуда ты без нее. Нехорошо это.

– Баба больше доверия вызывает, – буркнул Темин, глядя в сторону. – Подозрений меньше.

– Уж такая вызовет! – зло усмехнулся Корнеев. – Ну, твое дело... Смотри только, чтобы врач здоровый не оказался. Я тебе сроку два дня даю. Мне нужно знать, что такое Казарин в своем клюве нес. Позарез нужно знать! Ты адрес того лекаря выяснил?

Темин кивнул и в свою очередь спросил:

– А с бабой-то что делать? Взаперти держать или...

Корнеев, насупившись, посмотрел на него.

– А ты рассуждай! – посоветовал он. – У нас, кроме врача и этой бабы, – никаких концов. Так что придержи пока ее про запас... Да и вообще, очень может статься, что она нам еще понадобится. И нам лишний грех на душу брать ни к чему. Но гляди! – Корнеев вдруг сделался страшным и злым. – Если она у тебя сбежит!..

И он поднес к носу Темина громадный желтоватый кулак.

– Ну что вы, Сергей Иваныч! – обиженно сказал Темин. – Ни в коем разе. И доктора обработаем, не беспокойтесь. Доктора – народ понимающий. У них, как у военных, субординация в крови.

Корнеев сумрачно выслушал его и поскреб подбородок.

– Ну, ладно, действуй! – распорядился он. – Меня держи постоянно в курсе!

Темин наклонил голову и повернулся, собираясь уходить.

– Ты, это... – вдруг подобрев, с покровительственной хрипотцой предложил Корнеев, – выпей все-таки текилы! Она мозги, брат, прочищает... Бармен, две текилы!

Темин не посмел отказаться и, взяв стопку в кулак, с сомнением посмотрел на нее.

– Выпей-выпей! – с ухмылкой сказал Корнеев. – Враз себя почувствуешь как между кактусов! – Он глухо захохотал. – Не был, говоришь, в Мексике?

– Я в Афганистане был! – без выражения сказал Темин.

– Это, брат, не то! – прищелкнул языком Корнеев. – Это, брат, совсем не то!

Он опрокинул стопку и крякнул. Темин последовал его примеру, но по его бесстрастному скуластому лицу невозможно было понять, какое впечатление произвел экзотический напиток.

– Ладно, ступай! – сказал Корнеев, бросая на стойку новенькую купюру.

Темин еще раз кивнул и направился к выходу. По его уверенной походке невозможно было угадать, насколько он озадачен и раздосадован. Перспектива скрывать в своем загородном доме Казарину казалась слишком опасной. И, кроме того, он совсем не был уверен, что сведения, которые она сообщила Кулаку, имеют какое-то значение. Но проверить их было необходимо. Корней не простит небрежности.

– Куда едем, шеф? – развязно спросил Кулак, когда Темин сел на переднее сиденье «Волги». – Запарились мы тут! Кондиционерчик надо бы, а?

– Мало ты запарился! – с угрозой сказал Темин. – Ты у меня так запаришься, что кровь носом пойдет!

– Что, шеф, строили вас там? – с фальшивым сочувствием произнес Кулак. – Мы вроде стараемся...

– Заткнись! – бросил Темин. – Стараются они! Если через два дня результатов от ваших стараний не будет – можете заказывать себе место на кладбище!.. Вот тебе адрес врача. – Он извлек из бумажника листочек бумаги и бросил Кулаку на колени. – Все подготовьте и прижмите его дома. Может быть, он эту штуку в квартире прячет. Разговаривать будете жестко, но без мокрухи. Если вы и этого пришьете, хозяин не поймет. А главное, чтобы был результат! Все понял?

– Да все понял, шеф! – протянул Кулак, под неуютным взглядом Темина делаясь серьезным и неразговорчивым.

– Меня сейчас туда – за город, – распорядился Темин, откидываясь на спинку сиденья. – А сами потом вернетесь – и занимайтесь адресом!

Кулак хмуро кивнул, завел мотор и аккуратно выехал со стоянки. «Волга» свернула на проспект Мира и влилась в поток машин, несущихся в сторону Садового кольца. На заднем сиденье завозился Магомет и с нетерпением произнес, обращаясь к Кулаку:

– Ты про Марию скажи! – От волнения он говорил с заметным акцентом. По-видимому, они что-то обсуждали, ожидая Темина, но теперь Кулак не хотел вспоминать об этом.

– Сам и скажи – огрызнулся он.

– В чем дело? Что с Марией? – отрывисто сказал Темин, оборачиваясь к смущенному Магомету.

– Да нет, ничего, – с деланой беззаботностью ответил тот. – Ширяется много... Нехорошо это девушке...

– Не твое собачье дело! – оборвал его Темин, но на душе у него сделалось темно и мерзко. – Мария тебя не касается!

– Дело-то, конечно, ваше, шеф! – как бы между прочим обронил Кулак. – Но только девочка все чудней становится. А такие ведь в ментовке в первую очередь раскалываются...

– На дорогу смотри! – буркнул Темин, отворачиваясь к окну.

Они задели его самое больное место. Он и сам начинал чувствовать, что девчонка ходит по лезвию ножа, подвергая смертельной опасности не только себя, но и Темина. Он понимал это, но так же ясно осознавал, что не в силах избавиться от этой невзрачной загадочной ведьмы, околдовавшей его, овладевшей его душой и телом. Он старался гнать от себя эти мысли, делая вид, что ничего не происходит, но иногда со всей отчетливостью Темин вдруг понимал, что именно эта девчонка приведет его к неминуемой гибели.


Здание нашей больницы было построено в начале прошлого века и оттого несло на себе отпечаток величественности и некоторой мрачности, которые, по мнению архитекторов, приличествовали храму медицины, возводимому в древней столице могущественной империи. Последующие переделки и корректировки интерьера несколько смягчили скорбно-торжественный дух постройки, но полностью изгнать его не смогли. Это особенно чувствовалось на лестницах – широких, сумрачных, с мраморными ступенями и резными перилами. Монументальная лепнина на потолках была выдержана в том же возвышенном и одновременно угнетающем духе, в котором странным образом сочетались напоминания о бренности земного и всепроникающей силе науки. Человек, поднимающийся по этим солидным ступеням, преисполнялся уверенности, что если уж он не умрет, то будет вылечен капитально и окончательно.

В палатах и кабинетах от старого режима сохранились, пожалуй, только безмерно высокие потолки. Евроремонт, светлые рамы, германская мебель немедленно переносили посетителя в век двадцатый и двадцать первый. Впрочем, расширение служб и появление новых потребовали возведения дополнительного здания, где уже все – от крыши до подвала – выполнено с соблюдением современных норм. Пристройка находится позади основного здания и соединяется с ним крытым переходом.

Именно в новом здании находятся отделения, где работа наиболее напряженная, а техника самая современная, – отделение реанимации, экстренной хирургии и скорой помощи. Здесь и палаты для больных – это именно палаты, где вся обстановка подчинена их функциональному назначению. А в старом здании они похожи, скорее, на благоустроенные квартиры или номера в дорогой гостинице – ковры, мягкая мебель, отдельная ванная. Зачастую пациенты какого-нибудь терапевтического или неврологического отделения ложатся туда не столько для поправки здоровья, сколько из-за возможности отдохнуть от семейных и производственных дел.

Думаю, это им вполне удается – предупредительный персонал, отличное питание и полнейший покой – все, что отличает это место от обычных больниц, приносит свои плоды. Стоит этот покой недешево и скорее всего не может быть полностью обеспечен платой, вносимой самими пациентами. Больница, несомненно, имеет и иной, весьма мощный источник финансирования, но кто является щедрым благодетелем, я могу только догадываться.

Нагрузка здесь на врача невелика – велика ответственность. Отсюда неизбежность консилиумов, собирающихся вокруг любого мало-мальски значительного пациента. Никто не хочет нести тяжкий груз ответственности в одиночку. Увы, специфика моего отделения не позволяет спрятаться за коллективную спину консилиума. Здесь все происходит так быстро, что ты почти всегда один на один с пациентом.

В моей палате сейчас трое больных. Они лежат в просторных боксах, подключенные к аппаратуре, и не видят страданий друг друга. Однако сами они постоянно на виду – постовая медсестра, стол которой напоминает диспетчерский пульт, наблюдает за показаниями приборов, и она всегда начеку.

Этой ночью в палату поступило новое лицо – жена предпринимателя, наглотавшаяся таблеток. Ее откачали, и жизнь ее сейчас в безопасности, но она еще слишком слаба и плохо ориентируется в пространстве. По ее застывшим, затуманенным глазам невозможно понять, благодарна она за то, что ее возвратили с того света, или нет.

Гораздо лучше чувствует себя пациент с желудочным кровотечением. Наверное, завтра его можно будет перевести в хирургию. Чуть получше дела и у отставного генерал-майора.

– Давление стабильное, диурез увеличивается, единичные экстрасистолы, – негромко докладывает медсестра, затянутая в хрусткий белый халат.

Экстрасистолы я и сам вижу на экране монитора. Генерал, осунувшийся и желтый, лежит на кровати, опутанный проводами и прозрачными трубками. В фильтре системы ритмично обрываются капли поляризующей смеси. В носу у старика закреплен катетер, по которому поступает кислород. В глазах смущение и тоска.

– Вот, доктор, за всю жизнь никого не боялся, – еле шепчет он серыми губами. – Ни черта, ни начальства... А сейчас испугался...

– Это не страх, Андрей Тимофеевич! – авторитетно говорю я. – Это беспокойство, вполне извинительное в вашем положении... Но мы его снимем – медикаментозно. Не волнуйтесь, через недельку-другую будете как огурчик!

Генерал силится раздвинуть непослушные губы в улыбке – мы отдаем дань оптимистической традиции, хотя у обоих на душе скребут кошки. Впрочем, если беспокойство или, откровенно говоря, страх, который терзает меня, играет роль приспособительного механизма, подстегивает мои защитные реакции, то старику он сейчас только помеха.

– Мария Николаевна, – говорю я сестре, – добавьте больному диазепам внутривенно – десять миллиграммов через четыре часа...

Она сосредоточенно кивает и напоминает, что меня в комнате для посетителей ожидает жена генерала. Беседа с родственниками – это не слишком приятная, но неизбежная обязанность. Я выхожу из палаты и направляюсь в комнату для посетителей.

Но голова моя занята совсем не предстоящей беседой. Я невольно перебираю в памяти итоги вчерашнего дня. Они были совсем неутешительны. До поздней ночи я пытался дозвониться до Марины, повторил эту попытку утром – все безрезультатно. К моему вполне оправданному беспокойству присоединилась еще и совершенно неоправданная ревность, будто в моей власти было регламентировать личную жизнь Марины. Однако я загнал эту ревность на задворки и сосредоточился на основной задаче – дождаться двух часов и немедленно разыскать Марину, чтобы избавить ее от этого во всех смыслах инородного тела. Хотя что я с ним буду делать дальше – неясно. Дело в том, что я умудрился потерять визитную карточку с телефоном Артема Николаевича. Со мной такое случается, особенно когда я волнуюсь.

В комнате для посетителей сияло солнце. Его золотые пятна лежали повсюду – на начищенном паркете, на кремовой обивке кресел, на сочной зелени домашних растений и на большой репродукции с японской гравюры, изображающей один из видов Фудзи под синим небом.

Распространению японской живописи в отделении способствует заведующий – Степан Степанович Ланской, который, по-моему, является в душе самураем, суровым и сентиментальным рыцарем, ищущим вдохновение в дотошных и причудливых пейзажах Страны восходящего солнца. Однако репродукции, развешанные в нашем отделении, грешат все-таки излишней яркостью красок и глянцевитостью поверхностей, напоминая собой рекламу какого-нибудь мыла.

Под этим рекламным синим небом сидела сейчас жена генерала, нервно вертя в пальцах длинную сигарету. Курение у нас не поощряется, о чем, видимо, было сделано и дополнительное предупреждение, но генеральша едва сдерживалась, чтобы не щелкнуть зажигалкой, – я это чувствовал.

– Здравствуйте! – поспешно сказал я, чтобы отвлечь ее от черных замыслов. – Ладыгин Владимир Сергеевич! Вы хотели со мной поговорить?

Женщина подняла на меня сердитые глаза. Она была из тех особ, возраст которых крайне трудно определить издали, особенно если не присматриваться. Прежде всего в глаза бросались пышная прическа вызывающе платиновых волос и яркие контрастные цвета одежды – черный с красным. Я не говорю уже о таких вещах, как клипсы, цепочки и браслеты. Их было тоже как-то много, и они бросались в глаза. И уже позже вы замечаете неестественный блеск кожи на безжизненном лице, предательскую дряблость шеи и бледные пятнышки пигмента на руках – следы неумолимого времени. Впрочем, несмотря на это, жена генерала все равно была значительно моложе мужа, может быть, лет на пятнадцать.

– Я жду уже сорок минут, – неприятным каркающим голосом сообщила она. – Неужели даже здесь я должна терпеть произвол медицинских работников?..

Сказано было сильно, но я пропустил это замечание мимо ушей. Генеральша может себе позволить многие мысли высказывать вслух – это одна из приятных привилегий генеральского звания. У меня с привилегиями дело обстояло несколько хуже, поэтому я только лишь сказал:

– Прошу извинить – был занят с больными...

– Тут что, некому больше заняться с больными? – удивилась генеральша, но, решив сменить гнев на милость, осведомилась уже не столь агрессивно: – Как там Андрей Тимофеевич? Скажите мне правду!

Я сделал озабоченное, строгое лицо и объяснил:

– Определенного ничего сказать нельзя. В настоящий момент состояние больного стабилизировалось, но возраст... Инфаркт вообще непредсказуемая вещь. Мы делаем все, что в наших силах, но обещать чего-то конкретно не берусь!.. Впрочем, пожалуй, я могу разрешить вам короткое свидание. Буквально пять минут...

Женщина отрицательно покачала головой и скорбно усмехнулась:

– Молодой человек! Может быть, вам нелегко это понять.. Но... короче, наши отношения с Андреем Тимофеевичем... Не думаю, что это пойдет ему на пользу. И все-таки скажите честно – вы уверены, что он выживет?.. У нас два сына. Один здесь, в Москве, а другой сейчас в Англии. Он дипломат. Что мне ему сообщить? Не хотелось бы зря срывать его с места – это может повредить карьере, вы понимаете?

Я пожал плечами. Меньше всего мне хотелось бы вредить чьей-то карьере.

– Вам достаточно сообщить, что Андрей Тимофеевич находится в тяжелом состоянии. Думаю, ваш сын сам решит, как ему поступить в данном случае.

Генеральша посмотрела на меня с сожалением.

– Ах, вы ничего не понимаете! – сказала она безнадежно и устало махнула рукой. – Ладно, доктор, благодарю вас!.. Больше я вас не задерживаю.

Разумеется, она не запомнила моего имени.

Я раскланялся и вышел в коридор, где сразу же наткнулся на Степана Степановича. Он подозрительно всмотрелся в мое лицо, как пограничник, сверяющий личность с фотографией в паспорте, цепко взял за локоть и отвел в сторону.

У него было невообразимо худое лицо с глубоко запавшими щеками – просто череп, обтянутый смуглой кожей. Такое лицо могло бы наводить на неизбежную мысль о скрытой болезни, источившей Степана Степановича, если бы не холодный самурайский огонь, постоянно горевший в его глазах. Жизни и энергии в высохшем теле Ланского хватило бы на двоих.

– Во-первых, Ладыгин, – сурово сказал он, – в ординаторской тебя просят к телефону. Это женщина, и она не на шутку встревожена. Только поэтому я не отчитал ее за звонок в рабочее время... Впрочем, отчитал, но дело не в этом... Во-вторых, в отделение приходят какие-то люди из прокуратуры, милиции... – Он оглянулся и добавил, понизив голос: – Из спецслужб!.. Разве это дело?! Я понимаю! – сказал он, сверкая глазами в ответ на мой протестующий жест. – Я понимаю, что ты ни при чем, что это трагическая случайность и так далее... И тем не менее выглядит это очень, очень неприятно! Убедительно прошу с этим разобраться, Ладыгин!

– Как же я разберусь? – резонно заметил я. – Я человек маленький. Это они со мной разбираются... Черт мне послал этого Казарина!..

– Как хочешь, Ладыгин, как хочешь! – воскликнул Степан Степанович, делаясь неприступным и сердитым. – Приглашай их к себе домой, в ресторан... Куда хочешь! Но на работе этого быть не должно! – Он пронзительно посмотрел мне в зрачки. – Уяснил для себя?!

– В основном да, – выдавил я.

– «В основном» здесь лишнее! – строго заметил Ланской. – Учись быть конкретным! И не забудь, тебя к телефону!

Этого-то он мог не говорить. На протяжении всего нашего странного диалога я только и думал о телефоне. Мне почему-то казалось, что это звонит Марина. Трудно было представить, чтобы кто-то еще мог встревожиться из-за моей персоны. Едва сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, я поспешил в ординаторскую и взял трубку.

– Здравствуй, Володя! – услышал я ровный, пожалуй, слегка озабоченный голос Марины. – Твое задание я выполнила. Но мне не хотелось бы по телефону... Где мы встретимся?

– Вот черт! – сказал я, едва сдерживая ликование. – До двух я никак не могу уйти. Давай минут пятнадцать третьего у Пушкина, а? Кстати, у меня к тебе тоже есть нетелефонный разговор...

– Надеюсь, это не слишком личное? – со смешком поинтересовалась Марина.

– Сама решишь, – ответил я со вздохом.

– Хорошо, я буду, – сказала Марина. – Не очень задерживайся!

О том, чтобы задерживаться, не могло быть и речи. Едва дождавшись конца смены, я поспешил исчезнуть из больницы. Больше всего я опасался, что по пути меня перехватит следователь Рыбин или потерявший терпение Артем Николаевич, – кто их там знает, как велико их терпение, – но, слава богу, этого не случилось. Кстати, появление таких мыслей меня немного встревожило – что ни говори, а некий зародыш мании преследования поселился в моей душе. Я не отношу себя к категории невозмутимых, стойких натур – я достаточно импульсивен и, как большинство горожан, подвержен неврозам. Прямой контакт с государственной машиной мог основательно поколебать мое душевное равновесие.

Единственный, кто все-таки слегка задержал меня, была нянечка Любовь Михайловна. Это женщина лет сорока с небольшим, но выглядящая старше своих лет. Я знал, что она давно живет без мужа, со взрослой дочерью, что у нее неустроенная личная жизнь и вечная нехватка денег. Жаловаться на их нехватку и было ее любимым занятием.

Я прекрасно понимал, что этой женщине приходится нелегко, но все-таки ее вечно недовольное лицо вызывало во мне раздражение. Сейчас Любовь Михайловна шла мне навстречу с очень хмурым выражением лица.

– Уже уходите? – спросила она меня, как мне показалось, неприязненно.

– Да, смена закончилась. А вы?

– У меня еще дел полно. Крутишься, крутишься – толку никакого!

Я не стал вдаваться в эту тему и утешать Любовь Михайловну, а, быстро пробормотав что-то неразборчивое, удалился. У меня было слишком хорошее настроение, чтобы выслушивать брюзжание неудовлетворенной женщины.

Как ни торопился я на свидание, характер которого был недвусмысленно определен Мариной как не слишком личный, цветы по дороге я купил – это были три раскаленных докрасна тюльпана.

Марина ждала меня, сидя на скамейке сквера. Мои тюльпаны бросились ей в глаза издалека – она тут же поднялась и пошла навстречу. Лицо ее, обрамленное темно-каштановыми, коротко стриженными волосами, казалось немного утомленным. Карие глаза смотрели на меня с обычным выражением, в котором грусть и ожидание причудливо сочетались с беззлобной иронией.

– Привет! – сказала она, протягивая маленькую теплую ладонь. – Ты опять притащил цветы! Зачем?

– Чтобы ты заметила меня в толпе, – объяснил я. – Видишь, какие они яркие?

– Звучит убедительно. Спасибо, – сказала Марина, взяв у меня тюльпаны. – Без них ты совершенно сливаешься с толпой. – Она слегка улыбнулась и добавила сочувственно: – Ты что-то неважно выглядишь... У тебя был трудный день?

– Зато ты выглядишь прекрасно! – соврал я. – И наряд этот тебя очень молодит. Я не дал бы тебе сейчас больше двадцати.

– Перестань! – досадливо поморщилась Марина. – Я торопилась. Надела, что было под рукой.

На ней был джинсовый костюм, действительно придававший ей сходство со студенткой-старшекурсницей, и черная шелковая рубашка, под которой был повязан шейный платок – неизменная маскировка.

– Кстати, может быть, перекусим? – предложил я. – Ужасно хочется есть. Тут поблизости есть пиццерия. Как ты относишься к пицце?

– Я ее ненавижу, – равнодушно сказала Марина. – Но, если ты настаиваешь... Все равно где-то надо присесть.

Мы медленно направились в сторону кинотеатра «Россия»: Марина – задумчиво опустив голову и словно любуясь цветами, и я – с тревогой и нерешительностью поглядывающий на нее. Собственно говоря, нерешительность моя объяснялась просто – в обществе Марины мне уже не хотелось вспоминать о неотложных делах, а хотелось болтать о пустяках и отвлеченных, но весьма многозначительных предметах. Но я начал с того, что спросил:

– Признайся, где ты была этой ночью? Я звонил тебе весь вечер и утром – телефон не отвечал... Я испугался, не случилось ли чего...

Марина искоса посмотрела на меня.

– А я должна была непременно быть дома? – невинно поинтересовалась она. – Почему ты вдруг решил позвонить?

– Ты мне срочно понадобилась. Это было очень важно.

– Если это было так важно, ты мог бы и приехать.

– Неужели мог бы? – с надеждой спросил я.

– Конечно, – кивнула Марина, добавив с сомнением: – Если это было так важно!

– Как же я приехал бы, – немного растерянно заметил я, – если тебя все равно не было дома?!

– Да была я дома! – отмахнулась Марина. – Просто провозилась до полуночи с твоей загадкой, а когда вернулась, отключила телефон, чтобы выспаться... Кстати, мне в три часа бежать нужно, – сказала она, взглянув на наручные часы.

После этих слов я приуныл, но высказать своего неудовольствия вслух не успел, потому что мы уже стояли у дверей пиццерии. Забегаловка оказалась с претензией на оригинальность, на некую домашнюю обстановку. В воздухе витал аромат очага, над головой смыкались стилизованные кирпичные своды, трещало полено в камине, с полки горячо и легкомысленно поблескивали бутылки с итальянскими названиями, и даже официанты здесь были – вылитые итальяно, со жгучими бакенбардами и выразительными смуглыми носами.

Мы уселись за столик, и я, в надежде, что Марина все-таки раздумает покидать такой уютный уголок, предложил:

– А не выпить ли нам какого-нибудь кьянти? Или, на худой конец, чинзано... Как в песне – «постоянно пьем чинзано...», а?

– Я с удовольствием выпью кофе, – заявила Марина, строго глядя на официанта с продувной итальянской физиономией. – Большую чашку, пожалуйста. С сахаром.

– Будет сделано! – горячо заверил «итальянец», и, честное слово, мне послышалось, что он прибавил слово «синьора».

Я уныло заказал себе пиццу с сыром и стакан апельсинового сока.

– Итак, зачем я тебе вчера так срочно понадобилась? – поинтересовалась Марина, серьезно глядя мне в глаза.

– Сначала скажи, что ты выяснила, – пробурчал я.

– Хорошо, – кротко ответила Марина. – Тот предмет, что ты передал мне для экспертизы, является кассетой с микрофотопленкой. Объектом съемки являлась в основном документация некой фирмы. Как официальная документация, так и неофициальные записки, заметки в календарях и записных книжках. Съемка велась, по-видимому, импортной аппаратурой, применяющейся для промышленного шпионажа. Аппаратура эта довольно старая, и пользовался ею скорее всего любитель, потому что качество изображения оставляет желать лучшего. Однако, насколько я поняла, содержание некоторых документов, особенно тех, где упоминаются довольно известные фамилии, является, в принципе, компроматом. Я не специалист в этом вопросе, но речь там идет о продаже военных технологий странам «третьего мира». По-моему, это запрещено международными конвенциями, но как на это смотрят наши законники, точно не скажу. Это не моя область. Впрочем, думаю, руководству фирмы обнародование подобных документов в любом случае будет некстати. Наверное, такие вещи не афишируются... Вот и все, что я хотела тебе сказать.

– Гм, ну и что ты сама об этом думаешь? – осторожно спросил я. – Как с этой пленкой следует поступить? Ею уже интересовались – следователь из прокуратуры и господин из службы безопасности президента... Да и те, кто угробил Казарина, тоже. Первым двум я соврал.

– Зачем?! – подняла брови Марина.

Я смутился.

– Ну-у... Пленку-то я отдал тебе. Мало ли что... У меня нет никакого желания вмешивать тебя в эти дела.

– Весьма любезно с твоей стороны, – признательно сказала Марина. – Тогда я советую тебе выбросить эту пленку. Раз начал врать, то ври до конца, это я тебе как криминалист говорю.

Официант принес большую чашку ароматного кофе и еще теплую пиццу. Но мне уже расхотелось есть.

– Понимаешь, – сокрушенно признался я. – Врать уже не выйдет. Во-первых, Артем Николаевич, что из службы безопасности, пообещал меня непременно навестить еще раз. Он и в первый-то раз мне не поверил... А во-вторых, есть еще один неприятный момент. Исчезла жена убитого – сразу же, как покинула больницу, так и исчезла. Наверняка эти события связаны между собой. А как ее найти, если продолжать врать? Если она, не дай бог, погибнет, я буду косвенно виноват в ее смерти...

Марина посмотрела на меня, и, честное слово, мне показалось, что глаза ее потемнели от тревоги. Она отставила в сторону чашку и сказала:

– Тогда просто отдай пленку этому Артему... как его? Только учти – это люди особого склада. Они наверняка решат, что ты как-то замешан в этом деле или, по крайней мере, сунул нос в чужие секреты... И будут, кстати, правы. Но вот какие выводы они сделают из этого?

– Да бог с ними, с выводами, – махнул я рукой. – Тут вся штука в том, что я телефон этого Артема потерял. Не попрусь же я в Кремль – где тут у вас такой-то?.. Придется теперь ждать, когда он сам нагрянет...

Марина отхлебнула глоток из чашки и поморщилась – видимо, кофе уже остыл.

– А ты уверен на сто процентов, что этот человек действительно из Кремля? – задумчиво спросила она.

Я замялся. Насколько я помнил, никто из визитеров не предъявлял мне своих документов.

– Вот то-то и оно, – сказала Марина. – Может получиться так, что пленка попадет не в те руки, и женщине ты ничем не поможешь. Отдай ее следователю, и пусть он при тебе оформит протокол... Трудно сказать, чем все это обернется, – задеты интересы высокопоставленных чиновников – сделки утверждались в правительстве... Но выше головы все равно не прыгнешь.

Марина ободряюще мне улыбнулась и с сожалением посмотрела на часы.

– Все-таки уходишь? – сумрачно спросил я.

– Мне пора, – сказала она. – Позвони, как все утрясется. А это вот твой загадочный предмет.

Она положила на столик стеклянную трубочку из-под валидола, в которой перекатывался черный цилиндрик. Я демонстративно обтер стеклянную оболочку носовым платком и положил в карман пиджака.

– Твои отпечатки, – многозначительно сказал я.

Марина засмеялась и по-приятельски накрыла мою ладонь своей.

– Ты превращаешься в матерого шпиона, – шутливо сказала она.

Звук ее голоса, тепло руки и живой блеск темных глаз, которые были так близко, вдруг подействовали на меня так, словно я переживал все это впервые. У меня перехватило дыхание, и в груди поднялась горячая сладко-болезненная волна. Чтобы не показаться смешным, я тоже поспешил отшутиться.

– Я не шпион, а защитник вдов и сирот!

Марина коротко рассмеялась и поднялась со своего места.

– Все! Я бегу! Не провожай меня... И ни пуха ни пера, защитник!

Она потрепала меня по голове и быстро пошла к выходу. Я смотрел, как за ней захлопывается дверь, а потом машинально выпил свой сок, не почувствовав вкуса, и подозвал официанта, чтобы рассчитаться.

– Вам не понравилась наша пицца? – с затаенной обидой осведомился он.

– Ну что вы, – любезно ответил я. – По-моему, это я ей не понравился...

Я вышел на улицу и огляделся по сторонам. Шпион не шпион, но, должен признаться, на все вокруг я смотрел уже другими глазами. Причастность к чужим секретам ставила меня в критическую ситуацию. Залитые послеполуденным солнцем лимузины с непроницаемыми стеклами подкрадывались к тротуару. Я не знал, что мне делать. Слова Марины о том, что пленка может попасть не в те руки, смущали меня. В былые времена я доверился бы с потрохами любому участковому. Но теперь даже следователь московской прокуратуры не представлялся мне достаточно надежной фигурой. Постепенно мной овладела навязчивая идея подстраховаться. Из криминальных фильмов я знал, что владеющий тайной остается целым и невредимым до тех пор, пока эта тайна у него в руках. Если я расстанусь с пленкой, рассудил я, может получиться так, что за мою жизнь никто не даст и гроша. Но и не отдать ее я не могу. И мне пришла в голову совершенно безумная идея, которая в тот момент показалась блестящей. Я решил снять с пленки копию.

Нужный человек жил совсем рядом – в Успенском переулке. Был он профессиональным фотографом и горьким пьяницей. В светлые минуты он подрабатывал в нескольких газетах и делал весьма выразительные портреты на заказ. Заработав некоторое количество денег, он уходил в запой, и его коммунальная квартира превращалась в вертеп, где собирались такие же запойные профессионалы – неудавшиеся писатели, непродвинувшиеся артисты и нестандартные фотомодели. Когда-то захаживал на эти богемные оргии и я, и даже по молодости пытался помочь Ефиму – так звали фотографа – вылечиться от алкоголизма. Затея моя провалилась, но Ефим был настолько изумлен моим порывом, что сделал мой фотопортрет в таком выгодном ракурсе, что в нем узнавали кого угодно – Алена Делона, Майкла Дугласа, но только не меня. Этот портрет до сих пор валяется у меня где-то на антресолях.

Мы не виделись уже года три, но я надеялся, что Ефим меня не забыл – он не забывал ни одного человека, которого снимал. Для налаживания более близкого контакта я купил в магазине литровую бутылку «Кристалла» и направился в Успенский переулок.

У входа в подъезд я воровато огляделся по сторонам, ожидая увидеть плетущихся за мной громил с поднятыми воротниками. Но никого, кроме стайки детей, играющих на асфальтовом пятачке между старыми потемневшими домами, рядом не было. Я вошел в сумрачный подъезд, пахнущий кошками, и по щербатой узкой лестнице поднялся на третий этаж. На облупившейся двери торчали два электрических звонка. Насколько я помнил, кухню Ефим делил с глухой, ко всему безразличной старухой, но была ли она еще жива, я не знал. Кроме того, я забыл, какой звонок принадлежит Ефиму, и нажал сразу на оба.

Ждать пришлось недолго. Послышалось тюремное лязганье цепей и засовов, дверь со скрипом отворилась, и передо мной выросла мрачная фигура Ефима в старой тельняшке и спортивных шароварах с лампасами. Насупленную физиономию фотографа покрывала кудлатая с проседью борода.

– Привет! – сказал я. – Ладыгин. Володя.

– Да узнал я! – поморщился Ефим. – Заходи!

Я вошел в прихожую. В воздухе витал запах старой обуви и химикалий. На двери Ефимовой соседки висела наискось бумажка с печатью. На мой вопросительный взгляд Ефим буркнул:

– Преставилась старушка! Мир ее праху! А с комнатой домоуправление никак не разберется... Ну, выкладывай, с чем пришел! Наверное, не просто так завалился?

Многозначительно протягивая пакет, я сказал:

– Дело у меня к тебе, Ефим, срочное! На миллион!

Ефим скептически взглянул на содержимое пакета и равнодушно заметил:

– Отстал ты от жизни, старик! Я ведь в глухой завязке. Год уже. – И, заметив мою растерянность, добавил: – Но можешь оставить. Мне тут трубу в ванной менять нужно – пригодится. А вообще, чем я тебе помочь-то могу? Тебя вроде моя специфика никогда особенно не интересовала?

– Теперь интересует, – сказал я и достал из кармана упаковку от валидола. – Вот здесь микропленка. Ты копию сделать можешь?

Ефим взял трубочку, посмотрел на просвет.

– Пошли, что ли, на кухню? – предложил он. – Обмозгуем.

На кухонном столе стоял большой фотоглянцеватель и тарелка с нарезанным хлебом. Под потолком сохла на бельевой веревке фотопленка.

– Жрать хочешь? – спросил Ефим. – Могу яичницу сварганить.

Я с сожалением вспомнил несъеденную пиццу, проглотил слюнки и все-таки отказался – не хотелось терять время. Ефим вытряхнул на ладонь черный цилиндрик и оценивающе посмотрел на него.

– И срочно тебе? – с сомнением произнес он, поднимая на меня глаза.

– Хотелось бы сегодня, Ефим! – умоляюще сказал я. – Вопрос жизни и смерти.

Ефим покачал кассету на ладони и отрицательно мотнул головой.

– Сегодня не выйдет! – заявил он. – Мне нужно еще пленку подобную разыскать... На это время нужно. Я же, старик, микросъемкой не занимаюсь!

Лицо мое заметно вытянулось, и Ефим сказал:

– Может, тебя устроит в другом формате? Тогда можно и сегодня сделать...

– Это как – в другом формате?

– Ну, я тебе пересниму это дело на обычную пленку – выйдет две-три кассеты... Или тебе обязательно, чтобы можно было в задницу спрятать?

– А можно, значит, на обычную? – обрадовался я. – Да ради бога! Мне главное, чтобы дубликат был. Только честно признаюсь – денег у меня с собой нет...

– Потом сочтемся! – махнул рукой Ефим. – Я же вижу, что у тебя горит. Только, – предупредил он, – часа четыре придется ждать. Имей в виду! Так что насчет яичницы хорошенько подумай! А хочешь – можешь один выпить, я на это не реагирую.

– Пить не буду, – заявил я. – А яичницей займусь. Где у тебя?

– В холодильнике, – сказал Ефим. – Пока я там возиться буду – не отвлекай. Звонить будут – не открывай. В общем, развлекайся от души!

И он удалился к себе в комнату, которая одновременно являлась у него и студией, и лабораторией. Оставшись один, я занялся яичницей – сначала приготовлением, а потом уничтожением. Потом вымыл посуду. Потом просто скучал.

Время тянулось невыносимо медленно. Из комнаты Ефима не доносилось ни звука, и у меня возникало ощущение, что я брошен в одиночестве. Наконец часа через полтора раздался шум, хлопанье дверей, и появился Ефим с фотобачками в руках. Он подмигнул мне и пристроил бачки в раковину под струю воды.

– Ванная у меня не функционирует! – с досадой сказал он. – Полный зарез! Приходится на кухне... – И деловито пояснил: – На двух пленках уместилось. Что-то около семидесяти кадров. Но... качество, брат, аховое! – Он с любопытством посмотрел на меня. – Сам снимал?

– А что? – невинно спросил я.

– Да, по-моему, фотограф – очень нервный человек, – объяснил Ефим.

– Нет, он сейчас очень спокойный, – ответил я. – А что, все уже готово?

– Ну! Еще закрепление, окончательная промывка, сушка, – ответил Ефим. – Часа полтора еще... Сейчас с растворами закончу, и мы с тобой чаю выпьем. С вареньем!

Чай у Ефима оказался таким крепким, что во рту долго сохранялся терпкий вяжущий вкус, не перешибавшийся даже ароматным абрикосовым вареньем. Ефим заметил, как осторожно я колдую над своим стаканом, и усмехнулся:

– Извини! Переборщил с заваркой. Это по привычке. Я теперь для утешения на чифирь налегаю. Природа, брат, не терпит пустоты!

– А ты как же... – осторожно начал я.

– Хочешь сказать, как завязал? – подсказал Ефим. – Да много чего тут было! Всего и не расскажешь... В тупик зашел, старик, капитально! Но пока держусь. «Капуста» появилась. Теперь на квартиру коплю. Сижу один, как бирюк. Старых прихлебателей всех разогнал. У меня давно уж никто не бывает... За этот месяц, считай, ты первый гость. Ну а у тебя как дела? Где теперь? – Да все там же, – пожал я плечами. – В обители скорби.

– А-а... – деликатно протянул Ефим. – А я уж было решил, что ты профессию сменил...

– Ты насчет пленки? – засмеялся я. – Нет, это просто хобби такое...

Ефим покивал головой

– Хобби всякие бывают, – спокойно произнес он. – Чего только люди не придумают. Недавно по телевизору видел – со скалы вниз головой прыгают. С парашютом. Тоже хобби... – Глаза его невинно уставились на меня.

– Это не по мне! – уверенно заявил я. – Мой потолок – седьмой этаж, на лифте, со страховкой...

– А то я уж было подумал – ты тоже из этих, из парашютистов! – сказал Ефим, вставая.

Внимательно осмотрев пленки, он, кажется, остался доволен результатами. Скатав пленки в два маленьких рулончика, он вложил их в пластмассовые футляры и протянул мне.

– Держи! Без нужды не вытаскивай – поцарапаешь! А это вот твоя фитюлька. – Он вернул мне оригинал в стеклянной трубочке.

Я рассовал все по карманам и пожал Ефиму руку.

– На днях забегу, – пообещал я. – Расплачусь. Сколько я тебе должен?

– Да ладно! – отмахнулся Ефим. – Литра хватит. Мне все равно трубу менять.

– Ну, спасибо тогда! – сказал я и предупредил: – Только ты все-таки, знаешь... Если что, не видел меня и не слышал, ладно?

Ефим серьезно посмотрел мне в глаза и покачал головой.

– Значит, все-таки с парашютом? – сказал он. – Ну, это не мое дело. Насчет всего прочего можешь не беспокоиться. Сам знаешь, я и в пьяном виде разговорчивостью не отмечался... Ну, прощевай! Забегай, если время будет!

– Обязательно зайду! – пообещал я.

Когда я вышел со двора в переулок, было уже половина седьмого. Город окрасился в особенный золотисто-румяный цвет, который предшествует закату и навевает расслабленное мечтательное настроение, располагающее к самым мирным и романтическим занятиям. В такой час хорошо спешить на свидание, на футбол или просто слоняться по шумному городу, глазея на хорошеньких девушек. Ни одно из этих занятий мне сейчас не подходило. Я ограничился довольно торопливым маршем до станции метро «Маяковская» и поехал домой.

По правде сказать, компромат, увеличившийся в размерах, начинал жечь мне карман. Воображение рисовало самые отчаянные и туманные картины с участием каких-то зловещих типов в черных очках, крадущихся по моим следам. Разозлившись на самого себя, я поклялся завтра же передать микрофильм первому же, кто его потребует. Взяв с него непременно расписку.

Это решение неожиданно успокоило меня, и домой я добрался в довольно благодушном настроении, которое не ухудшилось, даже когда я вспомнил, что так и не сделал никаких продовольственных запасов. Придется обойтись консервами, подумал я, а хлеба одолжу у Ксении Георгиевны. Она наверняка ходила сегодня в магазин, потому что накануне так и не дождалась обещанного мной кефира. Состроив покаянную мину на лице, я позвонил в соседскую дверь.

Едва увидев лицо Ксении Георгиевны, я сразу понял, что ее распирает от желания побеседовать. Поскольку ее благообразные черты несли на себе печать торжественности и тревоги, я решил, что разговор на сей раз пойдет о болезнях.

– Ксения Георгиевна! Дорогая! – торопливо заговорил я, пытаясь предупредить нежелательное развитие событий. – Тысячу раз извиняюсь, но не дадите ли мне немного хлеба? Так спешил, что совсем забыл забежать в магазин!

Разумеется, надежды мои были напрасны. Ксения Георгиевна поджала губы, подозрительно покосилась куда-то мне за спину и вдруг, цепко ухватив за рукав, поманила за собой в квартиру. Выглядела она при этом крайне загадочно. Недоумевая, я шагнул за ней в прихожую и прикрыл дверь.

Убедившись, что дверь заперта, Ксения Георгиевна приблизилась ко мне и, понизив голос, произнесла:

– Володечка, мы должны что-то наконец делать!

– Мы с вами? – удивился я. – А что такое случилось?

– Мы все – жильцы! – отрубила Ксения Георгиевна. – Слава богу, ничего еще не случилось, но, вот увидите, случится непременно, если мы не поставим на двери кодовые замки. У нас сегодня тут шлялись весьма подозрительные личности!

Я нахмурился и попросил объяснить подробнее. Оказалось, что сегодня днем Ксения Георгиевна, совершенно случайно выглянув в дверной глазок, обнаружила толкущихся на лестничной клетке двух подозрительных типов. Причем появлялись они дважды и ушли только после того, как Ксения Георгиевна, приоткрыв дверь на цепочке, пригрозила вызвать милицию.

– Они и к вашей двери подходили, Володечка! – трагическим шепотом сообщила она. – И присматривались к замку, честное слово! – Она саркастически засмеялась. – Они заявили мне, что пришли от домоуправления! Будто я не знаю, кто работает в нашем домоуправлении!

– А как они выглядели, Ксения Георгиевна? – полюбопытствовал я. – Был среди них такой высокий, серьезный, в хорошем костюме, похожий на офицера?

– Что вы, Володечка! – замахала руками соседка. – Какой там офицер. Самые настоящие бандиты! Один невысокий, в кепочке – глаза наглые, бесстыжие, и губы навыворот. А второй – нерусский, черный весь, а глаза так и сверкают!

– Ну, ничего, Ксения Георгиевна, – задумчиво проговорил я. – Может быть, они действительно из домоуправления... Хлебца-то дадите?

– Разумеется, Володечка, – кивнула старушка. – Но вы напрасно мне не верите. Жулики это были. А у нас с вами даже телефона нет!

Я старался не показывать вида, но хорошее настроение улетучилось как дым. Теоретически подозрительная парочка действительно могла оказаться десантом из домоуправления. Наконец, это могли быть вульгарные домушники. Но что-то подсказывало мне, что этих людей привела сюда не простая случайность.

Впервые я взглянул на свои дверные запоры с критической точки зрения. Критики они не выдерживали ни малейшей. Я не удосужился обзавестись даже дверной цепочкой. Оставалось надеяться на свои скромные силы, накопленные в спортивных залах и, увы, уже несколько подрастерянные в городской суете.

Вспомнив о своих спортивных достижениях, я невольно бросил взгляд на ружье для подводной охоты и приободрился – чем не оружие? Я немедленно разыскал под столом гарпун и вложил его в ружье. В таком виде мое оружие выглядело достаточно грозно, и я даже внутренне содрогнулся, представив себе, как стальная стрела впивается в человеческую плоть. В воображении это выглядело впечатляюще, но у меня не было уверенности, что мне хватит духу пустить его в ход.

Следующей проблемой было спрятать пленки. Стеклянную трубочку с микрокассетой я, недолго думая, просто оставил в кармане пиджака, а копии спрятал в отделении для батареек старого переносного радиоприемника «Океан», который давно уже не ловил ни одной станции.

Затем я поужинал рыбными консервами и жидким чаем, размышляя над тем, как я сам себе порчу жизнь непредсказуемостью и импульсивностью поступков. Эта черта присутствует в моем характере с детства. И даже мой тренер по боксу однажды сказал мне с безнадежностью в голосе: «Данные у тебя, Володя, прекрасные, но ты неисправимый авантюрист... Ты увлекаешься там, где должен быть расчет, и пугаешься там, где никакой опасности... Не выйдет из тебя чемпиона!» Сейчас я был с ним полностью согласен, но вся штука в том, что нелепость своего нелепого поступка я осознаю уже задним числом, а в момент его совершения он представляется мне вполне логичным и обоснованным, – такой вот замкнутый круг.

Поужинав и немного посмотрев телевизор, я вышел на балкон. Вокруг меня расстилалась залитая огнями Москва. Огни разбегались во все стороны, сливаясь с горизонтом, и возникало ощущение, будто им нет конца, и весь земной шарик заполнен ими, и ни для чего другого не осталось уже места.

Где-то в этой сверкающей мешанине страдает сейчас и ждет помощи женщина, потерявшая мужа, а я, вместо того чтобы помогать, размышляю о всякой чепухе и теряю драгоценное время. Мне вдруг стало так стыдно, что я едва удержался, чтобы немедленно не отправиться в прокуратуру. Я просто побоялся опять совершить чепуху и решил отложить дело до завтра, памятуя, что утро вечера мудренее.

Перед тем как отправиться в постель, я все-таки положил возле дивана ружье для подводной охоты – так мне было спокойнее. Вообще-то держать ружье на постоянном взводе не рекомендуется, потому что резина растягивается и теряет убойную силу, но я махнул на это рукой – вряд ли в ближайшем будущем мне доведется выбраться на море.

Заснул я, против ожиданий, довольно быстро и спал без сновидений, как новорожденный младенец. Даже шум ночного города, свободно доносившийся через раскрытую балконную дверь, не беспокоил меня. Пожалуй, за эти два дня я сильно перенервничал и переутомился.

И все-таки посреди ночи что-то меня разбудило. Я открыл глаза и вытаращился на фосфоресцирующий циферблат настольных часов. Шел третий час ночи. Какое-то неприятное тревожное чувство мешало уснуть. Мне показалось, что я слышу необычные, странные звуки. Откуда они исходят, я никак не мог сообразить.

Звук повторился. Теперь я слышал совершенно отчетливо, что он доносится со стороны балкона. Предательский холодок пробежал у меня между лопаток. Я посмотрел в окно, одновременно нащупывая рукой металлическое ложе ружья под диваном.

Перед раскрытой балконной дверью колыхалась кисейная занавеска, а за ней на фоне ночного неба, озаренная отблеском ночных огней, болталась в воздухе темная человеческая фигура!

Я быстро сел на кровати, сжимая в руках ружье, и выкрикнул непослушным осипшим голосом:

– Кто там?

Фигура скользнула вниз и оперлась ногой о перила балкона. Теперь я видел, что человек висит, придерживаясь за трос, спущенный с крыши. Он уже приседал, намереваясь спрыгнуть на балкон. Я вскинул ружье и, нацелившись немного левее зловещей тени, нажал на спуск. У меня не было намерения попасть в этого человека. Я был напуган и хотел напугать и его. Это удалось мне вполне.

Стальная стрела прошила занавеску и с шуршанием ушла в темноту. Незнакомец невольно отшатнулся в сторону, и ноги его соскользнули с перил. На секунду он повис в воздухе, вцепившись одной рукой в тонкий трос, а потом с коротким криком провалился вниз.

Леденея от ужаса, я услышал глухой удар тела об асфальт, а потом чьи-то торопливые шаги на крыше. Я спрыгнул с постели, быстро натянул брюки и, сунув в карман ключи, выбежал из квартиры. Сломя голову я помчался вниз по лестнице, только здесь уже сообразив, что вышел из дома босиком.

Первое, что я увидел, выскочив из подъезда на улицу, это – как отъезжает от тротуара светлая «Волга». Я диким взглядом посмотрел ей вслед, но машина уже мчалась прочь по пустой улице – я даже не успел заметить номер.

Я обежал вокруг дома и оказался во дворе, погруженном в тишину и полутьму. Впрочем, некоторые окна в доме уже горели – наверное, жители слышали крик и шум падения. Я прошел еще немного и наткнулся на распластанное по земле тело.

Опустившись на колени, я ощупал лежащего – каким-то чудом он был еще жив. Я наклонился поближе и услышал, как сквозь хрип и клокотанье доносятся какие-то слова.

– Кулак? – пробормотал незнакомец. – Нет?.. Где?.. – Его ускользающие глаза на миг остановились на моем лице, и он, кажется, поняв, что перед ним чужой, с усилием выдавил: – Путилковское... шоссе...

Клянусь, что в этот момент на его немеющих губах появилась злорадная усмешка. Но она тут же сменилась болезненным оскалом. Человек захрипел, закатил глаза – по телу его прокатилась судорожная волна, – и в следующее мгновенье он вдруг обмяк и затих. Я по привычке приложил пальцы к его сонной артерии, но этого можно было уже не делать.

Я медленно поднялся и оглянулся по сторонам. С балкона третьего этажа меня окликнули.

– Что там случилось? – Голос мужчины в трусах и майке звучал взволнованно и напряженно.

– У вас телефон есть? – спросил я. – Вызывайте милицию! Здесь человек разбился.

Мужчина торопливо кивнул и, подтянув трусы, шагнул к балконной двери.

– А «Скорую»? – вспомнил он, оборачиваясь. – «Скорую» вызывать?

– «Скорую» уже необязательно, – ответил я.


Маленькая спальня на втором этаже загородного дома была погружена в темноту. Через раскрытую форточку в комнату проникал прохладный ночной воздух, насыщенный смолистым сосновым ароматом, смешиваясь с запахами человеческого пота и табачного дыма. Огонек сигареты периодически высвечивал из тьмы жесткое замкнутое лицо Темина и его голые мускулистые плечи – он курил, молча глядя в потолок.

Мария, прижавшись щекой к его широкой волосатой груди, жадно всматривалась в дорогие ей черты, на мгновение вспыхивающие во мраке демоническим красноватым свечением. Темин своим внешним видом всегда сильно ее возбуждал. Она обожала его.

Он действительно был очень привлекателен как мужчина: черные волосы, в которых не было и намека на седину, орлиный нос, придававший его лицу оттенок приятной мужественности, а особенно хороши были его глаза: серые, ясные и какие-то пронзительные. Они словно излучали магический свет, который манил и пленял Марию.

Мария лежала поперек широкой кровати, расслабленная и обнаженная после только что происшедшего соития, смятое одеяло было сброшено на пол.

Темин думал о чем-то своем, не глядя на Марию, а ей очень хотелось поговорить с ним. После секса она всегда ждала от него каких-то ласковых слов, и ей это было даже важнее самого процесса, несмотря на весь ее недюжинный темперамент.

Однако Темин, как раз наоборот, после занятий любовью становился замкнутым, отчужденным и порой даже откровенно грубым. Она терпела это, потому что действительно сильно любила. Было в ее чувстве даже что-то болезненное, патологическое, часто приносящее ей больше боли, чем радости. Но отказаться от него она была не в силах.

По опыту Мария знала, что нужно просто дождаться нового приступа желания у своего любовника, и тогда она получит и нежность, и страсть, и ласку. Поэтому она тяжело вздохнула, видя, что Темин никак не реагирует на нее, и перевернулась на другой бок.

Тем не менее долго она так лежать не смогла и принялась ласково шевелить волосы на груди Темина. Он досадливо отбросил ее руку. Мария еще раз вздохнула и с тоской уставилась в стену.

Однако долго ждать новой вспышки ей не пришлось: Темин, докурив сигарету и несколько минут еще посидев в задумчивости, сам потянулся к ее небольшой, но великолепной формы груди и принялся ласкать ее. Потом он приник к ней губами и начал совершать круговые движения языком вокруг соска.

Мария тихонько простонала от нарастающего желания. Эти ее стоны всегда сильно возбуждали Темина. И сейчас он почувствовал, как в нижней части его тела стремительно пошли бурные процессы.

Поняв, что желание охватывает его все сильнее и сильнее, Темин сменил нежность на страсть, оторвал губы от упругой груди и уже с силой начал сжимать ее, пощипывая сосок Марии. Она обвила его шею горячими руками и жадно припала к губам своего любовника. Язык ее проник в глубь его рта и яростно заскользил там.

Темин всегда поражался бешеному темпераменту своей любовницы, она приводила его просто в исступление. Резко отстранившись от ее рта, он с силой нагнул голову Марии вниз. Она моментально сообразила, чего он от нее хочет, и перенесла свое внимание на его член.

Этой техникой Мария владела в совершенстве. Она очень умело провела языком по возбужденной головке. От ее дрожащих движений у Темина по телу пробежала дрожь. Он сжал голову Марии руками, показывая, что ему хочется большей активности.

Мария тут же сильнее задвигала языком, а потом погрузила вздыбленную плоть целиком себе в рот, не переставая при этом работать языком. Темин уже стонал открыто, чувствуя, что вот-вот наступит вершина, к которой он так стремился. Однако Мария, чтобы избежать преждевременного пика, сменила ритм на более мягкий и спокойный.

Темин наслаждался ее ласками, тоже пытаясь оттянуть приятный момент. Он принялся гладить тело Марии, покрывая поцелуями ее склоненную голову.

Сама накалившись до предела, Мария вдруг резко поднялась и быстро и уверенно села сверху на Темина и принялась совершать ритмичные движения. Дыхание ее участилось, русые волосы разметались по плечам, в глазах горел какой-то безумный огонь.

Она всегда занималась любовью с полной самоотдачей, вся целиком погружаясь в этот процесс, и ничего другого в данный момент для нее не существовало.

Продолжая двигать бедрами, она откинулась назад, поглаживая рукой внутреннюю поверхность бедер Темина. Она уже чувствовала приближение высшей точки наслаждения, поэтому темп ее движений усилился, перерастая просто в бешеную скачку. Темину стало казаться, что его плоть сейчас просто воспламенится, когда Мария, издав протяжный стон, изо всех сил сжала бедрами бока своего партнера, отдаваясь во власть мучительной сладости.

Когда безумные ощущения спали, она упала лицом на грудь Темина. Тот приподнял ее и впился в губы Марии. Потом он развернул ее спиной к себе и вошел в нее сзади резко, глубоко, до конца. Мария низко охнула, то ли от боли, то ли от удовольствия, но Темин уже не заботился о ее ощущениях.

Он почувствовал в себе какой-то звериный инстинкт и исполнял функцию здорового самца. У Марии почти сразу возникло повторное желание, и Темин это ощутил. В нем поднялся всплеск какой-то агрессии, и он грубо и примитивно пользовал свою подругу, крепко обхватив ее бедра, сжимая их, входил и входил в Марию, то притягивая, то отдаляя ее от себя. Она мотала головой из стороны в сторону и была словно невменяемая. Темин и сам почувствовал себя одержимым...

Экстаза на этот раз они достигли одновременно. У Темина наслаждение вышло очень острым, у Марии более протяжным и расслабленным.

После того как все закончилось, она повернулась к Темину лицом, а затем легла на него сверху, зарываясь лицом в волосы на его груди.

В комнате повисла тишина. Двое утомленных любовников лежали молча, не в силах даже думать ни о чем.

Далекий гортанный крик донесся из леса – тоскливый и тревожный. Мария приподняла голову и замирающим голосом проговорила:

– Слышишь? Это леший кричит!

– Это сова кричит, – недовольно буркнул Темин и повернулся, пытаясь нашарить под кроватью пепельницу. – Черт! Слезь же наконец с меня! Прилипла – шевельнуться невозможно!

Мария медленно села на постели. Темин не мог видеть выражения ее глаз, но в голосе Марии прозвучал печальный упрек.

– Не любишь ты меня, Костик! А ведь ты – единственный человек, которому я готова отдать свою жизнь... Тебя никто так не будет любить, поверь мне! Из-за тебя я бросила все – друзей, сцену! Я ведь на Таганке играла – подумать только! Какие имена! И все это я бросила ради тебя...

Темин раздраженно затушил сигарету, порывисто сел и опустил ноги на пол.

– Вот только этого не надо! – в сердцах бросил он. – Терпеть этого не могу! Слюни эти... Не строй из себя девятиклассницу в белом фартучке! Любит – не любит... И из театра ты не сама ушла, а вышибли тебя – за наркоту!

Мария издала горлом странный звук – будто поперхнулась – и, помолчав немного, ответила ровным бесцветным голосом:

– Ничего ты не понимаешь. Все было совсем по-другому. И наркотики – это я уже с тобой пристрастилась... Все порвано, а впереди что? Со шпаной твоей на дело ходить? – Она неожиданно всхлипнула. – Мне так хочется куда-нибудь уехать! Где тепло, красивые белые дома и красивые люди...

Темин с неудовольствием вслушивался в срывающиеся интонации ее голоса, а потом придвинулся ближе и, найдя в темноте гибкое жаркое тело Марии, неловко обнял ее и прижал к себе.

– Ну, все, все! Закончили! – грубовато сказал он. – Не раскисай! Ты же знаешь, что ты мне нужна!.. Но никуда мы с тобой пока не уедем – мы оба на крючке. У тебя много денег? Ну то-то! И у меня то же самое...

– Но ты же можешь продать этот дом! – с надеждой шепнула Мария. – Он такой неуютный. Я его ненавижу!

– Дом фактически мне не принадлежит, – хмуро ответил Темин. – Он только оформлен на меня. А настоящий хозяин Корнеев.

– Как мне все надоело! – вздохнула Мария. – Корнеев, Корнеев! Послал бы ты его подальше!

– Ты думаешь, что говоришь? – сердито спросил Темин, отталкивая девушку от себя. – У меня из-за тебя и так куча неприятностей! А ты еще лепишь что попало! Придержи язык, предупреждаю тебя!

Он зажег ночник и, повернувшись спиной к Марии, принялся надевать брюки. Потом он обернулся, намереваясь что-то сказать, но грубые слова застыли на его губах. Мария стояла на коленях посреди смятой постели и сквозь упавшие ей на глаза спутанные волосы мрачно смотрела на Темина. Руки ее безвольно свисали вдоль тела.

Темин невольно впился глазами в эти покорно опущенные плечи, аккуратные полушария грудей с большими розовыми сосками, плоский, бесстыдно выпяченный живот, покрытый внизу золотистым пушком, призывный изгиб бедер. Кожа у нее была гладкая, цвета топленого молока – Темину захотелось немедленно дотронуться до нее, впиться в нее зубами. Он был без ума от этого тела и ничего не мог с собой поделать. Он только недоумевал, как могла природа наделить женщину таким телом, совершенно забыв при этом о ее лице. Лицо Марии – плоское, застывшее, порой просто отвратительное, отпугивало его.

«Как она в артистки-то попала? – удивлялся он. – Ну да, там грим, то-се... И потом, они, я слышал, все туда через постель попадают, а в постели она, конечно...»

– Ладно, одевайся! – спокойно произнес он, отводя глаза. – Скоро, наверно, парни должны подъехать... а ты тут сверкаешь! И за бабой присмотреть надо – мало ли что!

– Да что с ней может случиться? – презрительно сказала Мария, поглубже пряча свое разочарование. – Подвал заперт, никого в доме нет...

– Все равно приглядывать нужно! – назидательно ответил Темин. – Нам только еще не хватало, чтобы она руки на себя наложила или еще что... Она ела сегодня?

– Да не ест она ничего! – зло сказала Мария. – Сидит, уставясь в одну точку, как чокнутая! Когда мы от нее избавимся?

– Когда скажут, – коротко ответил Темин. – Не твое дело.

Он вышел из спальни. Мария слушала, как он шагает по коридору, зажигает свет в ванной, включает душ. Потом она спрыгнула с кровати и, как была нагая, подбежала к настенному зеркалу и критическим взглядом прошлась по своему отражению. Постепенно глаза ее наполнились невыносимой волчьей тоской, и тихий, задавленный стон клокотнул в горле. Тогда Мария упрямо мотнула головой, так, чтобы волосы рассыпались по ее некрасивому лицу, подбоченилась, угрожающе выставив бедро, и продекламировала со злобным пафосом:

– «Ступайте, – молвил граф, – по городу нагая – и налоги я отменю», – насмешливо кивнул ей и зашагал среди собак из залы».

Однако, услышав, как Темин выходит из ванной, она торопливо отвернулась от зеркала и собрала в охапку свою одежду. Уже давно, с тех пор как бросила театр, она махнула рукой на наряды, и джинсы с курткой стали ее обычной униформой, маскировкой, под которой она прятала свою жадную, необузданную сущность в ожидании лучших времен.

Темин, не заходя в спальню, спустился по лестнице на первый этаж и зажег свет. Большая, скудно обставленная комната при электрическом освещении казалась плоской и безжизненной, как плохая фотография. Темин прислушался – в доме царила полная тишина, лишь в ванной слышался слабый плеск воды. Он угрюмо покосился на молчащий телефон и направился в коридорчик, ведущий к подвальному люку.

Откинув засов, Темин спустился вниз по деревянным ступеням. Казарина лежала на кожаном диване, безучастно глядя в потолок. Она даже не повернула головы, когда Темин подошел к ней поближе. Кожа на ее лице приобрела землистый оттенок, а вокруг потускневших глаз темнели круги. Прическа давно растрепалась, но Казарина, похоже, даже не притрагивалась к волосам. Она была похожа сейчас на впавшую в беспамятство шестидесятилетнюю старуху.

– Галина Николаевна! – негромко позвал Темин.

Казарина не пошевелилась.

– Галина Николаевна, вы хотите есть? – спросил Темин, но опять не получил ответа.

Он пожал плечами и вернулся наверх. Мария, уже одетая, сидела на диване и зевала во весь рот.

– Я есть хочу! – капризно сказала она. – И спать!

– Ты вот что, – строго произнес Темин. – Ты прежде всего эту накорми. С ложки, через соску... Ну, я не знаю, придумай что-нибудь! Не нравится мне она. Если чего случится, Корнеев мне башку оторвет!

– Опять Корнеев! – надула губы Мария. – Неужели ты его так боишься? Мне кажется, ты сам кому угодно оторвешь голову, если захочешь... Откуда в вас во всех эта рабская покорность?!

Темин сожалеюще посмотрел на нее сверху вниз и сказал сквозь зубы:

– Дура ты! При чем тут покорность? Ты вот зачем около меня вьешься? Тоже покорность?

Мария негодующе сверкнула глазами:

– Как ты можешь это сравнивать? Тут любовь!

– Любовь! – презрительно усмехнулся Темин. – Точно, тебе из театра не надо было уходить. Вы там только о любви и мелете, будто, кроме нее, на земле ничего и нет.

Мария смерила его взглядом, который вдруг сделался холодным и враждебным.

– Ты-то уж знаешь наверняка что-то получше любви! – уничтожающе произнесла она.

– И ты узнаешь, – пообещал Темин. – Это тебе не театр. Вот останешься без дозы – тогда и узнаешь, что к чему. Или поперек того же Корнея пойдешь...

Мария подтянула коленки к подбородку и сжалась на диване в комок. Она ничего не ответила Темину, но взгляд ее сделался тоскливым и одиноким, как у побитой собаки. Темин, уставший от бесполезного разговора о чувствах, отвернулся и сказал в сторону:

– В общем, сделаешь, что я сказал... И с бабой этой обращайся поосторожнее – она и так не в себе... Жратва на кухне, в холодильнике, ну, ты знаешь... – Он озабоченно посмотрел на часы и как бы про себя заметил: – Черт, не дождусь я сегодня этих уродов!

– Вот уж действительно придурки! – мстительно пробормотала с дивана Мария. – И где ты только их нашел? Неужели нет кого-нибудь поумнее?

– Есть, наверное, – равнодушно пожал плечами Темин. – Но где же их взять? Умных на каждое дело не напасешься. Кто есть, с тем и работаешь.

– И что, кроме Кулака и Магомета, у твоего великого Корнея никого, выходит, и нет?

– Есть, конечно, – ответил Темин. – У него людей хватает. Но пока этим делом занимаемся мы. Еще вопросы есть?

Мария фыркнула и спрыгнула с дивана. Независимо подняв голову, она направилась в сторону кухни.

– Только не пойму, – сказал ей вслед насмешливо Темин, – чем тебе Кулак-то не угодил? Он мужик себе на уме, конечно, но хоть спокойный. Ты других не видела, а увидишь – вздрогнешь!

...Кулак в это время чувствовал себя далеко не спокойно. Раздосадованный неудачей, он совершал одну ошибку за другой. Вместо того чтобы потихоньку доехать до своей холостяцкой квартирки в Марьиной Роще и там в тишине и покое обдумать свое положение, он погнал машину через всю Москву в Путилково.

Дважды его останавливали гаишники – возле станции «Сокол» и у переезда через канал. Оба раза его досматривали подробно – с открыванием багажника, проверкой документов и занудными расспросами о жизни. Да и то: час поздний, а тут мужик с явно сумасшедшими, предательски бегающими глазками, и вообще, видно, что не в себе. То ли сбил кого на дороге, то ли ограбил... Кулак неестественно улыбался, сдвигая кепку на потный затылок, и божился, что едет в Тушино к тете, которую обещал с утра пораньше доставить в аэропорт. То есть засветился по полной программе.

Заплатив два приличных штрафа, он поехал потише, с остервенением проклиная всех сразу – милицию, Магомета, Темина и подлючего доктора, поселившегося на седьмом этаже.

Сначала казалось, что все пройдет гладко. Врач жил один, двери в подъезде не запирались, и даже на крышу можно было забраться без особого труда. Кстати, сам же он и предложил Магомету проникнуть в квартиру через крышу, когда их засекла на лестничной площадке бдительная старуха-соседка. Магомет легко согласился, сказав, что абсолютно не боится высоты.

И надо же такому случиться! Кулак так и не понял, что напугало Магомета и почему он вместо того, чтобы шагнуть на балкон, шарахнулся назад. Разбираться было некогда – Кулак мигом смотал трос и сбежал раньше, чем жильцы успели всполошиться и вызвать милицию. Трос он предусмотрительно выбросил в первом же переулке и теперь молил бога об одном – чтобы никто не заметил припаркованной возле злосчастного дома «Волги». Ему казалось, что свидетелей быть не должно – все спали мертвым сном, да и он смылся оттуда раньше, чем кто-нибудь что-то понял.

Однако теперь его страшила встреча с Теминым – он остался один, и вся вина падет теперь на его голову, хотя он ни капельки не виноват, а всю операцию завалил дурак Магомет. Надо было спускаться первым самому, с сожалением подумал Кулак, не желая признаться даже в душе, что ни за какие коврижки не пошел бы никуда первым, разве что за дармовыми деньгами.

Он чувствовал, что Темин не станет слушать его оправданий, – последнее время шеф сделался злым, как собака. Его можно понять – над этим последним делом будто рок висит. Сначала они, сами того не желая, прихлопнули Казарина, а теперь вот Магомет, и, главное, все напрасно. Кулак поежился – в этом все дело, поручения они не выполнили. Терпение шефа может лопнуть, и тогда...

Самое лучшее было бы сейчас сбежать, тоскливо подумал Кулак, рвануть когти и залечь где-нибудь. Но как сбежишь, если у него здесь хата и денежки накопленные хранятся на разных счетах? Бросать жалко, а пока все соберешь – тут тебя и сцапают.

Ладно, бог не выдаст, свинья не съест, подумал Кулак, и не из таких ситуаций выбирались. Человек Темин или нет, в конце концов, – должен понять, что в этом проколе его, Кулака, вины нет, а просто несчастная случайность, перст судьбы, так сказать.

Свернув на развязке на Путилковское шоссе, Кулак, немного успокоенный, откинулся на сиденье, прибавил скорость и даже замурлыкал какую-то песенку. Однако мелодию тут же пришлось оборвать – он как ошпаренный врезал по тормозам и смачно выругался, вцепившись в руль. Наперерез ему с Кольцевой дороги вихрем скатилась колонна мотоциклов, угрожающе сверкая ослепительно белыми огнями. С оглушительным треском мотоциклы повернули на Путилковское шоссе и помчались с бешеной скоростью, растворившись в ночи, как призраки. В свете фар Кулак успел рассмотреть мрачноватые фигуры мотоциклистов, наряженные в черные куртки с эмблемами, – их было не менее двадцати человек. У многих за спиной, как приклеенные, сидели девушки с распущенными волосами.

Кулак знал, что в этих местах мотается по ночам банда мотоциклистов, слышал, что люди они отчаянные и серьезные, не признающие никаких машин, кроме «Харлеев», а значит, и состоятельные, между прочим, но вот так, вплотную, сталкивался с ними впервые.

Он поехал осторожнее, опасаясь, что колонна повернет назад, а на их скоростях может случиться любая неприятность. Однако больше мотоциклисты ему не попадались. Он миновал Путилково и, когда впереди замаячила черная стена леса, свернул на асфальтированную дорожку, ведущую к загородному дому Темина.

В доме горел свет. Кулак остановил машину напротив ворот, нехотя вылез из кабины и с тяжелым сердцем нажал на кнопку звонка. Входная дверь дома отворилась, и высокая фигура быстрыми шагами направилась к воротам – Темин сам вышел встречать машину. Он отпер калитку, выглянул и молча пошел открывать ворота.

Кулак сел за руль и завел машину во двор. Темин ждал, стоя возле крыльца. Кулак не спеша вылез из машины, захлопнул и заботливо подергал дверцу, обошел «Волгу» кругом, проверил, заперт ли багажник.

– Что ты там дрочишься? – нетерпеливо окликнул его Темин. – Я тебя жду. А где Магомет?

Кулак осторожно приблизился.

– Понимаешь, шеф, – сказал он, отводя глаза. – Понимаешь, лажа вышла... Такое дело!

Темин больно сжал пальцами его подбородок и заставил повернуть лицо.

– Ей-богу, шеф! – взмолился Кулак. – Я тут ни при чем!.. Больно же!

– Где Магомет, сволочь?! – выдохнул Темин, отталкивая от себя подручного.

Кулак отшатнулся, побледнел и обреченно махнул рукой.

– Кончился Магомет! – сказал он.

– Та-ак! – протянул Темин, рассматривая Кулака с головы до ног. – А ты, значит, жив и здоров?.. Дело сделал?

– Да, ей-богу, шеф! – заныл Кулак, предусмотрительно отступая на шаг. – Сам еле ноги унес! Не поверишь, такая подлянка вышла! Кто мог ожидать? Я сейчас все тебе расскажу...

– Конечно, расскажешь! – проговорил сдержанно Темин. – Я с нетерпением жду твоего рассказа. Заходи в дом и рассказывай.

Он поднялся на крыльцо и распахнул дверь. Кулак, опустив голову, пошел за ним, бормоча: «Ей-богу, шеф! Ты бы сам...» Темин пропустил его вперед и, не удержавшись, дал хорошего тычка в спину. Кулак шарахнулся вперед, быстро перебирая ногами. Кожаная кепка слетела с его головы и шлепнулась на пол.

– Иди-иди! – процедил Темин. – Рассказчик!

Они вошли в ярко освещенную комнату. Мария, дремавшая на диване, приподняла голову и, проницательно посмотрев на жалкое, трясущееся лицо Кулака, удовлетворенно заключила:

– Отсюда вижу – опять наш Кулачок обосрался! Опять за рулем отсиживался, Кулак?

Кулак беспомощными незрячими глазами посмотрел на нее, а Темин коротко бросил:

– Заткнись!

Он подошел к дивану и уселся рядом с Марией, недобро глядя на переминающегося с ноги на ногу Кулака.

– Ну, давай, – тихо сказал он. – Докладывай.

Запинаясь и божась через каждое слово, Кулак рассказал, как погиб Магомет. Под конец он жалобно посмотрел на Темина и сказал с надрывом:

– Ну что – лучше бы было, если бы меня повязали? Лучше?!

– Лучше для тебя было бы, если бы ты сам сорвался с крыши, – ответил Темин.

– А что я мог сделать, что?! – истерически выкрикнул Кулак.

– Да врет он все, – лениво сказала Мария. – Он и на крыше-то не был. Наверняка в машине сидел...

– Я сказал тебе – заткнуться! – бросил Темин и пристально посмотрел Кулаку в глаза. – Пушка у кого была?

– У Магомета, – буркнул Кулак и торопливо добавил: – И слава богу – меня по дороге сюда менты шмонали, так я чистый!

– Та-ак! – зловеще произнес Темин. – Ты еще и ментам глаза намозолил! Молодец!

– Да я чего! – растерялся Кулак. – Я чистый.

– Ты замаран по уши, – спокойно возразил Темин. – Не отмоешь.

– Да ты что, Костя! – испугался Кулак. – Ты куда клонишь?

Темин встал и подошел к нему вплотную. Кулак невольно попятился, но внушительная фигура шефа снова нависла над ним.

– Ты, падла, знаешь, сколько мне дали сроку на врача? – спросил Темин. – Два дня. Вы, два урода, примеривались целые сутки и запороли все в первую же минуту! Что я завтра скажу?

– Ей-богу, шеф, – прошептал Кулак. – Я его завтра же, с утреца... тепленького! Еще один шанс, шеф!

Темин без замаха двинул его кулаком под дых и тут же добавил удар в челюсть. Кулак с грохотом полетел на пол. Мария захлопала в ладоши. Темин повернулся к ней и страшно оскалился. Марию будто ветром сдуло.

Темин подошел к поверженному Кулаку и ткнул его в бок носком ботинка.

– Поднимайся! – приказал он. – Слышишь?

Кулак со стоном попытался встать, но у него ничего не получилось. Приподнявшись на руках, он повернул к Темину искаженное болью лицо и умоляюще просипел:

– Один шанс, шеф!

Темин отрицательно покачал головой.

– Никаких больше шансов. Теперь ты вообще отсюда не выйдешь... Мария! Ступай, загони машину в гараж!

Он расстегнул пиджак и выдернул из-за пояса пистолет. Мария, непривычно притихшая, проскользнула мимо него и вышла в коридор. Темин передернул затвор и прикрикнул:

– Шевелись! Я что, всю ночь буду около тебя стоять?

Кулак с усилием встал на ноги, держась обеими руками за живот.

– Что ты собираешься делать, шеф? – с отчаяньем спросил Кулак.

– Пока просто запереть тебя в подвале, – усмехнувшись, сказал Темин. – Пусть руководство решает... Шагай!

Кулак, смирившись, повернулся и пошел, волоча ноги. Темин заставил его открыть подвальный люк и повелительно махнул пистолетом.

– Веди себя культурно, – предупредил он. – А то поймаешь пулю!

Кулак на ватных ногах сполз в подземелье. Темин захлопнул люк и задвинул засов. Когда вернулась Мария, он в глубокой задумчивости стоял возле телефона, болезненно морща лоб.

– Что ты с ним сделал? – с опаской спросила девушка.

Темин с досадой мотнул головой.

– Запер в подвале, – коротко объяснил он.

– А если он там эту... трахнет? – поинтересовалась Мария.

– Не пори чепухи! – бросил Темин. – И вообще – иди-ка ты наверх. У меня важный разговор.

Мария покорно кивнула и неслышными шагами направилась к лестнице. Темин дождался, пока она скрылась в спальне, и решительно снял трубку.

– Сергей Иванович? – почтительно произнес он. – Прошу прощения, что разбудил! Дела у меня неважные... Да, срочно... Утром нужно какое-то решение. Казнить нас или миловать. Сам сделать уже ничего не успею – остался практически без людей. По телефону этого не объяснишь... К вам подъехать? Понял! Уже выезжаю.

Темин поднял голову и крикнул Марии, чтобы она спустилась. Недовольное лицо девушки показалось в приоткрытой двери.

– Какого черта! – с тоской сказала она. – То поднимись, то спустись... Чего тебе надо?

– Сойди вниз, говорю! – с угрозой повторил Темин и, когда девушка спустилась, стальными пальцами сжал ее плечи и внушительно произнес, глядя прямо в глаза: – Я сейчас уезжаю. Пушку оставляю тебе. Свет потуши и сиди тихо, как мышь. Никаких глупостей! Не то погубишь и себя, и меня. Я уеду на «Тойоте», «Волгу» никто не должен видеть, поняла? Стрелять можешь в крайнем случае – если вдруг Кулак выберется из подвала... Но это вряд ли. В общем, жди меня и будь паинькой. Я прошу тебя, понимаешь?!

– Да что ты разошелся, Костя? – тихо спросила Мария. – Я пока еще тебя не подводила ни разу... Чего ты волнуешься?

– Тебе просто везло, – жестко сказал Темин. – Но везенье может кончиться.

Он протянул девушке пистолет и направился к выходу.

– Ворота я запру сам, – обронил он на ходу. – А ты не забудь выключить везде свет. И помни, никаких глупостей!


– Ну, брат, задал нам сегодня наш генерал жару! – сказал мне коллега Щербаков, сдавая утром смену. – Должно быть, немало за ним грехов накопилось за долгую и беспорочную службу... С муками уходит. Представляешь, к ночи состояние ухудшается! Картина инфаркта легкого. Потом – фибрилляция!.. Ну, вывели – быстро довольно... И следом – отек мозга, потеря сознания...

Я хмуро посмотрел на его узкое интеллигентное лицо, украшенное рыжеватой бородкой, и нетерпеливо прервал:

– Скончался, что ли?

Это прозвучало грубовато, но у меня были извиняющие обстоятельства. Ночь я практически не спал, объясняясь с милицией, соседями и с самим собой.

– Ну что ты! Массивная дегидратация, и к утру пришел в себя. Живуч генерал! – Щербаков взял меня за пуговицу и убежденно добавил: – Мы с тобой такого не выдержим. Поверишь ли, пятьдесят раз проводили дефибрилляцию! Ну, пойдем, сам все увидишь...

На подходе к палате нас уже ловила дежурная медсестра – на лице ее была деловитая паника.

– Владимир Сергеевич! Иван Леонидович! – вскричала она. – Опять начинается!

Мы вбежали в палату. На мониторе царил хаос. Бледное ввалившееся лицо генерала было наполнено ужасом. Он задыхался. Глаза закатывались. Когда мы подскочили к постели больного, он уже был без сознания.

В следующую секунду мы уже накладывали электроды дефибриллятора на грудь больного. Кожа старика была неприятного воскового цвета, покрытая редкими седыми волосами, повыше правой ключицы белел старый звездообразный шрам. «Пуля, что ли? – механически подумал я. – Скорее всего. Бандитская пуля».

– Даю разряд! – сурово сказал Щербаков.

Тело генерала дернулось и замерло.

– Пошел ритм... – услышал я монотонный голос сестры. – Нет, повторно! Иван Леонидович!

– Семь тысяч! – предупредил Щербаков. – Даю разряд!

Электрический импульс пронзил трепещущую грудь старика. Я повернулся к монитору – на экране протянулась томительно длинная зеленая нить, наконец сменившаяся более или менее упорядоченными зубцами.

– Есть синусовый ритм! – недоверчиво процедил Щербаков. – Последний раз за три минуты шесть раз возникала фибрилляция... Посмотрим.

– Ледокаин вводим? – поинтересовался я.

– Что-то ледокаин тут не срабатывает, – сказал Щербаков. – Мне показалось, что от дифенилгидантоина эффект был... Давай попробуем. Тамара Константиновна! – окликнул он медсестру. – Готовьте вливание!

– И давайте гормоны подключим, одномоментно, – предложил я.

– Смотри, держится ритм! – удивленно заметил Щербаков. – Может, ты счастливый?

Насчет собственного счастья у меня были серьезные сомнения, но за недостатком времени я не стал их излагать. Вместо этого я углубился в изучение свежего анализа генеральской крови и даже не заметил, как за моей спиной выросла сухая фигура заведующего отделением.

– Ладыгин! – торжественно и неожиданно произнес он. – Отвлекитесь на минуту!

Я вздрогнул и с недоумением посмотрел на Степана Степановича. Обычно у него нет привычки вмешиваться в нашу работу, особенно если эта работа в самом, так сказать, разгаре.

– Ладыгин! Пройдите в мой кабинет, – категорически заявил Ланской. – Вас к телефону!

Его слова с трудом дошли до моего сознания – я уже полностью переключился на рабочую программу и даже не сразу сообразил, что такое телефон. Сообразив же, я страшно удивился – что могло заставить нашего сурового зава изменить своим неписаным законам и приглашать к телефону рядового сотрудника при исполнении им служебных обязанностей? На изможденном лице Степана Степановича ничего невозможно было прочесть, но его пылающий холодным огнем взгляд был непреклонен.

– Степен Степанович! – с досадой воскликнул я. – Не до телефона, честное слово! Пациент критический, вы же видите...

– Черт возьми! – зло прошептал Ланской, быстро оглядываясь по сторонам. – Что вы о себе воображаете, Владимир Сергеевич? Если я нахожу нужным пригласить вас к телефону, значит, дело безотлагательное! Пациент у него! Подумаешь, доктор Боткин! Полагаю, я смогу заменить вас на десять минут. Да вот и Иван Леонидович здесь...

Я не стал препираться и вышел из палаты – наверняка стряслась какая-то новая неприятность, иначе никак невозможно было объяснить поведение Ланского. Мне даже не хотелось гадать, что да почему.

В кабинете Степана Степановича обстановка была предельно аскетичной, как и положено самурайской обители, – стол с телефоном, книжный шкаф с угрюмыми корешками научных трудов и неизменная японская гравюра на стене. Гравюра изображала вкалывающих на рисовом поле крестьян и, видимо, как нельзя лучше настраивала хозяина кабинета на рабочий лад.

Я взял телефонную трубку и сказал:

– Ладыгин слушает!

– Это служба безопасности президента, – сухо и четко сообщил мужской голос. – С вами сейчас будет разговаривать Артем Николаевич...

Ага, подумал я, и у этого уже лопнуло терпение. Обдумывать свою речь уже не было времени, потому что в трубке что-то щелкнуло, и бархатный голос довольно приветливо произнес:

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич! Как у вас дела?

Я пробормотал что-то в том смысле, что мои дела в несколько лучшем состоянии, чем дела моих пациентов, и Артем Николаевич в ответ на это негромко рассмеялся.

– Вы остроумный человек, Владимир Сергеевич! – одобрительно сказал он. – Надеюсь, что также и благоразумный... Прошу прощения, что отрываю вас от дел, но, откровенно говоря, не хватило терпения... Вы как будто мне еще не звонили?

– Не звонил, – честно ответил я. – Я потерял ваш телефон.

Моя откровенность обескуражила Артема Николаевича. Он секунд пятнадцать молчал, переваривая эту новость, а потом, видимо, решив, что какой может быть спрос с такого лопуха, осторожно поинтересовался:

– А вообще, в принципе, у вас есть что мне сообщить?

– Есть, – подтвердил я. – Нашел вам эту штуку.

– Отлично! – похвалил Артем Николаевич. – Вы не представляете, какой груз вы сняли с моей души! Ведь я как бы несу ответственность перед своим покойным товарищем... Когда мы сможем с вами встретиться?

– Вы можете подъехать к двум часам к больнице, – предложил я и довольно нахально прибавил: – Заодно домой бы меня подбросили...

Я на расстоянии увидел, как сморщилось холеное лицо Артема Николаевича. Но он ничем не выдал своего раздражения.

– Договорились, – просто сказал он. – В два я буду... Кстати, Владимир Сергеевич, очень вас прошу быть аккуратнее – вы все время что-нибудь теряете. Не хотелось бы начинать все сначала, понимаете?

– Я постараюсь, – скромно ответил я.

– Тогда до встречи! – сказал Артем Николаевич и повесил трубку.

Я тоже опустил трубку на рычаг и машинально нащупал сквозь ткань халата выпуклость упаковки от валидола. Слава богу, она была на месте. Пожалуй, я предпочел бы отдать ее, если уж на то пошло, следственным органам, но обстоятельства складывались иначе. В конце концов, эта пленка была в некотором смысле собственностью Артема Николаевича, наследством, так сказать. Но у меня возникали серьезные сомнения в том, что служба безопасности будет заниматься поисками вдовы покойного. Хотя, наверное, у них есть какие-то связи с прокуратурой.

Я с завистью посмотрел на японских земледельцев. Возделывать свою делянку и не знать других забот – заманчивый жребий!

Мы еще успели обменяться с Ланским парой слов.

– Ладыгин! Я работаю здесь двадцать лет, – с непонятной интонацией сказал Степан Степанович – Но мне ни разу не звонили из Кремля. Вы меня понимаете?

– Вполне, – ответил я. – Но вынужден на всякий случай предупредить – в два часа я уйду – как штык. За мной из Кремля заедут.

– Зачем вы мне это говорите? – подозрительно спросил Степан Степанович, сверля меня глазами.

– На всякий случай, – пояснил я. – Вдруг сменщик заболеет или что... В два часа я должен быть однозначно свободен.

– Я обязательно это учту, – со зловещей любезностью сказал Ланской. – У вас есть еще какое-нибудь пожелание?

– Больше никаких, – вежливо ответил я, физически ощущая, как рушится моя безупречная репутация – трещит по всем швам.

– Тогда идите работайте! – распорядился Степан Степанович, сурово сжимая губы.

И я пошел работать. В моем положении это было наилучшим выходом. Состояние генерала продолжало оставаться критическим – он балансировал между жизнью и смертью, и мы возились с ним, буквально обливаясь потом. Думать о собственных неприятностях просто не было времени.

Честно говоря, я полагал, что наши старания напрасны и Андрею Тимофеевичу уже не суждено выкарабкаться. Свалившиеся на него осложнения в его возрасте непременно должны были кончиться фатально. Но, видимо, была в этом старике какая-то сверхъестественная сила, заставлявшая его держаться.

После массивной терапии и множественных дефибрилляций, которым мы уже потеряли счет, костлявая отступила. Теперь, образно говоря, она стояла не за плечами старика, а отошла в угол палаты, откуда недвусмысленно посверкивала косой. Но, по крайней мере, мы смогли перевести дух, а генерал – немного отдохнуть...

– Говорят, с твоим пациентом большой переполох вышел? – осторожно поинтересовался Щербаков. – Ну, с тем, которого подстрелили... Говорят, прокуратура с самим главным имела беседу... Заключение судмедэксперта... Тебя главный не вызывал к себе?

Я поежился. Только этого еще не хватало! Главный врач Дубровский Петр Александрович, профессор и член-корреспондент, был у нас чем-то вроде бога – недоступным и непостижимым небожителем, имеющим за пазухой набор смертельных молний для провинившихся смертных. Среди рядовых врачей только немногие удостаивались личной беседы с Дубровским и, как правило, помалкивали о ее содержании, храня загадочность и многозначительность, от которых по шкуре непосвященных бегали мурашки.

Перспектива, на которую намекал Щербаков, повергла меня в окончательную депрессию. Я едва дождался двух часов, оставил в ординаторской белый халат и, распрощавшись с коллегами, ушел.

Напротив ворот больницы у противоположного тротуара стоял черный «Мерседес». Рядом с ним прохаживался мой тезка Тупиков, сосредоточенный и прямой, как столб. Костюм на нем сегодня был темно-серый, но мне пришло в голову, что все-таки ему к лицу больше была бы военная форма. Завидев меня, он сдержанно махнул рукой.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич! – серьезно произнес он, распахивая передо мной дверцу «Мерседеса». – Прошу вас!

Садясь в машину, я успел заметить, что наши охранники, столпившись у окна, наблюдают за мной с мрачным любопытством. Я становился популярной фигурой.

Артем Николаевич ждал меня, развалившись на заднем сиденье. Как и в прошлый раз, он радушно протянул мне руку и улыбнулся.

– Подбросите меня? – спросил я с надеждой. – Никогда не ездил на «Мерседесе».

– Восполним этот пробел! – пообещал Артем Николаевич. – Но сначала – дело. Принесли нам что-нибудь?

Я вытащил из нагрудного кармана стеклянную трубочку и уже совсем собирался торжественно вручить ее наследнику, как вдруг меня пронзило мучительное ощущение оплошности, и я поспешно отдернул руку.

– Что с вами, Владимир Сергеевич? – недоуменно произнес Артем Николаевич.

– Я хочу убедиться, – с вызовом сказал я, – что вы тот, за кого себя выдаете... Взглянуть на ваши документы!

Артем Николаевич высоко поднял брови и переглянулся с Тупиковым. Потом он полез во внутренний карман и, достав оттуда книжечку в малиновой корочке, небрежно протянул ее мне.

– Лучше, как говорится, поздно, чем никогда, – верно, Владимир Сергеевич? – сказал он, посмеиваясь.

Мне было наплевать на его смех – главное, документ был, кажется, настоящий. Я даже узнал фамилию его хозяина – Мамаев.

– Вы удовлетворены? – поинтересовался он у меня.

– Вполне, – буркнул я и отдал ему трубочку без всякой торжественности.

Артем Николаевич мельком взглянул на нее и бережно опустил в карман.

– Ну и как, Владимир Сергеевич, – как бы между прочим осведомился Мамаев. – Выяснили природу инородного тела? – Он вдруг резко повернул голову и уставился, не мигая, мне в глаза.

Мои природные качества обеспечили мне по крайней мере один талант – врать я умел с детства.

– Да я, собственно, и не собирался выяснять, – не моргнув глазом, ответил я.

– Отчего же так долго держали предмет у себя?

– Валялся в столе на работе, – сказал я. – Еле отыскал. А потом еще номерок ваш потерял...

– Надо быть собраннее, Владимир Сергеевич! – назидательно промолвил Мамаев и тронул водителя за плечо. – Поехали, Володя! Владимир Сергеевич, видимо, торопится домой? Тяжелый был день?

– У нас легких не бывает, – ответил я. – Между прочим, Артем Николаевич, вы знаете о том, что жена Казарина исчезла?

– В самом деле? – удивился Мамаев. – Когда же?

– Сразу после смерти мужа. Вышла из больницы, и все... Домой уже не приходила.

– Печально, – покачал головой Артем Николаевич. – А вы откуда же об этом узнали?

– От следователя. Он ведет дело об убийстве. Видимо, это как-то связано?

– Возможно. Но не берусь утверждать. Это не моя компетенция.

– И вы никак не можете помочь?

– Что? Найти Казарину? – Мамаев с интересом посмотрел на меня. – А почему это вас так волнует? Вы что, знали ее?

– Нет. Но я разговаривал с ней в ту ночь. А наутро она пропала. Неприятная история.

– Неприятная, – согласился Артем Николаевич. – Но не вижу, чем бы я тут мог помочь. Хотя, впрочем... Как фамилия следователя?

– Рыбин, – ответил я. – Может быть, мне стоит рассказать ему об инородном теле?

– А вы не рассказывали? – рассеянно спросил Мамаев.

– Нет. Посчитал, что это к делу не относится...

– А почему вы теперь решили, что относится? – насмешливо поинтересовался Мамаев.

– Вы сами навели меня на эту мысль.

– Вот как? Пожалуй... Знаете что, вы можете рассказывать следователю все, что считаете нужным. Но только это должны быть факты, а не ваши предположения и фантазии, понимаете меня? Если следователю понадобятся уточнения, он всегда может попробовать связаться со мной. Договорились?.. А вот, кстати, и ваш дом. Ну, всего хорошего, Владимир Сергеевич! Удачи вам!

Мамаев крепко пожал мне руку. Я благодарно кивнул, открыл дверцу и с облегчением вылез из машины. Почему-то в этих лимузинах я чувствовал себя совсем неуютно. Не оглядываясь, я пошел к дому.

Уже на ступеньках подъезда меня окликнули. Я оглянулся и увидел торопливо шагающего ко мне Рыбина. На нем были все тот же серый костюм и черная рубашка. Только в руках он держал не кожаную папку, а сложенную газету.

– На интересных машинах раскатываете, Владимир Сергеевич! – сказал он, подходя. – Здравствуйте!.. Удачно я подгадал. Как раз вас и поймал. Кто это вас подвозил, если не секрет?

– Да так, приятель один, – небрежно ответил я. – А вы вроде не собирались меня навещать больше? Я помню, вы сказали...

– Не беспокойтесь, это неофициальный визит. Просто хотел побеседовать. По душам. Говорят, тут у вас ночью несчастье случилось? Не везет вам... – Он пытливо посмотрел мне в лицо.

– Да уж, – кивнул я. – Кстати, это хорошо, что вы появились. Я, вообще-то, сам собирался вас искать. И именно по этому поводу.

– Любопытно, – сказал Рыбин. – И что же вы собирались мне сообщить?

– Может быть, поднимемся в квартиру? – предложил я.

Рыбин замялся.

– Я бы предпочел пройтись, – сказал он и со смешком добавил: – Предпочел бы пройтись, и желательно в сторону метро. У меня очень мало времени. Вы не возражаете?

Я пожал плечами:

– Мне, пожалуй, спешить некуда.

Мы неторопливо направились в сторону станции метро.

– Послушайте, – спросил я, – вы разыскали Казарину?

– Вы, Владимир Сергеевич, – недовольно воскликнул Рыбин, – меня, должно быть, за Шерлока Холмса принимаете?! За комиссара Торелло?.. Это так быстро не делается. Я пока не вижу мотивов, не вижу, кому выгодно, понимаете?! На работе Казарина характеризуют положительно, фирма солидная, кстати... Я наводил справки – никаких серьезных претензий со стороны правоохранительных органов до сих пор не имелось... Наша версия пока – убийство на бытовой почве. Или с целью ограбления. Возможно, сама Казарина как-то в этом замешана... Одно меня смущает, – нахмурился он и рубанул воздух зажатой в руке газетой. – То, что следом за этими событиями кто-то пытается проникнуть в вашу квартиру. Что это – простое совпадение?

– Нет, я думаю, что не совпадение, – хмуро сказал я.

– А что же? – Рыбин быстро взглянул на меня.

– Первый раз я вам не все рассказал, – признался я. – Посчитал, что это не имеет значения... В общем, я оперировал Казарина в машине. Стандартная операция – трахеотомия. Извлек из гортани такую пластмассовую фитюльку – видимо, он держал ее во рту и нечаянно вдохнул. Именно за ней, наверное, ко мне и лезли...

Рыбин даже остановился и недоверчиво оглядел меня с головы до пят.

– Вы серьезно? Откуда у вас такая уверенность? – пытливо спросил он.

– Да нет у меня никакой уверенности, – неохотно сказал я. – Просто этой штукой интересовался Мамаев из службы безопасности президента, и я ему ее передал... За разъяснениями обращайтесь к нему.

– Мамаев, Мамаев... – наморщил лоб следователь. – Да, кажется, был телефонный звонок... Разговаривал мой помощник... М-да! Дезориентировали, выходит, вы нас, Владимир Сергеевич! Ну, ладно! Не могли бы вы подойти, скажем, завтра ко мне...

– Завтра не могу, – прервал я его. – Весь день занят, ночью дежурю на «Скорой». На меня и так на работе уже косятся. Давайте послезавтра, во второй половине дня?

Рыбин, наморщив лоб, что-то прикинул в уме.

– Ну что ж! Значит, послезавтра я жду вас в пятнадцать часов. Двадцать шестой кабинет. Не забудете?

– Не забуду. Но, собственно, я с вами хотел о другом поговорить. Тот тип, что сорвался с моего балкона, он перед смертью кое-что сказал... Может быть, это наведет вас на след Казариной?

– И что же он такое сказал?

– Он назвал Путилковское шоссе...

– И все? – разочарованно спросил Рыбин и покачал головой. – Вряд ли, вряд ли... Во-первых, сорвавшись с седьмого этажа, чего только не скажешь... Во-вторых, что это значит – Путилковское шоссе? Вы предлагаете взять все шоссе под контроль?

– Да ничего я не предлагаю! – с досадой сказал я. – Мне просто кажется, что в этом деле может пригодиться любая мелочь...

– И чего это вы сердитесь, Владимир Сергеевич? – неодобрительно покосился на меня Рыбин. – Это я должен на вас сердиться – вы постоянно что-то скрываете... То одну мелочь, то другую... Почему в протоколе, который был составлен ночью, отсутствуют сведения о Путилковском шоссе?

– Вот этого уж я не знаю! – ядовито произнес я. – Я вашим коллегам сразу же доложил и даже просил направить туда машину – по свежим, так сказать, следам. От меня отмахнулись!

– М-да... Ну, ладно! – Рыбин похлопал по ладони скрученной газетой, размышляя. – Ладно, проверю. Хотя следователь, который выезжал к вам ночью, уверен, что в данном случае речь идет о банальном ограблении. Знаете, кто у вас был? Его нашли по картотеке. Рамаз Магомедов, он же Тофик, он же Магомет. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за грабеж, квартирные кражи, рэкет... Последние два года в поле зрения правоохранительных органов не попадал. Действовал скорее всего с сообщником.

– Точно, с сообщником! – горячась, воскликнул я. – Я видел, как от дома отъехала «Волга»! И об этом я сказал – но, по-моему, и этот факт никого не заинтересовал...

– Бывает! – философски заметил Рыбин. – Ну что ж, попробуем выяснить, с кем последнее время работал Магомедов... Не может быть, чтобы никто о нем не знал. А кстати, в момент попытки проникнуть в вашу квартиру вы спали или как-то вмешались в события? Мне любопытно, как этот прохвост умудрился сорваться...

Я пожал плечами. Утаивать что-то от следствия уже входило у меня в привычку. Наверное, это не к лицу законопослушному гражданину, но что поделаешь? Мне совсем не хотелось удовлетворять любопытство следователя и признаваться, что несчастный грабитель слетел с балкона, испугавшись моего коварного выстрела. Плохо зная Уголовный кодекс, я не был уверен, что не превысил в данном случае пределов необходимой обороны. Мне и без того хватало неприятностей.


Рабочий день в офисе фирмы «ИнтерМЭТ» близился к концу. Это было заметно и по косым лучам солнца, бросающим на стены особенный красноватый отсвет, и по затихающему пению телефонных звонков, и по благодушному поведению сотрудников. Никто еще не покидал своих рабочих мест, но предвкушение отдыха и близкой свободы витало в воздухе.

Алексей Алексеевич Сиволапов собирался задержаться сегодня подольше – он хотел посмотреть кое-какие документы. События последних дней не выходили у него из головы. Он был убежден, что они избрали в корне неправильную тактику, пойдя на поводу у Корнеева, привыкшего решать проблемы простым и диким способом. Вместо того чтобы подстраховаться юридически и заручиться поддержкой в вышестоящих инстанциях, они повели себя как слон в посудной лавке и загнали себя в тупик. Может быть, им еще удастся избежать худшего варианта, но, если дело Казарина получит огласку, на фирме можно ставить крест. Сиволапов был убежден, что самым разумным будет дистанцироваться от Корнеева. К деятельности фирмы можно предъявлять любые претензии, но обвинения в крутой, беспардонной уголовщине отойдут целиком на долю Корнеева.

Из руководства Сиволапов был сейчас в офисе один. Лоскутов неожиданно отбыл на встречу с каким-то «серьезным человеком» в клуб «Пирамида», куда входили крупные чиновники и бизнесмены. Он торопился и обещал сообщить подробности по возвращении. Сиволапов заверил, что будет на месте.

Тягунов окончательно занемог – неприятности сказались на нем особенно сильно. Корнеев не появлялся в офисе со вчерашнего дня, сообщив по телефону, что занят. Видимо, разбирался со своими темными делишками.

Сиволапов покачал головой. Ему категорически не нравилось, что в новый российский бизнес потоком хлынули такие одиозные личности, как этот Корнеев. Он был убежден, что власть должна была осуществлять жесткий контроль за тем, в чьи руки попадают рычаги крупного бизнеса, отдавая приоритет представителям технической и экономической элиты – к которой он причислял, разумеется, и себя, – но никак не бандитам, сколотившим капитал на торговле фальшивой водкой. Однако современные реалии были именно таковы, и, как бы Сиволапов ни негодовал, изменить он ничего не мог.

Сиволапов вызвал секретаршу и попросил приготовить ему кофе. Затем, отбросив бесплодные мудрствования, сел за стол и погрузился с головой в бумаги.

Однако уже через две минуты дверь кабинета распахнулась – с какой-то чрезмерной, даже неприличной амплитудой, – и срывающийся голос секретарши окликнул Сиволапова. Он поднял на девушку недовольный и недоумевающий взгляд. Вся фигура секретарши и ее побледневшее лицо выражали крайний испуг.

В первую секунду Сиволапов решил, что у нее в руках взорвалась кофеварка и начался пожар. Но потом он вдруг услышал доносящийся из коридора, нарастающий, как девятый вал, топот тяжелых ног и тоже испугался.

Выскочив тут же из-за стола, он бросился к дверям и выглянул в коридор. Его глазам представилась чудовищная, невозможная картина – не менее трех десятков вооруженных людей в камуфляже и черных вязаных масках брали штурмом офис, врываясь в кабинеты и размахивая угрожающе автоматами с укороченными стволами и откидными прикладами.

В конце коридора Сиволапов увидел обоих охранников, работавших в «ИнтерМЭТе», – они покорно стояли, уткнувшись лицом в стену, а дюжие парни в масках бесцеремонно обшаривали их. В душе Сиволапова шевельнулась неприязнь к своим горе-охранникам, хотя разумом он понимал, что они никак не могли всерьез противостоять взводу вооруженных до зубов головорезов.

Но дальше Алексею Алексеевичу размышлять было некогда, потому что вооруженные люди уже подбегали к нему. Кроме яростных глаз, горящих в прорези масок, в них не было ничего человеческого, да, пожалуй, и глаза вызывали некоторое сомнение, и Сиволапов испугался не на шутку. Чтобы скрыть страх, он выступил вперед и повелительно крикнул:

– В чем дело?! Кто позволил?!

Накатившаяся на него гора мышц, задрапированная в жесткую зелено-бурую ткань униформы, отбросила Сиволапова в кабинет. В опасной близости мигнул зрачок автомата. В нос ударил запах пота, кожи и дешевого дезодоранта.

Алексей Алексеевич отлетел назад и вынужден был сделать несколько быстрых шагов, чтобы сохранить равновесие. Однако в кабинет уже набилось не меньше десятка громил. Сиволапова грубо схватили за ворот и саданули в бок прикладом.

– На пол! Быстро на пол! – прозвучала приглушенная маской команда.

Он не стал дожидаться нового тычка и поспешно лег, стараясь, насколько возможно в таком положении, сохранять достоинство и самообладание. Однако ему даже не позволили приподнять голову, придавив затылок прикладом.

Скосив глаза, он увидел совсем рядом матово поблескивающее, напряженное бедро секретарши, бесстыдно выглядывающее из-под задравшейся белой юбки. Девушка, ни жива ни мертва, тоже лежала на полу, сцепив на затылке дрожащие руки. И еще он увидел ноги – много ног, обутых в грубые солдатские ботинки, от которых тошнотворно пахло гуталином.

В голове Сиволапова все смешалось. Этот странный налет сбил его с толку. Врываться в офис среди бела дня с автоматами наперевес? Как бы ни были запутаны сегодня дела фирмы, это уж слишком. И корректный визит следователя никак не предвещал такого поворота событий. Кто эти люди – ОМОН, РУБОП?

– Ключи взяли? – прозвучал откуда-то сверху повелительный голос.

По голосу было ясно, что говорит командир – знаков различия на форме не было. Сиволапов решил воспользоваться моментом и поговорить с ним, как начальник с начальником, но в этот момент рядом с ним опустилась на корточки безликая фигура и без церемоний начала обшаривать карманы, добродушно приговаривая:

– Где тут у тебя ключи, дядя?

Сиволапов возмущенно дернулся, пытаясь противостоять произволу, но бок пронзила такая острая боль, что он задохнулся и тут же обмяк. Видимо, в пылу первого столкновения он не заметил, что прикладом ему сломали ребро.

– Какие вам нужны ключи? – с негодованием произнес он, немного погодя.

– А все ключи, дядя, – беззаботно объяснил военный. – Какие есть – все давай.

– Это произвол, – сдерживаясь, заметил Сиволапов. – Какое вы имеете право? Я хочу разговаривать с вашим начальником!

Обыскивавший его человек ничего не ответил, поднялся и разочарованно бросил:

– Ничего нет, командир!

– Смотрите в столе! – распорядился тот. – В шкафу! Везде смотрите!

Сиволапов приподнял голову и, найдя глазами старшего, выкрикнул:

– Я требую, чтобы вы объяснили...

Договорить ему не дали, снова ударив по затылку и угрожающе рыкнув:

– Лежать!

Золотые очки свалились с острого носа Алексея Алексеевича и отлетели куда-то в сторону, к секретарскому бедру. От унижения и ненависти Сиволапов готов был расплакаться.

– Есть, командир! – деловито и радостно выкликнул кто-то, звеня связкой служебных ключей.

– Отлично, – сказал старший и, достав из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер. – Первый? – сказал он в трубку голосом полкового радиста. – Это Шестой. Объект под контролем. Сопротивления не было. Жертв тоже. Ключи изъяты. Приступать к досмотру? – Он на некоторое время замолчал, вслушиваясь в голос невидимого начальства. – Есть! Понял. Выполняю!

Опустив руку с зажатой в ней трубкой, командир посмотрел вокруг озабоченным взглядом и окликнул Алексея Алексеевича:

– Вы Сиволапов? Возьмите трубку! С вами будут разговаривать!

Алексей Алексеевич, закусив от боли губу, приподнялся и нашарил рукой очки, задев нечаянно секретаршу за гладкое колено. Девушка вздрогнула, точно ее пронзило током, и немедленно заплакала, беззвучно глотая слезы.

Сиволапов водрузил очки на нос и, сочувственно посмотрев на секретаршу, встал на ноги, придерживаясь за бок.

– Побыстрее, пожалуйста! – нетерпеливо сказал командир, протягивая телефон.

Сиволапов взял теплую еще трубку, от которой исходил тот же еле уловимый запах неизменного дезодоранта, и прижал к уху.

– Сиволапов слушает! – прокашлявшись, сказал он напряженным голосом, который самому ему показался незнакомым.

– Я сейчас передаю трубочку Николаю Кимовичу, – любезно сообщил неведомый абонент. – Будьте добры объяснить ему, что там у вас происходит. Просто объясните – и все.

– Кто это?! – вскричал Сиволапов. – С кем я говорю?!

– Передаю трубку! – предупредил незнакомый голос.

Сиволапов оглянулся по сторонам затравленным растерянным взглядом. Жуткие пятнистые фигуры без лиц, торчащие из-под локтя автоматы, распластанное на полу беззащитное женское тело – все это было похоже на дурной сон. Алексею Алексеевичу захотелось закричать что есть силы, чтобы проснуться и не видеть больше этого кошмара, но в этот момент в трубке прозвучал встревоженный голос Лоскутова:

– Алло! Это вы, Алексей Алексеевич? Что там у нас творится? Надеюсь, вы в порядке?

– Николай Кимович! – отчаянно завопил Сиволапов. – Я не понимаю, что это за безобразие! Я потрясен! Нужно куда-то звонить – в прокуратуру, в милицию – я не знаю! Ворвались какие-то люди с оружием, в масках, уложили всех на пол! Изъяли ключи от сейфов, от всего! Собираются производить обыск... И никаких объяснений! Полный произвол! Мне, представляете, ребро сломали!

Стоявший за спиной Сиволапова автоматчик глухо хохотнул сквозь вязаную ткань маски и недоверчиво сказал:

– Хорош врать-то! Ребро ему сломали! Ты должен был сказать наоборот – обращались нежно, почти любовно...

– Помолчи, Полянин! – оборвал его командир, сверкнув угрожающе глазами.

– Что делать-то? – продолжал выкрикивать в трубку Сиволапов. – У меня руки связаны... Я тут ничего предпринять не могу...

– Алексей Алексеевич, – стараясь говорить спокойно, произнес Лоскутов. – Я немедленно все выясню и сразу же вам перезвоню. Хорошо? Потерпите еще немного. И не делайте необдуманных шагов!

Лоскутов опустил руку с телефонной трубкой и несколько секунд смотрел на нее, словно не мог никак сообразить, откуда этот предмет оказался у него. Его визави, сидевший в большом мягком кресле из темно-коричневой кожи, терпеливо ждал, разглядывая пылающий кончик своей сигары. Это был Мамаев.

Наконец Лоскутов словно очнулся и быстрым, словно брезгливым движением вернул трубку хозяину. Мамаев поблагодарил его кивком и, деловито прижав трубку к уху, сказал:

– Шестой? Это Первый! Операция продолжается. Досмотр отставить до особого распоряжения. Полный контроль за объектом. Конец связи.

Затем он сложил трубку и спрятал ее в карман вечернего костюма. Лоскутов наблюдал за его действиями с неприкрытым выражением неприязни в выкаченных изумленных глазах...


Они сидели в курительной элитного клуба «Пирамида». Мягкие спокойные кресла, тяжелая драпировка на окнах и пылающий камин по замыслу попечителей клуба должны были создавать изысканно-солидную атмосферу обители для истинных джентльменов.

– Простите меня за этот небольшой спектакль, Николай Кимович, – сказал Мамаев, кладя сигару в бронзовую пепельницу, стоявшую на низком шахматном столике. – Но без него вы вряд ли поверили бы в серьезность моих намерений. Вы, предприниматели, народ недоверчивый...

– Что вы имеете в виду? – недружелюбно спросил Лоскутов. – Какое отношение ваша служба имеет к нашему бизнесу?..

– Наша служба, – назидательно объяснил Мамаев, – имеет ко всему отношение. Допустим, мы получили сигнал, что ваша фирма готовит террористический акт против главы государства...

– Что за чушь! – возмущенно воскликнул Лоскутов.

– Не горячитесь, – предупредил Мамаев. – Я говорю – допустим. Скорее всего это действительно чушь. Но сигнал был, и мы обязаны отреагировать. Потом ошибка, конечно, выяснится, мы принесем извинения за причиненное беспокойство...

Лоскутов подозрительно посмотрел на него.

– О каком сигнале вы говорите? – недоверчиво спросил он. – Кто мог дать такой сигнал?

– А разве вы не догадываетесь? – Мамаев вежливо улыбнулся. – Вы же старались, чтобы этот сигнал до меня не дошел...

Выпуклые глаза Лоскутова замерли и сделались будто стеклянными.

– Я вас все-таки не понимаю... – пробормотал он.

– Ну, будет, будет!.. – нетерпеливо сказал Мамаев. – Со следователем будете играть в кошки-мышки. Не забывайте, что в вашей конторе находится целый взвод. Одна моя команда, и они начинают повальный обыск. Будут конфискованы все ваши бумаги, будут арестованы счета, офис будет опечатан... Когда через неделю ваш бизнес засохнет на корню, вы меня поймете...

– Это шантаж? – мрачно осведомился Лоскутов, нервно перебирая пальцами по подлокотникам кресла.

– Выбирайте выражения! – делаясь сердитым, прикрикнул на него Мамаев. – Мне не нравится ваш тон. Если вы считаете себя безгрешным – так и скажите. Я не буду терять здесь с вами время. Кстати, пока вы здесь рассуждаете, ваши сотрудники лежат мордой в пол.

Лоскутов бессильно взглянул на внезапно окаменевшее лицо собеседника и холодной сталью блеснувшие глаза.

– Так чего вы хотите? – устало произнес он.

– Ну что ж, это уже лучше, – одобрительно заметил Мамаев. – Но, сдается мне, хотеть должны вы. Вы должны хотеть, чтобы мои люди покинули ваш офис и, наверное, чтобы я вернул вам то, ради чего вы потратили столько усилий... – Двумя пальцами он достал из кармана трубочку от валидола и усмехнулся. – Да-да! Это тот самый сигнал...

Их глаза встретились. Лоскутов невольно взмахнул рукой и, горячась, заговорил:

– Я понял, куда вы клоните. Но, в конце концов, здесь не может быть ничего криминального. Вся наша деятельность прозрачна. Она находится под контролем правительства. Решения визировались на самом высоком уровне...

– Охотно вам верю, Николай Кимович, – прервал его Мамаев. – Но ведь ошибки возможны и на самом высоком уровне. А знаете, как сам порой реагирует на сообщения о том, например, что в Англию продали образцы «Т-8У», а в США – комплекс «Тунгуска»? Старик буквально выходит из себя!.. Мечет громы и молнии! И кто знает, как он поступит, лично узнав о вашей прозрачной деятельности? – Мамаев снисходительно посмотрел на примолкшего Лоскутова и добавил: – И потом, Николай Кимович, если, как вы утверждаете, здесь нет никакого криминала, то зачем эта стрельба по ночам, исчезновения людей?.. Дурновкусие какое-то...

Лоскутов поджал губы и выпрямился.

– Уверяю вас, – отчеканил он. – Это не имеет ко мне никакого отношения!

– Хотелось бы вам верить, – проникновенно сказал Мамаев. – Очень бы хотелось. Но вот микрофильм, изъятый у покойного Казарина... Он имеет к вам самое прямое отношение. Достаточно ознакомиться с его содержанием. Как говорится, и это все о нем... Для следствия просто находка. Недостающее звено!

– Это совпадение, – безнадежно проговорил Лоскутов. – Однако вы так и не сказали, чего хотите, Артем Николаевич! Я готов вас выслушать... Действительно, к чему эти бесплодные оправдания? Давайте говорить по-деловому, конкретно.

Мамаев коротко кивнул.

– Согласен, – решительно произнес он. – Но сначала четко скажите – хотите ли вы получить эту пленку в свои руки?

Лоскутов, глядя в сторону, нехотя буркнул:

– Ну разумеется!

– Тогда слушайте меня внимательно! – понизив голос, проговорил Мамаев. – Завтра по электронной почте на ваше имя придет сообщение под девизом «Танго». Там будут банковские реквизиты и номера двух счетов, куда вы в течение двух дней должны будете перечислить деньги. На каждый счет по восемьдесят тысяч долларов – сумма небольшая, согласитесь. Но для благотворительного фонда, куда пойдут деньги, это неплохое подспорье.

– Я должен посоветоваться с правлением, – пробормотал Лоскутов.

– Советуйтесь! – поддержал Мамаев. – Обсуждайте! У вас два дня в запасе. Можете даже провести референдум среди сотрудников, если сомневаетесь...

Последние слова прозвучали с откровенной издевкой.

– Я вас понял, – угрюмо откликнулся Лоскутов. – Но когда я могу получить пленку?

– Прямо сейчас! – с готовностью сказал Мамаев. – Вот, держите!

Лоскутов взял в руки стеклянную трубочку и повертел ее, словно не зная, что с ней делать.

– Но... – неуверенно протянул он. – Вы передаете мне ее прямо сейчас? Вы хотите сказать, что сделали с нее копию?

– Николай Кимович! – развел руками Мамаев. – Обижаете! Разумеется, сделали. Это первое, что мы сделали!

Лоскутов сделал оскорбленное лицо.

– Получается, что у нас нет никаких гарантий, Артем Николаевич! – с упреком сказал он. – Это несерьезно!

– Уверяю вас – очень серьезно! – без улыбки ответил Мамаев. – А что касается гарантий, Николай Кимович, то увы! Мы все живем в таком изменчивом, непредсказуемом мире... Какие здесь могут быть гарантии? Гарантии – это миф! Но, согласитесь, условия, которые я предлагаю, разумны и не слишком обременительны...

Лоскутов наклонил голову и бесстрастно сказал:

– Я согласен на ваши условия. Они будут выполнены.

Мамаев удовлетворенно кивнул и неторопливо достал из кармана телефонную трубку.

– Шестой? – произнес он. – Это Первый. Всем отбой. Возвращайтесь в расположение. Конец связи... Ну вот и все, Николай Кимович! – оптимистически заключил он, пряча трубку в карман. – Сигнал действительно оказался ложным. Кстати, вы, наверное, хотите позвонить в офис, подбодрить сотрудников, а?

– Нет, благодарю вас, – сказал Лоскутов, поднимаясь. – Я позвоню из холла. Не хочу отнимать у вас время.

– Да и мне, пожалуй, пора! – согласился Мамаев, взглянув на наручные часы. – Очень рад был с вами познакомиться. Разговор у нас с вами получился в итоге весьма продуктивный. Надеюсь, вы тоже не разочарованы... Кстати, на меня произвела впечатление та искренность, с которой вы отрицаете свою причастность к делу Казарина. Было бы прискорбно, если бы следствие пошло по ложному пути. Попытаюсь вам помочь – у меня есть такая возможность. К этому делу нужно привлечь опытные кадры. Мне не хотелось бы, чтобы на столь уважаемую фирму пала даже тень подозрения.

– Мне остается только еще раз отблагодарить вас, – сказал корректно Лоскутов. – И разрешите откланяться...

– Всего хорошего, Николай Кимович! – доброжелательно ответил Мамаев, провожая его внимательным взглядом, а когда Лоскутов уже был у дверей, вдруг окликнул: – Только прошу вас – больше никаких рискованных, необдуманных шагов! Ситуация может выйти из-под контроля, и даже я не сумею вам тогда помочь.

– Я вас понял, – заверил его Лоскутов и скрылся за тяжелой дубовой дверью.

Через две минуты покинул помещение и Мамаев. Быстрым сосредоточенным шагом он прошел по коридору, выстланному толстым темно-зеленым ковром, спустился по широкой лестнице в огромный светлый холл и был перехвачен распорядителем клуба – жизнерадостным лысым толстячком в смокинге и бабочке.

– Артем Николаевич! – воскликнул он, лучезарно улыбаясь и раздвигая коротенькие ручки, словно собирался заключить Мамаева в жаркие объятия. – Долгожданный и редкий гость! Мне сказали, что вы здесь, а вы уже уходите?

– Увы! Дела, Григорий Алексеевич, дела! – с улыбкой сожаления откликнулся Мамаев, замедлив шаг, но все же не останавливаясь.

– Но вы нас не забывайте! – попросил толстячок, пристраиваясь рядом и стараясь шагать в ногу. – Может быть, навестите нас завтра? Будет культурная программа – выступит Никита Сергеевич, потом, разумеется, фуршет...

– Если выкрою время, непременно буду! – пообещал Мамаев. – Но сейчас, извините, спешу! Тысяча извинений.

Он оторвался от распорядителя и прошел в дверь, предусмотрительно распахнутую швейцаром. Оказавшись на улице, Мамаев немедленно стер с лица улыбку и, сев в машину, скомандовал водителю:

– Давай в прокуратуру, Володя!

...Прежде чем направиться в двадцать шестой кабинет, я внимательно изучил схему на первом этаже. Есть такая дурная привычка – если мне называют место и время встречи, мне нужно десять раз свериться. То, что я слышу в первый раз, меня почему-то не убеждает. Если бы у меня был собственный психоаналитик, он наверняка отыскал бы в моем далеком прошлом какую-то травму, нанесенную мне с помощью жестокого розыгрыша. Сам я ничего такого не помню, но продолжаю уточнять и перепроверять все, что возможно.

В данном случае все было без ошибки. Кабинет под номером двадцать шесть числился за Рыбиным Н.Н., и я с чистой душой поднялся на второй этаж и отыскал нужную мне дверь. Скромная табличка на двери еще раз подтвердила правильность избранного мною маршрута. Но вот дальше начались недоразумения. Постучавшись и получив разрешение войти, именно Рыбина Н.Н. я в кабинете не обнаружил. Вместо худощавого озабоченного Рыбина в неизменной черной рубашке за канцелярским столом совершенно по-хозяйски восседал незнакомый мне человек – полноватый, круглолицый, с пышной, зачесанной назад шевелюрой. Физиономия его излучала самоуверенность и жизнелюбие. Он разговаривал по телефону и, коротко взглянув на меня, большим пальцем свободной руки подал мне знак присаживаться.

Я опустился на указанный стул и деликатно уставился на свои ботинки, невольно вслушиваясь в раскаты звучного голоса обитателя кабинета.

– Да нет, ты меня послушай! – властно говорил он в трубку. – Я на эти условия не пойду! Нет!.. И пусть они мне горбатого не лепят! Так и передай!.. Нет и еще раз нет! Меня это не ин-те-ре-су-ет! И давай заканчивать этот разговор – у меня тут люди... Да, так и передай... Ага... Ну, бывай! – Он положил трубку, снисходительно усмехнулся и доверительно сказал: – Вот народ, а?.. А вы ко мне, товарищ?

– Собственно, я к Рыбину, – ответил я. – У нас была договоренность, что сегодня в пятнадцать ноль-ноль я к нему зайду...

– А Рыбина нет, – весело заметил хозяин кабинета. – Теперь я за него. Чичибабин Борис Андреевич. К вашим услугам.

– А-а... Рыбин где же? – несколько растерянно произнес я.

– Николай Николаевич в отпуске, – пояснил Чичибабин. – Два года не был, а тут сразу, без разговоров, р-раз – и в дамки! Счастливчик!

Глядя на его широкое гладкое лицо, на котором не было и тени никаких сомнений, я почувствовал какой-то дискомфорт. Мне стало ясно, что у меня не хватит духу говорить с этим сангвиником откровенно и я непременно опять утаю что-то от следствия.

– Признаться, я удивлен, – осторожно начал я. – Мне кажется, Рыбин ни слова не говорил о своем отпуске.

– Так я же объясняю! – жизнерадостно повторил Чичибабин. – Вызвали к начальству – сдавай дела и немедленно в отпуск! Пути начальства неисповедимы! Чаще, конечно, бывает наоборот. Но бывают и приятные исключения – вроде как в лотерею выигрываешь... А вы, собственно, по какому делу?

– Моя фамилия Ладыгин, – отрекомендовался я. – Собственно, я по делу пропавшей гражданки Казариной...

Чичибабин удивленно поднял брови.

– Да бог с вами, молодой человек! – сдержанно произнес он. – Вы что-то путаете. Нет у нас такого дела, не возбуждалось!.. А как, вы сказали, ваша фамилия – Ладыгин?.. Ладыгин... Ладыгин... Вспомнил! В вашу квартиру пытались проникнуть, и вы в порядке самообороны сбросили злоумышленника с балкона. – Он лукаво понаблюдал за моим вытянувшимся лицом и удовлетворенно хохотнул. – Шучу, шучу, извините, ради бога!

Он вдруг сделался абсолютно серьезным и сообщил:

– Разумеется, там имел место несчастный случай. Хотя, между нами говоря, назвать его «несчастным» язык не поворачивается. Побольше бы таких несчастных случаев – может быть, и жизнь бы у нас скорее наладилась...

Мне не очень нравилась его словоохотливость, и я попытался опять свернуть на интересующую меня тему:

– Тем не менее мне хотелось бы, если возможно, узнать что-то о Казариной...

Чичибабин внимательно взглянул на меня, нахмурился и перелистал какие-то бумажки, лежавшие на столе. Потом он поднял глаза и ворчливо сказал:

– Вы у нас проходите свидетелем по делу об убийстве гражданина Казарина, верно? Ваши показания приобщены к делу, они достаточно исчерпывающи. Не думаю, чтобы вы нам еще понадобились... Кстати, дело мы будем закрывать. Вскрылись неожиданные обстоятельства. Для вас это будет сюрпризом. Может быть, мне и не следовало вам этого говорить, но не могу удержаться. У погибшего вора, пытавшегося проникнуть в вашу квартиру, обнаружен пистолет системы «глок-8», из которого был ранен, представьте себе, Казарин! Совпадение просто поразительное! Ваше счастье, что этот мерзавец сорвался с балкона раньше, чем успел воспользоваться своим оружием. Он и прежде привлекался к суду за вооруженный грабеж, а теперь, как видите, пошел уже на прямое и циничное убийство.

Борис Андреевич откинулся на спинку стула и самодовольно улыбнулся. Честно говоря, после дежурства и рабочего дня соображал я плоховато. Чудесное превращение двух уголовных дел в одно, да к тому же немедленно раскрытое, действительно произвело на меня впечатление. Было чертовски неудобно вносить ноту дисгармонии в этот превосходно отлаженный процесс, но нечистая совесть не давала мне покоя. При теперешнем раскладе вся вина опять ложилась на мои плечи – если бы я вовремя сообщил Рыбину о находке, все могло бы повернуться совсем по-другому.

– И все-таки, – как можно почтительнее обратился я к Чичибабину, – меня волнует судьба Казариной. Где она? Насколько я знаю, Рыбин пытался ее разыскивать... Погибший вор упоминал Путилковское шоссе... У него был сообщник. Может быть...

– Нет-нет, – уверенно заявил Чичибабин, прихлопывая крупной ладонью пачку бумаг на столе. – Экспертиза установила, что преступник действовал в одиночку. Одинокий волк! Такой даже в уголовном мирке – изгой. Мне приходилось встречаться с такими. Беспощадные люди. А Казарина... Вероятно, она у себя дома. Или у родственников. Не припоминаю, чтобы Рыбин высказывал что-то обратное. И показания ее в деле имеются... Вы напрасно волнуетесь. – Он опять самодовольно улыбнулся. – Понимаю, вы впервые столкнулись так близко с таким... э-э... злодейством... Но мы здесь, поверьте, на своем месте и делаем все, что необходимо... Вот так, товарищ Ладыгин! У вас есть еще ко мне вопросы?

– После того, что вы мне изложили, – восхищенно ответил я, – у меня, пожалуй, уже нет никаких вопросов. Благодарю вас.

– Ну что вы! – добродушно откликнулся Чичибабин, расплываясь в улыбке. – Рад, что сумел вам помочь. Вы нам, кстати, тоже очень помогли. Приятно иметь дело с людьми, осознающими свой гражданский долг. Давайте я подпишу ваш пропуск!

Мы взаимно расшаркались, раскланялись, и я ушел в полном смятении и недоумении. В одиночку переварить свалившуюся на меня информацию я был не в силах. Мне срочно нужно было излить кому-нибудь душу, и, разумеется, я знал – кому.

Я позвонил Марине из уличного автомата, предчувствуя, что ответом мне будут длинные гудки. Но она сразу взяла трубку.

– Господи, куда ты пропал? – сказала она вместо приветствия. – Мы же договорились, что ты позвонишь сразу, как все выяснится!

– Вот оно выяснилось – и я звоню.

– Где ты сейчас?

– Двигаюсь по Страстному бульвару, направляясь к Тверской, – сообщил я. – Ты хочешь меня видеть?

– Разумеется.

– Тогда, может быть, я загляну к тебе в гости? Я могу купить торт и шампанское, или что полагается в таких случаях?

– Знаешь что, – запнувшись на секунду, сказала Марина. – Пожалуй, я сегодня не готова принимать гостей. Я лучше покатаю тебя на своей машине, идет?

– У тебя появилась машина? – удивился я.

– Скоро ты в этом убедишься. Жди меня возле Пушкина. Я постараюсь ехать быстро.

– Ты можешь не торопиться, – сказал я. – Никуда я не убегу.

Как бы ни торопилась Марина, а со своего проспекта Вернадского она будет добираться до меня не менее получаса. Их надо было как-то убить, и я подумал, не зайти ли на минутку к Ефиму, тем более что я обещал к нему заглянуть. Но, как часто это бывает, благие намерения так намерениями и остались. Я попросту доплелся до садика возле кинотеатра «Россия» и осел на лавочке в тени старого вяза.

Не хотелось ни о чем думать. Сквозь прищуренные веки я лениво наблюдал за кипящей вокруг меня жизнью. День был чудесный, пронизанный солнцем и бодрящими звуками большого города. Зелень бульваров тонула в золотистой дымке. Яркие людские толпы стекались ко входам в метро. Мимо меня с отрешенными лицами проносились стайки загорелых школьниц на роликовых коньках. На противоположном конце скамейки самозабвенно целовалась юная пара.

Я вдруг почувствовал себя невозможно усталым и старым. Не умудренным, нет, а просто старым, беспомощным, ни на что не годным. Перед всеми я оказывался виноват и нигде ничего не мог добиться. Неприятности сыпались на меня, как из мешка. Сбылось отчасти даже пророчество коллеги Щербакова. Правда, к главному на ковер я не попал, но удостоился аудиенции у его зама по лечебной части, что было не намного лучше.

Зам потребовал меня к себе около часу дня. Я не знал за собой какой-то особенной вины, но на всякий случай вошел в кабинет с выражением полного раскаяния на лице. Хозяин кабинета – Борис Иосифович Штейнберг, – представительный мужчина с волнистой, рано поседевшей шевелюрой, взглянул на меня пронзительными черными глазами и выражением своего породистого лица дал понять, что видит меня насквозь. На мое робкое «здравствуйте, Борис Иосифович» он ответил скептическим кивком, а далее довольно высокомерным и назидательным тоном прочел странную лекцию о том, что наша профессия требует полной самоотдачи и самозабвения. В противном же случае получается профанация, граничащая с преступлением.

От полной растерянности я довольно дерзко поинтересовался, какие конкретно проступки вменяются мне в вину, на что Борис Иосифович веско и презрительно ответил:

– Вы должны понимать – если бы имели место конкретные нарушения, я бы разговаривал с вами совершенно иначе. Я же считаю своим долгом предупредить нарушение в зародыше. Не забывайте, в каком месте вы работаете!

Затем он хладнокровно поправил свои безукоризненно белоснежные манжеты и резким движением холеного подбородка дал понять, что аудиенция окончена. Этот превентивный нагоняй, несмотря на некоторую загадочность, произвел на меня большое впечатление.

Теперь же, после визита в прокуратуру, у меня появились смутные подозрения, что оба выступления – разгромное Штейнберга и, в общем-то, одобрительное Чичибабина – готовились одним режиссером, работающим на контрастах. Контрасты контрастами, но подтекст был один – товарищ Ладыгин, не отвлекайтесь на постороннее, а сосредоточьтесь на своей работе.

Я, наверное, так бы и поступил, если бы не мой незваный гость Магомедов, которому я собственной рукой помог перебраться в мир иной. Его фраза засела у меня в мозгу, как гвоздь, и не давала теперь покоя. Я был уверен, что Путилковское шоссе было названо не случайно. У Магомета, несомненно, был сообщник, и именно ему, везунчику, хотел отомстить умирающий, из последних сил выдавливая из себя ключевые слова.

Но, кажется, теперь это никого уже не могло заинтересовать. А время шло, и шансы гражданки Казариной стремительно падали. По пять раз на дню я пытался убедить сам себя, что это не мое дело, но выходило неубедительно.

Я понимал, что еще немного, и будет поздно. Возможно, впоследствии я забуду об этой трагедии, но простить себе не смогу. Мне необходим был чей-то совет, трезвый и рассудительный, иначе сгоряча я снова мог приняться за опасную самодеятельность.

Момент появления Марины я проворонил. Опомнился только тогда, когда ее теплые ладони, чуть пахнущие цветочным мылом, закрыли мне глаза. Это мимолетное шутливое прикосновение взволновало меня, и, чтобы потянуть время, я принялся перечислять все известные мне женские имена по алфавиту. Марина с тихим смехом убрала руки от моего лица и сказала:

– Этак мы проканителимся до вечера! Я понимаю, что ты ждал не меня, но, увы, вынуждена тебя разочаровать – это я!

Она уже стояла передо мной – свежая и улыбающаяся, в темно-синем платье в белый горошек. Платье туго перехватывало талию и выгодно подчеркивало достоинства фигуры, но, разумеется, было закрытым. Я где-то читал, что белый горох в женской одежде необычайно сексуален, и теперь видел подтверждение тому воочию.

– Ты прекрасно выглядишь, – пробормотал я, не в силах отвести от нее взгляд. – А я, можешь меня поздравить, полный лопух! Только сейчас понял, что забыл нечто важное. Посиди минуточку – я мигом!..

Марина остановила меня.

– Я догадываюсь, – сказала она. – Ты собрался бежать за цветами. Это превращается у тебя в манию. Женщинам действительно приятно, когда им дарят цветы, но сейчас в этом нет никакой необходимости. Тем более что ты-то выглядишь неважно. У тебя неприятности?

Я поднялся со скамейки и постарался принять бодрый вид.

– До твоего появления я тоже так думал. Но теперь мне кажется, что я самый везучий человек в городе.

Марина капризно вздернула подбородок и небрежно произнесла:

– Не знаю, что ты себе вообразил, поэтому давай рассказывай все по порядку...

– Прямо здесь? – спросил я.

– Нет, я же обещала покатать тебя на машине! – сказала Марина и многозначительно повертела на пальце кольцо с автомобильными ключами. – Пойдем!

Я осторожно взял ее под руку, и мы пошли к боковому выходу из садика. Влюбленная парочка на скамейке искоса прошлась по нас оценивающими взглядами. В конце концов они решили, что мы им не понравились, и опять занялись поцелуями.

Через улицу метрах в десяти от перекрестка стояли синие «Жигули» шестой модели, вполне товарного вида. Марина открыла мне дверцу и королевским жестом предложила садиться.

– Черт возьми! Ты теперь богатая невеста! – восхищенно сказал я, усаживаясь на переднее сиденье.

– Куда поедем? – деловито спросила Марина, проигнорировав мое замечание.

Поняв, что легкого тона разговора она не примет, я немного скис и поскучневшим голосом предложил:

– Давай я тебе все изложу, а ты сама потом решишь – куда...

Марина послушно убрала руки с руля, посмотрела на меня серьезными темными глазами и кивнула:

– Я слушаю.

Стараясь не пропускать ни одной детали, я выложил всю историю. Когда я рассказывал о том, как запасся копией пленки, Марина подняла брови и неодобрительно покачала головой. Зато, услышав о ночном происшествии, она пришла в ужас и, невольно вцепившись в мою руку, с тревогой воскликнула: «Какой ужас!» Чтобы поддержать в ней чувство сострадания, я как можно мрачнее расписал сцену в кабинете Штейнберга, а встречу с Чичибабиным изложил сухо, упирая в основном на те факты, которые он мне сообщил.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – с надеждой спросил я.

Марина сосредоточенно думала, сердито покусывая нижнюю губу. У нее была неяркая темно-вишневая помада. Сидя в машине, она чувствовала себя раскованнее, чем обычно, и, кажется, мои настойчивые взгляды не тяготили ее, как обычно. Может быть, потому, что, сидя за рулем, она была застрахована от того, что мой взгляд упадет на уязвимые места. А может быть, тешил я себя надеждой, что-то все-таки сдвинулось в наших отношениях.

– Я думаю, – наконец сказала Марина с ноткой сожаления в голосе, – что ты с самого начала зря ввязался в эту историю... Ты, конечно, натура увлекающаяся и в данном случае повел себя как ребенок. И я тоже хороша!.. Но что теперь об этом говорить! В принципе, все закончилось для тебя на удивление благополучно. За исключением одного момента...

– Казарина! – согласно кивнул я.

Марина посмотрела на меня непонятным взглядом.

– Нет, я имею в виду твоего приятеля Ефима. Ты хорошо его знаешь?

– Ну что ты! – протестующе воскликнул я. – Ефим надежный человек. Во-первых, он алкоголик. Таких, по-моему, не берут в осведомители...

– Много ты знаешь... – негромко проговорила Марина. – Кого берут в осведомители...

Я растерянно замолчал. Марина протянула руку и открыла «бардачок», вытащив оттуда сложенную вчетверо газету.

– Прочти внизу на первой странице... – сказала она.

Я развернул газету и увидел в нижней части страницы не очень крупный заголовок: «Ошибочка вышла». Текст заметки гласил: «Наша газета уже писала о загадочной гибели заместителя директора фирмы „ИнтерМЭТ“. Вчерашние события снова привлекли внимание к этой организации, занимающейся, по нашим сведениям, весьма доходным бизнесом – экспортом продукции ВПК за рубеж. Во второй половине дня в офис „ИнтерМЭТа“, что на проспекте Мира, ворвались люди в масках и, угрожая оружием, заставили всех сотрудников лечь на пол, после чего, не предъявляя никаких документов или даже объяснений, приступили к обыску помещений фирмы. Вооруженные до зубов громилы хозяйничали в кабинетах более часа, и все это время сотрудники „ИнтерМЭТа“ были вынуждены лежать на полу лицом вниз, без различия возраста, пола и ранга. Вот уж где демократия явилась во всей своей полноте!

Инцидент разрешился довольно неожиданно. Получив, видимо, приказ из «центра», налетчики исчезли так же внезапно, как и появились. Нашему корреспонденту удалось по свежим следам взять интервью у одного из директоров фирмы – г-на Сиволапова А.А. «Я потрясен, – сказал он. – Больше ничего сказать не могу. Видимо, произошла какая-то ошибка». На вопрос, намерено ли руководство фирмы обращаться по поводу происшествия в судебные инстанции, Сиволапов А. А. несколько растерянно заметил, что до сих пор неясна принадлежность незваных гостей к какому-либо ведомству, но, несомненно, вопрос этот на правлении обсуждаться будет».

Далее опять шли ехидные рассуждения об особенностях нашей демократии и обещания непременно вернуться к данной истории. Подписи под заметкой не было.

– Это «Зигзаги», довольно нахальная газетенка, – заметила Марина. – Я просмотрела и другие газеты. Об этом происшествии упомянули еще «Вечерка» и «МК», но довольно бегло. Все ведь закончилось пшиком.

– Ты думаешь, это как-то связано с нашей пленкой? – неуверенно спросил я.

– Думаю, да. Как только ты передал ее по назначению, «ИнтерМЭТ» сразу получил по носу. Но, видимо, твой Артем Николаевич и фирма пришли к полюбовному соглашению. Одна сторона сочла излишним раздувать историю на основе не слишком убедительной информации, а другая сочла, что репутация превыше всего. Зато теперь никто не будет лазить к тебе по ночам, потому что тайна уже не вполне тайна. И в то же время передышку получил «ИнтерМЭТ», потому что тайна в какой-то мере тайной осталась. Твоя задача принять все как данность, и ты проживешь сто лет.

– А Казарина? – напомнил я. – Она-то со всех сторон оказывается в проигрыше! И самое неприятное, это произошло по моей вине!

– А почему ты думаешь, что Казарина пропала? Вполне возможно, что она уже давно сидит у себя дома и пьет чай. По-моему, об этом тебе говорил следователь?

– Я чувствую, что это не так! – горячо воскликнул я.

– Тогда поехали и проверим – прямо сейчас! – сказала Марина. – Ты знаешь, где она живет?

– Разумеется, я же ездил туда на вызов! Это улица Электрозаводская...

– Поехали на Электрозаводскую! – вздохнула Марина, поворачивая ключ в замке зажигания.

Движения, которыми она касалась руля, рукоятки скоростей, были безошибочны и изящны. Женщина за рулем – это современная амазонка, недоступная и независимая. Мужчина, примостившийся рядом, выглядит жертвой, в лучшем случае – калекой, и тут не помогут ни выпяченная грудь, ни самоуверенная улыбка. Есть в этом какая-то несправедливость, обидная для мужчин, – ты чувствуешь себя рыцарем, из-под которого убрали коня.

Впрочем, мне в любом случае не светило занять место в седле – водить машину я так и не выучился. Глядя же, как уверенно и ловко Марина ведет свою «шестерку» через лабиринт московских переулков, я не мог сдержать восхищения:

– Тебе можно идти водителем на «Скорую»!

Она покачала головой.

– Вряд ли! На самом деле я неважно ориентируюсь. Просто полагаюсь на интуицию.

– А что тебе подсказывает интуиция – угостит нас Казарина чайком?

– Видишь ли, – серьезно проговорила Марина. – Твоя Казарина, возможно, действительно отсутствует. Но это ни о чем не говорит. В тот день она была в состоянии аффекта. С ней могло случиться что угодно. Она могла попасть под машину, в больницу... Может быть, она отсиживается у родственников. Эта задача тебе не по зубам. Здесь должна действовать следственная группа.

– Но у меня сложилось впечатление, что они не хотят больше действовать! У них все сошлось! Даже орудие убийства.

– Кстати, это выглядит вполне правдоподобно. Это орудие направляла одна и та же рука.. Мотив один и тот же... Между прочим, у меня все внутри холодеет, когда я думаю, чем могло закончиться это ночное приключение!.. И еще раз говорю – ты должен вести себя серьезнее!

Голос ее прозвучал необычно резко, а лицо сделалось сумрачным – кажется, моя судьба все-таки была ей небезразлична. Я был тронут, но упоминание о ночном приключении опять растревожило мою совесть, и я угрюмо буркнул:

– Куда уж серьезнее! Я чуть не выпустил кишки из этого типа...

– Именно это я и имею в виду! – отчеканила Марина. – Перестань заниматься не своими делами! Ты опять вляпаешься в какую-нибудь историю!

– Да я еще из этой не выпутался, – сказал я упрямо. – Казарина на моей совести.

– Посмотрим! – ответила мне Марина. – Давай пока не будем спорить.

Мы молчали до тех пор, пока не свернули с Преображенской на Электрозаводскую.

– Говори, куда, – скомандовала Марина.

Я всмотрелся в мрачноватые фасады построенных еще в сталинские времена домов. Адрес я уже забыл и нужный подъезд нашел по зрительной памяти.

– Вот здесь, – сказал я. – Может быть, оставим машину на улице? Не будем привлекать внимания.

Марина пожала плечами. Она повернула «Жигули» к тротуару и затормозила. Мы вышли из машины.

– Веди, Сусанин! – весело сказала Марина. – Надеюсь, твои приключения на этом закончатся.

Мы вошли в обширный двор, смутно мне знакомый – я узнал детскую беседку, группу деревьев в глубине двора.

– Вот незадача! – сказал я, почесав в затылке. – А я ведь квартиры-то и не знаю! Забыл начисто. Казарина-то мы со двора забирали...

– Спросим кого-нибудь, – спокойно ответила Марина.

Двор был пуст – ни играющих в песочнице детей, ни судачащих на лавочке пенсионерок.

– Придется беспокоить кого-то, – сказал я. – Помнится, на первом этаже живет какая-то бойкая соседка...

– Позвоню, пожалуй, я сама! – уверенно заявила Марина. – Ты сейчас выглядишь как переодетый мент...

– Это комплимент? – подозрительно осведомился я.

– Ну, какой уж тут комплимент! – вздохнула Марина. – Я где-то читала данные опросов. Ментам в форме доверяет всего лишь шесть процентов! Почувствуйте разницу! К сожалению, опрос не касался переодетых ментов, но не думаю, чтобы результат был лучше...

Мы вошли в подъезд, поднялись по ступенькам мимо старинной, затянутой стальной сеткой шахты лифта, и Марина без колебаний нажала кнопку первого же дверного звонка. Через некоторое время дверь распахнулась, точно отброшенная взрывом, и на пороге возник высокий стриженый парень в широченной и длиннющей майке, из рукавов которой высовывались его длинные и тонкие, похожие на грабли руки. Парень жевал и выглядел неприветливым. Впрочем, рассмотрев как следует Марину, он сменил гнев на милость, и лицо его изобразило внимание.

– Мы ищем квартиру Казариной, молодой человек, – проговорила Марина невинным голосом. – Вы случайно не знаете...

– Это у которой мужа грохнули? – без обиняков спросил тинейджер, с трудом проглатывая кусок. – Такая же квартира... на третьем, по-моему, этаже...

– А вы не знаете, она сейчас дома? – уточнила Марина.

Парень энергично мотнул головой.

– Не копенгаген! – заржав, сказал он. – Это вы лучше наверху спросите.

– Спасибо! – сказала Марина, и мы, переглянувшись, отправились на третий этаж.

На площадке третьего этажа выяснилось, что никого спрашивать не придется. Квартира Казариных была опечатана.


Лоскутов нервно прохаживался вдоль огромных помпезных ворот Парка культуры и отдыха, то и дело поглядывая на часы. Его выпуклые возбужденные глаза были сейчас скрыты за большими черными очками. Николай Кимович подозрительно всматривался в проходящих мимо людей и старался держаться незаметнее. Но никто из посетителей парка, беззаботных, по-летнему одетых, спешащих к аттракционам, к киоскам с мороженым, не обращал на него ни малейшего внимания.

Человек, которого ждал Лоскутов, опаздывал уже на десять минут. Он растерянно оглядывался, ожидая увидеть черный «Мерседес», и не подозревал, что за ним уже давно наблюдают из вишневого цвета «Волги», стоящей метрах в пятидесяти от входа в парк.

– Ладно, не будем тянуть время! – сказал Мамаев. – Похоже, он один. Помни, что я тебе сказал. Если что, я скорректирую по рации.

Тупиков убрал от лица бинокль, в который наблюдал за мающимся в ожидании Лоскутовым, кивнул и вставил в ухо микронаушник. Рация, позволявшая вести одновременно прием и передачу, находилась в его нагрудном кармане.

Он вылез из машины и неспешной походкой направился к воротам парка, где нервно прохаживался Лоскутов. Улучив момент, когда тот отвернулся, Тупиков подошел к нему сзади и, осторожно придержав за локоть, негромко произнес:

– Здравствуйте, Николай Кимович!

Лоскутов, вздрогнув, обернулся и встревоженно уставился на незнакомого ему человека, высокого, широкоплечего, в безукоризненном сером костюме.

– Простите? – сказал он вопросительно, стараясь высвободить руку.

– Я тот, кого вы ждете, Николай Кимович, – объяснил Тупиков.

– То есть как?! – возмущенно воскликнул Лоскутов. – А где...

– Не нужно имен, – предостерегающе сказал Тупиков. – Я вас слушаю. Разговаривать будете со мной! Не тратьте времени...

– Ну-у, я не знаю... – недовольно проговорил Лоскутов. – Это несерьезно... Но извольте! – Он выхватил из внутреннего кармана газету и протянул ее собеседнику. – Я не понимаю! Мы обговорили с... гм... В общем, все было оговорено, я выполнил все условия, и вдруг... Что это значит?

Тупиков внимательно посмотрел на сердитое лицо гендиректора и аккуратно развернул газету. Пока он читал, Лоскутов продолжал говорить, не в силах сдержать распирающие его чувства:

– Вчера они дают информацию о налете на наш офис... В сегодняшнем номере уже появляется ссылка на закрытую документацию, которая никак не могла попасть к ним в руки! И они грозят новыми разоблачениями!.. Простите, но это... это непорядочно, в конце концов!

– Насколько я понял, Николай Кимович, – официальным тоном произнес он, – вы считаете, что к утечке информации причастны мы, не так ли?

– Ну а кто же, дорогой мой! – с отчаянной ноткой воскликнул Лоскутов. – Кто же еще располагал этой информацией?

Тупиков выпрямился во весь свой гренадерский рост и холодно заявил:

– Уверяю вас, вы ошибаетесь! Даже странно, что такая мысль могла прийти вам в голову. Мы не имеем никакого отношения к этой бульварной газетке. Заявляю вам это со всей ответственностью!

– Но кто же?! Кто в таком случае? – простонал Лоскутов.

Тупиков на мгновение замер, будто прислушиваясь к внутреннему голосу, а потом рассудительно произнес:

– Этот вопрос ваш. Полагаю, источник информации вычислить не так уж сложно. Скажем, редактору «Зигзагов» он наверняка известен... Не понимаю вашей растерянности, Николай Кимович.

– Но что, что мне делать?! – Лоскутов в волнении сорвал с носа очки и тут же снова надел их.

– Повторяю, Николай Кимович, – размеренным голосом произнес Тупиков, делая отсутствующие глаза. – Это – ваши проблемы. Решение целиком ложится на вас. Мы свои обязательства выполнили. Даже более того... А посему настоятельная просьба – к этому вопросу не возвращаться. Вы меня поняли?

Лоскутов с бессилием посмотрел на неприступную фигуру парламентера.

– Да понял я вас! – с досадой сказал он. – И все-таки я настаиваю на личной встрече...

– Это невозможно! – отрезал Тупиков. – И попрошу нас больше не беспокоить. На ваши звонки отвечать не будут.

Лоскутов исподлобья взглянул на него и ничего не ответил. Тупиков наклонил голову и бесстрастно сказал:

– Думаю, у вас больше нет ко мне вопросов? Тогда всего хорошего.

Он четко, по-военному повернулся и пошел прочь. Николай Кимович с неприязнью посмотрел на его крепкую широкую спину и выругался про себя. Как жить в этом мире, подумал он, когда ни на кого нельзя положиться?

Впрочем, поостыв, он вынужден был согласиться, что Мамаев на самом деле не имеет отношения к публикации в газете. Это ему со всех сторон невыгодно, и он поступает разумно, прерывая контакты. Искать концы нужно в редакции.

Николай Кимович сел за руль «Вольво» – сегодня он не взял шофера – и снял черные очки, бросив их на пассажирское сиденье. Маскировка больше ему не понадобится. Нужно сохранять достоинство. Все еще поправимо. Он ознакомился с компроматом, который собрал незадачливый Казарин. Некоторые моменты выглядят сомнительно, но не более того. Казарин проявил много прыти, но мало умения. На суде этот материал не будет выглядеть достаточно убедительно. Хотя саму возможность возникновения судебного разбирательства следует задушить в зародыше. Неизбежно всплывут такие уважаемые имена, что само их обнародование будет означать крупные неприятности. А может быть, и крах. Казаринскую пленку он уничтожил, но теперь, выходит, появилась копия. Откуда? Через чьи руки компромат попал к Мамаеву? Он не сообщал. Но в самом деле это не так сложно выяснить. Вернее всего будет надавить на редактора этой дешевой газетки. Пусть этим займется Корнеев. Он, кстати, немного убавил спеси после того, как прокололись его придурки, а Лоскутов получил от Мамаева пленку. Вообще, вся эта история с четой Казариных остается самым уязвимым местом. С ней надо разбираться самым решительным образом.

Все это Николай Кимович обдумывал, пока добирался до офисного центра на проспекте Мира. План действий в основном созрел. В офис он зашел уверенной, властной походкой человека, контролирующего ситуацию. Он не скупился на ободряющие улыбки, встречая взгляды сотрудников. Многие из них все еще не вышли из шока после вооруженного налета и каждую минуту ожидали каких-нибудь неприятностей.

Сиволапов и Корнеев с нетерпением ждали возвращения гендиректора и, когда он вошел в кабинет, с нетерпением уставились на него.

– Ну, что? – прорычал Корнеев, осатаневший от ожидания.

Его маленькие подозрительные глаза сверлили Лоскутова как лазеры. Он стоял посреди кабинета, набычив голову и вцепившись руками в подтяжки, охватывающие его жирные плечи. Галстук был ослаблен и съехал набок.

Лоскутов с неудовольствием посмотрел на его невысокий упрямый лоб, на ежик неопределенного цвета волос и на массивный живот, распиравший рубашку. Тебе бы фамилиями с Сиволаповым поменяться, подумал он не без юмора. А вслух сказал:

– Полный афронт! – Он строго посмотрел на коллег и добавил: – Как я и думал, Мамаев здесь ни при чем. Искать нужно в другом месте. Прежде всего в газете.

– Николай Кимович! – с каким-то упреком сказал Сиволапов. – Вы хотите сказать, что кто-то еще располагает этой информацией?

– Несомненно! – отрубил Лоскутов. – Поэтому нужно действовать быстро. Скандал разрастается. Какие будут ваши предложения?

– Какие, к черту, предложения! – пропыхтел Корнеев, снимая со спинки кресла свой необъемный пиджак и раздраженно натягивая на могучие плечи. – Вообще, скажу так – надо поменьше базарить! Особенно здесь! – Он многозначительно ткнул толстым пальцем себе под ноги. – У меня ребята внизу. Я им сейчас задание дам... Только, как хотите... – Он мрачно посмотрел в лицо Лоскутову. – Здесь дело такое... Кусков пятьдесят нужно! Вы тоже не посторонние! Я один отдуваться не собираюсь.

Лоскутов переглянулся с Сиволаповым. Тот поморщился и сказал:

– Не много ли?

– Ладно, найдем... – со вздохом ответил Лоскутов и обратился к Корнееву: – Только давай, Сергей Иванович, закончим все это побыстрее...

– Быстрые вы! – хищно усмехнулся Корнеев, показав неровные желтоватые зубы. – Ладно. Самому тянуть резину надоело. К пяти часам наличка в офисе должна быть! Ну, я пошел!

Он тяжелыми размеренными шагами покинул помещение.

Сиволапов нервно поправил узел галстука, словно душивший его, и обернулся к партнеру. Очки его тревожно сверкнули.

– Николай Кимович, вы не боитесь, что мы втягиваемся в опасную игру?!

Лоскутов снисходительно посмотрел на него и с кривой усмешкой ответил:

– Ах, дорогой мой! Мы уже давно с вами в нее втянулись!

Корнеев нашел «своих ребят» в баре – они сидели в отдалении за отдельным столиком и в полном молчании потягивали светлое пиво из высоких стеклянных кружек. Темин казался еще более замкнутым, чем обычно. В строгом костюме-тройке из темно-коричневой шерсти и тщательно повязанном галстуке, он заметно выделялся среди своих компаньонов. Один из них – по кличке Гриф – вообще, видимо, придавал своей внешности особое значение. Однажды кто-то сказал, что Гриф похож на знаменитого актера Бандераса, и теперь он всячески старался подчеркнуть это сходство, украсив свою тяжелую челюсть двухдневной щетиной и отрастив длинные смоляные волосы, которые собирал в пучок на затылке. На его широких плечах красовалась куртка из черной кожи, блиставшая бесчисленными «молниями», а мощные длинные ноги обтягивали новенькие синие джинсы. Его приятель, известный в определенных кругах как Тарасыч, выглядел на так броско, но тоже предпочитал пиджаку куртку – она была у него из светлой замши. Куртку распирала мощная грудь, обтянутая черной водолазкой. Резкие, как бы вырубленные черты лица, глубоко посаженные глаза и перебитый нос выдавали в нем прирожденного бойца.

Отношения между Теминым и новыми компаньонами складывались довольно натянутые. Они понимали, что Темин впал в немилость у хозяина, и при каждом удобном случае старались подчеркнуть собственную независимость и авторитет. До открытого столкновения дело пока не доходило, но накал враждебности был довольно высок. Пока Темин предпочитал делать вид, что ничего особенного не происходит. Его связывало еще и то, что неопределенной оставалась судьба Марии. Вместе с Кулаком и Казариной она была заперта в подвале загородного дома. Хозяин все еще не принял решения относительно их дальнейшей участи, но намекнул, что предпочитает от них избавиться. Темин смолчал, но как поступит в дальнейшем, еще окончательного решения не принял. Мысль о Марии мучила его постоянно – он и не ожидал, что она так дорога ему.

Корнеев подошел к их столику, уселся на свободный стул и обвел хмурым взглядом лица подручных, которые немедленно сделались внимательными и даже подобострастными. Гриф привстал с места и предложил:

– Сергей Иванович, пива? Может быть...

– Сиди! – недовольно бросил Корнеев и, навалившись грудью на стол, прохрипел, обращаясь в основном к Темину: – Сейчас поедете в редакцию этой газетки, ты знаешь... Потолкаетесь там, посмотрите, что к чему... Надо главного там прижать, поняли? Сделать надо уже сегодня. Прикинешь, где и когда. В пять вернешься сюда, в офис, я тебе кое-что передам. И никаких выходок там! Чтобы все культурно было, по-интеллигентному... Грифа туда не берите – он на панка похож...

– Сергей Иванович! – обиженно протянул Гриф.

– Все! Кончайте лакать и принимайтесь за дело! – распорядился Корнеев. – Больше никаких случайностей не прощу!.. И здесь больше не околачивайтесь! Кроме Константина, в этом здании чтобы я никого не видел!

Он грузно поднялся, задев животом столик, так что пиво плеснулось в кружках, оставив на стенках пенный след, и, не глядя по сторонам, вышел из бара. Гриф состроил на лице дурашливую паническую гримасу и подмигнул приятелям.

– Сухой закон! – с усмешкой сказал он.

– Ну что ж, надо ехать! – миролюбиво заметил Темин, поднимаясь.

– Да ладно, не суетись! – снисходительно бросил ему Гриф. – Сделаем мы этого интеллигента! Еще по кружечке – и поедем.

– Тебе, между прочим, за рулем сидеть, – недовольно напомнил Темин.

– Да, в натуре, поехали! – поддержал его Тарасыч. – Сначала дело сделаем...

Гриф независимо пожал плечами, но спорить больше не стал. Втроем они вышли из бара, спустились по широкой лестнице в вестибюль и, покинув здание, направились на автостоянку. Там их ждала темно-синяя «Тойота», которой Темин теперь пользовался вместо «Волги». Негромко окликнув Грифа, Темин небрежно бросил ему ключи. Тот ловко поймал связку на лету и отпер машину.

– Куда? – поинтересовался Гриф, когда они расселись по местам.

– В Казарменный переулок! – коротко ответил Темин.

Гриф беззаботно улыбнулся, продемонстрировав тридцать два ослепительно белых зуба, и завел мотор. Со стоянки он выехал так лихо, что Темин покачал головой и недовольно поморщился.

– Что, шеф, не привык? – с вызовом бросил Гриф. – Привыкай! Мы – люди быстрые!

Темин искоса посмотрел на него, но промолчал, только на щеках у него вздулись желваки и потемнели глаза. Его давно подмывало поставить быстрых ребят на место, но пока обстоятельства складывались не в его пользу – сначала нужно было реабилитировать себя перед хозяином.

Редакция газеты «Зигзаги» располагалась в середине переулка в полуподвальном помещении, где прежде, видимо, был магазин. Теперь окна, выходившие на тротуар, были забраны изнутри металлическими жалюзи, и что происходит внутри, рассмотреть невозможно.

Гриф остановил машину напротив дома и вопросительно уставился на Темина наглыми черными глазами.

– Ждите здесь, – приказал Темин и вышел из машины.

Спустившись по невысокой лестнице, он толкнул обшитую железом дверь и оказался в узком коридорчике, освещенном безжизненным светом люминесцентных светильников, прикрепленных к потолку. Некогда вместительное помещение было разделено теперь перегородками на несколько кабинетов с табличками на дверях. Перегородки были хлипкие, не задерживающие звуков, текст на табличках был написан от руки – видимо, финансовое положение газеты было далеко не блестящее.

В конце коридора Темин нашел дверь с надписью «Главный редактор Ракитский К.А.». Он толкнул ее и вошел в крошечный кабинет, где почти все пространство занимал колченогий стол, на котором стояли компьютер, перекидной календарь и фарфоровая чашка, служащая пепельницей.

За столом возле окна сидел мужчина лет сорока пяти с помятым, но весьма живым и насмешливым лицом, которое обрамляла шапка густых и жестких, как проволока, волос.

На крупном носу мужчины красовались очки в массивной роговой оправе. Через очки он смотрел на экран компьютера, а поверх них на остальной мир – в данном случае на девушку с распущенными русыми волосами, которая стояла у стола спиной к Темину. Она что-то доказывала мужчине, переминаясь с ноги на ногу и то и дело откидывая со лба волосы.

Темин невольно обратил внимание, что ноги у девушки длинные, а круглые ягодицы, обтянутые серой короткой юбкой, выглядят весьма аппетитно. Он вспомнил Марию, томящуюся в подвале, и сердце его сжала глухая тоска. Он с ненавистью посмотрел на энергичного мужчину в очках. Хорошо устроился, падла, подумал он, девчонок себе набрал, как для стриптиз-клуба. Ну, устрою я тебе стриптиз.

Однако он подавил в себе неприязнь и скромно встал в сторонке, ожидая окончания разговора. Мужчина мельком посмотрел на него и с неудовольствием сказал девушке то, что, видимо, повторял уже не в первый раз:

– Нет, милая, ты со мной не спорь и дурака из меня не делай! Материал Монахова пойдет в завтрашний номер...

– Но, Кирилл Андреевич, вы же сказали... Я еще и не начинала... – капризно пропела девушка.

– Надо начинать! Давно надо начинать, а ты стоишь здесь и ноешь. Все, ступай! Меня вон человек ждет.

Девушка равнодушно оглянулась и опять жалобно сказала:

– Да я что, не помню, что ли? Вы мне ясно сказали – Монахов в завтрашний номер не пойдет...

– Все! Закончили! – хлопнул Кирилл Андреевич по столу ладонью. – Очисть помещение! И пока не сделаешь, чтобы ноги твоей здесь не было!

Девушка состроила обиженную гримаску и с независимым видом прошествовала мимо Темина к выходу. Хозяин кабинета вслед с досадой мотнул головой и поверх очков посмотрел на посетителя. По его взгляду можно было понять, что и посетителю не поздоровится, если он вдруг попытается делать из Кирилла Андреевича дурака.

– Вы ко мне? – заинтересованно спросил он.

– А вы главный редактор? – уточнил Темин.

– С утра был им, – иронически согласился Ракитский. – Слушаю вас.

– Мне хотелось бы с вами встретиться, Кирилл Андреевич, – сымпровизировал Темин. – У меня есть для вас информация.

– Ну, вот мы и встретились! – с веселым изумлением воскликнул Ракитский. – Выкладывайте вашу информацию!

Лицо Темина оставалось непроницаемым. Он отрицательно покачал головой.

– У меня ее нет. Я должен устроить вашу встречу с одним человеком. Это конфиденциально.

– Какого характера информация? – деловито спросил Ракитский.

Темин оглянулся по сторонам и, понизив голос, ответил:

– С вами хочет встретиться сотрудник «ИнтерМЭТа». Вас ведь интересует эта тема?

Редактор подозрительно всмотрелся в лицо посетителя и протестующе взмахнул рукой:

– Вы меня извините, дорогой... простите, не знаю вашего имени-отчества! Но это полная чепуха! Никуда я, разумеется, не поеду! Если у кого-то есть информация – пусть приходит сюда и выкладывает! Неужели вы думаете, что я только и жду, когда пригласят поехать неведомо куда? Да у меня на ваш «ИнтерМЭТ» столько, что до конца года хватит! Так и передайте вашему человеку!

За этим, видимо, должно было последовать предложение покинуть кабинет. Темин, однако, не казался обескураженным. Он поискал глазами, куда бы присесть, но в комнате не было ни одного сиденья, кроме вращающегося кресла, на котором обосновался сам редактор. Тогда он шагнул вперед и, опершись о край стола ладонями, наклонился почти к самому лицу Ракитского.

– А если я вам скажу, что этот человек хочет не продать, а купить у вас информацию?

– Ах вот оно что! – с удовольствием воскликнул редактор, откидываясь на спинку кресла и рассматривая Темина, как редкое животное. – Ну разумеется! Это уже больше похоже на правду, верно?.. Теперь послушайте внимательно, что я вам скажу! – Он принял необыкновенно важный и неприступный вид. – Такой вопрос я могу обсуждать только с кем-то из руководителей фирмы. Вы не из них, верно? Если есть необходимость встретиться – созванивайтесь со мной. Я готов обсудить эту тему с кем угодно – Лоскутов, Сиволапов, Корнеев, – надеюсь, вы меня поняли? Найти меня никаких проблем не составляет... Так и передайте! Кстати, у меня есть фотографии...

– Так и передам, – хладнокровно пообещал Темин, распрямляясь. – Всего хорошего.

Ракитский насмешливо кивнул и посмотрел посетителю вслед с неприкрытым злорадством. Забегали, крысы, подумал он, это хорошо. Значит, материал нашел отклик в сердцах читателей. Можно ждать конструктивного диалога.

Темин, прикрыв за собой тонкую дверь, неторопливо прошел по коридору и, пропустив таблички с надписями «Зам. редактора» и «Журналисты», остановился возле двери, которая таблички почему-то не удостоилась. Он приоткрыл ее и увидел все ту же девушку с русыми волосами, которая, приоткрыв рот, смотрела на экран монитора. Пальцы ее, как заводные, бегали по клавиатуре.

– Извините, – произнес Темин, старательно складывая губы в приветливую улыбку. – Я вас отвлекаю... Но мне хотелось посоветоваться... Я в газету пришел первый раз, не знаю, какие у вас тут порядки. Хотел вот побеседовать с редактором, да разговора не получилось... Строгий он у вас!

Девушка недовольно посмотрела на Темина и нетерпеливо откинула со лба непослушную прядь.

– Ну, советуйтесь! – сказала она неприятным голосом. – Только побыстрее.

– Я хотел бы еще разок зайти, может быть, к концу рабочего дня... – признался Темин. – Редактор у вас когда домой уходит?

Девушка возмущенно пожала плечами.

– Когда-когда! По-разному уходит... Когда в пять, а когда и в десять... Раньше пяти точно не уходит... Хотя постойте! Сегодня он в три часа должен в типографию ехать. А вернется сюда – я не знаю. Все у вас?

– Да-да! Спасибо! – сказал Темин. – Не буду вам больше мешать.

Часы показывали половину второго. Темин вышел на улицу и сел в машину. Гриф с любопытством посмотрел на его замкнутое лицо, выплюнул в окошко окурок сигареты и спросил:

– И где клиент?

– Стреляный попался воробей, – нехотя сказал Темин. – Отказался со мной ехать. В три, говорят, он в типографию собирается... Попробуем перехватить.

Гриф оглянулся и уничтожающе проговорил:

– Ну, что, Тарасыч, прав я? Я тебе сразу сказал, что у шефа ничего не выйдет! Пошли, покажем шефу, как это делается!

Он с треском распахнул дверцу и выскочил наружу раньше, чем Темин успел ему что-то сказать. Вслед за ним вылез из машины Тарасыч. Гриф обошел «Тойоту» кругом и наклонился к окошечку, за которым сидел Темин.

– Редактор твой там? – спросил он, кривя губы в циничной, покровительственной усмешке. – Сейчас будет здесь!

Темин смерил его холодным злым взглядом.

– Вернитесь в машину, уроды! – негромко сказал он.

– Не груби, Костя! – предостерегающе заметил Гриф. – И не пугай – ты теперь не очень страшный. Тебя, видишь, даже редактор этого свинарника не боится. Недаром хозяин говорит, что вы с Кулаком разучились работать... Ну, ничего, пообщаешься с нами, кое-чему научишься! Еще спасибо скажешь!

Он расхохотался и демонстративно повернулся к Темину спиной. Вместе с Тарасычем они направились к дверям редакции. Темин с ненавистью посмотрел им вслед. События выходили из-под его контроля. Он, похоже, действительно разучился работать, если эта шпана начинает диктовать ему свою волю. Неприятный холодок сжал его сердце. Что-то важное ускользало от него, и земля дрожала под ногами. Он сжал зубы и закрыл глаза, пытаясь преодолеть этот внезапный приступ страха, и через некоторое время это ему удалось. Просто так он не уступит, решил Темин, он еще наверстает свое.

Он пересел на место водителя, решив, что немедленно смоется, если эти уроды завалят дело – смоется, заберет Марию и рванет куда глаза глядят. Земля большая – найдется и для них местечко.

В свои тридцать семь лет он казался себе стариком, словно действительно прожил гораздо больше. Может быть, это происходило потому, что ему многое довелось испытать на своем пути.

Константин родился в семье военного, и отец с детства был для него примером во всем. Константин его просто боготворил. Но потом отца не стало – он погиб, выполняя свой интернациональный долг, как было сказано в письменном извещении.

Это было сильным потрясением для Константина, но и укрепило его желание стать военным. Так оно и случилось. Константин с удовольствием носил военную форму и познавал все тонкости армейской службы. А потом был Афганистан, где Темин насмотрелся такого, чего не прочтешь ни в одной книге. Было столько дерьма, столько крови и боли, что порой казалось, что просто не выдержишь.

Однако он выдержал. Выдержал и еще больше закалился. На его глазах гибли те, с кем он жил бок о бок, смещались понятия о нравственных ценностях – словом, в душе Темина все перевернулось с ног на голову. Но он всегда считал, что рано или поздно все это кончится и наступит нормальная жизнь. На деле получилось иначе.

Вернувшись на родину, Темин не смог, что называется, найти себя. Помаявшись и помыкавшись, он понял, что оказался совершенно никому не нужным. И тут судьба свела его с Корнеевым. Тот посулил хорошие деньги, и Темин стал работать на него.

Тем не менее он понимал, что той «нормальной» жизни, о которой мечтал в Афганистане, он так и не обрел. Единственное, что хоть как-то ее скрашивало, была Мария. Она была единственным во всем мире человеком, чем-то дорогим ему. Но все-таки в глубине души он чувствовал, что вряд ли обретет счастье с ней и вряд ли обретет его вообще когда-нибудь.

«Приходится же общаться с этой мразью! – с ненавистью подумал он о Грифе и Тарасыче. – Попались бы вы мне в Афгане, там бы я с вами не церемонился!»

Мысль о том, что эта, как он выражался про себя, «шваль» будет его учить, приводила его в бешенство.

Тем временем Гриф и Тарасыч небрежной походкой профланировали по коридору редакции и остановились у последней двери.

– Стой здесь, – ухмыляясь, сказал Гриф. – Чтобы нам не мешали. Я быстро.

Он без стука открыл дверь и проник в комнату. Ракитский, опустив на кончик носа очки, плечом прижимал к уху телефонную трубку, а пальцами лихорадочно перелистывал страницы записной книжки, видимо, ища нужный номер. Подняв глаза, он посмотрел на вошедшего отсутствующим взором и принялся нажимать кнопки на аппарате. Соединиться ему не удалось – он с досадой нажал на рычаг и коротко бросил:

– Чего вы хотели?

Гриф быстро подошел к столу, протянул левую руку и ухватил редактора за край приспущенного галстука, с силой рванул его на себя, превращая галстук в удавку. Ракитский, захрипев, схватился ладонями за угол стола. На пол полетели очки, телефонная трубка и фарфоровая чашка с окурками. Сделав неуловимое движение рукой, Гриф намотал галстук на кисть и прижал побагровевшее лицо Ракитского к поверхности стола. Правую руку он сунул за отворот кожаной куртки и выхватил оттуда пистолет «беретта».

Медленным движением он поднес дуло пистолета к носу Ракитского и щелкнул курком.

– Если ты будешь дергаться, – горячо и страстно прошептал Гриф в самое ухо редактору, – я нажму вот на эту штучку и твои умные мозги заляпают всю стену! Я не шучу – у меня жесткие инструкции. Ты кому-то очень надоел, писатель! Ну, что, будешь умницей?

Он слегка ослабил хватку.

– Что вы от меня хотите? – Слова вылетали из глотки Ракитского со свистом, точно воздух из продырявленного баллона.

– Сейчас ты пойдешь с нами! – объявил Гриф. – Тихо-мирно, с приветливым лицом. Я буду все время рядом, чтобы при случае сделать в тебе лишнюю дырку. Выбора у тебя нет, поэтому дискуссию затевать не будем. Все понял?

– Понял, – прохрипел Ракитский.

Гриф, потянув его за галстук, заставил подняться из-за стола и рывком толкнул к двери. Ракитский, тяжело дыша, дрожащими руками ослабил галстук и, стащив его через голову, швырнул в угол.

– Куда вы меня ведете? – глухо спросил он.

– Тебе все скажут, когда придет время, – пообещал Гриф. – Только помни, что жизнь у тебя одна, и надо прожить ее так, чтобы не было мучительно больно... А будет очень больно – это я тебе обещаю!

Он ткнул Ракитского пистолетом в затылок и заставил открыть дверь. Тарасыч меланхолически посмотрел на них и сказал:

– Все чисто – выходим! – Он вдруг поднес к лицу Ракитского пудовый кулак, охваченный стальными кольцами кастета, и тихо предупредил: – Череп расколю!

Затем он подхватил ошеломленного редактора под левую руку и повел за собой к выходу. Гриф, держа руку за пазухой, пристроился справа.

– Не делай такую кислую физиономию! – посоветовал он Ракитскому. – Если кто-то из ваших поднимет шухер – тебе конец!

Ракитский не собирался сопротивляться, но справиться с лицом ему никак не удавалось. Однако, на его счастье, никто из сотрудников в это время не выглянул в коридор.

Его вывели на улицу и втолкнули в машину. Тарасыч и Гриф сдавили Ракитского плечами и захлопнули дверцу.

– Ну, что, шеф, этот тебе нужен? – с издевкой поинтересовался Гриф.

Темин медленно обернулся.

– Ну и куда его теперь, идиоты?

– Куда – в загородный дом, куда же еще? – снисходительно ответил Гриф.

– Придержи язык! – бросил Темин.

Гриф, которому стало неловко от своей оговорки, делано рассмеялся.

– Да ладно, мы завяжем интеллигенту глазки – и все дела! Правда, писатель? А еще лучше – наклони-ка вот так головку и сиди тихо!

Он схватил Ракитского за шею и заставил скорчиться в три погибели, уткнувшись лицом в колени.

– Поехали, шеф! – захохотал Гриф.

– Заткнись, ублюдок! – сказал сквозь зубы Темин.

– Ладно, пока заткнусь, – ответил Гриф, делаясь серьезным. – Я тебе потом объясню, кто из нас ублюдок.

Дальше за всю поездку никто из них не произнес ни слова. В машине царило угрюмое, зловещее молчание. Ракитский, который поначалу боялся даже пошевелиться, постепенно осмелел и стал делать попытки по каким-то ориентирам определить маршрут «Тойоты». Иногда он даже краем взгляда успевал заметить некоторые изменения пейзажа за окном машины. Так ему показалось, что он уловил момент, когда они пересекали шумную полосу Садового кольца, а потом промчались вскоре по мосту, под которым грохотал поезд. У него сложилось впечатление, что его увозят в сторону Ленинградского шоссе, но проверить это предположение уже не удалось, потому что Тарасыч, заметивший активность пленника, выразительно положил ему на затылок тяжелую пятерню и пообещал сломать шею.

В следующий раз ему удалось поднять голову, только когда они прибыли на место. Его быстро выволокли из машины и увели в дом. Он успел заметить, что дом двухэтажный, огороженный солидным кирпичным забором и, по-видимому, стоящий на отшибе, потому что по соседству не было видно крыш других домов, зато высились темные верхушки сосен.

Затем его привели в пустую маленькую комнату и оставили там под присмотром Тарасыча. На все вопросы и даже на просьбу сходить в туалет Тарасыч отвечал Ракитскому стереотипным обещанием «проломить череп».

Наконец ему приказали выходить. В большой комнате его усадили на диван, и Темин, уже вернувшийся из офиса с чемоданчиком, полным денег, приступил к допросу. Он выглядел усталым и осунувшимся.

– Слушайте меня внимательно, Кирилл Андреевич! – сказал он, мрачно глядя Ракитскому в глаза. – У вас пока есть выбор. Или вы передаете нам всю информацию об «ИнтерМЭТе», всю без остатка – или пуля в лоб.

Ракитский затравленно огляделся – со всех сторон на него смотрели циничные, равнодушные физиономии – Грифа, Тарасыча и еще одного стриженого типа с квадратной челюстью и поросячьими глазками. Сухое злое лицо Темина выглядело здесь самым приличным.

– Да, чуть не забыл! – одними губами улыбнулся Темин. – Информацию вы передаете нам не безвозмездно. Мы платим вам за нее пятьдесят тысяч «зеленых». Но уж тема закрывается раз и навсегда... Итак, ваше решение?

– Но... информация спрятана в моем домашнем сейфе, – выдавил Ракитский, облизывая пересохшие губы.

– Это ничего, – успокоил его Темин. – Мы за ней съездим. В принципе вы согласны?

– Когда я получу деньги? – спросил редактор.

– Прямо сейчас, – заявил Темин. – Правда, придется выполнить кое-какие формальности. Мы снимаем акт передачи денег на видеопленку, и вы зачитаете текст, который я подготовил. Это для того, чтобы вы не позабыли, откуда у вас взялись деньги.

Ракитский молчал.

– Теперь следующее... – продолжил Темин. – Кто еще у вас в редакции в курсе этой информации? От кого вы ее получили?

– В редакции никто не знает, – с готовностью пояснил Ракитский. – Я сам разрабатывал эту тему. Я чувствовал, – криво усмехнулся он, – что здесь пролегает золотая жила. А получил... пришел какой-то мужчина, предложил пленку... Недорого. Я не отказался.

– Что за мужчина?

– Я не знаю. Первый раз его видел...

Темин бросил на диван чемоданчик и, щелкнув замками, открыл его. Поверх аккуратно упакованных денежных пачек лежал «макаров». Темин взял его и передернул затвор.

– Кирилл Андреевич, – ровным голосом произнес он. – Давайте не будем начинать эту сказку про белого бычка. Видите, вот ваши деньги. Они уже почти ваши. Что вы ломаетесь? Вы предпочитаете пулю?

Ракитский вытер ладонью вспотевший лоб, низко опустил голову.

– Пленку мне принес Ефим, – глухо сказал он. – Ефим Величко. В свое время он был известным фотографом. Потом спился. Сейчас вроде завязал, деньги копит. А где он раздобыл эти сведения – я не знаю.

– Его адрес! – потребовал Темин.

– В Успенском переулке, – сказал Ракитский. – Дом номер не помню, но могу нарисовать, как найти...

– Нарисуешь, – кивнул Темин. – Только не ошибись. Ты теперь должен все делать правильно.

Ракитский сделал все как надо. Он нарисовал план, а затем снялся на пленку по продиктованному ему сценарию. Съемка производилась опять в маленькой безликой комнатке, якобы скрытой камерой – человек, сидевший к объективу спиной, передавал Кириллу Андреевичу чемоданчик с деньгами, требуя в обмен на это опубликовать в «Зигзагах» фальшивый компромат на фирму «ИнтерМЭТ». Он выполнил все послушно, даже не без некоторого вдохновения, начиная верить, что ему удастся выбраться из этой переделки живым. Сверх программы он даже составил в уме план будущих объяснений со своими сотрудниками, которые должны были их убедить, что с шефом не произошло ничего экстраординарного и его внезапное исчезновение имеет самые невинные и естественные причины.

Темин остался удовлетворен результатами. Проверив записанную кассету, он положил ее в карман и велел Ракитскому забирать чемоданчик.

– Сейчас поедем к вам домой, – сухо сообщил он. – Заберем то, что вам не принадлежит, и вы свободны. С единственным условием – эта тема больше не интересует вас ни при каких обстоятельствах.

– Да-да, – поторопился согласиться Ракитский. – Я понимаю правила игры.

Он запер чемоданчик и вышел вслед за Теминым в комнату, где их ждали трое головорезов. Один из них – с длинными волосами, забранными в хвостик, развязно поинтересовался, все ли в порядке.

– Поедете сейчас со мной, – не ответив на вопрос, сказал ему Темин, протягивая план, нарисованный Ракитским. – Найдете этого фотографа и выясните, откуда он получил информацию и кому еще передавал. Потом вернетесь сюда. Я поеду к шефу с докладом...

– Во, Тарасыч! – с деланым удивлением вскричал Гриф. – Видал, как жар нашими руками загребают? Мы с тобой жизнью рискуем, а некоторые с докладами ездят...

Темин шагнул к нему и положил Грифу на плечо тяжелую руку.

– Ты можешь поехать вместе со мной, – почти ласково сказал Темин, глядя Грифу в глаза. – Я даже хочу, чтобы ты так сделал... Расскажешь шефу о своих успехах... Ну?

Гриф нарочито расхохотался и сбросил руку Темина со своего плеча.

– Ладно, в следующий раз! – сказал он. – Когда будет что рассказать.

– Тогда кончайте базар, – распорядился Темин. – Берите редактора – и в машину. Глаза ему завяжите!

Глаза Грифа остановились на бледном лице Ракитского – в них пылала неутоленная злоба.

– Шагай, «совершенно секретно»! – заорал он. – Шевели копытами!


Иногда я задаюсь вопросом, как поведу себя, переступив ту грань, которая отделяет наш шумный, перенаселенный мир от той мрачной пустыни, где человек остается один на один с молчанием, страхом и ожиданием неизбежного конца, а проще говоря, перекочевав из категории здоровых в категорию больных. И у меня нет ответа на этот вопрос. Можно годами профессионально давать им советы, можно сочувствовать, но понять их до конца и примерить на себя печальный жребий невозможно. Разум отказывается работать в этом направлении. Помогая умирающим, видимо, нужно чувствовать себя бессмертным, иначе ничего не получится.

Такие суровые мысли обуревали меня, когда наша бригада ехала на вызов – в высотку, расположенную на Котельнической набережной. Мне уже доводилось выезжать по этому адресу, и я представлял, что нас там ждет. Этот пациент уже более полугода не вставал с постели. Диагноз был безнадежен – рак печени. Метастазы проникли повсюду, и больной держался только за счет сердца, на удивление крепкого. Правду от него тщательно скрывали, он и сам не хотел ее знать и только мучился, проклиная врачей, бессильных поставить его на ноги. В прошлом крупный партийный работник, человек жесткий и властный, он никак не хотел поверить в свое поражение и не понимал, почему вдруг отказывает некогда послушное, крепкое тело, почему легкие отказываются дышать, а желудок – переваривать пищу. Он кипел и таял в своем персональном аду, но и жизнь его близких тоже постепенно превращалась в ад. Он получал инъекции наркотиков – постоянно и без ограничений. Но иногда они кончались, и тогда жена вызывала нашу «Скорую». Этот вызов не являлся сложным, но смотреть в желтые, ненавидящие глаза обреченного человека было порой совершенно невыносимо.

Но не только этот факт был причиной моего меланхолического настроения. Совершенно неожиданно казаринская история опять напомнила о себе. Утром мне на работу позвонила Марина – что стоило мне очередного самурайского нравоучения – и встревоженным тоном поинтересовалась, не видел ли я новый номер «Зигзагов». Узнав ответ, она настоятельно посоветовала газету купить – раз, быть осторожнее – два, и непременно позвонить ей вечером – три. Я пообещал выполнить все условия, но предупредил, что ночью дежурю на «Скорой».

Заметка в газете меня ошеломила. Разрабатывая далее плодоносную жилу «ИнтерМЭТа», «Зигзаги» опубликовали один из документов с пленки Казарина. Я отказывался поверить, но по всему выходило, что Ефим обвел меня вокруг пальца и, почуяв запах жареного, запасся копией и на свою долю.

Ситуация возвращалась на исходную позицию. Нетрудно было представить себе переполох, творившийся теперь в офисе «ИнтерМЭТа». А учитывая их манеру улаживать проблемы, вполне можно было ожидать возобновления охоты на потенциальных носителей информации.

Первым моим побуждением было отправиться к Ефиму и разобраться с ним по-мужски. Так я и поступил, отправившись прямо с работы в Успенский переулок. Однако Ефима не оказалось дома, и я, немного поостыв, отправился к себе. По дороге с подозрением косился на все автомобили и на всех мужчин, попадавших в поле моего зрения. Но ничего страшного не произошло – видимо, маховик еще не раскрутился.

Коробочки с пленкой опасно было оставлять дома, и я, переложив их в карманы пиджака, унес с собой на дежурство. Придя загодя, я поднялся в отделение и без особой хитрости припрятал коробочки в своем рабочем столе.

Однако успокоения мне это не принесло. Ни сверкающие огни ночной Москвы, ни круглые гладкие коленки сидящей рядом Инны, ни шуточки санитара Вадика, которые он угрюмым тоном преподносил нам из салона, не могли улучшить моего настроения. Перспектива провести ближайшие полчаса в обществе желчного умирающего человека тоже не прибавляла бодрости. У меня даже возникло малодушное желание отправить на этот несложный вызов одну Инну, а самому остаться в машине, но я подавил в себе эту слабость.

– Вадик, кончай трепаться, – сказал я, когда мы прибыли на место. – Бери укладку и топай со мной наверх! Инна, если хочешь, можешь остаться. Я один справлюсь.

– Я не для этого пошла на «Скорую», Владимир Сергеевич! – оскорбленно ответила Инна, и ее ореховые глаза посмотрели на меня с откровенной неприязнью.

Это не произвело на меня особого впечатления – незаметно для себя я вдруг перестал обращать внимание на женщин. Словно возвратившись в прошлое, я искал встреч только с Мариной и только ее прелести волновали мое воображение. Не знаю, вспыхнуло ли это старое чувство, или общая опасность так сблизила нас. Одним словом, я отреагировал на слова Инны равнодушным пожатием плеч и выбрался из машины.

Вадик тоже спрыгнул на асфальт – с укладкой в руках – и не удержался от ехидного вопроса:

– Вот вы Славика не берете, а если больного тащить – сами впряжетесь?

– Вы его сверху сбросьте, – цинично посоветовал Славик. – А я его здесь поймаю.

Он был страшно рад, что ему не придется трудиться. Не знаю, каковы успехи у моих юных помощников на студенческом поприще, но по части хладнокровного отношения к больным и болезни они явно преуспевают. Что ж, это тоже немаловажное качество.

В просторном и роскошном лифте наша тройка поднялась на двенадцатый этаж высотки. На лестничной площадке, из которой при желании можно было сделать баскетбольную площадку, нас встретила пожилая, скромно одетая женщина с терпеливым усталым лицом.

– Сюда, пожалуйста! – торопливо произнесла она, ведя нас к высоким дверям квартиры.

– Простите, не припоминаю, – сказал я. – Вы жена?

– Нет, что вы! Я домработница. Клавдия Сергеевна сейчас с мужем. Ему очень плохо, а морфий, знаете, неожиданно закончился...

Все было именно так, как я и думал. Мы вошли в переднюю, отразившись в глади огромного настенного зеркала. Вадик с удовольствием таращился на обстановку, которая, несмотря на показную пышность, грешила, на мой взгляд, излишней старомодностью и уклоном в некий бытовой бюрократизм – массивные кресла, антикварные резные шкафы и мамонтообразный стол в кабинете скорее подавляли, чем создавали подлинное ощущение уюта.

Навстречу нам из спальни вышла жена больного – худощавая, видимо, некогда очень привлекательная женщина; она и сейчас пыталась сохранять повадки недоступной, знающей себе цену красавицы. Однако время не пощадило ее и во множестве оставило свои следы на морщинистой шее, дряблых щеках и побледневших тонких губах. Жемчужная нитка в вырезе черного платья, бриллиантовая брошь и кольца на высохших, покрытых пигментацией пальцах смотрелись вызывающе нелепо.

– Федор Никодимович ждет вас, – заявила женщина с еле уловимым упреком. – Ему необходимо обезболивающее. Наш запас кончился.

Коротко кивнув, я прошел в спальню. Больной лежал на широкой кровати, затерявшись среди горы одеял и подушек. Его желтое, изможденное лицо было неподвижным. Только наполненные болью и отчаяньем глаза мрачно сверкали на фоне белоснежного белья.

– А вот это напрасно, – заметил я, указывая на плотно задернутые шторы. – Свежий воздух необходим!

Мне показалось, что после этих слов губы больного сложились в презрительную гримасу. Делая профессионально-непроницаемое лицо, я попросил Клавдию Сергеевну:

– Будьте добры, откиньте больному одеяло – мне нужно сделать осмотр.

Она странно посмотрела на меня и, немного помедлив, выполнила мою просьбу. Деловито хмурясь, я вдел в уши рогульки фонендоскопа и приступил к выслушиванию. Даже при беглом осмотре было ясно, что положение значительно ухудшилось. Живот был увеличен за счет внутреннего отека, и сердце уже работало с перебоями.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

– Как?! – сердито прошептал старик. – А как я, по-вашему, должен себя чувствовать? Дерьмо!

– Не нужно так нервничать, – сказал я. – Сейчас мы сделаем вам обезболивающий укол...

– С этого надо было начинать, доктор! – с тихим упреком сказала за моей спиной Клавдия Сергеевна. – От вас никто не требовал осмотра. Нас смотрит профессор Черкасов...

– Таковы правила, – миролюбиво заметил я. – Но, если вы настаиваете... Инна, сделайте морфин внутривенно!

Честно говоря, я с удовольствием передал инициативу в ее руки.

Впрочем, хозяина это нисколько не обрадовало – соблазнительную Инну, излучающую свежесть и здоровье, он встретил еще более враждебно. Видимо, все в ней, в ее ловких и точных движениях болезненно напоминало ему о собственной немощи и ненужности.

Тут же обнаружил свое присутствие и Вадик, который до этого был тих, как мышь. Он в уголке караулил укладку. Клавдия Сергеевна, поджав губы, смерила его недоуменным взглядом, а затем выразительно посмотрела уже на меня.

Я давно привык к особенностям и капризам наших клиентов. Самое лучшее здесь – не реагировать или, по крайней мере, делать вид, что не реагируешь. Но Клавдию Сергеевну это не удовлетворило.

– Пришли целым взводом... – негромко произнесла она.

Вадик шмыгнул носом и посмотрел на меня, ища поддержки. И еще я заметил, что ушные раковины моей помощницы пылают. Действительно, напряжение и неприязнь просто висели в воздухе, точно атмосферное электричество. Я демонстративно не заметил неловкости своей команды – они сами на нее напросились, пусть сами и выкручиваются.

С независимым видом я вышел из спальни. Супруга больного вышла за мной следом и движением руки предложила отойти в сторону. Я, несколько заинтригованный, последовал за ней и вопросительно поднял глаза на это неприветливое, напудренное лицо.

– Послушайте, доктор! – раздраженно и решительно произнесла Клавдия Сергеевна. – Я хочу говорить с вами откровенно. Федор Никодимович безнадежен. Он прожил долгую, насыщенную жизнь. Он получил от нее все, чего только можно желать. Мучения его ужасны. Я не могу больше... Это продолжается уже целую вечность. Я каждый день молю бога, чтобы он избавил Федора Никодимовича от страданий... Но мои молитвы напрасны. Неужели это безумие будет продолжаться?

Я пожал плечами.

– Но вы же понимаете, что наши возможности ограничены. Можно попытаться применить какую-нибудь комбинацию обезболивающих... Но об этом, наверное, вам лучше посоветоваться с профессором?

Черты лица Клавдии Сергеевны приобрели особую надменность.

– Доктор, неужели вы не понимаете, о чем я говорю? – со сдержанным возмущением сказала она. – Я прошу вас о милосердии!

Я начинал кое-что понимать, но предпочел напустить на себя вид непроходимого тупицы.

– Какая у вас зарплата? – покровительственно спросила ценительница милосердия. – Я в состоянии хорошо заплатить. Вы получите столько, сколько заработаете за год.

– Но за что? – разыгрывая изумление, воскликнул я.

Взгляд мой фиксировался на бриллиантовой броши хозяйки, которая светилась каким-то издевательским мертвенным блеском. А может быть, мне это только казалось.

Клавдия Сергеевна несколько секунд молчала, брезгливо разглядывая меня.

– Вы действительно так тупы? – спросила она наконец. – Я заплачу вам за один укол, который прекратит страдания моего мужа.

– Вы имеете в виду... – со священным ужасом произнес я.

– Да, именно это я имею в виду, – холодно ответила женщина.

– Бог с вами! – добродушно рассмеялся я. – Вы, конечно, шутите?

– Вовсе нет, – отрезала Клавдия Сергеевна.

Я взял маленький реванш и, в свою очередь, посмотрел ей в глаза с откровенным презрением.

– В таком случае я лучше буду жить на одну зарплату...

– Вы и в самом деле глупец, – сказала она. – Впрочем, это ваш выбор. То, что могло быть вашим, достанется другому. Можете забыть наш разговор.

Она посмотрела мимо меня отсутствующим взглядом.

Я обернулся – мои помощники с неприкаянным видом стояли на пороге спальни. Они ждали меня.

– Мы вам больше не нужны? – поинтересовался я.

– Нисколько, – был ответ.

– Тогда разрешите откланяться.

Клавдия Сергеевна безразлично кивнула. Я сделал знак своим и пошел к выходу. В прихожей нас ждала испуганная домработница. Она заботливо открыла перед нами дверь и спросила:

– Ну, как там Федор Никодимыч? Совсем плохой, да? А ведь какой был мужчина!

– До свидания! – сказал я.

– О чем вы беседовали с хозяйкой? – спросила с любопытством Инна, когда мы погрузились в лифт.

– О глупости, – ответил я.

Вадик заржал, а любознательная Инна смерила нас таким взглядом, что впору было провалиться сквозь землю. Но, странное дело, чем больше накалялись между нами отношения, тем большее облегчение я чувствовал. Это было освобождение от посторонних мечтаний, от ошибки, которую я мог совершить. Слава богу, Инна очень старалась быть чужой, и ей это вполне удалось.

Спустившись по широкой лестнице, мы сели в ожидавшую нас машину, и тут мне в голову вдруг пришла шальная мысль.

– Степаныч! – сказал я как бы между прочим. – Будь другом, давай сгоняем в Успенский переулок! По делу надо...

– Нет проблем, Владимир Сергеевич! – откликнулся водитель. – Куда скажете!

Инна покосилась на меня – ей явно хотелось сделать бескомпромиссную оценку моего поведения, но все же она не решилась. В принципе, я тоже предпочитал решать личные дела в нерабочее время, но сегодня был исключительный случай. Откладывать визит к Ефиму было неразумно. К тому же именно сейчас, в двенадцать часов ночи, он наверняка должен быть дома.

При подъезде к Успенскому переулку я стащил с себя белый халат, чтобы не бродить по двору как привидение и не пугать своим видом полуночников. Инна опять неодобрительно покосилась на меня, и я подумал, что у нее, пожалуй, хватит гражданской смелости накатать на меня докладную. Сейчас молодые умеют делать себе карьеру.

Машина остановилась возле тротуара, и я вышел, пообещав вернуться через пять минут. Во дворе дома было полутемно и пусто – во многих окнах уже был погашен свет. Я попытался найти окна ефимовской квартиры, но запутался и вошел в подъезд.

То ли жильцы экономили на электричестве, то ли местные хулиганы поколотили все лампочки, но в подъезде было хоть глаз выколи. Я ощупью нашел лестничные перила и начал подниматься. Что-то пушистое опрометью метнулось навстречу, пролетело у меня между ног и бесшумно растворилось во мраке. Откуда-то сверху доносились отзвуки веселой вечеринки – обрывки музыки и приглушенный топот ног.

На третьем этаже я остановился – сюда уже пробивался сумеречный отсвет от единственной уцелевшей лампочки наверху. За дверью ефимовской квартиры царила тишина, и меня взяли сомнения. Я представил себе физиономию фотографа, которого будят посреди ночи с единственной целью – узнать, не мерзавец ли он. Физиономия выглядела очень неприятно.

Поколебавшись несколько секунд, я все-таки нажал на черную кнопку. В ночной тишине звук задребезжавшего звонка казался особенно резким и вызывающим. Однако за дверью по-прежнему было тихо, и меня охватило разочарование. Судя по всему, Ефима не было дома. Для очистки совести я еще раз надавил на кнопку, и мне показалось, что от моего усилия дверь слегка подалась внутрь.

Я осторожно толкнул ее, и дверь с тоскливым скрипом отворилась. Из душной тьмы на меня пахнул знакомый запах химикалий, смешанный теперь с явственным запахом водки. Оглянувшись по сторонам, я, точно вор, проскользнул в прихожую и прикрыл за собой дверь. Нащупав на стене выключатель, я зажег свет и прислушался. Ни с кухни, ни из комнаты не доносилось ни звука.

В прихожей на покосившейся вешалке висели старые куртки, зимнее пальто и почему-то поясной ремень. Несколько пар стоптанных башмаков стояли в углу. Я на цыпочках прошел дальше и открыл дверь в комнату – в полосе света, падающей из коридора, увидел громоздящуюся повсюду фотоаппаратуру и неразобранную постель. Это меня порядком озадачило.

Я вернулся и осмотрел кухню. Кое-что здесь несколько проясняло ситуацию. На неприбранном столе стояли две пустые водочные бутылки и стакан. Не рискнув прикасаться к посуде руками, я наклонился и понюхал. Запах был свежий. Видимо, водку распивали совсем недавно. Но почему только один стакан?

В голову мне приходило единственное объяснение – глухая завязка закончена, Ефим в одиночестве уговорил литр водки и отправился погулять, забыв запереть дверь. Но против этой версии имелось существенное возражение – в пьяном виде Ефим старался не выходить из дома. Наоборот, все собутыльники сходились к нему, порой даже задерживаясь на два-три дня. Все это было очень странно.

Я вдруг почувствовал себя крайне неуютно – ночь, чужая квартира, хозяина нет... Если бы меня сейчас здесь застигли – что бы я стал объяснять? Я еще раз окинул взглядом тесное помещение, залитое безжизненным электрическим светом, и решил, что пора уходить. И тут до меня дошло, что я еще не заглянул в ванную.

Выключатель находился снаружи. Я щелкнул рычажком и открыл дверь совмещенного санузла. То, что я увидел, заставило меня отшатнуться. Стало ясно, что с Ефимом мне не удастся разобраться уже никогда.

Видимо, он успел-таки починить трубу в ванной – она была полна воды, и даже на щербатом кафельном полу стояли лужи. А из-под воды на меня смотрели закатившиеся незрячие глаза Ефима.

По-видимому, он был мертв уже несколько часов. Неестественное положение тела и ужас, исказивший посиневшее бородатое лицо, подсказывали, что в ванне Ефим оказался не по своей воле. Он был в коричневом костюме и полуботинках – видимо, только что пришел или собирался уходить. Можно было предположить, что перед убийством его заставили пить водку, чтобы подавить сопротивление.

Но размышлять над этим было уже некогда. Я понял, что нужно немедленно убираться отсюда. Попятившись, я захлопнул дверь и выключил в ванной свет. Потом, кое-что сообразив, достал из кармана платок и протер все места, которых касалась моя рука. Погасив везде свет, я выбрался из квартиры и поспешно спустился вниз. Кромешная темнота вокруг была мне теперь как нельзя кстати.

Перед тем как сесть в машину, я постарался успокоиться, но мне это не очень удавалось. Сердце колотилось как бешеное, и, видимо, выглядел я неважно, потому что Степаныч, посмотрев на меня, спросил:

– Все в порядке, Владимир Сергеевич?

Я постарался выдавить из себя улыбку.

– Почти! – ответил я, вспоминая жуткое, погруженное в воду лицо Ефима. – Только, похоже, хозяина нет дома.


Тяжелые шаги Корнеева глохли в бесконечных красных ковровых дорожках, застилающих коридоры Государственной думы. Никакого священного трепета здесь он не испытывал, но предстоящий разговор с депутатом, чьим помощником он числился, заставлял держаться настороже. Депутат принадлежал к так называемому «левому крылу» Думы, и у него сейчас было слишком много забот, связанных с провалом голосования по импичменту президента, чтобы отвлекаться на одного из своих многочисленных помощников, который и помощником-то числился номинально. А вот нашел время, пожелал срочно увидеться с Корнеевым. Такое могло быть вызвано только вескими причинами, и Корнеев догадывался, что это за причины.

Правда, на сегодняшний день позиции «ИнтерМЭТа» удалось укрепить – следствие предпочло выигрышную версию банального ограбления, редактор газеты получил хорошую компенсацию в обмен на молчание, ребята заверили, что и фотограф не представляет теперь никакой опасности. Неясно было, как поведет себя в дальнейшем Мамаев, но до него дотянуться не было никакой возможности, а Корнеев предпочитал вообще не думать о тех вопросах, которые он не мог решить.

Решать что-то нужно было с женой Казарина и с этим врачом, фигура которого оставалась неясной. Его поведение ставило Корнеева в тупик. По всему выходило, что этот абсолютно посторонний человек оказывался заинтересованной стороной – именно с его подачи начала множиться и распространяться информация. А то, что он до сих пор не пытался извлечь из этой информации никакой личной выгоды, заставляло предположить, что он выполняет заказ конкурентов, пожелавших до поры остаться в тени.

Впрочем, все это были разрешимые проблемы, тем более что Корнеев весьма рассчитывал на решительную поддержку со стороны высокопоставленного думского деятеля. До сих пор между ними не возникало трений. Но сегодняшняя встреча организована неспроста – Корнеев понимал это и оттого немного нервничал.

Навстречу ему попадались люди, лица которых казались по-соседски знакомыми – он часто видел их на телевизионном экране. Но гораздо больше было народа вовсе незнакомого – по большей части молодых людей в хороших костюмах с выражением запредельной деловитости на круглых сытых физиономиях, а также миловидных девушек в коротких юбках, выглядевших, по выражению рекламных роликов, безупречно от ухоженной, промытой в пяти шампунях макушки до кончиков ногтей на ногах. Немало встречалось и работников прессы – в мятых джинсах и холщовых жилетах со множеством карманов – они беззастенчиво топтали высокие коридоры тяжелыми ботинками, спеша куда-то с камерами и удилищами микрофонов наперевес.

Корнеев добрался наконец до нужного кабинета и толкнул гладкую светлую дверь с блистающей бронзовой ручкой. Он оказался в просторной комнате, где за столами, уставленными оргтехникой, сидели три молодых человека, очень похожие на тех, что Корнеев в большом количестве мог наблюдать в коридорах. Это тоже были помощники депутата, но находившиеся в самой гуще парламентской жизни. Один из них узнал Корнеева и предупредительно поднялся навстречу.

– У себя? – пробурчал Корнеев. – Он меня вызывал...

– Минуточку, – сказал молодой человек. – Я сейчас выясню.

Он скрылся за внутренней дверью и пробыл там действительно не больше минуты. Наконец он появился и пригласил Корнеева войти. Тот постарался придать своему лицу выражение почтительности и добродушия и вступил в кабинет.

Хозяин сидел за широким столом, на котором в настоящий момент не было ничего, кроме телефонного аппарата, перекидного календаря, хрустального стаканчика с очиненными карандашами и чашки дымящегося кофе.

Полузадернутые шторы пропускали в кабинет рассеянный мягкий свет, создававший уютную, умиротворяющую атмосферу. Второй стол, составлявший со столом хозяина букву Т, был обставлен двумя рядами зеленых полукресел. Одно из них было заботливо отодвинуто, и на столе напротив него также стояла чашка с горячим кофе.

Хозяин кивнул Корнееву и коротким движением указал ему на ожидавшее его место. Корнеев торопливо прошел вдоль стола и, сопя, опустился на стул, не сводя с депутата преданных глаз.

– Давненько не виделись, Николай Геннадьевич! – с деланой жизнерадостностью произнес он.

Депутат покивал, внимательно глядя на Корнеева спокойными голубыми глазами. Рыхлая одутловатая кожа на его щеках слегка отдавала синевой после бритья. Бесцветные губы привычно складывались в легкую безразличную усмешку.

– Давненько, да... – сказал он, сплетая пухлые пальцы с аккуратно обработанными ногтями.

Голос у него был тихий и рассудительный. Однако Корнеев уже давно не обманывался видимой покладистостью своего покровителя. В любую минуту он мог сделаться жестким, как железо.

– Дел много? – сочувственно промолвил депутат, пытливо вглядываясь в медвежью фигуру Корнеева. – Бизнес – штука серьезная, да, Сергей?

– Естественно, Николай Геннадьевич! – осторожно согласился Корнеев. – Это только со стороны хорошо смотреть... Сами знаете, при наших-то законах...

– Знаю, Сергей, знаю! – вздохнул Николай Геннадьевич. – Но ты, я думаю, пожаловаться на нас не можешь... Всячески стараемся помочь! Или не так?

Корнеев начинал чувствовать себя неловко под этим внимательным взглядом спокойных голубых глаз. Он махнул рукой.

– Ну что вы, Николай Геннадьевич! Все время ощущаем заботу... И, со своей стороны, никогда не отказываемся... Если какая там спонсорская помощь... Пожертвования для партии... Мы всегда...

– Ты не гордись, – остановил его Николай Геннадьевич, неслышно посмеиваясь и откидываясь на спинку кресла. – Это все дело твоей совести, верно? Или ты как на базаре – баш на баш?

– Нет-нет, от чистого сердца! – заверил Корнеев.

Одутловатое лицо депутата вдруг сделалось совсем невеселым и даже печальным.

– Телевизор-то смотришь? – спросил он с неподдельным интересом. – Внутриполитическая обстановка тебе ясна?

Ишь, политрук какой, с досадой подумал Корнеев, но, однако, кивнул.

– Не ясна, наверное, – размеренно возразил Николай Геннадьевич. – А она сейчас достаточно сложная. Импичмент нам через Думу провести не удалось. В этой связи возникает ряд моментов.. А тут еще ты предлагаешь разгребать, чего ты там наворотил...

– Что вы, Николай Геннадьевич! – испугался Корнеев. – Я ничего такого не предлагаю.

– Ну, значит, будешь предлагать, – спокойно уточнил депутат. – А мне сейчас не с руки...

– Не понимаю я, – сказал Корнеев. – Вроде у нас все в порядке...

– Вот именно вроде... – Голубые глаза депутата сделались уже совершенно неприветливыми. – Я нашел время, поинтересовался... Что-то у тебя все сикось-накось пошло, а? В газетке что-то всплыло... в прокуратуре что-то мелькнуло... Убийства какие-то...

– Да мы тут ни при чем! – искренне воскликнул Корнеев. – Роковое совпадение... А в газете обыкновенная «утка». Все ищут жареные факты... Но мы уже приняли меры. Все будет нормально, Николай Геннадьевич.

Депутат недоверчиво поджал губы и, склонив набок голову, негромко сказал:

– Вот и я о том же... О принятых мерах и о том, чтобы все было нормально... Многие никак не хотят понять, что дикие времена уходят уже, – цепляются за старое, пользуются какими-то разбойничьими методами... Так нельзя, дорогие мои! Сама жизнь накажет вас, если вы не понимаете велений времени... Должно приходить осознание, что не нахрапом нужно действовать, а использовать экономические рычаги! Исключительно экономические! Не повторять прежних ошибок... Ну?.. Любой вопрос можно решить в рамках, понимаешь, политической толерантности... Но только не в том случае, если этот вопрос загнали в тупик... ты меня понимаешь?

– О чем разговор, Николай Геннадьевич! – пробурчал Корнеев, разглядывая уже остывшую чашку, отражавшуюся в полировке стола. – Ваше слово – закон!

Депутат замолчал и довольно долго испытующе рассматривал Корнеева. Глаза его нисколько не потеплели. Молчание становилось все тягостнее, но Николай Геннадьевич не торопился прерывать его. Корнеев нервно пригладил волосы, кашлянул и, криво улыбнувшись, нарушил тишину.

– Так, может, это... – хрипло сказал он. – Может, какой совет, Николай Геннадьевич? Конкретно... В плане работы над ошибками?

– Ты, Сергей, не мальчик, – рассудительно заметил депутат. – Это в школе над ошибками работают... А в твоем положении ошибок уже делать нельзя. Над ними, понимаешь, уже прокуратура будет работать... Ты как, вообще, школу-то закончил? – с хитрецой посмотрел он на собеседника.

Корнеев густо покраснел.

– У меня техникум... – растерянно ответил он. – По холодильным установкам...

– Во, по холодильным! – неслышно посмеиваясь, сказал Николай Геннадьевич. – А тебя все тянет куда погорячее! Может, тебе к основной специальности вернуться, как ты?

Корнеев натянуто рассмеялся.

– Ну ладно, иди! – с холодноватой улыбкой произнес Николай Геннадьевич. – У меня через десять минут заседание. А ты головой работай, не расслабляйся!

– Учту, Николай Геннадьевич, – серьезно ответил Корнеев, вставая. – Всего хорошего, до свидания!

– Будь здоров! – кивнул депутат, провожая его цепким взглядом, и вдруг негромко окликнул, когда Корнеев был почти у дверей. – Ты, кстати, давно не отдыхал? Где отпуск-то проводишь? Небось в Анталье, на Канарах, а?.. Завидую! Тут с этой работой забыл, когда просто в садике мог посидеть, расслабиться... А ты, значит, на Канарах? Паспорт-то заграничный всегда наготове? Ну-ну, большое дело!

Николай Геннадьевич еще раз кивнул, давая понять, что разговор окончен, и Корнеев с облегчением вышел из кабинета. Не удосужившись попрощаться с молодыми людьми, он выскочил в коридор и торопливо направился к лифту. Все мысли его вертелись вокруг только что закончившегося разговора.

Вот жук, подумал он о Николае Геннадьевиче, как он тонко завернул! И ничего вроде не сказал, а все-таки дал понять, что его хата с краю. Если что не так, Серега, сюда можно даже не соваться. На паспорт намекнул. Или чего знает, или подстраховывается. Ну, это понятно – в его положении лицо сохранить – это главное. Одно непонятно: мне от этого какой прок? – подумал Корнеев. Мне-то все равно игру доигрывать надо. С пацанами побеседовать придется – иначе они опять дров наломают. Тоньше надо работать – это он правильно мне сказал, а то привыкли, чуть что – кости крушить. Человека всегда купить можно. Это только сначала кажется, что дорого, а в результате все равно выходит дешевле. Нужно будет переориентировать пацанов – пускай врача пока не трогают, а последят – с кем встречается, где бывает. Может, вытянется ниточка. И с Константином решить, куда этих девать, которые в подвале. Насчет Казариной-то пускай все решают – на общем совете. Тот раз он их на пленку не записал – сблефовал, а теперь обязательно запишет. Он тоже подстрахуется. Неинтересно ему, если все вокруг чистенькие будут, а он один замаранный.

Так размышлял Корнеев, катя в своем «БМВ» с Краснопресненской набережной в район Малой Бронной, где на углу Большого Палашевского переулка дежурили Темин с Тарасычем, карауля подозрительного врача.

Он боялся их там не застать, потому что время уже приближалось к двум часам. Кажется, доктор именно в два кончал работу, если не дежурил. Подъезжая к условному месту, Корнеев увидел синюю «Тойоту» Темина. Он проехал чуть дальше и остановил «БМВ» под самым его носом. Разумеется, Темин заметил его появление и немедленно вышел из машины. Корнеев распахнул противоположную дверцу и впустил Темина в салон.

– Что случилось, Сергей Иванович? – обеспокоенно спросил тот, усаживаясь на сиденье.

– Это я хочу знать, что здесь у тебя случилось, – с покровительственной хрипотцой заявил Корнеев.

– У нас пока тихо, Сергей Иванович, – сказал Темин. – Но вы будьте уверены – чуть он отойдет от больницы – мы его скрутим...

– Отбой! – покачал головой Корнеев. – Это дело мы переиграем. Доктора пока не трогать. По-другому поступим. Оставляй здесь Тарасыча, и пускай он этого лепилу пасет. Куда ходит, кого знает... ну, и так далее. А сам пускай не рисуется! А то знаю я вас... – Он пронзительно посмотрел на помощника. – Вам бы только покрасоваться да руками помахать! А здесь надо тонко...

– Вы, Сергей Иваныч, с Тарасычем сами бы инструктаж провели, – глядя в сторону, сказал Темин. – Они с Грифом мне вроде как не доверяют... я бы с ними сам, конечно, разобрался, но, считаю, сейчас не время...

– Правильно считаешь, – похвалил Корнеев и, нажав рычажок, помигал задними огнями стоящей за ним «Тойоте». – Мне ваши разборки не нужны...

Тарасыч заметил сигнал и, выйдя из машины, подошел к «БМВ».

– Садись! – сердито крикнул ему Корнеев.

Тарасыч влез на заднее сиденье и сдержанно поздоровался.

– Ты кто? – спросил его Корнеев, круто поворачиваясь на сиденье, так что от напряжения у него побагровели лицо и шея.

– В смысле? – растерялся Тарасыч, переводя взгляд с Корнеева на Темина и обратно.

– Я спрашиваю – ты кто? – заорал Корнеев. – Авторитет? Крестный отец? Крестная мать? Кто?! Отвечай!

– Не, ну какой крестный отец! – попытался улыбнуться Тарасыч. – Шутите, Сергей Иванович!

– Нет, ты не отец! – зло сказал Корнеев. – А если ты не знаешь, кто ты, – я тебе скажу. Ты – «шестерка», понял? Твое дело – на подхвате. Что тебе сказали – ты сделал. И чтобы не мурзился, не тявкал, понял? Это собачьи повадки, а собаки, они, знаешь, много не живут... – Его тяжелый взгляд будто прилип к побледневшему лицу Тарасыча. – Если еще раз услышу про твою самодеятельность...

– Сергей Иванович! – покаянным голосом воскликнул боксер. – Зря вы это! У меня и в голове не было...

– Ладно, иди! – бросил Корнеев, отворачиваясь. – Каждый из себя крутого гнет... Ты крутого из себя где надо гни... А с нами не надо.

Тарасыч, втянув голову в плечи, вылез из машины.

– Распустились, падлы! – самодовольно произнес Корнеев. – Но здесь и ты, Костя, виноват... Раскис ты со своей... расслабился... Кончай с этим делом!

Темин исподлобья посмотрел на шефа.

– Теперь слушай, – заговорил Корнеев, не замечая его взгляда. – Оставишь, значит, здесь Тарасыча, а сам дуй за город, на хату. Своих придурков из подвала выпустишь. Скажешь, что амнистию я им объявил, – пускай молятся за меня. Но из дому пока – чтобы ни шагу! Осмотреться надо... Казарина пока у тебя остается. Ее отпускать нельзя, но и держать так, чтобы в порядке была! Насчет нее отдельно решать будем. Она, говоришь, плохая?

– Да не то что совсем, – признался Темин. – Но умом вроде повредилась... Молчит все время и почти не ест.

– Это плохо, – покачал головой Корнеев. – То есть что не ест, плохо. А что с головой – это нам как раз на руку. Мы ее в хорошую лечебницу поместим. Но питание ты ей организуй! Как хочешь – хоть в клизме вводи! Эта, твоя... она женщина все-таки! Пускай шефство возьмет... И кстати, Казарина, она давно уже сидит, поизносилась небось... Одежонки какой-нибудь купи поприличнее... Вообще внешний вид чтобы... Понял ты меня?!

– Понял! – твердо ответил Темин. – Все организуем, Сергей Иванович! – Он немного помялся и, собравшись с духом, пробормотал: – За Марию спасибо, Сергей Иванович! Девка-то она неплохая, и голова работает...

– Знаю я, что у них работает! – отрезал Корнеев. – Я тебя предупредил! Вся беда идет единственно от баб. Я, в принципе, не возражаю, но ты должен ее вот как в руках держать, понял? А то сам не заметишь, как в бабу превратишься... Песню знаешь – про Разина?

Темин через силу улыбнулся.

– Ну ладно, занимайся! – милостиво сказал Корнеев. – Мне ехать надо. Зарубите только на носу – больше никакой мокрухи! Я этого не прощу! Башкой работайте! Завтра мне с утра звони – чего про доктора узнаете...

Он завел мотор и, дождавшись, когда Темин ступит на тротуар, выжал сцепление. «БМВ» зафырчал, наращивая скорость, помчался вдаль. Темин проводил машину коротким взглядом и не спеша вернулся к «Тойоте».

– Остаешься здесь, – сказал он напарнику. – Будешь пасти доктора. Куда он – туда и ты. На рожон не лезь. Не нужно, чтобы он тебя заметил. Все, что узнаешь, – доложишь мне лично.

– А если он домой отвалит? – спросил Тарасыч.

– Подежуришь у дома – может, к нему в гости кто заявится... Когда увидишь, что свет потушил, убедись, что точно спать отправился. Еще с полчаса подождешь – и можешь уходить. Но с утра опять его на работу проводишь – он к восьми уходит. А потом ко мне, с докладом.

– Все понял, – покладисто сказал Тарасыч. – А если он меня засечет?

– А нельзя сделать так, чтобы не засек? – недовольно спросил Темин.

– Понял, – повторил боксер и открыл дверцу «Тойоты».

Оставшись один, он медленно пошел по направлению к воротам больницы. Порученное задание не вызывало у него энтузиазма, но особого протеста тоже. Будучи по натуре исполнителен, он нормально воспринял выволочку и в дальнейшем не собирался предпринимать никакого реванша. В легкую конфронтацию с Теминым он попал под влиянием Грифа, однако шеф сегодня ясно дал понять, кто есть кто, и Тарасыч сделал для себя правильный вывод. Темин не слишком нравился ему – в его характере было много занудной педантичности, свойственной бывшим военным, но прекословить ему Тарасыч больше не собирался.

Тарасыч расслабленной походкой двигался вдоль бордюра. На лице его было написано ленивое равнодушие, глаза рассматривали асфальт под ногами. Но это безразличие было только кажущимся. Он сразу заметил высокую фигуру в сером пиджаке и черных брюках, появившуюся из дверей пропускного пункта больницы. Врач остановился и посмотрел по сторонам. Тарасыч скользнул по нему ленивым взглядом и, не торопясь, перешел на другую сторону улицы. Ловя отражение серого пиджака в стеклах окон, он определил, какое направление выбрал объект слежки, и без спешки отправился за ним, стараясь не выпускать из поля зрения.


«Хвост» за собой я заметил, когда с Мамоновского переулка свернул на Тверскую. Я не настолько бдителен, чтоб вычислить в толпе человека, незаметно за мной наблюдавшего. Но те, кто организовал слежку, видимо, тоже не были асами. Они сразу же допустили небольшой прокол, о котором, возможно, и не подозревали.

Сразу же, выйдя с территории больницы, я обратил внимание на человека, бредущего по тротуару. Человек был обыкновенный, с невыразительным равнодушным лицом, неброско одетый, и я непременно его тут же забыл бы, если бы не одно обстоятельство. Наметанный мой глаз сразу же различил в незнакомце собрата-боксера. На это указывал перебитый нос, особая, настороженная сутулость плеч и характерная сторожкая походка, в любой момент готовая сорваться в нервный танец, который исполняется на пятачке ринга. Я еще мысленно прикинул, что в моем коллеге весу будет килограммов на пять поменьше.

Он тут же перешел на другую сторону улицы, и я перестал о нем думать. Голова моя и так была перегружена мыслями до отказа. Видение мертвого Ефима не оставляло меня ни на минуту. Порой меня даже охватывала настоящая паника. Но бежать в милицию я не торопился. Во-первых, я не слишком ей доверял, а во-вторых, мое положение в этом деле становилось все более двусмысленным, и я уже начинал бояться, не предъявят ли в конце концов и мне какое-нибудь обвинение.

Откровенно говоря, выходя из больницы, я ожидал увидеть за собой слежку и пристально оглядывался по сторонам. Но воспаленное воображение рисовало почему-то зловещий черный лимузин – то, что по моему следу могут пустить пешего человека, почему-то не приходило в голову.

Убедившись, что ничего подозрительного вокруг нет, я пошел потихоньку, занятый невеселыми мыслями. Выявить «хвост» мне помогла чистая случайность.

Выйдя на Тверскую, я впал в положение буриданова осла. Я никак не мог решить, на какой станции метро остановить выбор – то ли идти на «Маяковскую», то ли на «Пушкинскую». Со мной такое бывает.

Наконец я решил идти на «Маяковскую» и свернул налево. Сомнения все же терзали меня, и я напоследок оглянулся. И опять мой взгляд выхватил из мельтешения лиц физиономию с перебитым носом. Боксер, несомненно, вышел из того же переулка и теперь вяло следовал за мной, никуда особенно не глядя.

До сих пор я ничего не подозревал, но мне стало любопытно. И вдобавок «Пушкинская» станция вдруг показалась мне все-таки милее. Я развернулся и пошел в обратную сторону. Поравнявшись с боксером, внимательно посмотрел на него. Он меня не заметил и с каменным лицом проследовал мимо.

Я дошел до угла и спустился в подземный переход. Там остановился возле стены, на которой была наклеена афиша Театра-студии Табакова, и сделал вид, что с жадностью читаю список исполнителей. Не прошло и пяти минут, как боковым зрением я заметил спускающуюся по ступенькам фигуру в бежевой куртке.

И опять-таки, сделав вид, что я ему нисколько не интересен, боксер свернул в переход и поспешил на станцию. Отчасти я был ему даже благодарен, потому что он сумел придать хаосу моих мыслей определенное направление. Меня охватил охотничий азарт, и я решил подыграть своему преследователю.

Он ждал меня у входа на эскалатор, с энтузиазмом провинциала изучая схему метрополитена. Несомненно, какой-то опыт по шпионской части у него имелся, и, если бы не его профессиональная внешность, я бы его ни за что не обнаружил. Теперь же мне пришло в голову поводить боксера за собой, чтобы выяснить, как далеко простираются его намерения.

Я вступил на ленту эскалатора и съехал вниз. Мой приятель с небольшой паузой проделал то же самое и как раз успел к поезду, который шел в сторону «Баррикадной». Мы вошли в разные двери. Я намеренно не стал пробиваться в глубь вагона, а остановился прямо напротив выхода, давая понять, что далеко ехать не намерен.

Забавно было наблюдать, как посторонний человек повторяет все твои поступки. Я на время почувствовал себя кукловодом, приводящим в движение марионетку. Правда, марионетка эта была довольно опасной игрушкой, и от нее следовало ожидать не только механических движений, но и любых подлостей. Мне вспомнился старый американский фильм ужасов, где оживший по каким-то причинам игрушечный пупс наводит ужас на целый город. Ну, город не город, а мне может не поздоровиться.

Я сошел на следующей станции и, выйдя из подземки, направился по Баррикадной в сторону Садового кольца. Моя кривоносая тень кралась следом, маскируясь среди пешеходов в ярких летних одеждах.

Добравшись до перекрестка, я нырнул в подземный переход и вышел на противоположной стороне Новинского бульвара, намереваясь отправиться домой пешком. Я собирался основательно поводить своего преследователя, а возможно, и спровоцировать его на активные действия.

Но моим планам неожиданно помешали. Из встречного потока машин вдруг нарисовался огромный белый «Кадиллак» и, резко свернув в сторону, плавно притормозил у тротуара метрах в пяти от меня. Я посмотрел на него с почтением и жгучим интересом – что ни говори, а «Кадиллак» – машина, созданная, чтобы производить впечатление. Он был похож на маленький корабль, по ошибке заплывший в центр города.

Шофер – представительный мужчина в строгом черном костюме – неспешно вышел из машины и с большим достоинством начал обходить бесконечный капот, собираясь, видимо, обеспечить высадку пассажира. Но задняя дверца «Кадиллака» уже открылась сама собой, и из нее выпорхнула женщина – быстрая и яркая, как карнавальный фейерверк. На ней был брючный костюм канареечно-желтого цвета, взбаламученные розового оттенка волосы и серебряные туфли. На загорелом лице сверкали сумасшедшие голубые глаза и сахарная белоснежная улыбка. Прежде чем я успел что-нибудь сообразить, женщина эта бросилась ко мне и, повиснув у меня на шее, быстро перепачкала мое лицо в помаде.

– Как я рада тебя видеть! – выпалила она, отрываясь от меня и улыбаясь во весь рот. – Я, честно говоря, почему-то думала, что ты умер! А я только вчера прилетела из Ванкувера и сразу попала на прием в американское посольство... У меня до сих пор шумит в голове... Надеюсь, ты еще не женился?

Этот заводной и страстный голос я узнал бы где угодно.

– Белла? Ты ли это? – ошеломленно воскликнул я. – Что ты с собой сделала?

– Это теперь мой стиль, – важно надула губы Белла. – Имидж мой! Я сейчас занимаюсь тем, что беспрерывно шокирую Северную Америку, погрязшую в импотенции... Знаешь, по-моему, Америка начинает уже поддаваться...

– Еще бы! – заметил я.

Мы с Беллой познакомились года полтора назад. Она тогда была замужем за известным кинорежиссером, уже не молодым, но весьма импозантным мужчиной. Возвращаясь вечером с какой-то шумной презентации, режиссер не справился с управлением, и его «Опель» врезался в столб в Каретном переулке. Вопреки статистике, все травмы достались на его долю, а сидевшая рядом Белла отделалась легким испугом и небольшой шишкой на лбу. Оба попали в нашу больницу, и чувственная Белла, возбужденная катастрофой и тронутая своевременно оказанной помощью, положила на меня глаз.

У нас с ней состоялся краткий, но весьма бурный роман, уложившийся в сроки госпитализации ее незадачливого мужа. Разрыв выглядел совершенно естественным и безболезненным. Взрывной темперамент Беллы, широта натуры и неутомимое любопытство не позволяли ей надолго сосредоточиваться на каком-нибудь объекте.

Вскоре после выписки режиссера из больницы они разошлись, и Белла выскочила за богатого газетчика из Квебека. Разумеется, она исчезла из моего поля зрения, и только иногда из газет я узнавал кое-что о ней – периодически она возвращалась на родину, устраивала здесь выставки, организовывала какие-то проекты, а потом опять сваливала за бугор. Несмотря на свои выгодные замужества, Белла была совершенно самостоятельной женщиной. Еще до своего отъезда она работала для американских и французских журналов и имела успех. Подобно покойному Ефиму, она была фотографом – и фотографом стильным. Мне довелось видеть некоторые ее работы – они были до предела эмоциональны и эротичны – в полном соответствии с характером автора.

– Ты надолго сюда? – спросил я, с интересом разглядывая Беллу.

Мне наконец удалось абстрагироваться от розового взрыва на ее голове, и я был вынужден признать, что моя бывшая подруга ничуть не изменилась – кожа на ее лице была свежа и упруга, как у двадцатилетней девушки, глаза полны жизни и предвкушения удовольствий, а голос все так же звонок и соблазнителен.

– Надолго? – переспросила она и махнула рукой. – Невозможно предсказать. В принципе, надолго, но, если мне надоест, я тут же уеду!

Она всегда была непробиваемо логична. Я улыбнулся.

– Твой «Кадиллак»? – с доброй завистью поинтересовался я.

– Да нет! – небрежно ответила она. – Одного магната. Я провожаю в аэропорт Томпсона.

– Кто это – Томпсон? – из вежливости спросил я.

Она сделала возмущенную гримаску.

– Здрасьте! Это мой муж. Я теперь пишусь – Белла Томпсон... Дурацкая фамилия, но зато оборотный капитал составляет около сорока миллионов в год. Долларов! Правда, канадских... А у тебя как дела?

Такие контрастные вопросы Белла задавала вовсе не из тщеславия – деньги как таковые ее не интересовали. Думаю, что, если бы некий гипотетический бомж сумел устроить ей жизнь, полную страстей и впечатлений, она бы, не раздумывая, вышла за него замуж. Разумеется, ненадолго.

– Да какие дела? – сказал я с иронией. – Все время на работе... Катаемся в метро...

– Это мысль! – воскликнула Белла. – Хочешь прокатиться? Заодно познакомлю тебя с Томпсоном... Садись!

Она схватила меня за руку и с необычной для ее хрупкого сложения энергией потянула в машину. На запястье у нее змейкой крутанулся тонкий золотой браслет.

Шофер, на протяжении всего разговора столбом стоявший возле машины, почтительно распахнул перед нами массивную дверцу. Белла, не отпуская руки, втащила меня на просторное белое сиденье и наскоро представила улыбчивому спокойному джентльмену в тонких очках, который, внимательно выслушав ее, протянул мне чистую крепкую ладонь и с небольшим усилием сказал по-русски:

– Отшень приятно. Эрик Томпсон!

– Ты где живешь? – спросила у меня Белла.

– Все там же, на Смоленской, – ответил я.

– Крути назад! – решительно заявила Белла шоферу. – Поедем на Смоленскую!

– Послушай, зачем это?! – смущенно запротестовал я. – Вам же совсем в другую сторону. Я отлично дошел бы пешком...

Сказав это, я неожиданно вспомнил о боксере. Поискав глазами, я обнаружил его фигуру, прячущуюся за газетным киоском. С некоторой растерянностью он таращился на «Кадиллак» и терзался сомнениями.

– Что значит пешком! – возмутилась Белла. – Имею право я прокатиться со старым другом? Может быть, нам уже не суждено свидеться?! Кстати, что ты делаешь сегодня вечером?

Опытный шофер сумел виртуозно развернуть белоснежную машину на перекрестке, и мы поехали в сторону Смоленской.

– Вечером? – я задумался. – Пожалуй, ничего существенного... А что ты хочешь мне предложить?

Признаться, этот вопрос я задал с опаской, искоса поглядывая на господина Томпсона. Корректность, конечно, вещь хорошая, но как у них в Канаде обстоит дело с ревностью, я точно не знал. Однако Томпсон продолжал доброжелательно улыбаться, и во взгляде его абсолютно ничего не изменилось.

Между тем Белла, лихорадочно порывшись в сумочке, с радостным возгласом извлекла оттуда прямоугольник глянцевой бумаги и сунула мне в руки.

– Сегодня в Доме кино презентация, – деловито сообщила она. – Мой Петрович отснял новый шедевр. Обязательно приходи! Мы с тобой выпьем.

Петрович – это был ее первый муж.

– Надеюсь, после презентации он не повезет нас на своей машине? – спросил я с намеком.

Белла рассмеялась.

– С ним я не сяду теперь даже в танк! – уничтожающе заявила она. – И вообще, плевать я на него хотела. Он распространяет обо мне всякие гадости и ведет себя как мальчишка. Я иду туда, чтобы не обращать на него внимания! – И, подумав, прибавила: – Может быть, я освищу его картину...

Господин Томпсон, благосклонно улыбаясь, смотрел на нее снисходительно, точно на ребенка. Я спрятал пригласительный билет в карман и улыбнулся в ответ, стараясь выдерживать непосильный для меня светский тон.

Господин Томпсон кивнул мне и добродушно заметил:

– У вас на лице... как это?.. помада!

Я покраснел и невольно схватился за щеку. Белла немедленно отвела мою руку и, выхватив откуда-то надушенный платок, принялась с азартом оттирать свои следы. После чего еще раз чмокнула меня в щеку и, сделав серьезное лицо, скомандовала шоферу:

– Через два дома остановишь! – Она обернулась ко мне и с гордостью сказала: – Видишь, я не забыла, где ты живешь!

Что ж, в другое время такое заявление потешило бы мое самолюбие, но теперь, под взглядом терпеливого Томпсона, я ничего, кроме очередной неловкости, не почувствовал. То, что мы уже приехали, обрадовало меня. Вышколенный шофер с непроницаемым лицом открыл мне дверцу, и я выкатился на тротуар, чувствуя себя почти магнатом.

Единственное, о чем оставалось пожалеть, – что следователь Рыбин больше не караулит меня у подъезда и некому оценить, с каким шиком меня доставляют с рабочего места. Впрочем, несколько завистливых взглядов я все-таки сорвал. А Белла, высунувшись по пояс из машины, неистово завопила на прощанье:

– Обязательно приходи! Будет весело!

И, пока машина не скрылась за углом, махала мне из окна рукой.

В общем-то, учитывая сложившееся положение, мне следовало решать, как из него выбираться, а не шататься по презентациям. Но я все-таки решил пойти – смутное предчувствие подсказывало мне, что впереди меня ждет сюрприз. Какого рода это будет сюрприз, предчувствие умалчивало, но авантюрист во мне уже принял решение.

Я облачился в свой лучший костюм, темно-бордовый, с искрой, повязал в тон галстук и вышел из дома. Время в пригласительном билете было указано – 19 часов, но, предположив, что вначале собравшихся будут все-таки угощать фильмом, я предпочел не торопиться.

Небольшой сюрприз ждал меня уже по дороге. Перед тем как спуститься в метро, я оглянулся по сторонам и вдруг заметил мелькнувшую неподалеку бежевую куртку. Боксер продолжал опекать меня. Видимо, он караулил меня возле дома. Интересно, пустят ли его на презентацию, подумал я.

Как я ни канителился, но к началу фильма успел. Все вступительные речи и посвящения прошли без меня, и, едва я вошел в зал и нашел свободное кресло на задворках, медленно погас свет и начался показ.

Сам фильм не произвел на меня никакого впечатления. Во-первых, я был не в том состоянии, чтобы смотреть кино, а во-вторых, это была, по-моему, полная чепуха – с непременной мафией, коррумпированными чиновниками и обилием женского тела. Только в самых трагических местах – когда героев крошили из автоматов и били в пах ногами – в моей душе что-то екало, и к сердцу подступала нехорошая тоска.

Конца фильма я дождался с трудом, а когда зажегся свет, пришлось еще вытерпеть процедуру заключительных речей, поклонов и забрасывания цветами. Петрович выглядел постаревшим, но достаточно бодрым и уверенным – когда я видел его последний раз, он лежал в гипсе и тихо стонал. За него можно было порадоваться.

Я попытался найти в море голов розовое безобразие моей удачливой подружки, но у меня зарябило в глазах, и пришлось бросить это занятие. Между тем народ довольно энергично начал покидать зрительный зал, и, пока до меня дошло, что к чему, лучшие места в ресторане были разобраны.

Я как неприкаянный бродил среди группок увлеченно жующих и треплющихся кинематографистов и тихо сожалел о том, что совершил такую глупость, приехав сюда. Тем более что никого из знаменитостей мне увидеть толком не удалось. Петрович не в счет. Мелькнула пару раз беловолосая голова Харатьяна, да два-три женских лица показались мне дежурно знакомыми, но, к стыду своему, ни с какими фамилиями они в памяти моей не связывались.

Я уже начинал потихоньку ретироваться к выходу, как на меня налетел вихрь, имеющий выраженный аромат сладких южных цветов и трещащий голосом неугомонной Беллы.

– Где ты скрываешься? – требовательно воскликнула она, повисая у меня на руке. – И почему ты не пьян? А, понимаю – ты стесняешься оттереть в сторону этих бисексуалов, дорвавшихся до халявы?

Она говорила в полный голос, и окружающие посматривали на нее с веселым изумлением.

– Белла! – с легким упреком сказал высокий молодой человек в смокинге, сопровождавший миллионершу. – Бисексуальность теперь не является предметом обсуждения!

Кажется, это был актер, исполнявший в фильме главную роль.

– Я не собираюсь ничего обсуждать! – отрезала Белла и потащила меня куда-то. – Идем, дорогой! Сейчас мы с тобой выпьем шампанского, а потом врежем водки и устроим скандал. А то здесь становится так же тошно, как в Америке...

Я не сопротивлялся, хотя был порядком смущен. Ничего удивительного, что мне не удалось отыскать Беллу в зале. Вместо розовых косм на ее голове красовалась короткая стрижка женщины-вамп, и волосы отливали чернотой воронова крыла. В тон волосам было и платье, но его фасон рассмотреть было сложно, потому что в глаза все время бросалась или полностью обнаженная спина, или едва не выскакивающие из выреза крепкие, бронзового отлива груди, или вдруг открывавшаяся чуть ли не до пояса стройная нога. Помада на губах была темно-вишневого оттенка и следы оставляла, видимо, неизгладимые.

Мы вдруг оказались в конце длинного стола, уставленного разнообразными закусками, и Белла, на секунду бросив меня, вернулась тут же с двумя бокалами шампанского, один из которых сразу же заставила меня выпить. Не желая усложнять ситуацию, я выпил бокал залпом, а подняв глаза, встретился со взглядом Петровича, который рассматривал меня, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Петрович, ты что, не узнаешь, что ли? – возмутилась Белла, хлопая меня по спине. – Благодаря этому человеку ты еще жив и продолжаешь снимать свою муру! Это же Володя Ладыгин. Очнись!

Режиссер очнулся и кивнул мне с кислым видом. Окружавшие его люди рассматривали меня с ленивым интересом. Я поспешил обернуться к Белле.

– Что, дорогой, – предупредительно спросила она, устремляя на меня шальные глаза, – ты хочешь выпить?

– Нет, погоди, – пробормотал я. – Это успеется. Я хочу тебя кое о чем спросить...

– Вот как? – сделала она круглые глаза. – Это интересно! Я умираю от любопытства – какая авантюра пришла тебе в голову...

Похоже, и она видела во мне авантюриста. Я поспешил разочаровать ее. Мне действительно пришла в голову одна мысль, но подоплека ее должна была остаться для Беллы тайной.

– Давай немного отойдем, – предложил я и, когда мы выбрались на свободное место, спросил: – Ты, наверное, многих здесь знаешь? Скажи, здесь случайно нет главного редактора газетки «Зигзаги»?

Белла посмотрела на меня с искренним недоумением и разочарованием.

– Тьфу ты, черт! – в сердцах сказала она. – Я жду от него каких-то тайных признаний, каких-то грязных намеков, а он... Зачем тебе этот тип?

– Поверь, мне он очень нужен, – серьезно сказал я.

– Я видела его, – поскучневшим голосом ответила Белла. – Необыкновенно занудный и совершенно асексуальный тип. Но скандалы обожает, потому что это его хлеб... Такой носатый, в очках... Вон, кстати, он – пробирается к пирогу. Обрати внимание, какая скверная у него улыбочка. Может, раздумаешь иметь с ним дело?

Я проследил за ее взглядом и понял, о ком она говорит. Мне показалось, что момент для разговора вполне благоприятный. Я взял Беллу за плечи и извиняющимся тоном сказал:

– Прости, но я тебя ненадолго покину... Мне очень нужно поговорить с этим человеком. Я буквально на пять минут!

Белла презрительно фыркнула:

– Ну, разумеется, для мужчины дела прежде всего! Но имей в виду – вернувшись, ты уже можешь не застать меня! Жизнь так переменчива!

– Я все-таки надеюсь на лучшее, – улыбнулся я.

– Смотри не напивайся без меня! – предупредила Белла.

Я протолкался сквозь толпу и очутился лицом к лицу с редактором «Зигзагов». Он рассеянно посмотрел на меня и, запрокинув кудрявую голову, вылил в рот большую рюмку водки. Затем, торопливо взяв в руки тарелочку, принялся закусывать, с удовольствием жмурясь. Поймав момент, когда он прожевал очередной кусок, я вежливо сказал:

– Простите! Меня зовут Владимир Ладыгин. Мне сказали, что вы – редактор газеты «Зигзаги». Меня не обманули?

Он покосился на меня скептическим насмешливым глазом и продолжал есть. Только покончив с закуской, он равнодушно обронил:

– Ну, допустим, не обманули... А в чем дело?

– А-а... как ваше имя-отчество? А то неудобно... – сказал я.

Редактор посмотрел на меня так, словно это не он, а я был ниже на полголовы, и с превосходством процедил:

– Ну, допустим, Кирилл Андреевич... Что вы от меня хотите? Если у вас претензии к газете – подавайте в суд. Здесь я с вами никаких разговоров вести не буду!

Я посмотрел на редактора с интересом.

– А что, Кирилл Андреевич, много претензий к газете?

Мой тон ему явно не понравился. Кирилл Андреевич не ответил, нахмурился и торопливо выпил еще одну рюмку водки. На этот раз не стал закусывать, а просто понюхал собственную ладонь и обернулся ко мне.

– Вы, собственно, из какого ведомства? – недружелюбно спросил он. Мне показалось, что он уже порядочно на взводе, хотя держался он по-прежнему уверенно, и речь оставалась совершенно внятной.

– Я, Кирилл Андреевич, сам по себе, – успокоил я редактора. – И претензий к газете у меня нет.

– Сам по себе... И претензий нет... – задумчиво пробормотал Кирилл Андреевич. – А что же у вас есть?

– У меня есть вопрос, – твердо заявил я. Редактор презрительно скривил тонкие губы и уверенно потянулся за очередной рюмкой. Я понял, что он и в самом деле слегка пьян.

– И вы уверены, что надо задавать этот ваш вопрос? – пробормотал Кирилл Андреевич, занюхивая рюмку.

Мне пришло в голову, что, если разговор наш затянется, бесполезно будет задавать любые вопросы, и я уже без всяких церемоний спросил:

– Кирилл Андреевич, материал по «ИнтерМЭТу» вам принес Ефим?

Бутерброд с красной икрой, который редактор как раз подносил к своему раскрытому рту, вдруг выскользнул из его пальцев и, совершив два роковых переворота, рухнул на пол, блестяще продемонстрировав, что известная пословица верна не только в отношении масла.

– Твою мать! – потерянно сказал Кирилл Андреевич и заметно сник.

Не обращая на меня никакого внимания, он печально осмотрел свои пальцы, остатки пиршества на столе и, сосредоточившись на поисках, исхитрился-таки раздобыть себе еще одну рюмку водки. Выпив ее, он задумчиво пожевал губами и как бы между прочим сказал:

– Какой, к черту, материал? О чем вы?

В мою сторону он не смотрел.

– Ну и паузы у вас! – восхитился я. – Вы в театральный поступать не пробовали? Ефим принес фотопленку с документами по сделкам «ИнтерМЭТа»? Вроде я по-русски спрашиваю... Чего тут непонятного?

Не поворачивая головы, Кирилл Андреевич скучным голосом сказал:

– Не знаю никакого Ефима. И никто мне ничего не приносил. Идите к черту...

В его тоне уже звучало не превосходство, а тоска, и я понял, что на верном пути. Редактор завертел головой, намереваясь смыться. Я придержал его за плечо, и, должен признаться, сделал это не слишком вежливо. Кирилл Андреевич окрысился и резко отпихнул меня. Видимо, нюхом газетчика он все-таки учуял во мне постороннего и неопасного простака, а хмель придал ему храбрости.

– Да вы оставите наконец меня в покое?! – возвысив голос, провозгласил он, явно рассчитывая на поддержку окружающих. – Пускают, понимаешь, всякую шушеру... Житья от них нет! Хочется поскандалить – отправляйтесь в пивную!

Он уничтожающе посмотрел на меня и ретировался, двигаясь спиной вперед, как опытный придворный. А на его месте немедленно выросли два неестественно серьезных молодых человека, которые, зажав меня с двух сторон, нарочито равнодушными голосами поинтересовались, все ли у меня в порядке.

По-моему, они не были из администрации. Скорее всего это были завсегдатаи тусовок, тоже угадавшие во мне чужака и, в соответствии с принятым градусом, возжаждавшие порядка и справедливости. Они зарабатывали себе имидж крутых парней, и хорошая потасовка была им на руку. Мои намерения были диаметрально противоположны, и я, как мог, постарался продемонстрировать им свою лояльность. Я простодушно улыбнулся и уверил, что все в порядке. Затем постарался скрыться в толпе.

Однако серьезные ребята неотступно тащились за мной следом, лелея мечту спустить меня с лестницы. Рассчитывать здесь можно было на единственного человека, и я попытался этого человека разыскать. Но Беллы нигде не было. Зато я нашел Петровича, который увлеченно беседовал с невысоким эмоциональным толстячком, оказавшимся при ближайшем рассмотрении режиссером Соловьевым.

Горделиво покосившись на своих надзирателей, я намеренно громко поинтересовался у Петровича, куда делась Белла. Оба мэтра обернулись и доброжелательно уставились на меня слегка помутневшими глазами. Петрович мигнул, изобразил в воздухе ладонью некое парение и с выражением произнес:

– Фьють! Птичка улетела!.. Вы, к сожалению, опоздали. Но, как говорится, а что ей до меня?.. Ха-ха! Попробуйте поискать в Париже.

– Или в Австралии! – живо предложил Соловьев с хрипотцой в голосе.

– Спасибо! Я так и сделаю, – сказал я.

На лицах серьезных ребят отразилось разочарование. Они переглянулись и предпочли оставить меня в покое. Получив свободу маневра, я опять бросился на поиски необщительного редактора.

Я обнаружил его в туалете – стоя над раковиной и зажмурив глаза, он плескал в лицо холодной водой, время от времени критически оглядывая свое отражение в настенном зеркале, – наверное, ему хотелось добиться давно забытого ощущения чистоты и свежести.

Кроме нас двоих, в туалете никого не было. Я бесшумно подошел к редактору и остановился у него за спиной. Кирилл Андреевич поднял голову и увидел меня в зеркале. Лицо его исказила гримаса отвращения.

– Вам плохо? – заботливо спросил я.

Редактор с ожесточением принялся вытирать руки бумажным полотенцем, зло бормоча сквозь зубы какие-то неприятные слова. Наконец ему удалось справиться с раздражением, и он предостерегающе сказал:

– Вас все-таки выведут, если вы не оставите людей в покое!

– Кирилл Андреевич, – рассудительно произнес я. – Вы напрасно от меня бегаете. Я все равно от вас не отстану, так что потерпите и выслушайте меня сейчас. Дело-то очень неприятное. Пленку вам принес Ефим – это совершенно ясно. А вам известно, что Ефима уже убили, Кирилл Андреевич?

Взгляд редактора на секунду застыл, а потом он бессильно ударил кулаком по кафельной стене и прошипел:

– Вы идиот! Откуда вы навязались на мою голову? Кто вы вообще такой? Вы – сумасшедший? Шантажист? Кто вы?

Я пожал плечами.

– Если для вас это так важно... Вообще-то, я врач.

Кирилл Андреевич возмущенно поднял густые черные брови.

– Врач?! Так какого черта?.. Ступайте лечите – ставьте клизмы, режьте аппендиксы... Что вы ходите за мной? Я здоров!

– Кирилл Андреевич, – прервал я его, – а вы не боитесь заболеть той же болезнью, что и Ефим? Вам тогда уже никакая клизма не поможет...

Редактор смерил меня мрачным взглядом и устало сказал:

– Не боюсь. Я не был с ним в контакте.

– Но вы же давали материал об «ИнтерМЭТе»!

– Это была непроверенная информация! – неожиданно взорвался редактор. – Мы опубликовали ее по недосмотру! Сотрудник, допустивший ошибку, наказан!

В его глазах была откровенная паника, с трясущихся губ летели мелкие брызги.

– Что вам еще нужно от меня?!

Неожиданно он оборвал крик и заметно побледнел. Его остекленевший взгляд сосредоточился на ком-то за моей спиной. Я резко обернулся. В дверях стоял мой верный боксер и с неприкрытым любопытством разглядывал нас. Он не слишком-то умел владеть собой, и я окончательно понял, что имею дело не с профессионалами. Это наверняка были нанятые «ИнтерМЭТом» люди, и Кириллу Андреевичу они были знакомы.

Впрочем, боксер тут же изобразил на лице полнейшее равнодушие и независимой походкой направился к кабинке. Я посмотрел ему в спину и удивился, как ему удалось пробраться в такое приличное заведение в этой замшевой курточке и мятых брюках.

Кирилл Андреевич тоже не отрываясь смотрел вслед боксеру, и на его самоуверенном лице было написано полнейшее смятение, словно в туалете его застигли за самым грязным и предосудительным занятием. Несомненно, он знал человека с перебитым носом, но встреча с ним не радовала газетчика – более того, он всячески желал ее избежать. Кирилл Андреевич сделал движение по направлению к выходу.

Понимая, что могу упустить его навсегда, я решил отрезать ему все пути к отступлению и, перехватив на ходу, громко осведомился:

– Кирилл Андреевич, а вы повторите то, что рассказали сейчас мне, в милиции?

Редактор посмотрел на меня таким взглядом, что, обладай он хоть сотой долей способностей героини романа Стивена Кинга, от меня остался бы один пепел, и отчаянно завизжал:

– Я ничего не рассказывал тебе, идиот!

Кажется, я попал в болевую точку. Мое громогласное замечание смутило не одного редактора. Оно заставило и хладнокровного боксера выскочить из кабинки. От его показного равнодушия не осталось и следа. Лицо его выглядело странно растерянным и злобным одновременно. Он мрачно и озадаченно шарил взглядом по нашим лицам, не решаясь начать разборку.

Понимая, что его роль уже сыграна, я решил вывести боксера из игры. Теперь он только мешал взаимопониманию между мной и перепуганным редактором. Однако эта задача была не из простых. Слишком давно мне не приходилось участвовать в серьезных боях. На моей стороне было преимущество в весе, но молодость и обширная практика наверняка были на стороне моего противника. Мне нужно было очень постараться, чтобы выйти отсюда на своих двоих.

Однако боксер все еще колебался – видимо, полученные инструкции запрещали ему вмешиваться в события, хотя он понимал, что происходит нечто экстраординарное, не терпящее отлагательств. По-моему, ему очень хотелось сказать: «Постойте здесь еще немного – мне нужно посоветоваться с шефом».

Но мне менее всего хотелось впутывать в это дело еще какого-то шефа. Я решил идти ва-банк и невинным тоном спросил, не работает ли боксер на фирму «ИнтерМЭТ».

– У тебя такая взволнованная физиономия, – пояснил я. – Вот я и подумал...

Он не выдержал такой умственной нагрузки и бросился на меня, решив попросту, без затей окончить дело одним хорошим ударом.

Он провел прямой в челюсть – без замаха, но не слишком маскируясь, посчитав, видимо, что имеет дело с профаном. Я ушел в сторону и нанес несколько коротких ударов по корпусу. Один из них достиг цели, и мой противник отступил, стиснув зубы от боли. В глазах его мелькнуло недоумение.

Я не дал ему опомниться и сразу пошел в атаку, тесня к стене. Он закрывался от ударов и зорко следил за мной потемневшими от ярости глазами. Я работал обеими руками, не давая ему передышки. Реакция у парня была неплохая, но по тому, как быстро сорвалось у него дыхание, я понял, что он уже давно не дружит с режимом и вряд ли выдержит долгую осаду. Он это тоже, кажется, понял и решил прибегнуть к запрещенному приему. В какой-то момент я угадал, понял по его лицу и был психологически готов. Он оттолкнулся спиной от стены, до которой я довел его, и выбросил вперед правую ногу, метя мне в пах.

Из-за усталости это вышло у него чуть медленнее, чем ему хотелось. Я успел среагировать и, перехватив в воздухе его голень, рванул на себя, продолжая ее движение в бесконечность. Пол выскочил из-под боксера, и он рухнул на спину, не сумев как следует сгруппироваться.

От удара у него перехватило дыхание и вырвался сдавленный стон. Однако, собрав все силы, он перекатился на бок и попытался вскочить. Благородство требовало позволить сопернику подняться, но мне показалось, что в туалете благородство будет выглядеть смешным. Боксер еще не успел встать на ноги, когда я отвесил ему мощный хук справа, снова опрокинув противника на пол. Полы здесь содержались в отменной чистоте, и большого урона костюму боксера падение не нанесло, чего нельзя сказать о физическом состоянии. Он был оглушен и напуган.

Однако, отползши в угол, он снова попробовал встать, придерживаясь за стену. Видимо, законы его среды разрешали бить лежачего, и он предпочитал не рисковать. Мне это было на руку – ногами бить его я бы не решился, но щадить не собирался – слишком многое было поставлено на карту.

Боксер наконец выпрямился и, вжавшись спиной в стену, принял стойку, стараясь закрыть голову – ей уже порядочно досталось, и он невольно сосредоточился на том, чтобы поберечь это свое слабое место.

Я подступил ближе – глаза у соперника плыли. Я сделал ложный замах, вынудив его закрыть лицо, и тут же провел два удара в солнечное сплетение. Он попался – согнувшись и уронив руки, пытался судорожно вдохнуть воздух. И тогда я безо всяких помех, вложив в удар всю мощь своих восьмидесяти килограммов, врезал ему снизу по челюсти, буквально поддев на кулак. Голова боксера мотнулась, тело дернулось и обмякло. Он рухнул к моим ногам, как тряпичная кукла. Бой был выигран нокаутом.

Кирилл Андреевич ни жив ни мертв продолжал стоять у дверей, с ужасом взирая на дело моих рук. Видимо, он прокручивал в голове варианты своего поведения, но все они оказывались проигрышными, иначе бы он давно сбежал.

Я присел возле поверженного врага и проверил его зрачки и пульс. Парень явно нуждался в медицинской помощи. Оставлять его здесь было невозможно. Прежде всего потому, что тогда подозрение падало бы на нас с редактором.

Неожиданно за дверью послышались громкие голоса. Они приближались. Я быстро оглянулся и крикнул:

– Кирилл Андреевич! Идите сюда! Помогите поднять его!

Редактор, видимо, тоже сообразил, что иметь дело со мной выгоднее, чем с органами правопорядка, и послушно включился в игру. Мы подхватили безжизненное тело боксера, так что его руки, как плети, повисли на наших шеях, и поволокли к выходу.

Однако еще раньше в туалет ввалилась ватага разгоряченных мужчин в вечерних костюмах. Они вели какой-то спор, начавшийся еще в ресторане, и не слишком обратили на нас внимание. Лишь какой-то жизнерадостный бородач в смокинге и бабочке завистливо хохотнул и сказал, кивая на болтающегося между нас боксера:

– Это как в анекдоте – налейте мне того же, что и этому джентльмену!

– Да-а, перебрал кореш! – в тон ему ответил я и попросил подержать дверь, чтобы мы могли беспрепятственно покинуть помещение.

Бородач не отказал нам в этой маленькой просьбе и сочувственно прищелкнул языком на прощанье.

– Вы на машине, Кирилл Андреевич? – спросил я с надеждой.

Редактор, запыхавшийся от необычной для него нагрузки, молча кивнул.

– Это хорошо, – похвалил я. – Мы с вами сейчас связаны незримой нитью. Ошибка одного может быть гибелью для обоих.

– Ну, это не моя ошибка! – отрезал Кирилл Андреевич. – Вы сами по себе, я сам по себе!

– Не кривите душой, – посоветовал я. – Не стали бы вы сейчас таскать эту тушу, если бы ваша совесть была чиста.

– Я просто не хочу скандала, – сухо пояснил Кирилл Андреевич.

– Но вы его получите, если не найдете со мной общего языка, – пообещал я.

На этот раз редактор промолчал. На выходе мы повторили байку о перебравшем друге и выволокли боксера на улицу. Уже стемнело. На густо-синем небе проступили робкие звезды. Их первозданный свет не мог соперничать с мощным заревом мегаполиса.

Автомобиль редактора был припаркован за углом. Мы с трудом дотащили туда боксера и наконец усадили его прямо на асфальт, привалив спиной к борту «Жигулей». Кирилл Андреевич, бессильно опершись о капот, судорожно хватал ртом воздух.

– Задохнулся... черт! – сказал он немного смущенно. – А вы здоровы драться!.. Что собираетесь с этим делать?

– Есть одна мысль, – загадочно сказал я. – Но в конечном счете все будет зависеть от вас.

– Не понимаю, – подозрительно произнес Кирилл Андреевич.

– Вы смертельно боитесь этого типа с перебитым носом, – заметил я. – Не возражайте. Это видно невооруженным глазом. Так вот, есть два варианта. Если вы согласны со мной сотрудничать – я помещаю до поры этого типа в закрытую больницу – под вымышленной фамилией. Там он будет абсолютно безопасен. В противном случае я просто иду в милицию и рассказываю абсолютно все, что знаю. Ваше имя в этом рассказе будет фигурировать непременно.

– Что вы подразумеваете под сотрудничеством? – хмуро спросил редактор.

– Ничего особенного, – беззаботно ответил я. – Я не буду требовать от вас никаких письменных признаний, не буду вымогать у вас деньги и заставлять помещать в газете мои объявления бесплатно. Мне нужна информация, связанная с «ИнтерМЭТом», а особенно в той ее части, где замешан Ефим. Эта информация нужна мне лично, понимаете? Я не собираюсь делиться ею с прокуратурой, бандитами, или кого вы там боитесь?

Кирилл Андреевич отдышался и полез в карман за ключами.

– Я вас не знаю, – глубокомысленно заявил он, отпирая дверцу машины.

– Я вас тоже, – резко ответил я.

Кирилл Андреевич открыл заднюю дверцу и подождал, пока я уложил неподвижное тело на сиденье.

– Он может умереть? – поинтересовался он.

– Мы все можем умереть, – философски заметил я. – Поехали быстрее, если переживаете за здоровье своего друга.

– Он мне не друг, – серьезно сказал редактор, усаживаясь за руль. – Куда едем?

– Рулите налево, – скомандовал я. – Около первого же таксофона остановитесь. Я вызову по телефону машину, а вы сдадите бригаде больного. Я объясню вам, что нужно будет сказать...

– А где будете вы сами? – подозрительно спросил редактор.

– Не волнуйтесь, я буду поблизости. Не могу же я вас бросить! Просто мои коллеги не должны меня видеть...

Я наскоро обшарил карманы боксера. Кроме небольшой суммы денег и стального кастета, ничего не обнаружилось. Деньги я оставил хозяину, а кастет конфисковал. Если бы этот фрукт сообразил воспользоваться им с самого начала, мне пришлось бы туго.

Кирилл Андреевич остановил машину. Место было подходящее – довольно безлюдный переулок, и рядом с будкой таксофона темнел тоннель подъезда. Я вкратце растолковал редактору, что ему следует наплести бригаде «Скорой помощи», а потом позвонил нашему диспетчеру и, изменив голос, попросил принять вызов.

Такие случаи бывали в нашей больнице и раньше, когда помощь оказывалась людям с неопределенным социальным статусом. Обычно это были тяжелые случаи, требовавшие неотложной помощи и выявленные в непосредственной близости от больницы. Разумеется, как только больному становилось лучше, его немедленно переводили в больницу рангом пониже. Такие случаи не поощрялись, но, если обращение поступало, в помощи не отказывали.

Боксер до сих пор был без сознания, и я не сомневался, что место в нашей реанимации ему обеспечено. По крайней мере, на ближайшие сутки. За это время я попытаюсь что-нибудь из него вытянуть или, по крайней мере, ограничить его неприятную активность.

Вскоре в конце переулка замигали огни «Скорой», и я перебрался в темный подъезд. Редактор в новой своей роли был настойчив и убедителен. Мою жертву погрузили на носилки и увезли. Я опасался, как бы не сбежал и Кирилл Андреевич, но разум взял в нем верх. Он спокойно дождался, пока я сяду в машину, и, постукивая пальцами по колесу руля, спросил:

– Скажите, ради бога, какое отношение вы имеете к этому делу?

В машине было темно, и я различал лишь его неясный силуэт.

– Весьма косвенное, – ответил я. – И в то же время я залез в него по уши.

– Звучит интригующе, – сварливо сказал редактор. – Вы приятель Ефима?

– Я знал его, – ответил я. – Но друзьями мы не были. Странно, но я даже не очень переживал из-за его смерти...

– У меня сложилось иное впечатление, – язвительно заметил редактор.

– Я боялся за себя, – признался я. – Но давайте уедем отсюда... «Скорая» обязана будет сообщить в милицию, и сюда могут нагрянуть.

Кирилл Андреевич завел мотор и повел машину по направлению к Садовому кольцу. Он молчал. Я дорого бы отдал, чтобы узнать, что у него на уме. Было ясно одно: он, как и я, опасался всех – милиции, «ИнтерМЭТа», да и меня заодно.

– Может быть, смерть Ефима в другое время тронула бы меня больше, – пояснил я. – Но он, оказывается, меня подставил... Сколько вы заплатили ему за информацию?

Кирилл Андреевич свернул на Садовое кольцо и направил «Жигули» в сторону Тверской. Поток машин, окружавших нас со всех сторон, создавал иллюзию защищенности, изоляции от опасного мира.

– Вас интересует именно этот вопрос? – недоверчиво спросил Кирилл Андреевич. – В сущности, это ерунда, но мне не хочется отвечать – коммерческая тайна. – Он коротко взглянул на меня и усмехнулся: – Вас подставил Ефим, вы подставили меня... Должен признаться, я в жизни руководствуюсь простым, но безошибочным принципом – деньги решают все. Звучит цинично, но... Я даже не буду выслушивать доводов, доказывающих противоположное. Мне они неинтересны. Я тоже был идеалистом и скушал столько дерьма, что оно уже просто не лезло мне в глотку... И тут я понял, что обречен жрать его до скончания своих дней, если намерен оставаться идеалистом. И я начал меняться...

– Не нужно биографии, – попросил я. – Вы рассчитывали срубить на ефимовском компромате хороший куш, верно?

– Я срубил его, – спокойно ответил редактор. – Вышло гораздо меньше, чем хотелось. Но мне пообещали в придачу жизнь. Информация оказалась чуть горячее, чем я ожидал. А теперь по вашей милости я опять в полном дерьме... – Он помолчал, а потом с тоской поинтересовался: – Каким образом они прикончили этого фотографа?

– Его утопили в собственной ванне, – сказал я. – Правда, перед этим его заставили выпить литр водки...

– Да, не так скучно было умирать, – с черным юмором заметил Кирилл Андреевич. – Мне обещали влепить пулю в лоб, проломить череп и еще что-то... Как альтернативу предложили деньги. Они оказались неплохими психологами, хотя и не слишком оригинальными.

– Где они вас прихватили, Кирилл Андреевич? – сочувственно спросил я. – И как они выглядели?

– Ну, как они выглядели, вы отчасти уже в курсе. Сегодняшний драчун как раз обещал проломить мне кастетом череп... У него какая-то забавная, мирная кличка... Тарасыч, вот! Еще один был совершенно премерзкий тип – да что там говорить!.. А взяли они меня прямо в редакции – пистолет в харю, руки за спину и в машину!

– И куда они вас повезли, Кирилл Андреевич? – волнуясь, спросил я. – Это самое важное!

– Кому как, – пожал плечами редактор. – Я сначала тоже так думал, пытался запомнить дорогу... Но мне не дали.

– И вы так и не знаете, куда вас возили?

– По-моему, они вывезли меня за город по Ленинградскому шоссе. Я уверен в этом на девяносто процентов. Потом был двухэтажный особняк с участком. За забором – сосновый лес... Обратно меня везли с завязанными глазами. Вот, пожалуй, и все.

– Кирилл Андреевич, – спросил я, – а не могло это быть в районе Путилковского шоссе?!

– М-м... Затрудняюсь сказать без карты... Но вполне вероятно – это ведь где-то за Митино, да? Вполне может быть! А вы собираетесь туда съездить? – иронически спросил он.

– Не исключено, – подтвердил я.

– Только учтите, – предупредил Кирилл Андреевич. – Не вздумайте приплетать мое имя! Я отопрусь от всего. Моя жизнь и так не стоит теперь и ломаного гроша. Но я буду бороться до последнего и все отрицать. Конечно, теперь я и у вас на крючке, но мне почему-то кажется, что вы еще не полностью изжили в себе идеализм и не будете обижать старичка... – Можете быть спокойны на мой счет, – сказал я. – Да мне и не нужно, пожалуй, от вас больше ничего... Вот только если поподробнее об этом загородном доме...

– Это с удовольствием! – ответил редактор. – Дом большой, но, как бы это сказать, невзрачный, что ли... Без изысков. Такое впечатление, что у него нет настоящего хозяина. И внутри все отделано на совесть, но без затей, мебели почти никакой... Постоялый двор! Вот это будет вернее всего! – Он обрадовался, найдя подходящий образ. – Ну, что еще? Гараж во дворе кирпичный – большой, на две машины. Еще я обратил внимание, что никаких строений рядом нет. Дом стоит как бы на отшибе, впритык к лесу, но совсем рядом с дорогой... Вот вам и ориентиры!

– Спасибо, Кирилл Андреевич! – искренне сказал я. – А скажите, не было в том доме женщины? Средних лет...

– Женщин там я вообще не видел, – отрицательно покачал головой Кирилл Андреевич. – Только четыре головореза. Одного вы сегодня покалечили. Но не обольщайтесь. Вас там встретят с оружием.

Он несколько минут молча вертел баранку, а потом негромко спросил:

– Послушайте, раз уж у нас сегодня выдался вечер вопросов и ответов... Зачем вам, врачу и идеалисту, лезть в это гнездо? Женщина?

– Женщина, – ответил я. – Но это не моя женщина. Я просто должен ей помочь.

Он хмыкнул и опять спросил:

– Но ведь вы каким-то боком причастны к ворованной информации, не так ли?

– Причастен, – признался я. – Но предметом торговли она для меня не является. Для меня это скорее спасательный круг.

– Собираетесь плавать в ванне? – ехидно спросил Кирилл Андреевич.

Я рассмеялся и ответил ему в тон:

– Предпочитаю боксировать.

– Я в этом уже убедился, – кивнул редактор. – А между прочим, почему вы набросились на этого человека? Он же мог оказаться посторонним... У вас были бы неприятности.

– Посторонние не ходят за мной по пятам, – объяснил я. – Все-таки я не кинозвезда.

– Так он следил за вами?! – Кирилл Андреевич с досады стукнул кулаком по рулю. – А я-то, идиот, решил, что за мной!

– Какая разница, – примирительно заметил я. – Все равно я не дал бы вам уйти спокойно... Мы уже заехали к черту на кулички! Не доезжая проспекта Мира, остановите – я сяду на метро.

Кирилл Андреевич кивнул и затормозил метрах в тридцати от перекрестка. Я вышел из машины.

– Очень прошу, – искательно крикнул, высовываясь в окно, редактор, – постарайтесь не упоминать моего имени!

– Не беспокойтесь за это, – ответил я небрежно. – Я умею врать не моргнув глазом!


Сквозь полузадернутую штору в спальню вползал серый рассвет. Темин рывком поднялся с постели, на которой сладко посапывала Мария. Ее обнаженное тело было прикрыто простыней, соломенные волосы разметались по лицу. Темин разглядывал ее со смешанным чувством жалости и страха.

Вчера по поводу своего счастливого освобождения из подвала Мария закатила такую истерику, что, кажется, стены дрожали от ее крика. Она обвиняла Темина в предательстве и трусости и в пылу гнева заявила, что не желает знать ни его, ни всю его банду и немедленно уходит куда глаза глядят. Он был вынужден надавать ей пощечин, чтобы привести в чувство. Конечно, свою роль в этом срыве сыграла абстиненция, но Темин в душе понимал, что упреки в его адрес отчасти справедливы. Мария ведь не могла знать, что в крайнем случае Темин собирался пойти наперекор хозяину.

Однако ее истерика только осложняла положение. Пока она рвала и метала, Гриф, игравший в карты с мордастым Чефиром, посматривал на Темина злорадным и наглым взглядом, мотая все на ус. Да и Чефир, безмозглая туша с поросячьими глазками, тоже наверняка расскажет об этом безобразии хозяину. Может быть, уже рассказал – вечером Корнеев забрал его к себе.

Одним словом, Темин опять оказывался в невыгодном свете, и Мария была тому причиной. Впрочем, получив пару оплеух, проплакавшись и приняв долгожданную дозу, Мария пришла в себя и долго просила у Темина прощения. Она была необычно покорной и тихой, и он не мог на нее долго злиться. Ночь у них была бурной и страстной. Темин впервые за несколько дней почувствовал себя почти счастливым.

Его, однако, волновало то обстоятельство, что не дал о себе знать Тарасыч. Темин все-таки рассчитывал, что тот будет поддерживать связь. Но ни вечером, ни ночью Тарасыч не позвонил. Ничего особенного в этом, конечно, не было, но у Темина почему-то стало неспокойно на душе.

Он бросил взгляд на будильник. Стрелки показывали половину седьмого. Тарасыч будет пасти врача еще полтора часа, да еще час добираться. Темин оделся и вышел из спальни. Из соседней комнаты в трусах и майке вышел, потягиваясь, Гриф и, иронически покосившись на Темина, зевнул во весь рот. На его смуглой волосатой груди болталась золотая цепочка с крестиком.

«Тоже верующий! Сволочь!» – подумал Темин. Ненависть к этому наглецу захлестывала его, он уже с трудом контролировал себя. Достаточно было небольшой вспышки, чтобы эта ярость вырвалась наружу.

Гриф, почесывая грудь, начал спускаться вниз по лестнице. Темин прошел в ванную и долго умывался холодной водой, пытаясь утихомирить и остудить свои чувства. Наконец, приведя себя в порядок, он тоже сошел вниз.

Кулак, проведший ночь на диване, поспешно вскочил, пожирая Темина виноватыми глазами. Заключение в подвале, угроза расправы и неожиданное прощение подействовали на него совсем не так, как на Марию. Он сделался послушен, почти подобострастен, прекратил отпускать шуточки и, кажется, действительно был благодарен за то, что ему сохранили жизнь.

– Как женщина? – спросил его Темин, ловя себя на мысли, что жалкий Кулак кажется ему еще более неприятным, чем Кулак самоуверенный.

– Все так же, шеф, – виновато ответил тот. – Похудела она сильно. Как хотите, а ее в больницу надо. Крякнет она у нас.

– Видно будет, – хмуро сказал Темин, прислушиваясь, как на кухне Гриф гремит посудой. – Никто не звонил?

– Никто, шеф, – с сожалением ответил Кулак.

Темин кивнул и замолчал, прислушиваясь. Он никак не мог сосредоточиться – шум на кухне раздражал его и вызывал новые приступы злобы. «С этими уродами я совсем разучился держать себя в руках», – недовольно подумал Темин.

– Пойдем посмотрим! – кивнул он Кулаку.

Тот с готовностью побежал вперед и расторопно отпер и откинул подвальный люк. Темин медленно спустился по ступеням и остановился шагах в пяти от дивана, на котором сидела пленница.

Выглядела она совсем неважно. Бледное исхудавшее лицо казалось старым, точно это было лицо шестидесятилетней старухи. Халат был грязен и висел на плечах женщины мешком. Потухшие глаза неотрывно смотрели в одну точку. Казарина сидела, сложив руки на коленях, и тихо раскачивалась. Вошедших она словно и не заметила.

На лице Темина появилось выражение крайней озабоченности. Он переглянулся с Кулаком, и тот поспешил сообщить:

– Не жрет ничего, шеф! Ну, практически ничего! Воды иногда попьет – и все. Чего с ней делать?!

Темин заложил руки за спину и упрямо наклонил голову.

– Это пусть руководство решает, – буркнул он. – А вот в человеческий вид ее наконец надо привести... Пускай Мария сегодня займется.... – Он задумчиво прошелся из стороны в сторону, а потом, остановившись лицом к лицу с Казариной, громко окликнул: – Галина Николаевна! Вы слышите меня? Галина Николаевна!

Женщина не шелохнулась. Темин зло махнул рукой и, резко повернувшись, пошел к лестнице, с досадой бросив на ходу:

– По мне, уж лучше сразу прикончить, чем так вот...

Кулак, преданно кивнув, бросился за ним следом. Поднявшись наверх, Темин сразу подошел к телефону и набрал номер. Гриф, по-прежнему в трусах и майке, слонялся по комнате, поглаживая живот и мозоля Темину глаза.

Длинные гудки в трубке наконец оборвались, и хрипатый голос хозяина гаркнул Темину в ухо:

– Корнеев слушает!

Темин собрался с мыслями, которым назойливо мешала мельтешащая поблизости фигура Грифа, и сказал с запинкой:

– Сергей Иванович, это я. У нас все спокойно, новостей нет. Только... Я насчет женщины...

– С ней решим! – нелюбезно оборвал Корнеев. – Еще что?

– Пока ничего больше, Сергей Иванович. Жду часам к девяти боксера...

– Угу, – сказал в трубку Корнеев. – Появится – звони!

И отсоединился.

Темин положил трубку и пошел наверх. Едва он приоткрыл дверь в спальню, Мария перевернулась на другой бок, протерла сонные глаза и, отбросив в сторону простыню, бесстыдно потянулась всем своим ловким молодым телом.

– Иди ко мне, мой принц! – точно в полусне пробормотала она, протягивая навстречу Темину руки.

– Слушай, ты бы... это... – глядя в сторону, сказал с досадой Темин. – Оделась бы. Мужиков полон дом...

– Вот как? Ты ревнуешь? – окончательно пробудившись, воскликнула Мария. – Это интересно!

– Нет, ну, в самом деле, – рассердился Темин. – Зачем рисоваться? И вообще, поднимайся! Я тебя хочу в магазин отправить – женщину надо отмыть и приодеть, понимаешь?

– Господи, какой магазин! – возмутилась Мария, посмотрев на будильник. – Семь часов! Не-е-ет, я не желаю вставать! Сегодня я буду спать до полудня!

– Мария, – угрожающе произнес Темин. – Не забывай, откуда ты вчера выбралась!

– И у тебя хватает совести напоминать мне об этом? – презрительно воскликнула Мария, выбираясь немедленно из постели. – Ты еще большее ничтожество, чем я думала!

Сон у нее как рукой сняло – она быстро и раздраженно облачалась в свою неизменную униформу. Темин исподлобья посмотрел на нее – неприятные воспоминания он оживил намеренно, чтобы сбить у Марии игривое настроение.

– Почему ты носишь одно и то же? – спросил он. – Неужели ты не можешь купить себе приличное платье, десять платьев? Что ты привязалась к этому барахлу?

– Не нравится? – огрызнулась Мария. – Найди себе другую! Пока мы живем в этом гадючнике, я буду одеваться только так!

– Но ведь в красивом платье ты бы была совсем другой! – неуверенно произнес Темин. – Сделала бы прическу...

– Господи! Кому все это нужно! – в сердцах выкрикнула Мария. – Ты говорил мне, что скоро у тебя будет много денег и мы будем свободны... а на самом деле мы возимся в этом доме, как пауки в банке, и скоро начнем пожирать друг друга!

Темин подошел к ней и, крепко сжав за плечи, притянул к себе.

– Все так и будет, – с неумелой нежностью сказал он. – В смысле денег и прочего... Но не сразу. А насчет подвала... я хотел тебе сказать... если бы хозяин решил... ну, в общем, я бы тебя никогда не бросил! Запомни это!

Мария сердито толкнула его кулачками в грудь.

– Эх, ты, супермен! – с горечью сказала она. – Защитник вдов и сирот! Оставь меня!

Темин разжал руки, и Мария выскользнула из комнаты в коридор. Темин постоял, прислушиваясь к стуку ее каблуков и зачем-то считая в уме ее шаги, а потом подумал о том, в чем даже себе не любил признаваться.

Он знал, что никогда уже не сможет быть свободным, и никакие деньги тут не помогут. Слишком тесными и липкими узами был связан с Корнеевым, чтобы можно было так просто разорвать их и уехать. Он знал также, что Мария не отступится и будет всячески стараться вытащить его из заколдованного круга. А кончится все это очень плохо.

После завтрака между ним и Марией все-таки установилось перемирие. Она теперь не возражала против похода в магазин и даже согласилась частично выполнить пожелание Темина.

– Куплю себе какой-нибудь прикид, – мрачно пообещала она. – А то правда поизносилась уже... Но тогда уж не жмоться – покупать будем в лучших магазинах, где юбка две тысячи у.е., – понял?

– Что тебя из крайности в крайность кидает? – поморщился Темин. – Совсем необязательно тратить столько денег. Можно прилично одеться и за меньшую сумму. За две тысячи баксов можно, знаешь...

– Я так и знала! – фыркнула Мария. – Ладно, не бойся! Я не собираюсь разорять тебя. Люди нашего круга должны одеваться скромно...

– Знаешь, – хмуря лоб, признался Темин, – я никак не могу понять, когда ты говоришь серьезно... Дело не в том, что мне жалко денег. Просто их может не хватить, когда они очень понадобятся, понимаешь?

– Я тоже тебя не пойму, – ворчливо сказала Мария. – То ему не нравится, как я одета, то, наоборот... Ладно, закрыли тему! Когда мы поедем?

Темин посмотрел на часы. Стрелка перевалила за девятичасовую отметку.

– Черт побери! – сказал он. – Это мне уже не нравится...

Он поднялся и вышел из кухни в комнату, где по-прежнему не одетый Гриф валялся на диване. В зубах его торчала дымящаяся сигарета. Услышав шаги, он повернул голову и лениво посмотрел на Темина. При виде появившейся следом Марии его взгляд несколько оживился.

– Одевайся! – коротко приказал ему Темин. – Тарасыча до сих пор нет. Меня это тревожит. Смотайся к нему домой – он, кажется, где-то в Выхине живет? Узнай у родных, где он, и мигом – назад.

Гриф вытащил изо рта сигарету, стряхнул на пол пепел.

– Да куда он денется, – равнодушно сказал он. – Придет!

Темин тяжелым взглядом посмотрел на него и монотонно произнес:

– Сказано тебе – поезжай!

– Да неохота мне сегодня по городу мотаться! – с вызовом отозвался Гриф. – Какого черта?! Придет он, никуда не денется! Ни хрена себе – в Выхино пилить! Я сегодня отдохнуть хочу... С Маней вон вместе отдохнем... – Он двусмысленно ухмыльнулся и подмигнул Марии. – Ты, Маня, когда экипаж-то обслуживать будешь? А то все начальство да начальство! Это не по-нашему!

Мария состроила на лице презрительную гримасу и уничтожающе посмотрела на Грифа. Он захохотал и, не стесняясь, почесал пятерней в паху.

– Ты специально нарываешься, урод? – негромко спросил Темин. – Тогда, считай, цели ты уже своей добился...

Он шагнул вперед и с ходу ударил Грифа носком ботинка в печень. Удар прозвучал глухо – будто кулаком в тесто. Гриф охнул и, скорчившись, свалился с дивана на пол. Дымящаяся сигарета откатилась к ногам Темина. Он растоптал ее и сквозь зубы сказал стоящему на четвереньках Грифу:

– Я раздавлю тебя, как этот окурок, падла! Если ты еще раз откроешь свою грязную пасть...

Вдруг тело Грифа метнулось вперед – он подхватил Темина под коленки и, дернув на себя, повалил его на пол. Темин все-таки успел сгруппироваться и, упав на спину, тут же сделал кувырок назад и в следующую секунду уже стоял на ногах.

Неотрывно глядя друг другу в глаза, противники начали кружить по комнате, примериваясь и выжидая момент для атаки. Злобно и весело скалясь, Гриф пообещал:

– Сейчас я оторву тебе яйца, и тогда твоей сучке будет ясно, кто из нас настоящий урод. Ты мне давно надоел. Ненавижу прапорщиков вроде тебя! Я бы вас всех давил как котят!

Темин не отвечал и понемногу сближался с Грифом. Наконец он неожиданно подпрыгнул и, повернувшись в воздухе, нанес удар ногой в грудь противнику. Тот успел, закрывшись, смягчить удар и отскочил назад, однако в глазах его появилась неуверенность. Он быстро оглянулся в поисках какого-нибудь оружия, но ничего подходящего рядом не было.

Этого мгновенного замешательства Темину было достаточно – он бросился вперед и обрушил на Грифа подряд несколько ударов. Один из них достиг цели – на лбу Грифа вспыхнуло красное пятно, и он полетел на пол. Однако тут же пришел в себя и, точно подброшенный пружиной, вскочил на ноги. Озверев от боли и злости, он зарычал и бросился вперед, уклонился от очередного удара и врезался Темину головой в живот.

Темин успел схватить Грифа за волосяной хвост и свободной рукой рубанул по шее, на которой болталась золотая цепочка. Гриф вцепился ему в ноги и применил свой излюбленный прием. Оба с грохотом обрушились на пол, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. Они катались по полу, пытаясь наносить удары или добраться до шеи противника.

Наконец Темину удалось оттолкнуть Грифа от себя и подняться. Но тот тоже был уже на ногах. Глаза его казались почти безумными. Он осторожно подступал ближе, тяжело дыша и сжимая кулаки. Было ясно, что он будет драться до тех пор, пока не победит или ему самому не выпустят кишки. Темин понял, что наступает решающий момент.

Он нанес сопернику отвлекающий удар, а потом будто случайно раскрылся. Гриф с бешеным ревом бросился на него. Темин мягко упал на спину, увлекая Грифа за собой, и в падении толкнул падающего на него противника обеими ногами в живот. Получив неплохое ускорение, Гриф пролетел по воздуху и рухнул, ударившись о край дивана.

Он еще не успел встать, а Темин был рядом. Первый удар носком ботинка пришелся Грифу в голову – звук был такой, будто резиновым мячиком запустили в стену. Мария завизжала – ей показалось, что у Грифа лопнул череп.

Темин, не обращая на нее внимания, пнул что было силы Грифа в бок, потом еще раз. Явственно хрустнули ребра. Гриф, еще не потерявший сознания, пытался отползти в сторону, шаря рукой по дивану, но Темин со злорадной улыбкой на лице ударил его ногой в живот. Тело Грифа съежилось и съехало к ногам Темина. Тот снова ухватил врага за пучок на затылке и, рывком подняв на ноги, впечатал лицом в стену.

– Костя! – выкрикнула Мария и, подбежав к Темину, умоляюще схватила его за руку. Он выругался и отпустил тело Грифа. Тот упал на спину, обливаясь кровью.

– Зачем ты его так? – с тревогой воскликнула Мария. – Ты же мог его убить!

Темин, тяжело дыша, смотрел на нее. Смысл сказанных слов еще плохо доходил до него. Наконец он начал соображать и, нехорошо усмехнувшись, сказал:

– А у тебя есть какие-то возражения? Я бы с удовольствием убил эту тварь. Но вот увидишь – с ним ничего не случилось. На этих уродах все заживает, как на собаке.

На лестнице, ведущей на второй этаж, послышались шаги, и почтительный голос Кулака произнес:

– Завидно деретесь, шеф!

– Вот еще один! – раздраженно оборвал его Темин. – Чего отсиживался?! Ждал, когда мне череп сломают?

– Мы люди маленькие, – смиренно ответил Кулак. – Кто ж знает, как оно обернется? А если бы мне потом сказали, что я не прав?

– Ладно, маленький! – с угрозой сказал Темин. – Запомню я это тебе!

Кулак развел руками и, подойдя поближе, с интересом посмотрел на бесчувственное тело Грифа.

– Разукрасили вы его! – с уважением заметил он. – Только я на вашем месте пушку бы его прибрал! Кто знает, чего ему стрельнет в голову?

Темин внимательно посмотрел на него.

– Мне его пушка ни к чему, – внушительно заявил он. – А вот тебе советую взять. На время... Пока у этого урода голова на место не встанет.

– Понял, шеф! – с готовностью ответил Кулак. – Будет сделано.

Темин хмуро посмотрел на Марию.

– Теперь нам с тобой придется в Выхино ехать, – заключил он. – Дом без присмотра не оставишь! Ты, Кулак, хорошенько тут гляди и этому уроду воли не давай! Если что – разрешаю тебе в нем дырку сделать. Перед хозяином я отвечу. Это не работа с такими уродами...

Кулак повернулся и побежал на второй этаж – за пистолетом Грифа.

– Принеси воды! – приказал Темин Марии и, поймав ее недоуменный взгляд, повторил, уже срываясь на крик: – Принеси воды!

Она испуганно сжалась и торопливо побежала на кухню. Когда она вернулась со стаканом воды, Темин взял его и брезгливо выплеснул в лицо Грифу. Вода, смешавшись с кровью, розоватыми струйками побежала по небритым щекам бандита. Он застонал и открыл глаза. Взгляд его был мутен и несфокусирован.

– Ну что, Бандерас? – мрачно спросил Темин. – Больно тебе?

Губы Грифа шевельнулись, но слов разобрать было невозможно. Темин без жалости наступил каблуком на бессильно растопыренную пятерню Грифа и надавил. Лицо того исказилось от боли, а из груди вырвался леденящий душу хрип.

– Ну и кто кого будет давить, ублюдок? – с удовлетворением спросил Темин. – Может, ответишь?

Гриф следил за ним напряженным взглядом, не пытаясь отвечать. Он вовсе не был уверен, что Темин до конца утолил жажду мести. Однако он не был в состоянии даже пошевелиться – от адской боли в переломанных ребрах перехватывало дыхание. Он мог сейчас только ненавидеть – и он ненавидел их всех так сильно, что глаза застилало алой пеленой.

Темин не мог видеть этой ненависти – он видел лишь разбитое в кровь лицо поверженного врага, его беспомощность и впервые за много дней почувствовал облегчение. Удовлетворившись униженным положением соперника, он отошел в сторону. Мария, бессильно опустив руки, смотрела на него остановившимся безнадежным взглядом.

– Как пауки... в банке, – прошептала она.

– Ладно трепаться! – недовольно сказал Темин. – Ты в той же самой банке. Нечем гордиться.

Он быстро поднялся наверх и забрал свой пиджак. Выходя из спальни, он столкнулся с Кулаком, который смущенно ухмыльнулся и похлопал себя по заднему карману, из которого торчала рукоятка пистолета.

– Вот и отлично, – сказал Темин. – Бди.

Он сошел вниз и посмотрел на часы. Было без двадцати десять. Темин выругался.

– Или этот разгильдяй где-то шляется, – пронзительно глядя Марии в глаза, сказал он. – Или мы опять вляпались, помяни мое слово!


На следующий день я напросился на внеочередное ночное дежурство, намереваясь все сутки провести на работе. Мне было слишком неуютно одному в пустой квартире. Кроме того, мне хотелось присмотреться к новому пациенту, который накануне с моей легкой руки попал в наше отделение.

Однако сделать этого мне не удалось. На утренней пятиминутке Степан Степанович объявил нам суровым тоном:

– Вчера к нам опять поступил человек с улицы. Без документов, естественно. Жертва уличной драки. Без всякого сомнения, клятва врача, долг нас обязывают... – Он подозрительно оглядел наши лица. – Но мы должны помнить о статусе нашей больницы! Иван Леонидович принимал его. Что вы можете прояснить нам, Иван Леонидович?

Коллега Щербаков поднялся и деловитой скороговоркой сказал:

– Поступил в первом часу ночи... Доставлен нашей «Скорой». Данных никаких нет. При поступлении – без сознания. Налицо симптомы черепно-мозговой травмы, сотрясение головного мозга. После проведенных мероприятий довольно быстро пришел в себя. К утру состояние значительно улучшилось. Полагаю, подлежит переводу в неврологическое отделение.

– Какой больницы? – хищно спросил Степан Степанович. – Состояние позволяет перевести пациента в одну из городских больниц?

Щербаков пожал плечами и вздернул бородку.

– Полагаю, пока преждевременно, – ответил он. – Симптоматика пока еще яркая, больной, несомненно, лежачий, неадекватен... На вопросы отвечает с трудом. Данных о себе не сообщил.

– Зато «Скорая», разумеется, в милицию сообщила? – ядовито поинтересовался Ланской.

Иван Леонидович опять пожал плечами.

– Вот! Вот о чем я и говорю! – торжествующе объявил заведующий. – Криминальные контакты, визиты милиции... Мало нам неприятностей, которые мы получили по милости Ладыгина...

При этих словах он уничтожающе посмотрел на меня.

Я сделал виноватое лицо. Знал бы Степан Степанович, по чьей милости поступил к нему и этот пациент! Но я предпочел не афишировать своих возможностей.

– Так вот, – продолжил Степан Степанович. – Чью-то безответственность придется, как всегда, расхлебывать мне... Естественно, руководство спросит не с вас, оно спросит с меня...

Он распространялся в том же духе еще минут десять. Еще бы, более благодарной публики ему было бы трудно найти. На лицах коллег было написано вежливое внимание и стопроцентная покорность. Никому не хотелось нарушать субординацию и навязывать свое мнение начальству. Ходили слухи, что наш Степан Степаныч, придирчивый и бескомпромиссный, женат на деловой женщине, чуть ли не на банкирше – и дома ведет себя тише воды ниже травы. Нереализованное мужское начало он оттачивает об нас – словно старый самурайский клинок, которым когда-то сделает себе харакири.

После пятиминутки ко мне подошел Щербаков и выплеснул накопившееся:

– Послушайте, как это надоело! Ведь история не стоит выеденного яйца! Вызвали нашу «Скорую», доставили больного, оказали помощь... Не на улицу же его выкидывать! Эти постоянные поиски виноватого выводят меня из себя! Как вы полагаете?

– Ну что ж поделаешь! – легкомысленно заметил я. – Наш Степан Степанович всегда в поиске... – Нелегко мне далось это деланое легкомыслие, на самом деле я чувствовал себя как на иголках. – Так что ваш пациент, Иван Леонидович? Будете переводить в обычную больницу?

– Черта с два! – мрачно заявил Щербаков. – А если он даст дуба, а потом окажется, что он родственник какого-нибудь министра? Сам же Ланской меня и уничтожит. Я уже проконсультировал больного у невропатолога, он со мной согласен, что необходим постельный режим еще дней пять, как минимум. У них в отделении сейчас недобор – они не будут возражать...

– Ну, вот вы сами и ответили на свой вопрос, – сказал я с облегчением. – Как говорится, собака лает, а караван идет... Кстати, как вам наш генерал?

Лицо Щербакова оживилось.

– Да-да! Я сам хотел об этом с вами поговорить. Это поразительно! Такой тяжелый случай... Честно говоря, я уже поставил на старике крест. По всем параметрам он был уже там... Но вот двое суток уже стабильный синусовый ритм, давление, биохимия... Но, честно говоря, я каждую минуту жду нового срыва.

– А у меня почему-то такое чувство, – сказал я, – что он выбрался... То есть, конечно, загадывать нельзя, но что-то мне говорит, что старик еще поживет.

– Ладно, я пойду, – спохватившись, сказал Щербаков. – Все-таки поговорю с Эллой Ашотовной официально. Чтобы прикрыть тылы...

Эллой Ашотовной звали заведующую неврологическим отделением. Женщина она была южная – горячая и волевая. Если она примет от Щербакова пациента, то никто не заставит ее выписать его, пока она сама этого не захочет.

Пока Щербаков ходил договариваться, я решил взглянуть на своего спарринг-партнера. Мне было совсем не безразлично, в каком состоянии он находится, от этого многое зависело, да и, честно говоря, мне было интересно, насколько серьезны последствия моего сокрушительного удара. Я слишком давно не выходил на ринг и невольно гордился тем, что не все еще позабыл. Конечно, и противник мне попался не самый подготовленный, но все же.

Чтобы он не вычислил меня раньше времени, я прибегнул к простейшей маскировке – натянул на лицо марлевую маску. Я надеялся, что в белом халате, шапочке и маске меня будет невозможно опознать. Зайдя в палату, я нарочито невразумительной скороговоркой спросил у сестры лист анализов и с весьма деловым видом принялся его изучать, искоса бросая на пациента профессиональные взгляды. Мой озабоченный вид, невнятная речь и нехитрая маскировка привели медсестру в некоторое смущение, тем более что больного вел не я.

– Вы не захворали, Владимир Сергеевич? – поинтересовалась она осторожно.

После этого я понял, что мой дерзкий план по изоляции боксера имеет существенные недоработки. Во-первых, никто не старался сохранить мое инкогнито – как бы ни был туп мой противник, слыша слишком часто знакомое имя, он сумеет сопоставить некоторые факты. Что из этого получится, можно было только гадать. Во-вторых, уже с первого взгляда становилось ясно, что коллега Щербаков переоценил тяжесть состояния этого драчуна. Он был, конечно, еще слаб и одурманен препаратами, но я чувствовал, что через день-два боксер будет как огурчик. Видимо, его мозг был не слишком чувствителен к сотрясениям. Придя в норму, он немедленно потребует выписки. То, что он жертва криминальной травмы, ничего не меняет – он попросту откажется предъявлять претензии, и милиция с удовольствием закроет дело.

Когда же боксер выпишется из больницы, неприятностей хватит на всех. Мне же придется надеяться исключительно на себя, потому что, обратись я в правоохранительные органы, любые мои показания будут выглядеть так двусмысленно и экзотично, что, пожалуй, меня первого же и заключат под стражу.

Все это промелькнуло в моей голове, пока я делал вид, будто изучаю анализы. В результате я не придумал ничего лучше, как поспешно покинуть палату, оставив медсестру уже в полном недоумении.

Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с нянечкой Любовью Михайловной. Она мне показалась несколько растерянной и даже испуганной.

– Вы что-то хотели? – резко спросил я ее.

– Да нет, ничего, – ответила она и поспешно затопала к лестнице.

Я спустился вниз покурить. Меня раздражало все – и ситуация, и мое необдуманное поведение, и эта женщина, которая, как мне казалось, стала слишком часто попадаться на моем пути. Закурив, я постарался взять себя в руки и успокоить тем, что у меня просто расшатались нервы.

Еще раз я увидел боксера, когда его на каталке перевозили в другое отделение. На его сумрачном лице было написано выражение глубочайшей досады. Мне показалось, что он с трудом сдерживается, чтобы не разогнать суетящийся вокруг него персонал. Я понял, что моя спортивная форма еще весьма далека от совершенства – сломай я боксеру челюсть, мое положение было бы сейчас гораздо выигрышнее. Но у него оказались железобетонные кости.

Так или иначе, события опять выходили из-под контроля. Небольшая победа тут же оборачивалась новым поражением. Я запутывался все больше и не находил выхода. Добытая с такими приключениями информация уже не вызывала у меня энтузиазма. Я не совсем представлял, что мне с ней делать.

А ведь сначала казалось – стоит мне выяснить местоположение бандитской штаб-квартиры, и все решится само собой. Теперь же у меня не было абсолютно никакой уверенности, что зловещий особняк возле леса, красочно описанный Кириллом Андреевичем, является предметом моих поисков. Начать с того, что редактор мог попросту выдумать этот особняк. Затем, этот особняк может быть в тех местах не один. Даже отыскав нужный дом, нужно еще суметь в него проникнуть. У меня нет навыков диверсионной работы. Я никогда не проникал на закрытые объекты. Можно, конечно, положиться, как обычно, на случай, но, даже в случае благополучного проникновения, кто может гарантировать, что Казарина находится именно в этом доме? Склоняться к мысли, что придется делиться информацией со спецслужбами. Действовать наобум не хотелось по тем же причинам, по каким я воздерживался от обращения в прокуратуру. Значит, нужно было выйти на компетентного человека через хороших знакомых, которые заранее могли бы отрекомендовать меня как добропорядочного и законопослушного гражданина.

Я перебирал в памяти своих знакомых и убеждался, что те из них, кто может подтвердить мою репутацию, не имеют никаких связей со спецслужбами, а те, кто имеет такие связи, никогда в жизни не замолвят за меня ни словечка. Я уже совсем отчаялся разрешить это противоречие, но тут на помощь мне, как всегда, пришел случай.

Это произошло во второй половине дня, когда жаркий свет солнца в окнах вдруг сменился резким сумраком и угрюмые тучи затянули небосвод. Поднялся ветер – он раскачивал верхушки старых деревьев и через раскрытые форточки наполнил помещения влажной прохладой.

– Метеоцентр обещал ливневые дожди! – важно кивнула старшая медсестра нашего отделения Ольга Петровна, глядя в окно. У нее был такой вид, будто метеоцентр работал по ее подсказке.

Я не успел никак отреагировать на это замечание, потому что в приемный покой потребовали реаниматолога. Пришлось немедленно отправиться туда, гадая, что на этот раз подбросила судьба. Когда я появился в приемном, выяснилось, что больной еще не поступил. Распоряжение насчет реаниматолога было передано по рации врачом, дежурившим на «Скорой», – пациент, таким образом, находился еще в пути.

Присев на кушетку, я поинтересовался у врача приемного отделения, что за больной должен поступить.

– Я так понял, там передозировка! – прогудел в ответ коллега Иванов, жизнерадостный, румяный здоровяк. – Молодняк какой-то! Дело обычное... Но ты же знаешь Четыкина! У него все случаи исключительные, ему нужно, чтобы его всей больницей у ворот встречали!..

Четыкина я знал. Он работал на «Скорой» уже много лет, звезд с неба не хватал, но был страшным педантом. Все свои действия он подстраховывал предварительными звонками, справками и консилиумами. Когда поводов подстраховаться не было, он высасывал их из пальца. Зато он был неуязвим, как терминатор.

Его поведение часто вызывало досаду и насмешки, на которые он не реагировал. Взгляд его бесцветных рыбьих глаз неизменно оставался спокоен и холоден. На некрасивом лице, усыпанном мелкими шрамиками от старых угрей, не двигался ни один мускул. Четыкин выслушивал все и просто отворачивался. Он не нуждался в общении. Он был очень замкнутым человеком.

Мне он тоже не очень-то нравился, и я даже не пытался вступать с ним в контакт, хотя иногда нам приходилось работать в одной смене. Почему-то инстинктивно я даже побаивался его – эта бугристая кожа на щеках, неподвижные глаза и размеренный, без эмоций голос производили отталкивающее впечатление. Было в них что-то нечеловеческое. Разумом я понимал, что мое мнение грешит беспардонным субъективизмом, но ничего поделать с собой не мог.

Больного вкатили в приемный покой на носилках. Он был в коме, дыхание осуществлялось через аппарат ИВЛ. Сосредоточенный, неприступный Четыкин размеренно продиктовал мне свои выводы, глядя куда-то поверх моей головы.

Я посмотрел на больного. Это был молодой парень лет двадцати в бесформенной черной майке и широченных шортах, из которых торчали длинные голенастые ноги. На локтевых сгибах явственно просматривались следы от многочисленных уколов. У парня была короткая, почти нулевая стрижка, серьга в ухе и неприятное прыщавое лицо, агрессивные черты которого не могла до конца смягчить даже витавшая над ним смерть.

У него отсутствовало самостоятельное дыхание, отмечался упадок сердечной деятельности и падало давление.

– Давайте его в палату, на капельницу, быстро! – скомандовал я санитарам и направился в отделение.

Четыкин деликатно придержал меня за локоть и с каким-то непонятным значением произнес, кивая куда-то за спину:

– Родитель тут его! Ты побеседуй потом...

Я нетерпеливо кивнул и коротко обернулся, мельком различив в тени коридора потерянную фигуру мужчины средних лет в стандартном темном костюме. В этот момент он был мне неинтересен, и я тут же забыл о нем.

Молодой наркоман под капельницей довольно скоро пришел в себя. Обычно, если удается вовремя наладить дыхание, такие случаи кончаются благополучно – до следующего раза. Постоянно повышая дозу, ловцы кайфа неизбежно добираются до того порога, когда наркотик отключает дыхательный центр. И тогда уже – как повезет. Во всяком случае, по нашему клиенту колокол еще не прозвонил. Сегодня, так сказать, был его день.

Когда состояние молодого человека уже не внушало опасений, мне передали, что меня просят зайти в комнату для посетителей. Я сразу вспомнил Четыкина и поникшую фигуру в коридоре. Объясняться с родителями наркоманов зачастую тяжелая задача – почему-то многие из них предпочитают отрицать очевидное и с большой запальчивостью пытаются доказать, какое чудо их ребенок и какой целомудренный образ жизни он ведет. В результате выясняется, что ты чуть ли не единственный виновник того плачевного состояния, в котором оказался чудо-ребенок, а такой парадокс разрешить очень трудно.

По этой причине я с большой неохотой направился в комнату для посетителей. Пасмурная погода внесла здесь свои коррективы, и даже гордый силуэт горы Фудзи на стене выглядел довольно печально.

Едва я вошел, с кресла быстро поднялся мужчина и, шагнув навстречу, протянул мне руку. Теперь я смог как следует рассмотреть его. На вид ему было лет сорок пять. Интеллигентное внимательное лицо его выглядело сумрачным. Волнистые темные волосы были прихвачены сединой. Он походил на опытного преподавателя вуза, возможно, доцента. Однако пожатие руки железное, как у лесоруба.

– Здравствуйте, доктор! Васильев Александр Федорович! Я отец этого выродка...

Голос у него был негромкий, но очень уверенный и выразительный. Вступительные слова меня немного обескуражили, и я попытался мягко возразить:

– Ну зачем вы так?.. Поверьте, вы не одиноки в своем несчастье. Эта зараза охватывает все большее число молодежи... И не всегда молодой человек виноват на все сто процентов...

– Бросьте, доктор! – с горькой усмешкой сказал Васильев. – Дело обстоит именно так. Не хочу делать хорошую мину при плохой игре. Но суть не в этом. Скажите, он будет жить?

– Полагаю, сейчас он вне опасности, – с готовностью ответил я. – Но эта ситуация будет повторяться и повторяться... Если не попытаться кардинально переломить сложившийся стереотип... Но по этому вопросу вам, конечно, лучше проконсультироваться у психиатра...

– Этого мерзавца уже ничто не изменит, – жестко сказал Васильев. – Я давно с этим смирился. Не хочу попусту сокрушаться и бить себя в грудь. Единственное, что меня волнует, – будет ли он жив сейчас. Моя жена... она не выдержит, понимаете? А я не смогу себе никогда простить... Впрочем, не буду утомлять вас подробностями. У всех свои проблемы.

Я сделал протестующий жест.

– Ну, что вы! Я вас понимаю. Думаю, вы можете успокоить свою супругу. Самое страшное уже позади.

Васильев пристально посмотрел мне в глаза. От его взгляда делалось неуютно. Но в голосе прозвучали благодарность и надежда.

– Значит, я могу ее обнадежить? А как скоро может произойти выписка?

Я замялся и осторожно заметил:

– Вот с выпиской я бы не рекомендовал торопиться. Было бы разумно подержать молодого человека в условиях стационара подольше. Вы не возражаете против курса лечения у хорошего нарколога?

– У вас таковой тоже имеется? – со странной усмешкой спросил Александр Федорович.

Я кивнул.

– И много у него работы? – поинтересовался Васильев.

– Бывает, – уклончиво ответил я. – Конечно, лечение обойдется в круглую сумму...

– А что сейчас не обходится в эту круглую сумму? – скептически произнес Васильев. – Был бы только смысл!

– Ну, если задаться целью, – уверенно начал я. – Желание больного плюс ваша поддержка...

– Моя поддержка! – Васильев презрительно усмехнулся. – Она была нужна раньше. Но я был весь отдан делу. Мне казалось, что преданность своему делу искупает все. Но, видимо, это далеко не так, молодой человек! Судьба наказывает нас за каждый промах. И так наказывает, что ты уже не видишь смысла в своем существовании.

– По-моему, вы сгущаете краски, – сочувственно заметил я.

– Ничуть. Когда вас ненавидит собственная жена, считающая вас виновником всего, когда вас ненавидит сын... И вы отвечаете ему взаимностью... – Васильев махнул рукой. – Впрочем, я опять навязываю вам свои проблемы.

В комнате повисла неловкая пауза.

– Пожалуй, я пойду, – сказал Васильев. – Успокою жену. Вы не возражаете, если я завтра опять загляну?

– Ну что вы! Разумеется. Какие могут быть возражения?

Александр Федорович опять протянул мне руку, и я снова ощутил его железную хватку.

– Очень вам признателен, доктор! – сказал он. – Кстати, я так и не спросил вашего имени. Непростительная оплошность.

Я назвался. Александр Федорович печально улыбнулся.

– Ну, вот и познакомились... – сказал он. – Хотел бы сказать, что надеюсь быть чем-то полезным и вам... Но, думаю, вам вряд ли требуется помощь моего ведомства. Вы живете в насыщенной творческой атмосфере, далекой от наших дрязг...

– А в каком ведомстве вы работаете? – заинтригованно спросил я.

– Я – офицер Федеральной службы безопасности, – ответил Васильев.

Честно говоря, я опешил – не успела в голову мне прийти мысль о спецслужбах, а они уже тут как тут! Иначе как знак судьбы это нельзя было расценить. Поэтому я отбросил всякую осторожность и тут же ляпнул:

– Может быть, вы удивитесь, но именно с вами мне хотелось бы посоветоваться по одному очень непростому делу...

Лицо Васильева неуловимо дрогнуло, но он своим обычным тоном спокойно произнес:

– Вот как? Многозначительное совпадение, вы не находите? Однако готов вас выслушать со всем вниманием.

Я замялся. Мне нужно было подготовиться к разговору, свести концы с концами, продумать все как следует.

– Боюсь, это долгий разговор, – сказал я. – Мне нужно идти к больным. Может быть, договоримся о встрече?

– Тогда давайте завтра, – решительно произнес Васильев. – Ведь мы увидимся утром? В таком случае до завтра! – Он наклонил голову, повернулся и вышел из комнаты.

Я в задумчивости смотрел на японскую гравюру, не видя ее. Я мучительно размышлял о возможных последствиях своего поступка. Что это – выход из тупика или новая западня? На раздумья мне оставалась одна ночь. В любом случае без потерь мне теперь из этого положения не выйти.

Сделалось совсем темно. В любую минуту мог хлынуть дождь. На душе у меня тоже было пасмурно. Как никогда, мне сейчас не хватало рядом Марины, ее спокойного, сочувственного взгляда, осторожной теплой ладони, грудного, чуть иронического голоса. Но впереди была еще целая ночь дежурства – одинокая дождливая ночь...


Тарасыч медленно приходил в себя. Голова еще гудела, и уши были словно заложены ватой, но он мог уже соображать. Очертания предметов выплывали на него со всех сторон, как будто из тумана. Казалось, что он находится на грани яви и сна и никак не может проснуться. Но Тарасыч отнес это на счет препаратов, которыми его напичкали медики.

Он покосился на систему, которая стояла возле его кровати, – капли прозрачного раствора размеренно падали в фильтр капельницы и по тонкой трубке устремлялись вниз, через иглу проникая в вену. У Тарасыча возникло сильнейшее желание выдернуть иглу и расколотить систему – он ненавидел уколы и лекарства. Но через каждые пять минут в палату заходила медсестра, молоденькая, соблазнительно затянутая в тесный белый халатик, однако серьезная и строгая, как часовой. Если бы он повел себя буйно, она неминуемо подняла бы тревогу. Тарасыч решил не торопиться и все как следует обдумать.

Палата, в которую он попал, вызывала у него невольное восхищение. Если бы не эта дурацкая капельница у кровати, можно было считать, что он попал в дорогой отель. Успокаивающий зеленоватый оттенок стен, обтянутых тканью, современная светлая мебель, букет живых цветов на столике, цветной телевизор. Если изловчиться и повернуться на бок, то можно увидеть дверь, ведущую в ванную комнату. Номерок со всеми удобствами. Здесь хорошо оттягиваться с коньячком да с такой вот телкой, которая прячет прелести под белым халатом, подумал Тарасыч. Но, увы, не судьба. Он попал сюда по недоразумению и должен поскорее выбираться. Здесь слишком все на виду.

Сегодня уже приходил мент. Изображая, будто его страшно волнует судьба Тарасыча, пытался выудить у него информацию – кто, за что и так далее. Тарасыч был чист – ни одной судимости на нем не висело, – но он предпочел притвориться тяжелобольным и только лупал глазами, будто ему начисто отшибло память. Мент сочувственно покачал головой, поговорил с врачами и пообещал наведаться еще раз.

На самом деле Тарасычу было сильно плохо, когда его из машины перекинули в реанимацию. Нокаут, что поделаешь! Подставился он, как щенок! Захотел, как говорится, проехаться на халяву, а докторишка этот оказался не так прост. Наверняка в свое время кандидата в мастера заработал. Плюс преимущество в весе. После такого удара хорошо голова не оторвалась и челюсть уцелела, а могло быть гораздо хуже.

Тарасыч пошевелил нижней челюстью – это движение отдалось в голове тупой горячей болью. Он сморщился и шепотом выругался. Ничего! Ему не привыкать к таким переделкам. Он всегда быстро восстанавливался после нокаута – особенность организма.

Тарасыч покосился в окно. Вечерело. Стемнело раньше времени, потому что на улице разгулялась непогода. Вовсю дул ветер, и дубы во дворе отвечали ему сердитым ропотом. Тарасычу стало тоскливо – больше суток прошло, как он взялся пасти врача. Темин наверняка сейчас бесится. Он не простит Тарасычу провала, припомнит все. Он только с виду такой тормозной, но, если его задеть, можно заиметь кучу неприятностей. Хозяин это ясно дал понять.

Но вышло все так глупо, что Тарасыч готов был сейчас сам себе дать по морде. Шпионя за доктором, он никак не ожидал увидеть того в компании с Ракитским. Растерялся и повел себя как последний дурак. Доктор поймал его и выключил из игры. Скорее всего он и поместил его в эту шикарную больницу.

Подумав об этом, Тарасыч вдруг застонал и даже приподнялся на постели. Ну конечно, это та самая больница! Отсюда и выбраться не так-то просто – вон какие мордовороты сидят у них на входе. Кстати, не сам ли Ладыгин заходил сегодня к нему утром в палату? В халате и маске ничего, конечно, не разберешь, но по фигуре, по повадкам этот доктор смахивал на Ладыгина. Чего доброго, он его здесь потихоньку и угробит – введет чего-нибудь по вене, и поминай как звали, Тарасыч!

Он с затаенным ужасом посмотрел на змеящуюся к его локтю трубку и вдруг, зажмурившись, решительным движением выдернул из вены тускло поблескивающее жало иглы. Из маленькой ранки струйкой побежала темная густая кровь. Тарасыч испуганно прижал ее пальцем и согнул руку в локте. Тотчас, будто что-то почувствовав, возникла медсестра. Мгновенно оценив ситуацию, она поспешила к его постели.

Быстро убрав потеки крови с его руки, она приложила к ранке ватку, смоченную спиртом, и с упреком сказала:

– Зачем вы это сделали? Вам плохо?

Тарасыч, глядя в потолок, ответил сквозь зубы:

– Я в полном порядке! Долго меня здесь будут еще мариновать?

– Это решает врач, – категорически заявила девушка, сердито глядя на упрямого пациента. – Чем вы недовольны?

– Я выписываться хочу! – заявил Тарасыч. – Надоело валяться.

– Да вы только сегодня поступили! – удивленно заметила медсестра. – Рано вам еще выписываться.

– Имею право! – хмуро сказал Тарасыч. – Кто может мне запретить? Я любую расписку дам.

– Ничего не знаю! – отрезала медсестра. – Я больных не имею права выписывать. Утром придет врач – с ним и разговаривайте.

– Я не могу ждать до утра! У вас что – врачи только по утрам бывают?

– Почему? Я могу вам пригласить Анатолия Николаевича. Но он – дежурный. А вашу палату ведет другой врач. Вы его сегодня видели – он вам назначения делал. Этот вопрос только он может решить.

Тарасыч приподнялся на локтях и осторожно дотронулся до медсестры.

– Слушай, сестричка, – заискивающе пробормотал он. – Мне, в натуре, западло здесь до утра валяться. Меня люди ждут, понимаешь? Пригласи хоть этого – Николаича своего, я с ним перебазарю, а?

Медсестра холодно оглядела его и пожала плечами.

– Пожалуйста! – сказала она с сожалением. – Я приглашу. Только он вам то же самое скажет...

– Ты пригласи! – настойчиво повторил Тарасыч. – Он поймет, вот увидишь!

Девушка повернулась, собираясь выйти из комнаты, Тарасыч, поколебавшись, все-таки окликнул ее:

– Эй, послушай! Еще один вопрос можно? У вас случайно не работает такой доктор – Ладыгин его фамилия...

– Работает, – с недоумением ответила медсестра. – Только он в реанимационном отделении. Вы его знаете?

– Немножко, – ответил боксер. – Так ты, красавица, позови Николаича, ладно?

Оставшись один, Тарасыч дал волю чувствам. Все так и вышло, как он предполагал! Он попал в ловушку. Этот Ладыгин задумал расправиться с ним своим способом. Нужно немедленно уходить, если он вообще хочет отсюда выйти!

Тарасыч отбросил одеяло и сел. Комната угрожающе поплыла перед его глазами, в ушах появился тонкий, все усиливающийся звон. К горлу подкатила тошнота. Тарасыч схватился за спинку кровати и, наклонив голову, сделал несколько глубоких вдохов. Он должен выдержать. Не впервой. Бывало еще хуже – били его по голове и кулаками, и прикладами, ногами топтали, а он жив до сих пор и здоров. Просто нужно не поддаваться этой слабости, и она постепенно отступит.

Ему действительно вскоре стало лучше. Даже в голове появилась какая-то легкость, и боль притихла. Тарасыч дрожащей ладонью стер со лба капли холодного пота и попробовал встать.

Это ему удалось. Он сделал несколько неуверенных шагов по комнате, подошел к зеркалу, посмотрелся в него. На бледном лице темнели круги под глазами, немного припухла правая щека, но в целом он выглядел нормально. Здесь его нарядили в пижаму – из тонкой немнущейся ткани. Не чета тем жеваным, разномастным пижамам, которые выдают в обычных больницах. В такой пижаме не стыдно и на проспект выйти.

За спиной у Тарасыча послышались тихие шаги. Он резко обернулся и увидел входящего в палату невысокого чернявого мужчину в белом халате. У врача было приветливое, как бы извиняющееся лицо, обрамленное короткой бородкой, и мудрые печальные глаза.

Он быстрым взглядом окинул помещение, потер руки и шутливо сказал:

– Значит, уже выздоравливаем? Это похвально. Прекрасно, просто прекрасно!

В его усмешке было что-то ненастоящее, словно он разговаривал с ребенком. Тарасычу это не понравилось.

– Я уже выздоровел! – буркнул он. – Выписывать меня надо!

– Вот как, значит! – с тем же наигранным восторгом воскликнул маленький доктор. – Утром в реанимации лежали, а вечером уже выписываться? Не рановато?

– Нормально, – ответил Тарасыч. – Я живучий. Как кошка.

– Дорогой мой, – назидательно промолвил врач. – Послушайтесь моего совета – не торопитесь. Черепно-мозговая травма – коварная штука! Она может проявить себя не сразу. Вы уйдете домой, а там, допустим, потеряете сознание. И что, снова – «Скорая», снова реанимация?

Тарасыч посмотрел на него с невыразимой досадой.

– Нет, Николаич, это ты меня послушай! – грубовато сказал он. – Это мое дело, где терять сознание. Тебе это по барабану, верно? Тебе главное, чтобы перед начальством оправдание было? Я тебе сейчас напишу расписку, что претензий никаких не имею, и – гудбай, Америка! Ну, чего смотришь?

Врач негромко рассмеялся и снова потер руки.

– Мне нравится ваш оптимизм, – одобрительно сказал он. – Это залог скорейшего выздоровления. Если бы все наши пациенты обладали таким оптимизмом! И все-таки возьму на себя смелость задержать вас здесь до утра... Поверьте, если все будет нормально, я сам буду настаивать на вашей выписке. Потерпите еще немного!

Видимо, решение свое он посчитал окончательным, потому что тут же повернулся к Тарасычу спиной и, выглянув в коридор, позвал медсестру. Боксер с ненавистью посмотрел на его маленькую юркую фигурку и процедил себе под нос грязное ругательство.

В палату вошла медсестра и преданно уставилась на врача, ожидая распоряжений. Он рассеянно улыбнулся и, сделав округлый жест рукой, произнес:

– Валюша, такое дело, значит... С пациентом мы договорились. – Он шутливо подмигнул Тарасычу, словно не замечая его сердитого лица. – Он остается пока у нас. Постельный режим, естественно, желательно продолжить... А поскольку больной чувствует себя значительно лучше, попытайтесь вместе с ним заполнить паспортную часть. А то он до сих пор проходит у нас по всем документам как неизвестный, ха-ха!

Враг еще энергичнее потер ладони и добродушно заключил:

– Вот в таком вот разрезе!

Стараясь сдерживаться, Тарасыч угрюмо спросил:

– Но мне можно хотя бы домой позвонить? Никто же не знает, где я...

– Разумеется! – вскричал врач. – Что же вы, голубчик, сразу не сказали. Валюша, поможете товарищу связаться с домом, ладно? Ну, вот и договорились! Если понадоблюсь, всегда к вашим услугам!

Он резко повернулся и быстро вышел из комнаты.

– Вы ложитесь, пожалуйста! – настойчиво сказала медсестра. – Слышали, что доктор сказал? Вам еще рано выписываться. А я сейчас возьму историю болезни и подойду к вам – вы сообщите свои данные.

– А ты слышала, что доктор сказал? – грубо возразил Тарасыч. – Мне позвонить нужно – забыла?

– Я сейчас принесу аппарат, – сдержанно сказала сестра. – Вы ложитесь, я все сделаю.

Тарасыч прошел по комнате, как зверь по клетке. Его опять начинало подташнивать – видимо, от нервного напряжения. Он с тоской посмотрел на высокое, с пышными шторами окно. Уйти не проблема, но его предупреждали, что территория охраняется. Не исключено, что и телефоны здесь на прослушке. Может быть, Темин что-то придумает?

Опять появилась медсестра – в руках она держала розовый телефонный аппарат. Быстро присев на корточки, она подсоединила шнур к гнезду, замаскированному возле плинтуса.

– Вообще-то в этой палате не положен телефон, – объяснила она. – Здесь у нас обычно тяжелые лежат... Почему же вы не ложитесь? Опять вы за свое!

Упрямый пациент начинал ее раздражать.

– Ты вот что, Валюша, – развязно сказал Тарасыч. – Ты, пока я буду базарить, отваливай в коридор! Не люблю, когда подслушивают!

Девушка вспыхнула и враждебно посмотрела на боксера.

– Очень мне нужно вас подслушивать! – уничтожающе сказала она и вышла в коридор, демонстративно прикрыв дверь.

Тарасыч лихорадочно набрал номер и прижал трубку к уху. Долгие гудки, казалось, никогда не кончатся. Наконец послышался щелчок, и он услышал суховатый голос Темина:

– Слушаю!

– Алло, шеф! – понизив голос, заговорил Тарасыч, блуждая глазами по сторонам. – Это я! Слышишь меня?

Выдержав довольно продолжительную паузу, Темин невозмутимо спросил:

– Слышу. Ты откуда звонишь?

– Я из больницы, шеф, – виновато ответил Тарасыч. – Из той самой, седьмой специальной...

– Ну! – подстегнул его Темин. – И чего ты там делаешь?

Тарасыч расстегнул пуговицы на пижаме – ему вдруг сделалось жарко.

– Я тут, это, пациент! – глухо хихикнул он. – Меня не выпускают!

– Ты что, идиот? – повысив голос, сказал Темин. – Ты пьян, что ли? В чем дело?!

– Шеф, это не телефонный разговор! – опасливо произнес Тарасыч. – Мне бы выбраться отсюда!

– Ну так выбирайся! – раздраженно сказал Темин.

– Не выпускают, шеф! У меня травма – черепно-мозговая... Врач уперся и ни в какую!

Темин скептически хмыкнул.

– Так ты объясни ему, что не может у тебя быть такой травмы... Черепная – это еще куда ни шло, а мозгов у тебя отродясь не было... Ошиблись они! Так и скажи.

Тарасыч промолчал – шутка Темина не пришлась ему по вкусу, но пришлось проглотить ее без слов. Не дождавшись ответа, Темин категорически сказал:

– В общем, ты там что хочешь делай, а выбирайся оттуда. Я сейчас выезжаю. Через тридцать, максимум сорок минут буду ждать тебя у ворот. Ты меня понял?

– Понял, шеф, – послушно отозвался Тарасыч. – А если меня повяжут?

– Так ты в психоотделении лежишь, что ли? – холодно поинтересовался Темин. – Если ты псих – может, тебе лучше там и оставаться? Короче, шутки кончились. Когда подъеду, ты должен быть на месте. Все!

Он отключился. Тарасыч тупо послушал забубнившие в наушнике короткие сигналы и осторожно положил трубку на рычаг. В его распоряжении оставалось около получаса. По тону Темина Тарасыч ясно понял, что тот на самом деле не расположен шутить. Тарасыч лег на кровать и, насупившись, принялся обдумывать план своего бегства.

Все должно уложиться минут в пять – нельзя ни опоздать, ни освободиться слишком рано. Если он окажется на улице раньше, чем подъедет Темин, он просто превратится в заметную мишень – в этой сволочной пижаме.

Тарасыч не любил ждать – он начинал нервничать и злиться. Вот и сейчас, глядя на циферблат настенных кварцевых часов, он выходил из себя. Стрелки их, казалось, вовсе не движутся. Опять началась головная боль – тупая, пульсирующая. Вновь появившуюся медсестру он встретил сердитым взглядом.

– Вы уже поговорили? – официальным тоном справилась она. – Тогда, может быть, уделите мне несколько минут?

Он хотел послать ее подальше, но сообразил, что так быстрее убьет время. Морщась, он спросил:

– У тебя есть что-нибудь от головы? Трещит невозможно!

Медсестра смерила его неприязненным взглядом и сказала с обидой:

– Вам было назначено все, что нужно! Не понимаю, зачем было выпендриваться? Теперь вам подавай чего-нибудь от головы!

– Ладно, перебьюсь, – оборвал ее Тарасыч. – Давай, чего там у тебя?

Медсестра присела за столик и положила перед собой блокнот.

– Продиктуйте мне свои данные, я занесу их в компьютер. Это нужно для истории болезни.

– Валяй, какие тебе нужны данные! – снисходительно сказал Тарасыч.

– Ваша фамилия? – спросила девушка, щелкая авторучкой.

– Иванов, – буркнул он, разглядывая исподтишка ладную фигурку медсестры.

– Имя? – сказала она. – И отчество.

– Иван Иванович, – не моргнув глазом, продиктовал Тарасыч.

Медсестра резко обернулась к нему и обожгла гневным взглядом.

– Что вы мне голову морочите? – неприятным голосом произнесла она. – Вы можете отвечать нормально? Один беспорядок от вас!..

– А чего тебе не нравится? – фальшиво удивился Тарасыч. – Разве у человека не может быть такой фамилии?

– Иванов Иван Иванович? – саркастически спросила она. – Не валяйте дурака. Говорите свое настоящее имя!

– Ну, если тебе это не нравится, – с издевкой предложил Тарасыч, – то пиши – Петров. Петр Петрович...

Девушка посмотрела в его сторону совсем уж презрительно и захлопнула блокнот.

– С вами невозможно разговаривать вообще! – заявила она. – Пусть с вами Анатолий Николаевич разбирается...

Тарасыч посмотрел на часы – из отпущенного ему срока прошло всего-навсего десять минут.

– Ты погоди, – сказал он извиняющимся тоном. – Шуток, что ли, не понимаешь? Серьезная какая! Записывай – Сорокин Николай Палыч, шестьдесят восьмого года, не судим, не женат...

– Этого не надо! – сердито бросила она. – Адрес ваш!

Тарасыч назвал адрес глухого старика, который жил в одном подъезде с его матерью. Место работы он тоже выдумал. На вопрос же о перенесенных заболеваниях ответил пространно и с удовольствием, перечислив чуть ли не все свои черепно-мозговые травмы и запои.

– Вы опять издеваетесь? – разозлилась медсестра.

– Да ведь ты сама спрашиваешь, чем болел? – удивился Тарасыч. – Вот я и рассказываю чем. Если не надо – я не буду...

– Ладно, вполне достаточно, – язвительно сказала медсестра, убирая блокнот. – Не понимаю, как вы попали к нам в больницу?

– А что, ваша больница – золотая? – запальчиво поинтересовался Тарасыч. – Или я для вас недостаточно хорош?

– И то и другое! – отрезала девушка. – Я вас последний раз спрашиваю – поставить вам систему? Может, одумаетесь? Голова-то вон болит!

Тарасыч сделал презрительную гримасу.

– Обойдусь! – хвастливо заявил он. – Ты бы лучше мне рассказала, где тут у вас выход, красавица...

– Выход там же, где и вход! – победно сообщила медсестра, решившая больше не церемониться с этим нахалом.

Тарасыч ухмыльнулся и проводил ее хищным взглядом. Он уже решил, что будет делать. Оставалось только потерпеть еще минут пятнадцать. Вдруг его охватили сомнения. Он поднялся, преодолевая головокружение, и бросился к телефону.

Трубку долго никто не брал, а потом Тарасыч услышал полусонный голос Марии:

– Алло, кто это?

– Машка, это я! – торопясь, выкрикнул он в трубку. – Шеф ко мне поехал? Ну, быстро говори!

– Во-первых, я тебе не Машка, а Мария! Заруби это себе на носу. Во-вторых, шеф выехал уже минут тридцать назад. Доволен?

– Он с кем, один? Гриф с ним?

– О господи! – протянула Мария. – Гриф твой теперь похож на отбивную. Он до сортира дойти не может... Шеф с Кулаком поехал. У тебя все?

– Не понял! – встревожился Тарасыч. – С Грифом-то чего?

– Шеф тебе все расскажет, – лениво произнесла Мария. – Ну, я пошла! Пока!

Тарасыч положил трубку. Вот так новости, подумал он, что же там у них приключилось? Одна невезуха. Но он промахнуться теперь не должен.

Тарасыч посмотрел на часы. По всем расчетам, до появления Темина оставалось минут десять. Терпение у Тарасыча было уже на пределе. Он встал с кровати и обошел всю палату, заглянув также в ванную и в холодильник. Ничего подходящего – колющего и режущего, годившегося для устрашения, – не находилось. Он уже дрожал от нетерпения.

Не в силах больше ждать, он пошел к выходу. Мягкие тапочки забавно шлепали при каждом шаге: Тарасыч сбросил их и пошел босиком – так было надежнее.

Коридор был пуст и освещен приглушенным светом – только на столе дежурной медсестры лежало яркое пятно от настольной лампы. За столом никого не было. Радуясь удаче, Тарасыч неслышными шагами приблизился к столу и, стараясь не шуметь, открыл верхний ящик. Ему опять повезло – на самом виду в ящике лежало переплетное шило с желтой деревянной рукояткой. О лучшем оружии нельзя было и мечтать.

Тарасыч опустил шило в карман пижамы и, едва успел задвинуть ящик, как из дверей процедурной появилась медсестра. Подозрительно оглядев непоседливого пациента, она недовольно сказал:

– Опять вы? Чего вы тут делаете? Ступайте в палату!

Тарасыч пристально посмотрел на нее и прислушался. В здании было удивительно тихо. Видимо, больные здесь предпочитали ложиться спать пораньше.

– Послушай, милая! – тихо сказал Тарасыч, сжимая в кармане деревянную рукоятку. – Давай мы с тобой все-таки договоримся. Ты подскажешь мне, как выйти отсюда, а я пойду себе тихо-мирно, никого не трогая... Ну, как?

Девушка устало вздохнула. Этот больной был так надоедлив, так вульгарен! Она бы с удовольствием выпроводила его отсюда, но тогда она получит нагоняй от врача, от старшей сестры, от заведующей отделением – много нагоняев. Овчинка выделки не стоит, лучше уж сегодня потерпеть, чем оправдываться завтра.

– Вы опять за свое! – с досадой сказала она. – Вам же объяснили – рано! Врач не разрешил, а я зачем буду брать на себя ответственность?

– Да никто же не узнает, чудачка! – беззаботно сказал Тарасыч.

– Ага! – скептически ответила девушка. – У нас все обо всем знают!

Тарасыч непонимающе уставился на нее.

– Так ты что – не выпустишь меня? – изумленно спросил он.

– Нет, конечно! – упрямо заявила медсестра.

– Ну, это ты зря! – осуждающе процедил Тарасыч и, внезапно шагнув вперед, левой рукой ловко схватил ее за пучок волос, убранный под белую шапочку.

Девушка вскрикнула. Тарасыч рванул ее за волосы, запрокидывая голову, и выхватил из кармана шило.

– Закрой пасть! – нежно прошептал он, поднося острие к нежной шее девушки – туда, где под тонкой кожей светилась синеватая жилка. – Если пикнешь – убью!

Медсестра, тяжело дыша, неотрывно смотрела ему с лицо – глаза ее были полны животного ужаса. Тарасыч понял, что она не посмеет теперь ему помешать. Он выпустил из пальцев ее волосы и босой ногой отшвырнул под стол упавшую на пол шапочку.

Девушка, бледная, почти на грани обморока, облокотилась о край стола. Тарасыч легонько шлепнул ее по щеке.

– Не бойся! – сказал он. – Сделаешь все, как надо, – будешь жить. А теперь пошли, выведешь меня к воротам и скажешь вашим псам, что меня выписали... Но, если хоть слово пикнешь, смотри!.. – Он угрожающим жестом продемонстрировал свое оружие.

Медсестра, покачнувшись, шагнула от стола. Тарасыч подхватил ее под локоть и придержал, не давая упасть.

– Ну, вот, умница... – приговаривал он, когда они направились в конец коридора. – Все у нас получится... Думаешь, мне легко? Башка-то не казенная – разламывается дай бог! А я иду, потому что меня люди ждут...

Девушка перебирала ногами, как сомнамбула, и вряд ли понимала хоть одно слово. Однако воркующий, неагрессивный тон боксера несколько успокоил ее, и она пошла увереннее. Теперь она мечтала об одном – побыстрее добраться до ворот.

Охранники не дадут ее в обиду.

Они спустились на первый этаж и пошли по широкому полуосвещенному коридору к выходу из здания. Санитарка, приступившая к уборке этажа, посмотрела на странную парочку с усталым любопытством.

– Тетя Маша, – без выражения произнесла медсестра, – ключи от входной двери у вас?

– А я и не запирала, – откликнулась с охотой санитарка. – Открыто там.

Тарасыч изобразил на лице приветливую улыбку и потянул медсестру к выходу. Санитарка посмотрела ему вслед и неодобрительно покачала головой – ей совсем не понравился этот парень с бандитским лицом, разгуливающий по больнице босиком. Роль медсестры в этой прогулке ей была неясна. Но девчонка шла с бандитом под ручку и была так бледна, что тетя Маша сумела найти только одно объяснение.

– Опять любовь! – с тяжким вздохом пробормотала она себе под нос.

А «влюбленные» уже шли по асфальтовой дорожке, вдоль которой темнели влажные кусты сирени. Сильный ветер шумел и рвал кроны деревьев, высекал из туч голубые искры молний и сбрасывал на землю первые капли дождя.

На пропускном пункте горел яркий свет. Мордатые охранники маялись от скуки. Появление хорошенькой медсестры и босого чудака развлекло их.

– Куда на ночь глядя? – с притворной строгостью рыкнул старший, с удовольствием рассматривая ладную девичью фигурку.

Тарасыч, улыбаясь одними губами, с холодной угрозой посмотрел в глаза девушке.

– Выписали его, – поспешно сказала она. – Домой выписал Анатолий Николаевич.

– Прямо в пижаме и выписал? – благодушно поинтересовался охранник.

– Ага, в пижаме! – откликнулся Тарасыч, пытаясь через стекло рассмотреть, что происходит на улице. – За нарушение режима!

Охранники недоуменно переглянулись. Тарасыч осторожно освободил руку девушки и шагнул к дверям.

– Ну, так я пошел, прощайте! – озабоченно сказал боксер.

Медсестра кивнула, глядя на него напряженным взглядом. Тарасыч толкнул дверь и выскочил на улицу. Девушка покачнулась и шагнула в сторону, ища глазами, где бы присесть. Ее вдруг начала бить дрожь. Охранники испугались, подхватили ее и усадили на стул.

– Ты чего? Плохо тебе? – встревоженно спросил старший.

Из глаз девушки хлынули слезы. С трудом выговаривая слова, она жалобно произнесла:

– Эт-то... бандит! Он мне пригрозил...

– Что-о-о?! – заревел старший, замер на секунду, соображая, а потом, грохоча башмаками, бросился в соседнюю комнатку.

Он выскочил оттуда с автоматом в руках и, сверкнув глазами, выбежал на тротуар. Улица была пуста. Освещенный фонарями асфальт покрывался темными мокрыми пятнами. Ветер швырял в лицо холодные брызги. В конце переулка мелькнули красные огоньки автомобиля и скрылись за поворотом.

– Ушел, гад! – с сожалением произнес охранник, в сердцах щелкая рычажком предохранителя. Он не успел даже рассмотреть марку автомобиля.


Около десяти вечера позвонил Анатолий Николаевич из неврологического и весьма озабоченным тоном поинтересовался:

– Слушай, Владимир Сергеевич, извини, что беспокою! Ты случайно не знаешь того типа, которого сегодня от вас к нам перевели?

Я слегка похолодел, но ответил не моргнув глазом:

– Откуда? Я его даже не смотрел!

– А он, говорят, тебя знает! – озадаченно пробормотал невропатолог.

– А что случилось-то? – осторожно спросил я.

– Да понимаешь, какая получается катавасия, – смущенно признался Анатолий Николаевич. – Сбежал он. Сестру мою запугал до полусмерти – и сбежал. Прямо в казенной пижаме. И чего теперь делать?

– Как сбежал? – ошарашенно спросил я.

– Да вот так! – упавшим голосом ответил невропатолог. – Вышел через проходную, сел в машину и был таков! Скандал теперь на всю Европу, как ты думаешь?

Я не стал продолжать разговор – меня охватывала легкая паника. Такой прыти я от боксера не ожидал, полагая, что дня три у меня в запасе еще имеется. Внезапное бегство все меняло. Теперь я не успевал даже посоветоваться с новым знакомым. Поняв, что засветились, эти гангстеры уже сегодня ночью могут расправиться и с Казариной, и с редактором «Зигзагов» и спрятать концы в воду. А завтра придет и мой черед.

Эта простая мысль побудила меня к немедленному действию. Мне захотелось тут же исправить ошибки и броситься в погоню. Раздумывал я совсем недолго. Первый звонок был к коллеге Щербакову.

– Ты чего звонишь? – домашним голосом спросил Щербаков.

– Выручай! – сказал я с отчаяньем. – Подежурь за меня! Мне нужно срочно уйти.

– Ну, ты даешь! – ошарашенно сказал Щербаков. – Ты же сам сегодня вызвался дежурить!

– Форс-мажор! – объяснил я. – Несчастная любовь, понимаешь?

– Не понимаю, – ответил Щербаков. – Но все равно, черт с тобой, выручу!

– Только побыстрее! – взмолился я.

Потом я набрал номер Марины, с трепетом вслушиваясь в равнодушные гудки. Трудно было представить, как она отреагирует на мою новую авантюру. Я решил не раскрывать все карты сразу.

– Привет! – сказал я, когда она взяла наконец трубку. – Ты не спишь?

– Володя? – голос ее звучал обрадованно и немного удивленно. – Ты куда пропал?

– А ты скучала? – с надеждой спросил я.

– Скажем так, я волновалась, – коротко рассмеявшись, ответила Марина. – Ты зачем звонишь? У тебя опять проблемы?

– Ужасные! – признался я. – У тебя экипаж на ходу?

– На ходу, – с запинкой произнесла Марина. – Неужели куда-то нужно ехать?

– Очень нужно! – как можно убедительнее сказал я. – Я тебе потом все объясню. Подъезжай срочно к больнице – я буду ждать.

– Ну-у, ладно... Подъеду, – растерянно отозвалась Марина. – А пока ты попробуй обдумать, что собираешься сделать, ладно? – предложила она. – Иногда это бывает полезно...

– Я как раз собирался этим заняться! – обнадеживающе заверил я.

Вскоре появился коллега Щербаков – в руках у него был огромный мокрый зонт.

– Ну и погодка! – заявил он мне. – Как раз для несчастной любви...

– Ты извини, – сказал я. – Позарез нужно уйти!

– Да ладно! – отмахнулся Щербаков. – Будешь в неоплатном долгу.

– Буду! – пообещал я. – А у нас тут ЧП, слышал? Неизвестный из неврологии сбежал!

Щербаков, опешив, вытаращился на меня.

– Вот что значит – высокий уровень лечения! – растерянно произнес он. – Ну, теперь нам всем крышка. Ланской как в воду смотрел.

Я счел излишним комментировать это предположение и поспешил смыться.

На проходной стражники долго и придирчиво рассматривали мой пропуск.

– Что-то нынче суеты много! – подозрительно сказали они мне. – Бегаете взад-вперед, а мы потом отдувайся!

– У каждого свой крест, – хладнокровно заметил я.

На душе у меня, однако, скребли кошки – вся эта суета, разумеется, не ускользнет от внимания руководства, и оно потребует объяснений. Последнее время мне слишком часто приходится объясняться.

Я рано вышел – Марина еще не подъехала. На улице лил дождь и погромыхивал гром. Я спрятался под старым вязом, крона которого гудела и содрогалась от ветра. Вернуться на проходную, под угрюмые взгляды охранников, меня не заставила бы никакая сила. В результате я порядком промок и растерял часть оптимизма.

Наконец из-за поворота, сверкая фарами, выкатились «Жигули». Я побежал навстречу, шлепая подошвами по пузырящимся лужам. Марина открыла мне дверцу, и я плюхнулся на переднее сиденье, вытирая ладонями мокрое лицо.

– Так куда мы поедем? – покорно спросила Марина. – Надеюсь, не на Путилковское шоссе?

– Именно туда! – непреклонно заявил я. – Поехали! Положение катастрофическое. Я тебе сейчас все изложу, и ты поймешь, что я прав.

Я рассказал Марине все события последних дней, включая знакомство с офицером ФСБ и бегство боксера. По мере развития сюжета лицо Марины делалось все более замкнутым, а когда я наконец закончил, она холодно спросила:

– И что же дальше?

– А дальше мы должны найти этот дом! – с энтузиазмом ответил я. – Завтра уже может быть поздно!

– Предположим, мы найдем дом, – сказала Марина. – И что потом?

– Потом будет видно! – беззаботно сказал я. Это «потом» смущало меня самого.

– Очень остроумно! – заключила Марина.

Навстречу нам летели огни Волоколамского шоссе. Косой дождь хлестал в стекла. Качающиеся «дворники» неутомимо слизывали струящуюся воду. Марина внимательно смотрела на дорогу. Лицо ее, на которые падали тревожные отсветы бегущих огней, выглядело печальным и даже сердитым.

– Но я не вижу другого выхода! – виновато сказал я. – Если не вмешаться, они могут пойти на новое убийство.

– Пока получается наоборот, – непреклонно возразила Марина. – Каждое твое вмешательство заканчивалось несчастьем. Может быть, пора перестать заниматься не своим делом?

– А кто же будет заниматься? – резонно возразил я. – Я не заметил, чтобы твои коллеги проявляли особенное усердие.

Марина закусила губу и снизила скорость. Мы въехали в тоннель через канал имени Москвы.

– Не мое дело их осуждать, – сказала Марина. – Они тоже работают под давлением. Не каждый его выдерживает. Я, например, не смогла...

Я смущенно кашлянул. Меньше всего мне хотелось бы будить в ней неприятные воспоминания. Я попытался перевести разговор в нужное русло.

– Мне, в общем-то, нет до них никакого дела. Пусть работают как хотят. Я просто имел в виду, что обращаться к ним бесполезно.

– Ты не слишком-то утруждал себя обращениями, – напомнила Марина. – Нужно было напоминать о себе почаще. Рано или поздно дело бы сдвинулось...

– Весь вопрос в том, насколько поздно? – сказал я. – Время идет, и риск увеличивается...

– Взгляни на вещи реально! – с упреком воскликнула Марина. – От твоего вмешательства ничего не меняется... Если не брать в расчет тех, кто от этого пострадал...

Возразить мне было нечего. Единственное, что пришло в голову, это выразить надежду, что сегодня все как раз изменится.

– У меня такое предчувствие, – пробормотал я.

Марина бросила на меня короткий снисходительный взгляд и ничего не сказала. Она продолжала вести машину, но по ее молчанию и выражению лица было ясно, что все это ночное предприятие кажется ей полным бредом. Может быть, со стороны оно так и выглядело, но у меня действительно было предчувствие.

После продолжительного молчания, когда «Жигули» свернули с развязки на Путилковское шоссе, Марина затормозила на обочине. В салоне наступила непривычная тишина, нарушаемая монотонным шумом дождя. Зажигая верхний свет, Марина сказала:

– Достань из «бардачка» карту и ткни пальцем, куда я должна ехать.

Она говорила как человек, которого вынуждают делать заведомую глупость.

Я послушно достал карту и развернул ее. Припомнив ориентиры, которые мне дал Кирилл Андреевич, я остановил свой выбор на том участке шоссе, который проходил через лесной массив. Мне показалось, что именно здесь, на границе с лесом, должно находиться нехорошее место. Как и было предложено, я ткнул в карту пальцем и сказал:

– Здесь!

Марина скептически проследила за моей рукой и, не сказав ни слова, завела мотор. «Жигули» медленно выкатились на асфальт и, наращивая скорость, помчались сквозь бесконечные струи дождя. Впереди через влажную пелену пробивались огоньки поселка. Неожиданно Марина резко сбросила скорость и, всматриваясь в темноту, тревожно спросила:

– Что там такое?

Я тоже пристально вгляделся в ночное шоссе. Из мерцания отдаленных огоньков вдруг выделилось несколько огненных пятен, которые, все увеличиваясь в размерах, понеслись нам навстречу. Мне не сразу удалось сообразить, что это такое. Горящие круги двигались хаотично, то наплывая друг на друга, то растягиваясь в длинную цепочку. Наконец один из них окончательно вырвался вперед и как молния понесся на нас. Марина была вынуждена снова свернуть на обочину.

– Это мотоциклисты, – с досадой сказала она.

Нарастающий рев моторов со снятыми глушителями подтвердил ее слова. Я уже и сам видел стремительно мчащийся силуэт мотоцикла, пронзающий дождевую завесу. По такой погоде скорость была совершенно безумной. Что могло заставить неведомого мотоциклиста так рисковать – трудно было представить. Я с замирающим сердцем следил за его молниеносным приближением и в какой-то момент невольно представил себе, что будет, если вдруг у мотоцикла заклинит колесо или он влетит в какую-нибудь колдобину.

И, едва я успел об этом подумать, так оно и случилось. Громоздкая ревущая машина будто наткнулась на что-то и перевернулась. Мы успели заметить взвившееся в воздух тело, которое тут же, отброшенное страшной силой, улетело в темноту. А мотоцикл с душераздирающим скрежетом высек даже из сырого асфальта сноп искр и продолжил движение – уже без седока, – пока, перекувырнувшись несколько раз, не свалился в кювет.

Марина, побледневшая, с неподвижным лицом, действовала безошибочно и быстро – она развернула машину и медленно поехала назад, обшаривая лучами фар полосу шоссе. Вскоре мы увидели распростертое на асфальте тело, затормозили и, не сговариваясь, выскочили из машины.

Перед нами был молодой парень, довольно красивый, с длинными вьющимися волосами. Дождь промочил их насквозь, и теперь они липли на его бледное лицо словно черные водоросли. Видимых повреждений у парня не было, но сердце не билось.

Я перевернул его на спину и, опустившись на колени, энергично принялся за закрытый массаж сердца. Несколько сильных толчков в грудную клетку, потом искусственное дыхание. Потом снова массаж. Слава богу, грудная клетка, кажется, не была повреждена.

Секунд через двадцать парень судорожно вдохнул и стал дышать – хрипло, с натугой, но все-таки дышать. Появился слабый пульс. Однако в сознание он не приходил. Я поднял голову.

Все вокруг наполнилось треском и грохотом. Сверкающие фары мотоциклов накатились на нас из темноты и замерли, обступив со всех сторон. Мы оказались как бы в центре импровизированного амфитеатра. Свет фар сконцентрировался на нас с Мариной и лежащем на шоссе теле. Мы были ослеплены и не видели никого из мотоциклистов.

Вдруг из их толпы раздался пронзительный женский вопль, и тоненькая фигурка в джинсах выскочила в круг света.

– Володечка! – отчаянно завопила девушка.

Я успел сообразить, что этот возглас не имеет ко мне ни малейшего отношения, еще до того, как девушка упала на колени перед длинноволосым и принялась тормошить его и покрывать сырое от дождя лицо его быстрыми бессмысленными поцелуями.

– Какого черта! – раздался из-за стены света хрипатый, рокочущий голос. – Кончай его облизывать, Лолка! Он готов!

– Он еще жив! – возразил я невидимому хрипуну. – Его нужно срочно в больницу!

– А ты кто такой, доктор, что ли? – недоверчиво спросили меня из тьмы.

– Да, я врач, – ответил я, и тотчас девчонка в джинсах прыгнула ко мне и больно вцепилась в руку.

– Отвезите, отвезите его в больницу! – завопила она.

По ее перекошенному лицу стекал дождь, губы дрожали.

– Скажи своим приятелям – пусть помогут погрузить его в машину! – грубовато потребовал я.

– Джон, Бэбел, идите сюда, мать вашу! – закричала девушка, с ненавистью поворачивая лицо к пылающим огням.

В кольце мотоциклистов произошло движение. В освещенное пространство выступили два колоритных, внушительного вида человека. Промокшие патлы свисали им на плечи, обтянутые кожаными жилетками, на которых красовались бесчисленные значки и эмблемы. Громадные голые ручищи были покрыты замысловатыми татуировками. У обоих были огромные животы и тяжелые челюсти. Когда они подошли ближе, я услышал отчетливый запах пива.

– Куда грузим? – басом спросил один из них, добродушно оглядывая меня.

– В машину, на заднее сиденье, – распорядился я. – Только надо брать осторожно – под плечи и таз, – у него может быть перелом позвоночника.

– Все может быть, – философски согласился громила и, оттерев меня плечом, склонился над неподвижным телом.

Вдвоем с приятелем они без видимого усилия подняли раненого и без особой осторожности запихнули его на заднее сиденье «Жигулей». Истерическая девчонка тоже юркнула в машину и завопила: «Поехали!»

– Отвези его в ближайший травмопункт, – негромко сказал я Марине. – Чем быстрее, тем лучше. Не уверен, что ты успеешь, но попробовать надо...

– Ты остаешься здесь?! – с ужасом произнесла Марина.

– Я останусь, – упрямо сказал я. – Завтра я тебе позвоню.

– Ты окончательно сошел с ума! – сердито заключила Марина. – Ты... чокнутый!

– Поезжай скорее, – мягко сказал я. – Время уходит...

Марина повернулась и торопливо, точно убегая от меня, зашагала к машине. С треском захлопнулись дверцы, заурчал мотор, и «Жигули» растворились во тьме. Я проводил их глазами, и потом обернулся к ночным мотоциклистам. Они уже разворачивали свои машины, наполняя окрестности невыносимым треском.

Теперь я смог получше рассмотреть эту странную банду. Их было около двадцати человек. Молодых среди них совсем немного, большинству уже, пожалуй, за тридцать. Все мощные, агрессивно настроенные. Я обратил внимание, что мотоциклы у них очень дорогие, марки «Харлей Дэвидсон», а спины кожаных курток и жилетов украшает однотипная эмблема – череп с крылом, обрамленный сверху и снизу надписями по-английски. «Ангелы ада» и «Аллигаторы».

О ночных мотоциклистах мне приходилось слышать, но сталкивался я с ними впервые. Как себя поведут эти ребята, можно было только гадать. Особенно душевными они мне не показались. Но, отчасти услужив им, я все-таки надеялся на ответную любезность.

– Эй, Комар! – раздался знакомый хрипловатый голос. – Посмотри, что стало с машиной этого недоноска!

Я пошел на голос и вскоре оказался лицом к лицу с тем, кого я посчитал здесь главарем. Он грозно посмотрел на меня, восседая на своем грохочущем чудовище, и недобро спросил:

– Чего тебе?

У него тоже были волосы до плеч и борода. На шее болтался гитлеровский железный крест. Эмблема «ангелов» красовалась и на его голом мощном плече.

Я не успел ответить. Еще один мотоциклист, подкатив сзади и едва не смяв меня рубчатым колесом, воскликнул с веселым недоумением:

– Эй, а ты чего тормознулся, чудила? Нравятся прогулки под дождем?

Я оглянулся. На меня, жизнерадостно скалясь, смотрел парень в железной каске времен Второй мировой. Кожаная жилетка была у него надета прямо на голое тело. Вокруг пояса, на манер патронташа, обмотана тяжелая мотоциклетная цепь.

Назвался груздем – полезай в кузов, подумал я без всякой иронии и сказал, стараясь говорить тоном небрежным и убедительным:

– Может, подбросите меня, ребята? Бородач презрительно хохотнул и мрачно прохрипел:

– Подбросить мы тебя можем!.. А ловить нужно будет? Ты уж сразу скажи!

Я рассмеялся, чтобы показать, что с чувством юмора у меня все в порядке.

– Да вы меня подбросьте, а там уж я сам доберусь!

– Далеко тебе? – спросил бородач, делаясь серьезным.

– До леса, – быстро ответил я. – Там должен домик быть, а вокруг забор. Вот мне туда.

Бородач пристально посмотрел на меня и, отвернувшись, смачно сплюнул.

– На хрен тебе этот дом, – с подковыркой сказал он. – Поехали с нами, не пожалеешь!

– Точно приглашаем, доктор! – заржал «ангел» в солдатской каске. – Мы тебе такой пивбар покажем – умрешь на месте!

Разговор явно сворачивал не в ту сторону, и я поспешил объясниться:

– Нет, мужики, мне обязательно нужно в тот дом. Речь идет о жизни и смерти. Из-за меня человек погибнуть может.

– Подумаешь, важность! – невозмутимо сказал главный. – Одним больше, одним меньше... Выбрось все из головы! Жизнь – это бордель. Отрывайся!

Его бетонное равнодушие напугало меня – шлепать пешком по ночному шоссе под проливным дождем было скверной перспективой. Я понимал, что меня, как в сказке, испытывают. Я должен был найти нужные слова, какую-то магическую формулу, понятную этим людям. Но, кажется, загадка была мне не по зубам.

– Послушайте, мужики, войдите в мое положение! Я из-за вашего коллеги остался без машины – неужели трудно довезти? В конце концов, я готов заплатить...

– Много заплатишь? – с издевкой спросил бородач. – Я в «зеленых» беру, учти!

Мотоциклисты, растянувшиеся вдоль дороги, нетерпеливо крутили рукоятки газа, некоторые выписывали по асфальту короткие круги, полосуя темноту ослепительными лучами.

– Багама! – завопил кто-то истошным голосом. – Я застыл уже! Когда тронемся?

Бородач, которого, видимо, и звали Багамой, улыбнулся мне ослепительной улыбкой:

– Извини, друг, нам в другую сторону!

Я смерил его холодным взглядом и сплюнул на асфальт не менее смачно, чем он. Потом повернулся и зашагал в ночь – туда, где мерцали огоньки. Сзади что-то крикнули, но я не обернулся.

Мой костюм промок уже до нитки, и в каждом полуботинке образовалась персональная лужа. Мне казалось, что я превратился в губку, пропитавшуюся водой. На душе у меня лежал тяжелый камень безысходности. Вся затея казалась теперь полной бессмыслицей. Я шел только потому, что мне не хотелось больше общаться с «ангелами».

Вдруг сзади взревели моторы, и через пару секунд мотоциклисты нагнали меня, зажав опять в кольцо своих рокочущих машин. Бородатый Багама фамильярно хлопнул меня по плечу, выбив из него фонтан брызг, и спросил:

– Ты что, чудила, в самом деле пешком до леса собрался?

Я сбросил его руку и зло сказал:

– Не твое дело!

– Грубит! – с сожалением сказал кто-то за моей спиной. – Подраться хочет!

Я понял, что не сумею даже повернуться, как меня разнесут на клочки. У этих ребят было весьма своеобразное понятие о человеческих отношениях. Вокруг была ночь и разверзшиеся хляби. Спасения ждать неоткуда. Нужно было что-то говорить, и я не нашел ничего лучшего, как блеснуть полузабытой информацией из столичных газет.

– Я вроде читал, – с удивлением поведал я, – что байкеры – люди спокойные и справедливые и просто так на людей не кидаются... Так сказать, солдат ребенка не обидит...

– Ну-у, ты начитанный! – сказал с уважением Багама. – Только учти, что мы тебе не вонючие байкеры, которые на керосинках ездят! Обрати внимание – мои люди все как один на «Харлеях». Мы единственный филиал «Ангелов ада», официально зарегистрированный! Так что ты, пожалуйста, нас с погаными байкерами не путай! Опять же можешь получить по морде!

Атмосфера, и без того наполненная электричеством, все более сгущалась. Я чувствовал себя как муха, попавшая в паутину.

– Слушайте, – сказал я обреченно, – если уж вам так обязательно нужно набить кому-нибудь морду – поехали со мной. Я вам предоставлю достойных соперников. Бейте им морды в полное удовольствие! Они это заслужили. Правда, у них имеется огнестрельное оружие, а это вас, наверное, не устроит...

– Постой, ты о чем? – с затаенным восторгом проговорил Багама. – Куда это с тобой?

– Туда, – ответил я.

– Ха! А ты что же, намеревался набить им морды в одиночку? Этим нехорошим людям?

– Намеревался, – хмуро подтвердил я.

– Вот это уже разговор! – удовлетворенно заметил Багама. – Ну-ка, проясни маленько, что это за люди и чего ты от них хочешь.

Я внимательно посмотрел на его загоревшееся азартом лицо и подумал, что терять мне особенно уже нечего, а эта страшноватая когорта, может быть, послана мне судьбой. Может быть, я неверно истолковывал знак судьбы, но я истолковал его именно так.

– Это опасные люди, – предупредил я. – Они уже убили двоих и похитили женщину. Если она еще жива, я должен освободить ее.

– И как же ты собирался сделать это один? – с насмешкой спросил Багама. – Сколько их там, знаешь?

– Точно не знаю, может быть, человек пять, – предположил я. – Мне бы проникнуть в дом, а там, глядишь, чего-нибудь бы сообразил...

– Молодец, мыслишь оригинально! – похвалил Багама. – Я никогда раньше не встречал такого продуманного плана...

Он обернулся к своим «аллигаторам» и гаркнул:

– Дом у леса – знаете? Отдельно стоит, двухэтажный...

– Ну, есть такой! – откликнулись из толпы. – Там какой-то крутой живет – на «Тойоте» ездит!

– На «Волге»! – возразил другой. – На серой «Волге».

– На «Волге» он уже давно не ездит! – настаивал первый. – Он, кстати, недавно тут проезжал – в «Тойоте»!

Меня словно ошпарило – все-таки, кажется, я был на верном пути, если тут появлялась серая «Волга». Багама между тем поднял руку, призывая к порядку.

– Заткнитесь! – рявкнул он. – Развлечься хотите?

– А почему нет? Давно пора! Конечно! – раздались со всех сторон голоса.

– Тогда слушайте! – рыкнул Багама. – Сейчас едем туда. Вот этому скромному юноше нужно помочь. Он хочет умыкнуть невесту. Там ее стерегут злые люди с ружьями. Это несправедливо?

Вокруг загоготали и засвистели. Все это было похоже на кошмарный сон. На фильм ужасов с зомби и привидениями.

– Тогда погнали! – дико завопил Багама, вращая безумными глазами. – Юпи-йа!

Вокруг словно все взорвалось – «Харлеи» сорвались с места и один за другим полетели в темноту, словно их выстреливала гигантская катапульта.

Возле меня, тарахтя, остановился мотоцикл «аллигатора» в солдатской каске. Ухмыляясь, он большим пальцем ткнул себе за спину, приглашая меня подсаживаться на багажник. Я немедленно воспользовался приглашением – причем мне показалось, что я сел на батарею парового отопления – таким жестким и ребристым было сиденье.

– Меня зовут Робинзон, – доброжелательно сообщил мотоциклист и так неожиданно стартовал с места, что, если бы не жесткая полуспинка у меня за спиной, я неминуемо оказался бы на асфальте.

Уже через пятнадцать секунд я понял, что езжу на мотоциклах в последний раз, и если не расплющусь в лепешку этой ночью, то всю оставшуюся жизнь буду обходить их за километр. Мы пронзали ночь с неистовым ревом, точно идущий в пике бомбардировщик. Колеса, по-моему, вообще не касались земли. Дождевые капли с пулеметным стуком барабанили по стальной каске Робинзона и рикошетом отскакивали мне в лицо.

Расплывчатой светящейся лентой прокатились мимо жилые кварталы поселка, потом снова на нас упала темнота, и только рубиновые огоньки мотоциклов маячили впереди, как искры рассыпавшейся на ветру сигареты.

Я сидел на своей батарее ни жив ни мертв, вжавшись в мокрую кожаную спину Робинзона, и мысленно прощался со всеми, кто мне был дорог. Однако время шло, а мы все еще ни во что не врезались. Я понемногу осмелел и даже попытался завязать разговор.

– Частенько, наверное, попадаете в аварии? – прокричал я в ухо Робинзону.

– Не, не часто! – мотнул он железной головой. – На такой скорости часто нельзя!

И он довольно захохотал.

– А не боитесь ввязываться в это дело? – спросил я. – Опасно ведь!

– Мы так вопрос не ставим! – гордо прокричал он в ответ. – Бояться должны нас! С нами бесполезно иметь дело. Мы, как русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

Он, похоже, был в этой компании остряком.

Впереди что-то произошло. Растянувшиеся длинной цепью мотоциклы замедляли движение и постепенно сворачивали к обочине. Один за другим замолкали моторы. Мы подъехали к группе последними. Перед нами расступились, чтобы пропустить поближе к главарю.

Я ошарашенно озирался, не веря, что прекратилось это безумное, самоубийственное движение. Багама окликнул меня:

– Эй, доктор! Мы на месте. Это тот самый дом?

Я посмотрел туда, куда показывал его палец. Впереди шоссе ныряло в лес, который сейчас казался зловещей непроглядной чащей. А налево убегала полоса асфальта, ведущая к воротам двухэтажного особняка, скрытого за высоким забором.

– Не уверен, – ответил я. – Честно говоря, я вижу его впервые.

Багама хохотнул:

– Ты мне голову морочишь, что ли? Выражайся яснее!

– Если бы заглянуть внутрь... – неуверенно заметил я. – Там должен непременно быть один человек, которого я знаю...

Моя неуверенность не понравилась Багаме. Он собирался сказать мне что-то резкое, но Робинзон пришел мне на помощь.

– Багама! Мы с доктором сходим и посмотрим! – предложил он. – Всего-то делов! Если не тот – потихоньку вернемся, а если тот – откроем ворота...

– Ну, черт с вами! – махнул рукой главарь. – Только быстро!

Робинзон оттолкнулся ногой, поворачивая «Харлей» к боковой дороге, и на малой скорости подъехал к воротам особняка. Слезши с седла, он поставил мотоцикл на распорку и махнул мне рукой, предлагая следовать за ним.

Мы подошли к забору, и Робинзон нагнулся, предлагая мне взобраться на его плечи.

– Запрыгнешь наверх, – распорядился он, снимая с пояса длинную мотоциклетную цепь. – Зафиксируешься и сбросишь мне цепочку, понял?

Делать было нечего. Перекинув через шею грязную тяжелую цепь, я влез на спину Робинзону и, подтянувшись, перебрался с нее на забор. К счастью, он не был снабжен архитектурными излишествами, которые сейчас в ходу, – битым стеклом, острыми штырями и колючей проволокой – и я смог довольно плотно усесться на нем, перекинув ноги по обеим сторонам стены. Затем я обмотал цепь вокруг запястья и сбросил конец Робинзону. Придерживаясь за нее и упираясь подошвами в стену, он взобрался наверх и уселся рядом со мной.

– Собачек нет? – радостно спросил он.

– Да вроде не лают, – сказал я.

– Хорошие собаки не лают, – назидательно заметил он. – Они рвут горло.

Уверенный тон Робинзона привел меня в уныние. Я посмотрел в полутьму двора с сомнением. Мне мерещились фосфоресцирующие глаза хороших собак. Робинзон внимательно рассматривал дом.

На втором этаже было совершенно темно. На первом этаже окна, прикрытые довольно плотными шторами, излучали призрачный бордовый свет. По оцинкованной крыше барабанил дождь. В соснах гудел ветер.

– Пошли! – сказал Робинзон и, перевалившись через стену, спрыгнул вниз.

Я последовал за ним, терзаемый сомнениями. Теперь я уже окончательно пересек ту грань, которая удерживала меня в рамках закона. Теперь меня можно было заковывать в кандалы, бросать в темницу и поражать в гражданских правах. К счастью, моего спутника не волновали подобные мелочи, и он с любопытством пошел вокруг дома, пытаясь отыскать щелочку, через которую можно бы было заглянуть внутрь помещения.

Мы обошли дом, но так ничего и не увидели. Робинзон отобрал у меня цепь и сказал:

– Я вижу один выход. Ты стучись и просись в дом. А я постою рядом. У них наружная дверь открывается во двор – я как раз за ней схоронюсь. А ты не робей – если узнаешь своих, давай мне знак.

Он расположился возле входной двери, прижавшись спиной к стене. Ободряюще улыбнувшись, сделал нетерпеливый знак рукой. Отступать было некуда. Если здесь сегодня ничего не случится – «ангелы» не вынесут разочарования, понял я.

Я перекрестился и отчаянно забарабанил в окно, отрезая таким образом все отходные пути. За двойными рамами не раздалось в ответ ни звука. Ни одна тень не мелькнула за кремовыми шторами. Для честных дачников это была довольно необычная реакция. Я забарабанил еще сильнее. И снова воцарилась тишина. Я растерянно оглянулся на Робинзона. Он успокаивающе кивнул мне.

Вдруг из-за двери прозвучал громкий и недовольный голос:

– Кто там еще? Чего нужно?

Дверь оставалась закрытой, голос был мне незнаком – в таком положении приходилось идти на риск. Я чистосердечно признался:

– Это Ладыгин Владимир Сергеевич! Мне нужно поговорить с хозяином.

По-моему, человек за дверью остолбенел после такого заявления. А может быть, побежал советоваться с руководством. Во всяком случае, пауза затянулась. А потом в доме погас свет, и в окне колыхнулась штора. Робинзона точно ветром сдуло с крыльца.

Человек за шторой долго всматривался в мою промокшую фигуру, затем в двери мягко щелкнули замки, и появившийся на крыльце человек грубо сказал:

– Заходи, быстро! И без дури – я вооружен!

Все произошло так быстро, что я и опомниться не успел. Дверь захлопнулась, и в спину мне уткнулся ствол пистолета. В комнатах опять зажгли свет, и в прихожую упала желтая полоска, по которой я без труда нашел дорогу. Странным образом я моментально забыл о растворившемся в ночи Робинзоне. Точнее, мне вдруг стало не до него.

В большой, залитой светом комнате меня ждали. Я сразу узнал кое-кого из собравшихся: у стены на диване, глядя на меня ввалившимися злыми глазами, сидел боксер. Пижамы на нем уже не было – он был наряжен в спортивный адидасовский костюм.

В стороне, держась за перила лестницы, ведущей на второй этаж, стояла знакомая мне девушка с некрасивым лицом. Она с любопытством и неприязнью разглядывала меня из-под упавшей на лоб челки.

А посреди комнаты, заложив за спину руки, торчал высокий человек с военной выправкой и властным, резко очерченным лицом. Военная форма смотрелась бы на нем уместнее, но он был одет в строгий темно-коричневый костюм.

– Как вы сюда попали? – спросил он без предисловий.

– Ему писака стукнул, шеф! – злобно выкрикнул боксер. – Точно говорю!

– Кто вас навел? – требовательно сказал шеф, словно не слыша. – Отвечайте!

– Птичка насвистела, – нахально ответил я.

– Птичка, значит... – задумчиво повторил шеф и распорядился: – Кулак, принеси гостю стул!

Я обернулся. Расторопный круглоголовый крепыш, сжимающий в руке пистолет, кивнул и быстро вышел в боковую дверь. Тут же вернувшись, он поставил возле меня стул и покровительственно сказал:

– Садись, доктор!

– У вас такой вид, – заметил шеф, – будто вы добрались сюда пешком... Что же заставило вас бросить все дела и помчаться сюда? Вас послали на поиски беглого пациента?

– Зачем он мне нужен? – презрительно ответил я, сознательно блефуя. – Все, что мне хотелось узнать, он уже рассказал...

Шеф бросил на боксера быстрый испепеляющий взгляд.

– Да он врет, сука! – бешено заорал тот, делая вид, что собирается броситься на меня. – Я тебе пасть порву, падла! Не верь ему, шеф!

– Хочешь опять на больничную койку? – насмешливо поинтересовался я. – Можно устроить.

Мне не дали встать со стула. Кулак напомнил о своем присутствии, ткнув мне в затылок дулом пистолета. Я поумерил пыл.

– Ладно, – сказал шеф. – Мы потом разберемся, кто и что рассказал... А сейчас меня интересует цель вашего визита, доктор. Я подозревал, что вы не случайное лицо в этом деле, но, к сожалению, отнесся к этому подозрению слишком несерьезно... Скажите наконец, какую игру вы ведете? Ведь, наверное, вы не зря появились здесь? Что вы хотите нам предложить?

– Да ничего особенного, – пожал я плечами. – Хочу предложить вам освободить Казарину. Это свинство – держать женщину взаперти столько времени! Ведь вы убедились, что она не имеет отношения к делам мужа. Для чего вы удерживаете ее?

Мужчина повернулся ко мне и недоверчиво произнес:

– Не понимаю, куда вы клоните! Пускай руководство разбирается...

Он пошел к телефону, стоявшему на столике в углу комнаты. Я оглянулся по сторонам. Лицо боксера не предвещало ничего доброго, пухлогубый Кулак издевательски скалил зубы, не сводя с меня дуло пистолета, и даже невзрачная девчонка смотрела на меня так, что по спине пробегал морозец. По законам жанра мне следовало выбить из рук бандита оружие, перестрелять врагов и освободить пленницу, но я никак не мог решиться на этот шаг. Меня сковывало знание тех последствий, которые влечет за собой выстрел в упор, – лопнувшая черепная коробка, перебитая артерия, спадающееся легкое, – и я понял, что мне не суждено стать суперменом.

Шеф уже разговаривал по телефону со своим шефом, и голос его был полон почтительных, извиняющихся интонаций.

– Сам пришел, – говорил он. – Вот и я думаю, что он на кого-то работает... Чего хочет? Хочет, чтобы отпустили Казарину... Да. Да. Больше ничего не говорит. Скользкий тип... Нет, не похоже. Он весь грязный и мокрый. Наверное, на попутках... Ага. И я тоже так думаю.

Он наконец положил трубку и обернулся ко мне.

– К сожалению, вынужден вас огорчить, – церемонно сообщил он. – Руководство не согласилось на ваше предложение. Оно кажется им недостаточно серьезным. Ваша фигура слишком загадочна. Мне поручено до утра выяснить, кто вы такой на самом деле. Сейчас мы наденем на вас наручники и отведем в подвал, где подвергнем допросу. Кстати, вы сможете повидаться там с Казариной...

И он испытующе посмотрел на меня.

– Приятно иметь дело с таким воспитанным бандитом, как вы, – тоскливо заметил я. – А то только и слышишь – падла, убью!

Безысходность моего положения скрашивало только одно – теперь я убедился, что Казарина жива. Правда, моя очередная авантюра резко ухудшила ее шансы, впрочем, как и мои. На отчаянных мотоциклистов я уже совершенно не надеялся – у меня даже мелькнула мысль, не являются ли они пособниками этой шайки. Единственным человеком, который теоретически мог мне помочь, оставалась Марина. Она приблизительно знала цель моего похода и могла забить тревогу, узнав о моем исчезновении. Только к тому времени помощь мне может уже и не понадобиться.

– Тарасыч! – распорядился шеф. – Поднимись наверх, там в дальней комнате в коробке браслеты, принеси их сюда!

Боксер, покривившись и ссутулившись, зашаркал по направлению к лестнице, волком глядя в мою сторону.

– Вот так, господин доктор! – удовлетворенно заметил шеф. – Боюсь, во время допроса нам будет не до воспитанности. Время поджимает, а цель оправдывает средства. Если вы не будете откровенны, мы будем обращаться с вами очень плохо. Может быть, вам не понадобится даже лечение. Нам приказано применять любые методы.

– Это руководство «ИнтерМЭТа» отдает такие приказы? – хорохорясь, поинтересовался я.

– Не вижу смысла скрывать, – пожал плечами шеф. – Именно «ИнтерМЭТа». А они, уверяю вас, очень серьезные люди.

– Наверное, у них было несчастливое детство, – предположил я.

Шеф улыбнулся натянутой улыбкой.

– Вам будет не до шуток, – угрожающе сказал он и вдруг застыл, точно его пронзила внезапная боль.

Со всех сторон на нас обрушился невероятный грохот. Казалось, будто рушится дом и проваливается земля. Сквозь шторы со стороны двора вспыхнули ослепительные огни. А через несколько мгновений откуда-то из глубины дома послышался треск высаживаемой рамы и звон стекла.

Шеф изменился в лице и, сунув руку под пиджак, выхватил пистолет.

– Смотри здесь! – крикнул он Кулаку и бросился бегом в коридор на звук выбитой рамы.

Едва он скрылся – страшной силы удар обрушился на окно, выходившее прямо на крыльцо. Стекла разлетелись вдребезги, а на подоконнике возникла темная фигура, запутавшаяся в занавесках.

На лице Кулака отразилась паника – он побледнел, облизнул лихорадочно губы и махнул пистолетом в сторону окна, не решаясь стрелять. Поднимаясь со стула, я нанес ему удар по руке и тут же провел второй – в солнечное сплетение. Бедный Кулак скорчился в три погибели. Пистолет, описав дугу, с грохотом покатился по полу.

В тот же момент в другой комнате бабахнул выстрел, а на первом этаже затрещали окна одно за другим. Первые «ангелы», размахивая стальными цепями, врывались в дом. Я увидел белое как простыня лицо бандитской подружки. Как в замедленном кино, она устремилась к валявшемуся на полу пистолету. Я успел отшвырнуть ее в сторону и схватить пистолет.

Наверху послышался отчаянный топот ног. Я поднял голову. У балюстрады стоял боксер и трясущимися руками перезаряжал помповое ружье. Открыв рот, я смотрел на него в каком-то странном оцепенении, пока он не вскинул ружье и не выпалил прямо в меня.

Горячий ветер опалил мне щеку, и я, автоматически вскинув руку, выстрелил, не целясь, в ответ. Пуля отщепила от перил большую острую щепку и впилась в стену. Боксер метнулся в сторону.

Комната уже была полна «ангелов». Кто-то оттеснил меня плечом и выхватил из моих рук пистолет. Это был, кажется, Джон.

– Дай-ка сюда, доктор! – заорал он и, размахивая пистолетом, с ревом бросился к лестнице, методически выпуская в сторону боксера пулю за пулей.

Тот, прыгая, как заяц, отступил и скрылся за поворотом коридора. Человек пять в кожаных куртках, топоча грубыми башмаками, бежали вверх по лестнице. Внизу ухмыляющийся Робинзон удерживал в своих ручищах бьющуюся девицу. Двое «ангелов» месили цепями окровавленного Кулака. Безуспешно пытаясь закрыться от страшных ударов, он отползал к стене, тонко вереща.

В дверях появился шеф с пистолетом в руке. Лицо его было перекошено. Увидев бесчинствующую толпу, он остановился, не соображая, куда стрелять. За его спиной тоже замелькали черные куртки. Девушка пронзительно закричала.

Шеф затравленно посмотрел на нее и швырнул на пол пистолет.

– Отпустите ее! – срывая голос, закричал он.

На него налетели сзади и сбили с ног. Он попытался встать, но со всех сторон на него обрушились удары тяжелых солдатских башмаков. Он замер, закрыв голову руками.

Наверху послышались крики, топот. Боксера подвели к лестнице и сильным пинком спихнули вниз. Он пересчитал ступеньки и бездыханный рухнул рядом с шефом. А следом вели еще одного – чернявого, с пучком волос на затылке, одетого в трусы и майку. Он вопил как резаный, но разжалобить «ангелов» ему не удалось, и его тоже спихнули вниз. Я видел, как он, точно рыба, выброшенная из воды, хватает ртом воздух.

У меня перед глазами все шло кругом. Озверевшие «ангелы» рассыпались по дому, круша все, что попадалось на пути. От выстрела помпового ружья разлетелся телефонный аппарат. Точно в ковбойском фильме, крошились и сыпались вниз лестничные перила, срывались с петель двери. Через четверть часа интерьер дома превратился в развалины. Его обитатели были жестоко избиты. Единственная, кого не тронули, – была девушка, которая билась в истерике, удерживаемая непреклонным Робинзоном. Я сам находился почти в шоке. Зрелище разгрома и насилия потрясло меня. Подобного я не мог представить себе ни при каких обстоятельствах – мне просто не хватило бы воображения. Я с ужасом наблюдал за действиями «ангелов», которые устроили вокруг небольшой ад, и отчаянно пытался сообразить, что теперь делать.

Вдруг меня грубо схватили за плечо, и хриплый торжествующий голос произнес:

– Эй, доктор, просыпайся! Мы тебе тут двух баб нашли – какую выбираешь?

Я обернулся. Рядом стоял Багама. Его самодовольное лицо было окутано табачным дымом – из скрытого буйной растительностью рта торчала сигара. За его спиной двое «ангелов» придерживали за плечи осунувшуюся пострадавшую женщину в простом ситцевом платье. Я с трудом узнал в ней Казарину.

На ее бледном лице было тупое безразличное выражение. Бессмысленные глаза смотрели в одну точку. Она была в ступоре. Несомненно, ей требовалась медицинская помощь.

– Вот эта женщина, – сказал я главарю мотоциклистов.

– Забирай! – великодушно разрешил он.

Я подхватил Казарину, которая едва держалась на ногах, и с отчаянием подумал, как мне теперь доставить ее в город. Багама, прищурившись, рассматривал меня.

– Что, доктор, не стоило и стараться, а? – сказал он, намекая на невзрачную внешность пленницы.

– Стоило, Багама! – твердо ответил я. – Мне бы теперь до больницы ее доставить...

Он засмеялся и выпустил дым мне в лицо.

– Я не золотая рыбка, доктор! – заявил он. – По три желания не выполняю. Сам куй теперь свое счастье! Мы с парнями отваливаем.

– Но тогда все теряет смысл! – горячась, сказал я. – Куда я с ней ночью, в дождь?..

Багама с удовольствием затянулся сигарой и обронил:

– Почему бы тебе не переночевать здесь? По-моему, уютный уголок!

Окружающие его «ангелы» загоготали.

– Все, парни, уходим! – объявил он сурово. – Концерт окончен!

«Ангелы», грохоча каблуками, потянулись к выходу. Вдруг с улицы вбежал молодой худощавый парень – по-моему, это был Комар, которого еще раньше посылали проверить разбитый мотоцикл. Он взволнованно крикнул:

– Багама, там «Жигуль» подъехал! По-моему, это та баба, которая с доктором была!

Главарь обернулся ко мне, подмигнул:

– Видишь, как тебе везет? Ты, наверно, в рубашке родился?

Я ошеломленно промолчал, не в силах поверить своим ушам. Неужели Марина вернулась? Это действительно можно было назвать везением. Но в это слово я вкладывал совсем другой смысл. Подхватив за талию Казарину, я заторопился к выходу. Она не сопротивлялась, но едва передвигала ноги.

Когда мы выбрались на крыльцо, «ангелы» один за другим с грохотом вылетели со двора. Пространство перед домом быстро пустело. Спустившись по ступенькам, я обернулся. Дом зиял вывороченными окнами – внутри царила жуткая тишина. Чем кончился налет для его обитателей, я не знал. С полной уверенностью можно было сказать, что невредимой осталась девушка. В каком состоянии находятся остальные, можно было только гадать. Рефлекс врача призывал меня вернуться и попытаться оказать помощь. Но внутренний голос гнал меня прочь. За моей спиной уже не было беспощадных громил, а хозяева дома не были невинными овечками. Все могло обернуться большими неприятностями. Я предпочел бегство.

С трудом мы доковыляли до ворот. Дождь затихал, но прохладный ветер продолжал кружить над ночным шоссе, вызывая дрожь во всем теле. Я с надеждой посмотрел вперед и вдруг увидел свет приближающихся фар.

«Жигули», мягко шелестя шинами, подкатились к нам и остановились. В окошке появилось искаженное волнением лицо Марины, и она, едва не плача, крикнула:

– Садитесь же! Чего вы ждете?

Я открыл заднюю дверцу и усадил Казарину. Потом сел рядом с ней и сказал:

– Поехали!

Марина переключила рычаг скоростей и начала сдавать машину назад, по направлению к шоссе. В свете фар я увидел, как во дворе дома метнулась девичья фигура. Сначала я не понял, что она хочет сделать, но, когда мы уже разворачивались на трассе, стало ясно, что девушка открывает гараж. Видимо, она решила преследовать нас. Не думаю, что она поехала за милицией – слишком многое пришлось бы ей объяснять.

Марина повела машину обратно в город. Она долго молчала, а потом спросила срывающимся голосом:

– Значит, тебе все-таки удалось? Это невероятно... Что произошло там – в доме?

– Ничего особенного, – ответил я, внутренне содрогаясь.

Марине ни в коем случае нельзя знать, что там случилось. Пусть это остается моей страшной тайной, моим кошмаром. Цель оправдывает средства, как сказал шеф гангстеров. В конце концов, Казарина теперь свободна.

– Что с женщиной? – спросила Марина, нервно поглядывая в зеркальце.

– У нее реактивное состояние, – сказал я. – Она испытала сильнейшее потрясение, и организм сам выбрал способ защиты. Ее психика блокирована. Теперь она нуждается в помощи психиатра. Я хочу отвезти ее в нашу больницу – там она будет в безопасности.

Марина кивнула. Инстинктивно желая побыстрее удалиться от опасного места, она понемногу прибавляла скорость. Я напомнил ей о мокром шоссе и несчастном мотоциклисте.

– Кстати, что с ним? – поинтересовался я.

– Не знаю, – нехотя сказала Марина. – Сразу за развязкой нам попалась «Скорая». Они забрали его к себе в машину

– Замечательно! – откликнулся я и посмотрел назад.

Из темноты вынырнули два ярких луча и стремительно начали приближаться. Проклятая девчонка не жалела себя. Чего она хочет, подумал я, протаранить нас или, может быть, бросить гранату? С этой дикой кошки станется. За своего шефа она, кажется, готова рисковать жизнью. Но это ее личное дело, а наши жизни ей не принадлежат.

– Марина, имей в виду, – сказал я, – за нами погоня.

Она покосилась в зеркало заднего вида и сказала устало:

– Что теперь будет – стрельба, потасовка, захват заложников? Хотелось бы заранее приготовиться...

– Честно говоря, не знаю, – виновато ответил я. – Ты сердишься?

– Здесь как-то совсем не подходит это слово, – объяснила Марина. – Все это за пределами обычных чувств. Тот, кто попадает в водоворот твоей деятельности, должен расширить палитру определений, если хочет передать свои ощущения. Я не подготовилась и не в состоянии передать тебе, что сейчас испытываю...

– Значит, сердишься, – убито сказал я. – Но должен тебя обрадовать – за нами едет всего лишь психованная девчонка. Вряд ли она сумеет взять нас в заложники...

– Да, я чувствую, как меня начинает переполнять радость, – заметила Марина. – Ты умеешь успокоить женщину... Этого у тебя не отнять.

– Зря ты так, – проговорил я после минутной паузы. – Я вовсе не хотел тебя злить. Просто я сейчас немного не в себе...

– Я тоже как будто не в своей тарелке, – призналась Марина. – Поэтому говорю сама не знаю что. Не обращай на меня внимания.

– Нам обоим нужно успокоиться, – примирительно сказал я. – Сегодня был необычный день. Зато нам удалось развязать этот узел.

– Боюсь, что все только начинается, – покачала головой Марина. – Мы с тобой наломали столько дров...

Огни преследующей нас машины неотступно висели у нас на хвосте. Я с беспокойством оглядывался назад, каждую минуту ожидая, что произойдет что-нибудь непоправимое. Успокоился, только когда мы выехали на Волоколамское шоссе и городские кварталы, озаренные огнями, обступили нас с обеих сторон. Здесь, среди несущихся в обе стороны машин, я почувствовал себя безопаснее.

– Знаешь что, – сказала внезапно Марина. – Поедем-ка сейчас ко мне. Утро вечера мудренее.


Корнеев встретил Темина на пороге своей городской квартиры. Он был в трусах и на ходу утирался махровым полотенцем. Мокрые спутанные волосы падали ему на лоб. Маленькие подозрительные глазки встревоженно сверлили Темина.

– Почему без звонка? Ты один? Что у тебя с рожей? – нетерпеливо и отрывисто заговорил он, не давая Темину вставить слово.

Тот молча и настороженно посмотрел поверх головы Корнеева. Из приоткрытой двери в столовую лился поток сверкающего солнечного света. За стеной негромко играла музыка.

– Я один! – буркнул Корнеев и на шаг отступил назад. Жирное брюхо, нависавшее над трусами, колыхнулось. – Проходи!

Темин переступил порог и скованно замер, не решаясь двигаться дальше. Большие черные очки на его носу не могли до конца скрыть багровый кровоподтек под левым глазом. Кожа на правом виске и на лбу была заклеена пластырем.

– Что ты как неживой?! – заорал Корнеев, швыряя полотенце на пол. – Что случилось? Отвечай!

– Дело скверное, – невнятно сказал Темин. Губы у него тоже были разбиты и с трудом шевелились.

Корнеев резко повернулся и зашлепал босыми ногами в кабинет. Он был вне себя. Темин захромал за ним следом – чувствовалось, что каждый шаг для него мучителен.

Они вошли в кабинет, и Корнеев знаком приказал Темину садиться. Тот осторожно опустился в кресло, болезненно выпрямив спину и неотрывно глядя на хозяина.

– Сними эти стекла! – не выдержал Корнеев. – Не выношу, когда на меня так пялятся!

Темин покорно снял очки, и Корнеев, увидев его окруженный чернотой, залитый кровью глаз, присвистнул.

– Давай рассказывай! – махнул он рукой.

Темин глухим монотонным голосом принялся излагать случившиеся ночью события. Он ничего не скрывал, кроме своей драки с Грифом. Потрясение, которое он испытал, оказалось слишком сильным даже для него.

По мере рассказа лицо Корнеева начало багроветь и дергаться. Он с трудом удерживался, чтобы не броситься на своего подручного, не покрыть его десятиэтажным матом, но заставлял себя терпеть.

– Мария сразу же поехала за ними, – бесстрастно рассказывал Темин. – Казарину доктор увез в свою больницу. А потом со своей бабой поехали к ней домой. Мария записала номер машины и адрес. – Он тяжело вздохнул и добавил: – Гриф с Тарасычем в доме остались. Они оба переломаны и без сознания. Мы перебрались к Кулаку – в Марьину Рощу. Вот такие дела, Сергей Иваныч...

Корнеев шарахнул кулаком по столу, сорвался с места и, безбожно ругаясь, принялся метаться по кабинету, опрокидывая светильники и кресла. Наконец он устал и, тяжело дыша, приблизился к Темину.

– Ты узнал, на кого работает этот доктор? – зловеще произнес он.

– Да я ничего не успел, Сергей Иваныч, – обреченно сказал Темин.

– Вот! Золотые слова! – заорал Корнеев, выкатывая глаза. – Ты на самом деле ничего не успел! Кто-то упорно хочет раскрутить это дело, а я не знаю кто! Зачем им понадобилась Казарина, ты знаешь? А я знаю! Она пойдет у них главным свидетелем! А знаешь, почему тебе все время мешает этот доктор? Потому что он работал на пару с Казариным – он подстраховывал его! А вы прохлопали ушами! Теперь у него на руках пленка и свидетельница. Завтра он даст ход этой информации. Со службой безопасности у них не вышло, с прокуратурой тоже. Теперь он наверняка пойдет в ФСБ! Ты понимаешь это?!

– Что же теперь делать, Сергей Иванович? – хмуро спросил Темин.

– А что хочешь делай! – мстительно заявил Корнеев. – Из кожи вылезь, а этот доктор должен быть у меня. Он теперь будет настороже. Вымани его! Бабу его возьми, придумай что-нибудь! Она, кстати, тоже наверняка в деле. А с Казариной, – сказал он, понизив голос, – кончать надо. Если она умрет в больнице – никто ничего не поймет...

– Как же я достану ее в больнице? – угрюмо спросил Темин.

– Как положил, так и доставай! – выкрикнул Корнеев, брызжа ему слюной в лицо.

Темин сидел неподвижно, как изваяние. Ни один мускул не дрогнул на его избитом лице. Разнос он принимал как должное. Единственное, что волновало его сейчас, как выйти сухим из воды.

– Ладно, помогу тебе еще раз! – сердито сказал Корнеев. – В последний! – Он сел верхом на стол и потянул к себе телефонный аппарат. – Казарину в какое отделение положили?

– Точно не знаю, – отрапортовал Темин. – Но, думаю, к психам – она вроде как тронулась...

Корнеев зло сверкнул на него глазами.

– Устроим туда твою наркоманку, – заявил он. – Она у тебя артистка, вот пусть и сыграет. Днем пусть ложится, а этой же ночью все должно быть кончено. Уколы она у тебя делать умеет? Вот пускай и уколет чего-нибудь...

Корнеев набрал номер и рявкнул в трубку:

– Кнушевицкого мне! – Сердито сопя, он помолчал немного, а потом деловито воскликнул: – Артур Михайлович? Приветствую! Корнеев. Дело к тебе есть, на сто миллионов. Одну дальнюю родственницу надо срочно устроить в седьмую специальную... Можно сделать?.. Чего с ней? Да понимаешь, она не в себе немного... Ага, крыша поехала... Да, именно! Именно туда. Сегодня же. Все будет оплачено! Постарайся! Она к тебе сегодня с мужем подойдет. Где-то через час... Ну, все! Пока!

Он положил трубку и опять устремил на Темина свирепый взгляд.

– Дам тебе сейчас адрес – сводишь туда свою телку. Пускай изобразит из себя глупую. Получите направление и ляжете в больницу. Счет там оплатите, насчет денег не жмись. И учти – дело должно быть сделано сегодня ночью! Только горячку не пороть. Пусть продолжает лечение после этого – чтобы никто не заподозрил. А ты... – Он сделал томительную паузу. – Займешься врачом и его бабой. Времени у тебя на это два дня – суббота и воскресенье. До понедельника этот Ладыгин вряд ли чего успеет сделать... Ну а если успеет... – Корнеев развел руками. – Извини тогда!

Он слез со стола, переваливаясь, направился к вделанному в стену бару. Открыв дверцу, Корнеев выудил из бара плоскую бутылку с коньяком и, запрокинув голову, сделал несколько глотков прямо из горлышка.

– А... почему именно Мария? – помолчав, спросил Темин, и было видно, что ему не очень нравится идея посылать на это дело свою любовницу. – Ведь у нас же есть свой человек в этой клинике, которого нанимали для слежки за Ладыгиным? Ему было бы проще это совершить, и огород городить не стоит!

– Ты вообще, что ли, думать разучился? – круто повернулся к нему Корнеев, злобно сверкнув глазами. – Одно дело – подкупить человека для слежки, а другое – на мокруху подбить! Тем более, сам вспомни, кого мы наняли! Чтобы она согласилась ее убить? К тому же ты понимаешь, что все должно быть сделано, как говорится, без шума и пыли, а этот человек даже уколы делать не умеет! Разумеется, ее тоже нужно подключить – пусть поможет твоей телке. На стреме там постоять или дверь открыть, если Казарина вдруг заперта окажется. Она, кстати, так толком ничего и не узнала. Вот и пускай отрабатывает!

– Понял, – упавшим голосом проговорил Темин. Он понимал, что Корнеев прав и открутиться не удастся – в любом случае дело придется поручать Марии. Но видит бог, как ему этого не хотелось!

Корнеев, однако, больше не собирался обсуждать эту тему.

– Все, иди! – распорядился он, отдуваясь. – А за город я ребят пошлю, пускай посмотрят, что там к чему... А ты занимайся! Не давай этому доктору маневра. Следи за каждым шагом!

Темин поднялся и почтительно напомнил:

– Адрес, Сергей Иваныч!..

– Адрес? Ах да! Сейчас! – Корнеев вернулся к столу и на листке, вырванном из блокнота, набросал несколько строк. – Время не тяни! К обеду она уже должна быть в больнице, а к вечеру сообщить, что и как.

Темин положил адрес в карман и пошел к дверям. Корнеев за его спиной нервно стучал по кнопкам телефона.

Скоростной лифт доставил Темина на первый этаж. Он пересек просторный холл, облицованный розоватым с прожилками мрамором. Кивнул сидящему за конторкой охраннику и вышел из подъезда.

Полукруглые ступени каменной лестницы вели вниз к асфальтовой площадке, окруженной клумбами с яркими цветами. По другую сторону стояла синяя «Тойота». Темин обогнул цветник и сел в машину. Достав из кармана мобильный телефон, набрал номер. Ему ответил Кулак.

– Марию позови. Быстро! – командовал Темин и, когда трубку взяла Мария, сказал: – Собирайся. Ты ложишься в больницу. Изобразишь сумасшедшую. Возьми вещи, какие тебе нужны... – Он помолчал и мрачно добавил: – Обязательно возьми шприцы и что там еще у тебя... сейчас выезжай по адресу: Знаменская улица... Это метро «Преображенская площадь». Жди меня возле дома.

Темин закончил разговор и убрал трубку в карман. И только сейчас вспомнил про черные очки. Выругавшись, он поспешно надел их. То-то у охранника так округлились глаза, когда он посмотрел на выходящего из лифта Темина! Непростительная оплошность – ему нужно взять себя в руки.

Темин завел мотор и выехал на проспект. Белоснежная двадцатипятиэтажная башня элитного дома осталась позади. Он бы не отказался купить здесь квартиру. Поселишься в таком доме и сразу почувствуешь, что жизнь прожита не зря. Но, чтобы такую купить, нужно время, а времени у него совсем не осталось. Все оборачивается таким образом, что скоро ему может не понадобиться вообще никакая квартира.

Все было не так с самого начала. Хозяин прав – врач оказался совсем не случайным лицом и водил их за нос, заставляя делать одну ошибку за другой. Он сумел передать информацию по назначению, а когда она не сработала, попытался раскрутить ее в прессе. Он вывел из строя Магомета и Тарасыча, нанял банду мотоциклистов, чтобы освободить Казарину. За его спиной, несомненно, стоит какая-то серьезная группировка, а Темин принял его за обыкновенного лоха. Ошибка тянула за собой следующую ошибку. Устранен фотограф, на ветер выброшены пятьдесят кусков. А выходит, и фотограф, и газетчик были всего лишь пешками в игре Ладыгина.

Исправить все за два выходных дня будет невероятно трудно, но иного выхода нет. Они теперь как разогнавшийся локомотив – ни повернуть, ни затормозить сразу не удастся. Дефицит времени заставляет действовать беспощадно и быстро. Нужно обрубить концы.

Темин ехал не торопясь. Марии нужно не менее получаса, чтобы собраться, – как все женщины, она страшная копуша. Остается надеяться, что в решительный момент она сумеет действовать без промедления.

После вчерашнего дождя над Москвой сияло весеннее солнце, весело сверкая на куполах церквей и стеклах высотных домов. Кудрявые белые облака плыли в голубом небе. Омытая зелень скверов казалась необычно яркой и свежей. Разноцветные автомобили бодро колесили по широким улицам. Темин чувствовал себя чужим на этих улицах. Он бы с удовольствием оказался сейчас за тысячу километров отсюда, но судьба не отпускает его.

Мария ждала, прогуливаясь возле подъезда старинного отреставрированного дома, в котором одно крыло занимал частнопрактикующий психиатр Кнушевицкий. Кроме обычной практики, он подвизался на ниве все более входящего в моду психоанализа. Обширные связи позволяли ему почти безболезненно сочетать высокие расходы с официально низкими доходами и уверенно смотреть в будущее. Благодаря тем же связям он мог определить клиента в любую больницу, хотя делал это не очень охотно, потому что это лишало его части гонорара.

Мария удивила Темина – сегодня она была одета в короткое алое платьице, а волосы собрала в «конский хвост» – что делало ее похожей на подростка. В руках она держала вместительную сумку с надписью «Аэрофлот». На лице ее были написаны неудовольствие и скука. Темин остановил машину возле тротуара и, болезненно морщась, выбрался из кабины. Мария нетерпеливо подбежала к нему, пытаясь сквозь черные очки заглянуть в глаза.

– Что ты еще выдумал? – сказала она с упреком. – Зачем мне ложиться в больницу? Да здесь и нет никакой больницы! Объясни мне, в чем дело?

– Не трещи! – глухо сказал Темин. – Здесь тебе дадут направление. Ты ляжешь туда, где Казарина.

– Зачем? – тихим и упавшим голосом произнесла Мария.

Темин повернул к ней застывшее непроницаемое лицо и сказал:

– Ты должна ее убить. Сегодня же ночью. Иначе мы с тобой пропали.

– Я? Должна убить? – с ужасом прошептала она. – Ты в своем уме? Я не хочу ее убивать!

Темин сжал ее за плечи и сказал настойчиво:

– Ты должна! Иначе убьют нас. Мы наделали слишком много ошибок. Ты просто сделаешь ей укол... Ты же знаешь, как устроить передозировку? Ты сделаешь это незаметно и останешься там же, в больнице. Никому и в голову не придет... Тебе поможет наш человек там, в больнице.

– Ты принимаешь меня за идиотку? – зло сказала Мария. – Да ты просто хочешь от меня избавиться!

– Если бы я этого хотел, – мрачно заметил Темин, – я давно бы это сделал. И не лез бы никому на глаза. Наоборот, я пытаюсь нас обоих спасти.

– Но ты же собрался ее убить! – вскрикнула Мария, вырываясь из его рук. – Это можно было сделать сто раз, пока она сидела в подвале...

– Пожалуйста, не кричи! – предостерегающе сказал Темин, оглядываясь по сторонам. – Я же говорю, что мы наделали ошибок. Казарина опасна. Этот доктор ведет какую-то хитрую игру, в которой Казариной отведена определенная роль. Хозяин торопит. Если мы не сделаем их до понедельника...

– А ты подумал о том, что этот твой доктор может меня увидеть? – бросила Мария. – Он же все сразу поймет!

– Ты должна быть осторожной, – хмуро ответил Темин. – Ты же артистка! Сделай так, чтобы он тебя не узнал. Одежда, прическа, грим... Вы же знаете, как это делается!

Мария сердито отвернулась и, закусив нижнюю губу, уставилась в конец улицы невидящим взглядом. Темин посмотрел на ее отчужденное лицо и сказал просительно:

– Мария, я тебя прошу! Сделай это! Клянусь тебе, как только все уляжется, мы соберемся и уедем! Уедем, куда захочешь! Но сейчас мы зашли слишком далеко. Я не хочу лежать в земле с простреленной башкой.

– Ты опять врешь, – убитым голосом ответила Мария, не поворачивая головы.

– Да нет же! – горячо вскричал он. – На этот раз мы уедем, чего бы это ни стоило! Мне самому надоело. Здесь становится чересчур жарко...

– Я чувствую, что ты врешь, – убежденно произнесла Мария. – Я хочу тебе верить, но ничего не могу с собой поделать. Ты опять меня обманешь, и мы опять будем ползать в этой грязи и бояться твоего хозяина...

– Это моя работа, – напомнил Темин. – За нее мне платят. Если мы останемся без денег, на что ты будешь покупать себе наркотики?

– Я брошу! – искренне сказала Мария, хватая Темина порывисто за рукав. – Если мы уедем отсюда, я непременно брошу! Не веришь?

Темин подумал, что они оба не верят друг другу и до конца не смогут поверить никогда. И эта неопределенность будет их поддерживать лучше всякой надежды, потому что в мыслях их постоянно будет присутствовать «а вдруг?». Он погладил девушку по щеке и успокаивающе проговорил:

– Конечно, верю. Но и ты поверь мне – у нас нет другого выхода. Мы сейчас стоим на краю могилы. И от нас зависит, кто туда ляжет – наши враги или мы...

Лицо Марии выразило отвращение и отчаяние.

– Ладно, – неприязненно сказала она. – Я сделаю, что ты хочешь. Но если ты не выполнишь своего обещания... Ну, в общем, ты очень об этом пожалеешь.

– Вот и молодец, – облегченно произнес Темин. – Все будет хорошо. Вот увидишь. А теперь пойдем, тебя должен посмотреть доктор. Ты должна представить из себя помешанную, чтобы он направил нас в больницу.

– Я должна быть буйной? – поинтересовалась Мария, которая уже включилась в игру.

– Ни в коем случае! – испугался Темин. – Веди себя как Казарина, и все. Я скажу, что ты перенесла большое горе и после этого впала в беспамятство. Твое дело смотреть в одну точку...

– Ладно, я тебя поняла! – отмахнулась Мария. – Я играю Казарину...

Много играть не пришлось. Доктор Кнушевицкий, высокий, рано полысевший человек с большим носом, широкими чувственными губами и самоуверенным взглядом черных бархатных глаз, понял их с полуслова.

– Сергей Иванович сказал мне, что вы настаиваете на госпитализации? – пытливо спросил он у Темина, делая вид, будто не замечает наклеек и черных очков на физиономии собеседника. – Откровенно говоря, меня больше бы устроило амбулаторное наблюдение, но, раз ваши семейные обстоятельства не позволяют... Практически я уже договорился о месте для вас. Заведующий отделением мой хороший знакомый... Сейчас я выпишу направление, и вы можете ложиться...

Темин торжествующе посмотрел на Марию. Она в полном соответствии с образом продолжала сидеть, бессмысленно уставясь в одну точку и сложив руки на коленях. В контрасте с огненным цветом платья лицо ее казалось особенно бледным. При взгляде на нее сейчас действительно возникали сомнения в ее душевном здоровье.

– Вот вам направление, – сказал психиатр, протягивая Темину бланк, исписанный аккуратным бисерным почерком, и небрежно добавил: – Что касается гонорара, я беру не менее пятисот за прием. Деньги сюда, пожалуйста. В приемной вы распишетесь в книге – естественно, за меньшую сумму...

– Я понимаю, доктор, – сказал Темин, вынимая из кармана бумажник. – Надеюсь, моей жене помогут?

– Никакого сомнения, там прекрасные специалисты, – ответил Кнушевицкий внушительно. – Конечно, лечение потребует некоторых затрат...

– Цель оправдывает средства, не так ли? – деревянно усмехаясь, сказал Темин.

– Здоровье стоит любых денег, – согласно кивнул психиатр.

Мария не желала выходить из роли, даже когда они остались вдвоем и сели в машину. Темину при взгляде на нее стало страшновато.

– Расслабься, – сказал он. – Нас теперь никто не видит.

– Рули! – устало отмахнулась Мария. – Я теперь, пожалуй, навеки останусь безумной. Это будет единственным моим оправданием... Да и тебе будет проще, признайся!

– Ты говоришь так, будто я во всем виноват, – хмуро сказал Темин, заводя машину.

– А кто же виноват? Неужели я?

– Никто не виноват, – буркнул Темин. – Жизнь так сложилась.

До самой больницы не разговаривали. Со стороны их действительно можно было принять за супругов, в жизнь которых вмешалась тяжелая болезнь.

Оформляя Марию в отделение, Темин испытывал невольную тревогу. Он сделался даже необычно многословен и нервен. Рассказывая врачу вымышленную историю о тяжелом стрессе, который перенесла жена, он слишком много жестикулировал и встревоженно озирался по сторонам. Его не покидало ощущение, что в любую секунду в комнату может войти Ладыгин.

Впрочем, больничный психиатр – маленький сутулый человек с шальными, косящими глазами – принял его возбуждение за естественное беспокойство о здоровье близкого человека.

– Аффективно-шоковая реакция, – авторитетно сообщил он, кивая головой. – Такие психозы весьма хорошо поддаются терапии. Не стоит так волноваться. Уверяю вас, мы непременно поставим вашу супругу на ноги. Возможно, это даже вопрос трех-четырех дней. Не надо далеко ходить за примером. Сегодня ночью к нам поступила точно такая же больная. Ступор, отказ от пищи, аутизм... Не поверите – уже сегодня мы наблюдали заметное улучшение! Полагаю, дня через два женщина будет в состоянии рассказать, что с ней случилось... А там, знаете ли, имела место весьма серьезная психическая травма...

Темин невольно бросил взгляд на Марию – лицо ее не дрогнуло. Она словно не слышала этих слов. Все-таки выдержка у нее, подумал Темин.

– Ваша жена будет в полном покое и ограждена от любого вмешательства, – продолжал врач.

– Ее будут запирать на ключ? – с тревогой спросил Темин. – Ведь так, кажется, принято в психушках?

Врач укоризненно поморщился и покачал головой.

– Ну что вы, конечно же, нет! Ведь она не представляет никакой опасности для окружающих. Более того, наблюдать за ней будут постоянно, но совсем ненавязчиво.

– Она сможет выходить из палаты, доктор? – с надеждой спросил Темин.

– Ну, об этом еще рановато говорить, – усмехнулся психиатр. – Но, в принципе, мы не ограничиваем наших пациентов в передвижении. У вас есть еще вопросы? Мы должны направить сейчас вашу жену на санобработку – это, в сущности, обычный душ – и далее на анализы... Вы предпочли бы, чтобы она пользовалась домашней одеждой? Тогда можете передать вещи санитарке...

– А можно, доктор, я послежу за этой процедурой? Понимаете, я ужасно переживаю!

– Гм... Напрасно вы не доверяете, – строго сказал психиатр. – Но, впрочем, я не возражаю.

– Спасибо! – с чувством сказал Темин, поднимаясь. – И последняя просьба! Если есть такая возможность... Может быть, поменьше уколов, а? Может быть, гипнозом каким-нибудь?..

– Мы сделаем все, что необходимо в данном случае! – отрезал психиатр. – Клавдия Дмитриевна, займитесь, пожалуйста, больной! Потом поместите ее в шестую палату, рядом с Казариной – я сам буду ее вести!

Пожилая благообразная санитарка в белоснежном хрустящем халате кивнула и, подойдя к Марии, заботливо обхватила ее за плечи.

– Пойдем, милая! – сказала она. – Вот супруг нам сейчас поможет...

Темин взял Марию под локоть и осторожно поставил на ноги. Вдвоем с санитаркой они медленно повели Марию к дверям.

– Чуть не забыл! – воскликнул психиатр вдогонку Темину. – Когда освободитесь, подойдите еще разок ко мне. Нужно будет оформить бумаги в бухгалтерии. Ведь лечение у нас платное, вы, наверное, в курсе?

– Разумеется, доктор, – пробормотал Темин.

Он был вне себя от возбуждения. Вот это удача! Доктор сам сказал, где искать Казарину. Темин недоверчиво посматривал на Марию – у нее был настолько тупой вид, что возникли сомнения, слышала ли она что-нибудь.

Пока Мария находилась в душе, Темин порылся в ее сумке – его не столько интересовало, что ей придется надеть, как что ей придется взять с собой. Одноразовые шприцы и наркотик были завернуты в небольшой непрозрачный пакет. Его следовало передать так, чтобы санитарка ничего не заподозрила.

Наконец она появилась. Придя Темину на помощь, она отобрала для пациентки белье и маленький кружевной халатик.

– Вот это в самый раз будет! – одобрительно сказала она. – А сумочку мы в палате, в шкафчик поставим. Там все в целости и сохранности будет, не сомневайтесь. У нас тут как в швейцарском банке!

Пока она одевала Марию, успокоенный ее словами Темин положил пакетик на самое дно сумки. Мария появилась из душа, наряженная в домашний халат. Она была похожа на двигающуюся куклу. Темин подошел к ней и наклонился к лицу.

– Прощайтесь! – благодушно сказала санитарка. – Сейчас на анализы пойдем. А сумочку я приберу. – Она подхватила сумку и вышла в коридор.

– Все на дне сумки, – шепнул Темин. – Будь осторожна. За тобой будут наблюдать. Может быть, в палатах камеры.

Лицо Марии оставалось неподвижным, и Темину показалось, что она переигрывает ему назло. Она могла хотя бы подмигнуть ему, пожать руку, шепнуть хоть слово. Он запнулся, отступил и едва удержался, чтобы не выругаться с досады.

– Помни, я буду ждать тебя, – тихо сказал он наконец и, повернувшись, вышел из комнаты, очень недовольный собой.

* * *

Нянечка Любовь Михайловна в этот день возвращалась с работы позднее обычного. Она очень устала и шла медленно, к тому же в руках у нее были две сумки с продуктами.

«Вот так всю жизнь, – грустно подумала она. – Работаешь, работаешь, все хочешь побольше денег получить, а где они?»

Денег Любови Михайловне постоянно не хватало. Она жила вдвоем с дочерью-студенткой, муж ее давно умер, поэтому помогать было некому. Большой удачей было то, что ей удалось устроиться на работу в эту клинику. Но все равно тех денег, что там платили, было мало. И поэтому, когда к Любови Михайловне подошел незнакомый человек и за определенную сумму попросил ее последить за доктором Ладыгиным, она согласилась.

Не сразу, правда. Она сначала взвесила в уме, чем это может ей грозить, а потом пришла к выводу, что по большому счету ничем. Она вполне легально может передвигаться по всей клинике, заходить туда же, куда и Ладыгин, – ее не заподозрит никто. А сумма и впрямь была внушительной, и отказаться от этого предложения у Любови Михайловны не хватило сил.

Тем более что ничего особенного ей и делать-то не пришлось. Она исправно следила за Ладыгиным, то попадаясь открыто ему на пути, то стараясь не выдавать своего присутствия. Однако ничего подозрительного в его поведении она не заметила.

Так она и докладывала человеку, нанявшему ее. Она с ним не связывалась, он всегда появлялся сам и бесцветным голосом спрашивал о результатах. Что-то в его лице пугало Любовь Михайловну. Особенно неприятно было то, что она ни разу не видела его глаз – он всегда был в темных очках. И от того, что она не может видеть его взгляд, ей становилось жутковато.

Он никогда реально не угрожал ей, но она всегда чувствовала скрытую угрозу, понимала, что в случае чего этот человек может пойти на все.

Она уже почти подходила к дому, как вдруг услышала сзади негромкий окрик. И невольно вздрогнула, потому что узнала его – голос того самого человека, о котором сейчас думала.

Повернувшись, Любовь Михайловна увидела стоявшую поодаль иномарку. Она никогда не разбиралась в машинах, поэтому не могла сказать, что это за модель. Подойдя к машине, подергала за ручку, но Темин сам открыл ей дверь, кивком указав на переднее сиденье рядом с собой.

– Добрый вечер, Любовь Михайловна, – послышался его вкрадчивый голос. – У меня к вам есть разговор.

– Сегодня все как обычно, – торопливо проговорила она. – Был на работе, ничего подозрительного не заметила...

– Вы мне это говорите который раз! – Темин вдруг с силой сжал ее запястья. В глазах его сверкнул злобный огонек, и Любовь Михайловна почувствовала, как внизу живота у нее все похолодело.

– Но... – Она попыталась оправдаться.

– Из-за вас я был уверен, что этот доктор не при делах! – жестко сказал Темин. – Из-за вас я допустил ошибку, принимая его за простофилю! Из-за вас у меня теперь крупные неприятности! Одним словом, я считаю, вы не заслуживаете того, чтобы получить назначенную вам сумму. Вы и аванс не отработали!

– Но... – Любовь Михайловна все-таки выдернула руки и приложила их к груди. Мысль о том, что она не получит денег, на которые так рассчитывала и уже спланировала, что на них приобретет, показалась ей невыносимой. Она быстро заговорила: – Я отработаю! Я обязательно отработаю, я все выясню, дайте мне еще время!

– К сожалению, у меня нет времени, – жестко отреагировал Темин. – Мне нужно действовать быстро.

Потом он задумчиво посмотрел на Любовь Михайловну, словно о чем-то размышляя, и наконец произнес:

– Вот и отрабатывайте теперь. Я поручаю вам еще одно дело. Но попробуйте только с ним не справиться...

Любовь Михайловна закивала головой. Когда Темин изложил ей суть дела, глаза ее стали совсем огромными. Она растерянно смотрела перед собой, не решаясь ничего сказать.

– Вы уже отказываетесь? – насмешливо спросил ее Темин.

– Н-нет, – сглотнув слюну, ответила Любовь Михайловна. – Но самое главное, чтобы мне не пришлось этого делать своими руками.

– Ну разумеется, – раздраженно проговорил Темин. – Я же вам уже все объяснил. Вы просто зайдете за моей помощницей в ее палату в нужное время, когда в коридоре точно никого не будет, и проведете ее в палату, где лежит Казарина. Дальше просто стоите в коридоре и ждете. Все ясно?

– Да, – твердо ответила Любовь Михайловна, глядя Темину прямо в глаза. – Я сделаю это.

– Вот и отлично, Любовь Михайловна, – почти добродушно проговорил Темин. – Я рассчитываю на ваше благоразумие.

После этого он открыл дверцу машины, и Любовь Михайловна вышла из нее. Иномарка тотчас же сорвалась с места и умчалась. Любовь Михайловна еще долго стояла на месте, пытаясь унять дрожь в коленках, потом медленно, на ватных ногах поплелась к дому.

Дочь, заметив необычно бледный вид матери, взяла у нее сумки и тревожно спросила:

– Что случилось? Ты не заболела?

– Да, что-то неважно себя чувствую, – выдавила Любовь Михайловна. – Я пойду к себе прилягу, а ты уж сама тут разбирайся, ладно?

Дочь поспешно кивнула и скрылась в кухне. Любовь Михайловна прошла к себе в комнату, разделась и тяжело опустилась на кровать. Сердце ее бешено колотилось, в висках отчаянно пульсировало.

Она понимала, что ей придется стать соучастницей в убийстве, а это гораздо серьезнее, чем просто следить за Ладыгиным. Она уже не рада была, что согласилась, уже не хотела этих денег, но отказываться было поздно.

Проворочавшись всю ночь, она так и не смогла уснуть и пошла на работу с красными, воспаленными глазами.


Мы медленно ехали по асфальтированной аллее лесопарка, напряженно всматриваясь в зеленую мешанину листвы, окружавшей нас с обеих сторон. Мы надеялись найти какой-то указатель. Однако ничего похожего на глаза не попадалось.

– Ты скорее всего опять что-то перепутал, – сказала Марина.

– Нет, Васильев нарисовал мне именно эту аллею, – возразил я.

– Во всяком случае, мы уже опаздываем, – заметила Марина. – И вообще, не понимаю, для чего он назначил тебе встречу на пейнтбольной площадке?

– Секретная служба! – вздохнул я. – В их поведении много загадочного. Нам не дано расшифровать их замыслов.

– По-моему, это просто глупость! – раздраженно заключила Марина.

Последние два дня мы жили исключительно на нервах. Начиная с ночного погрома, у нас не было ни одной спокойной минуты. Чего стоило мне устроить в больницу Казарину! Свой протест выразили мне все, от охранников до заведующего психиатрическим отделением, которого телефонным звонком подняли с постели. Отчасти я их понимал. Действительно, ситуация выглядела достаточно дико – грязный, взбудораженный человек привозит ночью безумную женщину без документов и качает права. Но я уперся рогом, что называется, и добился своего. Для пущей убедительности я намекнул на свои знакомства в ФСБ. Это подействовало. Хотя со мной пообещали серьезно разобраться утром.

Кстати, все продолжалось почти до утра, но я еще успел съездить домой к Марине и немного привести себя в порядок. При этом она взяла с меня клятву, что после работы я опять вернусь к ней. Я был потрясен. Но Марина хладнокровно заявила, что просто опасается за мою безопасность и что я не должен строить никаких беспочвенных фантазий.

Однако эти самые фантазии сами начали роиться в моей голове, которая и без того была переполнена впечатлениями. Придя на работу, я прежде всего связался с Васильевым. Он приехал тотчас же. Встреча наша была короткой – условия больницы не позволяли. Чему я был рад. Будь разговор подольше, мне бы не удалось отмолчаться, скрыть кое-что. Например, разговор с редактором и налет на загородный дом. Но в целом картина получилась довольно полной. Вдобавок я передал Александру Федоровичу фотопленки.

По его лицу невозможно было ничего понять – оно оставалось внимательным и слегка сумрачным. Однако пленки он взял и пообещал разобраться. Настроение у него вообще-то несколько улучшилось, потому что состояние сына больше не внушало опасений. Он собирался идти к нашему начальству договариваться, чтобы сына определили на лечение у психиатра, и я обратил его внимание на то, что главная свидетельница находится на лечении в том же отделении, но от нее хотят отделаться. Я попросил Васильева замолвить за нее словечко. О могуществе спецслужб я был самого высокого мнения.

Несомненно, Васильев повлиял на нашу администрацию, и в итоге я избежал разноса.

Уладив свои дела, Васильев разыскал меня и предложил встретиться на следующий день, в воскресенье, на открытой пейнтбольной площадке Битцевского лесопарка.

– Там будет один человек, с которым я хочу вас познакомить, – объяснил Александр Федорович. – Да и вообще это довольно забавное зрелище.

Он имел в виду пейнтбол. Об этой элитной игре я знал только понаслышке и, откровенно говоря, не испытывал сейчас никакого желания познакомиться с ней поближе. Но, чтобы как-то развязаться со своей собственной игрой, я пошел бы хоть на край света.

Закончив работу, я покинул больницу в состоянии, близком к нервному срыву. Казалось, что все более-менее наладилось – мне удалось обезопасить Казарину, вверить свою судьбу могущественному ведомству и даже покуда скрыть многие не красящие меня факты. Но меня не покидало ощущение, что худшее еще впереди.

Несмотря на предостережения Марины, я отправился к себе домой и пробыл там до пяти часов вечера. Однако пустая неприбранная квартира ввергла меня в такое уныние, что я не выдержал и поехал к Марине.

Здесь меня опять ожидал сюрприз – вместо романтического вечера при свечах, который я нарисовал в своем воображении, Марина предложила поездку на дачу к своей старой подруге. Дача оказалась у черта на куличках, за Кольцевой автодорогой. К тому же выяснилось, что у подруги день рождения и загородная вилла полна шумного и незнакомого мне народа. За всю ночь мне не удалось перекинуться с Мариной и парой слов – я был вынужден что-то пить, танцевать с чужими женами и выслушивать непонятные мне шутки. Только под утро мне удалось ненадолго вздремнуть в кресле на веранде.

Эта карусель утомила нас обоих. Я же вдобавок испытал горькое чувство безнадежности, поняв, что Марина намеренно избегает возможности остаться со мной наедине. Понимая, что в таком состоянии могу наговорить любых глупостей, я решил сосредоточиться исключительно на криминальном аспекте.

Но для этого нужно было сначала разыскать Васильева. Мы же пока безуспешно плутали между двух сосен, видимо, растеряв от усталости способность ориентироваться.

Наконец мы увидели на аллее человека в камуфляже, который не спеша и уверенно двигался в том же направлении, что и мы. Остановив машину, мы спросили, не знает ли он, где находится пейнтбольная площадка.

– А вам открытая или закрытая нужна? – уточнил человек.

– Открытая.

– Тогда вы правильно едете. Сейчас до первого поворота и свернете направо. Там увидите – машины стоят.

Мы поблагодарили и поехали дальше. За поворотом действительно оказалась площадка, заставленная автомобилями, и невысокий забор. У ворот стоял контролер, проверявший билеты. О том, что могут понадобиться какие-то билеты, я совершенно не подумал. Потом я увидел цену билетов, и у меня сама собой отвисла челюсть.

Но ко мне вдруг подошел незнакомый человек в темном костюме, тихий и неприметный, и спросил, не Ладыгин ли я. Узнав, что не ошибся, человек удовлетворенно улыбнулся и предложил мне следовать за ним.

– Это со мной, – предупредил он контролеров у входа.

– Но со мной дама! – возразил я.

– Ах, извините! – воскликнул неприметный человек и поклонился Марине. – Ну разумеется! Пойдемте, Александр Федорович вас ждет. К сожалению, вы чуть-чуть опоздали, первая игра уже заканчивается...

Больших сожалений его сообщение не вызвало. Меня заботило совсем другое. Мы попали в толпу людей, окружавших площадку размерами чуть меньше футбольного поля. Площадка огорожена проволочной сеткой, через которую можно было разглядеть небольшую группу мужчин в пятнистой униформе и шлемах, напоминающих полицейских. Мужчины бегали и ползали среди ярких надувных укрытий, разбросанных по площадке, и азартно палили друг в друга из каких-то странных автоматов. Зрители подбадривали игроков громкими возгласами и смехом.

Провожатый уверенно протолкался сквозь толпу и подвел нас к наблюдающему за игрой крепкому мужчине, одетому в джинсовый костюм. Тот обернулся, и я узнал Васильева. Он скупо улыбнулся мне и протянул руку.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич! – произнес он. – Если не возражаете, давайте досмотрим? Это не займет много времени.

Я остановился рядом и посмотрел на поле. За какую-то минуту там произошли значительные изменения. Большинство игроков уже выбыли из борьбы и были удалены с площадки. Оставался один человек в зеленой униформе и двое в синей. «Синие», прячась за яркими надувными укрытиями, перебегали с места на место, стараясь обойти «зеленого» с двух сторон.

– В зеленом – наш, – добродушно хохотнув, пояснил Васильев. – А «голубые» – команда МВД. Дело идет к концу.

«Зеленый» это тоже почувствовал. Внезапно выскочив из-за весело сверкающего ярко-желтого надувного куба, он на какое-то мгновение оказался на виду, и боец из МВД, соблазнившись такой подставкой, выпалил в него из своего автомата. «Зеленый» успел упасть на землю и, перекатившись, оказался рядом с укрытием, из-за которого стрелял противник. Легко вскочив на ноги, он метнулся вперед и, на долю секунды опередив «голубого», влепил заряд ему в живот. Синяя униформа окрасилась ярким красным пятном.

Однако второй игрок из команды МВД уже выбежал ему в тыл, беспорядочно стреляя перед собой, пока несколько красящих шариков не настигли последнего «зеленого» воина. «Голубой» победно вскинул руки и с большим облегчением стянул с головы шлем. Лицо его было мокрым, но счастливым. Часть зрителей приветствовала его удачу восторженным воплем.

– Ну что, Федорыч! – рявкнул кто-то прямо над ухом. – Утерли вам нос?

Я увидел толстого краснолицего мужика, который навис над Васильевым с выражением восторженного торжества на лице. Он был в «гражданке», но воображение легко дорисовывало к его грандиозной фигуре сизую форму и милицейские погончики.

Васильев слегка улыбнулся и развел руками. Милицейский начальник попытался продолжить развитие благодатной для него темы, гогоча и размахивая ручищами. Но Васильев уже отвернулся и, кивнув мне, пошел прочь.

Мы обогнули проволочное ограждение и неожиданно столкнулись с тем самым последним воином «зеленых», который без шлема выходил с площадки. У него было открытое широкогубое лицо. На лоб падали мокрые белокурые волосы. Увидев Васильева, он широко и виновато улыбнулся.

– Эх, ты, Аника-воин! – осуждающе сказал Александр Федорович и, указывая на меня, продолжил: – Знакомьтесь, тот самый Ладыгин.

Белокурый кивнул и цепко оглядел меня.

– Чернихин, – представился он. – Сергей Вениаминович.

– Ну, вы еще познакомитесь поближе, – сказал Васильев. – Ступай приведи себя в порядок, а я пока побеседую с Владимиром Сергеевичем.

Чернихин кивнул и расслабленной походкой направился к зданию гостиничного типа, куда потянулись и другие игроки обеих команд, обмениваясь впечатлениями.

На площадку тем временем проникали новые бойцы, и зрители приветствовали их подбадривающими криками. Васильев повернулся к площадке спиной – кажется, пейнтбол его теперь вовсе не интересовал.

– Сергей Вениаминович бывает здесь часто, – сообщил он мне. – Но ни разу еще не выиграл, представляете? Слишком азартен. Но в работе совсем другой человек. Пальца в рот не клади.

Я терпеливо ждал, когда он перейдет к главному, а сам оглядывался по сторонам, ища Марину. Я был так неловок, что потерял ее в толпе. Теперь она в одиночестве прохаживалась по влажной траве, задумчиво глядя себе под ноги. В нашу сторону она даже не смотрела.

– Я ознакомился с той информацией, что вы мне передали, – сказал неожиданно Васильев. – Кроме того, я обдумал факты, о которых вы сочли нужным мне сообщить. Вкратце выводы таковы. Через фирму «ИнтерМЭТ» происходила утечка оборонных технологий в страны с нестабильными режимами. Такая практика не приветствуется в правительстве, потому что осложняет международные отношения, в первую очередь с США. Однако большинство сделок согласовывалось именно на правительственном уровне. То есть раскрутка этого компромата не привела бы к быстрому и однозначному решению. Боюсь, что уголовной ответственности руководству фирмы удалось бы избежать. Без потерь они бы не ушли – публичное разбирательство, скандал, возможный отзыв лицензии. Именно публичности они боятся больше всего. Поэтому и попытались побыстрее разобраться с амбициозным и злопамятным коллегой. Работа была выполнена топорно, и, как вы утверждаете, пленка все-таки попала к адресату. Более того, в дело влезли вы и заставили всех нервничать. Им пришлось работать на два фронта. С тем человеком, которому вы передали пленку, им, видимо, удалось договориться. Зато с вами им договориться не удалось, потому что вы, собственно, ничего и не требовали... Хотя, может быть, какие-то требования у вас оформились позже? – с интересом посмотрел он на меня.

– Какие у меня могут быть требования? – смущенно пробормотал я. – Но ведь убийцы должны быть наказаны?

– Безусловно! – подтвердил Александр Федорович. – Именно этой побочной деятельностью – охотой за невольными свидетелями – фирмачи ухудшили свое положение. Не уверен, что удастся доказать их прямую причастность к убийствам и похищению, но это наиболее реальная возможность зацепить их. В первую очередь мы займемся Казариной и тем домом, где она содержалась. Надеюсь, вы не откажетесь нам помочь? Так сказать, если произнесено «А», то должно прозвучать и «Б»...

Мне оставалось только развести руками.

– Ваше молчание воспринимаю как знак согласия, – убежденно заявил Васильев. – Значит, сейчас поедете с Сергеем Вениаминовичем к себе в больницу, попробуете войти в контакт с Казариной. Конечно, состояние ее оставляет желать лучшего, но сейчас самое главное – не упустить время.

– Я, конечно, поеду, – сказал я. – Но мне нужно предупредить свою девушку.

Александр Федорович проследил за моим взглядом и сказал:

– Так это и есть та женщина, с которой вы ездили освобождать Казарину? Кстати, Владимир Сергеевич, вы настолько невнятно изложили версию этого освобождения, что я, признаться, теряюсь в догадках. Мне кажется, вы многого недоговаривали...

В груди образовался неприятный холодок – если придется однажды договорить все, чего я недоговаривал, у меня будет очень бледный вид.

– Вы так думаете? – глуповато спросил я. – А мне кажется, я наговорил много лишнего.

Александр Федорович ответил мне насмешливым взглядом.

– Можно сказать и так, – согласно кивнул он, выразительно переводя взгляд на Марину. – Только не мне.

– Нет, что вы! – поспешно сказал я. – Она ничего не знает.

– Возможно, – ответил Васильев. – Позже мы вернемся к этому вопросу.

Мы подошли ближе, и он сдержанно поклонился Марине.

– Боюсь, нам придется забрать у вас Владимира Сергеевича, – сказал Васильев. – Это, конечно, не очень вежливо, но возникли некоторые проблемы.

– Вы его арестуете? – спросила Марина с усталой иронией. Однако взгляд, который она бросила на меня, выражал тревогу.

– Считаете, есть за что? – поинтересовался Васильев.

Марина не ответила. У нее был утомленный вид. Лицо казалось слишком бледным, и под глазами выделялись темные круги. Вдруг она протянула ко мне руку и сказала:

– Отойдем в сторону!

Мы сделали несколько шагов по густой свежей траве и остановились в полуметре друг от друга.

– Как твои дела? – спросила Марина. – У тебя будут неприятности?

– Пока не знаю, – ответил я. – Но, кажется, они раскрутят это дело. Во всяком случае, дураком я выглядеть буду – это уж точно.

Марина, опустив голову, носком туфли рассеянно гладила стебель подорожника.

– Слушай, а зачем тебе все-таки понадобилась тогда экспертиза твоей находки? – спросила она. – Не проще было бы ее выбросить?

– По-моему, все было бы гораздо хуже, – сказал я. – А вообще меня подвело любопытство. И, кроме того, я просто нашел удобный повод увидеть тебя...

Марина посмотрела на меня непонятным взглядом и сказала с легкой досадой:

– Ты всегда выбираешь окольные пути к цели... Увидеть меня ты мог и без всякого повода. Кажется, я никогда не пряталась.

– А мне кажется – наоборот, – упрямо заявил я.

Марина неловко и поспешно провела ладонью по моему плечу, словно пытаясь остановить те слова, которые могли сорваться у меня с языка, и отдернула руку.

– Хорошо, иди! Тебя ждут. Надеюсь, все будет хорошо... Обязательно позвони мне!

Я кивнул, а Марина повернулась и торопливо пошла к воротам. На ходу она обернулась и крикнула:

– Обязательно звони! Я все время буду дома!

Я махнул ей рукой и со смешанным чувством вернулся к поджидавшему меня Васильеву. Он уже был вдвоем с Чернихиным. Тот, свежий и румяный после душа, в хорошем темном костюме, с любопытством поглядывал на меня маленькими серыми глазами.

– Передаю вас Сергею Вениаминовичу, – деловито сказал Васильев. – Все вопросы и ответы к нему. Хоть он у нас сегодня и в проигравших, но ваше дело доверено ему, вдруг справится?

Он засмеялся, но веселого в этом смехе было до обидного мало.

Я собирался еще кое-что спросить, но Васильев просто пожал мне руку, давая понять, что разговор окончен, а Чернихин тут же заторопился и увел меня с поля. На автомобильной стоянке его ждал вишневый «жигуленок», забрызганный грязью, – видимо, хозяин его отмахал накануне не один километр по мокрым дорогам.

Чернихин широким жестом предложил мне садиться. Я машинально поискал взглядом автомобиль Марины, но его уже не было на стоянке. Вздохнув с сожалением, я уселся на переднее сиденье, и мы поехали.

Чернихин вел машину легко и как бы шутя – насвистывая сквозь зубы и поглядывая в мою сторону с веселым интересом. Я был погружен в свои печальные размышления, и некоторая снисходительность в поведении опекающего меня офицера раздражала.

– Вы, наверное, огорчены сегодняшним проигрышем? – заметил я сочувственно.

– Почему вы так решили? – удивился Чернихин. – По-видимому, у вас не слишком радужное настроение, если вы думаете, что пустяк может принести огорчение?

Он был проницателен, этот простоватый на вид малый.

– Вообще-то мое посещение клуба преследовало сегодня совсем иную цель, – продолжал Чернихин. – Просто ребята попросили сыграть за них... А вы любите пейнтбол?

– Понятия не имею, – хмуро сказал я.

– Заразительная вещь, – заметил Чернихин. – Наверняка вам понравилось бы. Эта игра, по-моему, подходит вашему характеру.

– Откуда вам известно, какой у меня характер? – резонно возразил я.

– Нетрудно догадаться. Я в курсе вашей эпопеи, – усмехнулся Чернихин.

Мне оставалось только промолчать. Кажется, все дальнейшее будет происходить без моего участия, а мне придется только отвечать на вопросы. Видимо, у меня был такой несчастный вид, что Чернихин, притормаживая на перекрестке, чтобы пропустить поток машин, вдруг произнес как бы между прочим:

– Да не расстраивайтесь вы так! Александр Федорович уверен, что неприятностей у вас не будет... А он, знаете ли, редко ошибается...

Слова его звучали достаточно двусмысленно – я предпочел бы, чтобы разговоры о моих неприятностях вообще не возникали. Мой наивный расчет предполагал, что эти самые неприятности я уже передал Васильеву – как эстафетную палочку.

Однако я ошибался – новые неприятности уже вставали из-за горизонта, как туча, наполненная дождем и градом. Едва мы подъехали к воротам больницы, как сразу же попали в поле зрения работников милиции, которые о чем-то беседовали с охраной. Наши бравые охранники выглядели непривычно возбужденными и расстроенными.

Документы на проходной проверяли уже не они, а посторонние люди в милицейских погонах. Удостоверение Чернихина произвело на милицейского капитана двойственное впечатление – он козырнул и с кислым выражением на лице сообщил:

– Я должен доложить о вас.

– А что здесь случилось? – поинтересовался Чернихин.

Капитан махнул рукой и взялся за телефон.

– Следователь вас проинформирует! – сказал он и сообщил в трубку: – Борис Андреич, тут товарищ из ФСБ и еще врач... Ладыгин его фамилия. Я направлю их к тебе... Ага, встретишь, да?

Капитан поднял на нас глаза и жестом предложил проходить.

Нас действительно встретили – почти на пороге, – и что это была за встреча! То есть Чернихин ничего, конечно, не заметил, а я пребывал в состоянии, близком к шоковому. В вестибюле нас ожидали два Бориса – уже знакомый мне следователь Чичибабин, лицо которого было таким же кислым, как у милицейского капитана, и заместитель главного врача Борис Иосифович Штейнберг, который посмотрел на меня, точно лев, которого долго дразнили и он окончательно потерял терпение.

– Ладыгин! – произнес он рыкающим голосом. – Вы проявили инициативу, госпитализировав гражданку Казарину?

– Минуточку, Борис Иосифович, – деликатно прервал его следователь. – Очень удачно, что Владимир Сергеевич оказался здесь. Мне хотелось бы побеседовать с ним по свежим, так сказать, следам...

Штейнберг с большим сожалением посмотрел на меня голодными глазами и раздраженно поклонился, иронически давая понять, что только законопослушность мешает ему немедленно разделаться со мной. Однако в этот момент вперед выступил Чернихин и, сунув Чичибабину под нос красную книжечку, бесцеремонно осведомился:

– Что здесь произошло, следователь?

Чичибабин подозрительно покосился на меня и неохотно ответил:

– Чрезвычайное происшествие. Пациентка психиатрического отделения с помощью нашей сотрудницы совершила нападение на другую пациентку, а потом покончила с собой... Вторая находится сейчас в реанимации, но, кажется, жизнь ее вне опасности...

– Как ее фамилия? – возбужденно воскликнул я.

Чичибабин посмотрел на меня с неприкрытой досадой.

– Да-да, Владимир Сергеевич! – сварливо сказал он. – Ее фамилия – Казарина.


Тишина была давящей, болезненной, почти ощутимой на ощупь. Мария с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать, не расхохотаться, не устроить погром в этом обиталище покоя и безумия. Она никогда раньше не лежала на больничной койке и нынешнее положение воспринимала как насилие. Она была брошена, заперта в безмолвном склепе, и то, что склеп был обставлен с заботливостью и даже изяществом, не меняло дела. И выход отсюда был только один – через смертный грех.

Мария думала об этом целый день. Лежа на мягкой кровати в комнате, отделанной в успокаивающих зеленоватых тонах, она продолжала старательно исполнять роль впавшей в беспамятство жертвы психической катастрофы. Но катастрофа на самом деле ждала ее впереди.

Бесстрастно и покорно принимала она назначенные ей процедуры. В соответствии со сценарием отказывалась от пищи. Это было совсем нетрудно – есть ей не хотелось. При внешней апатичности внутри она горела от возбуждения, и даже вводимые ей препараты не могли его снять.

Она знала, что ей может помочь. Это единственное средство лежало на дне сумки в шкафу. Источник покоя и смерти. Мария не торопилась, хотя ожидание делалось все более невыносимым. Навязчивости со стороны персонала не ощущалось, но, внимательно разглядывая палату, Мария без особого труда обнаружила глазок видеокамеры. За ней наблюдали. Ошибиться было равнозначно гибели.

Она дожидалась, когда наступит ночь, когда погрузятся в сон обитатели палат и притупится внимание персонала. Еще днем, направляясь в сопровождении медсестры в палату, Мария обратила внимание на помещение, где располагался дежурный пост. Он был оборудован телеэкранами, но можно было предположить, что медсестры не могут пялиться на них неотрывно.

К тому же она рассчитывала на помощь нянечки. Та должна была выбрать момент, когда медсестры будут заняты какими-то посторонними делами, и зайти за Марией.

Размышляя о том, что ей предстоит сделать, Мария невольно начинала ненавидеть свою жертву. Эта незнакомая, отупевшая от обрушившегося на нее горя женщина, никому не нужная и не интересная, стояла между Марией и Теминым, точно Китайская стена. Своим существованием, своей нелепой судьбой она создавала угрозу их любви. Она вынуждала Марию идти на злодейство. Мария ненавидела и презирала ее. Марии казалось, что если бы она потеряла любимого человека, то просто не смогла бы жить. Она должна была умереть, беззвучно шептала Мария, эта сука должна была умереть, почему она живет?

После восьми часов вечера ее не беспокоили. Медсестра принесла лекарства – две разноцветные таблетки, похожие на детское драже. Мария безучастно положила их в рот, сделав вид, что глотает. Но после ухода медсестры благополучно отправила таблетки в унитаз.

Постепенно за окнами, забранными почти неразличимыми решетками, начинало темнеть. Мария поднялась с постели и осторожно выглянула в коридор. Сквозь щель в приотворенной двери она увидела расположенный наискосок пост медсестры – ярко освещенную, со стеклянными дверями, комнатку.

Оттуда доносились негромкий разговор и легкое позвякивание стекла. Мария вслушалась, но так и не смогла разобрать ни одного слова. Она отошла от двери и остановилась возле шкафа, вделанного в стену. Открыв его, Мария быстро отыскала в сумке то, что ей было нужно, и поспешно перебралась в тот угол комнаты, что не попадал в поле зрения камеры.

Присев у стены прямо на пол, Мария быстро и ловко принялась за дело. С собой у нее был только морфин в ампулах – две коробки. Это, конечно, не совсем то, что надо, но выбора не было. С героином было бы слишком много возни.

Она открыла одноразовый шприц и, надломив две ампулы, всосала их содержимое шприцем. Мария решила пока ограничиться этой дозой. Потом можно будет расслабиться окончательно. Засучив рукав, она перетянула плечо отрезком резинового жгута и, нахмурив лоб, принялась разглядывать вены на запястье и на локтевом сгибе. Вены у Марии были еще хоть куда. Тело пока ни в чем не подводило ее – оно словно жило своей, отдельной жизнью, не замечая тех невзгод, которые сыпались на его хозяйку.

Мария без всякого трепета проколола кожу на сгибе локтя и, сжав зубы, продвинула иглу в просвет вены. С легким щелчком распустила жгут на руке и ввела наркотик.

Хорошенькая будет картина, подумала она, если сейчас войдет кто-то из заботливых медсестер. Впрочем, не слишком-то они здесь бдительны. Наверно, потому, что отделение не для буйных. Она прыснула. Это отделение для тихих-тихих, подумала она, для тихих убийц и покладистых жертв.

Терзавшие Марию возбуждение и беспокойство немного улеглись, теперь она чувствовала себя достаточно уверенно. Ее перестала терзать судьба неудачницы Казариной. Пусть будет, что будет.

Она сорвала обертку еще с одного шприца. Методично, одну за другой, взламывала ампулы. Наполненный шприц без затей опустила в карман халата – этот укол будет последним, о стерильности можно не заботиться. В другой карман положила жгут. Потом нужно будет избавиться от мусора. А сейчас надо идти. Если сделать все быстро, никто ничего не поймет.

Мария отчасти была фаталисткой. Она была уверена, что в конце концов судьба вытянет ее, не даст пропасть. Главное – судьбу не дразнить, не колебаться и не трястись – пусть все идет само собой.

В этот момент послышался тихий условный стук в дверь. Мария поняла, что это сигнал, что нянечка пришла за ней.

Бесшумно приоткрыв дверь, она выскользнула в коридор. В комнате медсестер было тихо. Налево короткий коридор заканчивался дверью в кабинет врача – направо был выход на лестницу. Мария уже по собственному опыту знала, что эта дверь запирается на ключ. Но это сейчас ее не волновало – она не собиралась выходить.

– Все нормально, – шепнула ей Любовь Михайловна, стоявшая в коридоре. Мария, кивнув ей, устремилась вперед.

На всякий случай вжавшись спиной в стену и не сводя глаз с освещенной стеклянной двери дежурной медсестры, Мария медленно, приставными шагами добралась до соседней палаты. Любовь Михайловна двигалась за ней. Теперь главное – не заскрипеть дверью, не суетиться, не сделать так, чтобы внезапное движение на экране привлекло внимание дежурной.

Казариной она не боялась – та слишком слаба и безвольна и сделает все, чего от нее потребуют. Мария, конечно, слышала слова психиатра о том, что дела Казариной пошли на лад, но не придавала им значения – врачи любят прихвастнуть иногда. Ей, как никому, известно, в какую амебу превратилась Казарина.

Любовь Михайловна отперла дверь казаринской палаты, и Мария прошмыгнула туда. Несколько секунд она, замерев, стояла на пороге. Мягкий полусвет окутывал помещение. На кровати, вытянувшись во весь рост, спала женщина. Мария не могла разглядеть ее лица. Дыхание женщины было спокойным, едва слышным.

Мария сердито покосилась на равнодушный глаз видеокамеры. Он торчал под самым потолком и был недоступен. Чувствуя, что она теряет драгоценное время, Мария заставила себя отойти от дверей и отчаянно, с мрачной решимостью направилась к кровати.

Спящая женщина действительно была Казарина. Да это и не могло быть иначе – Любовь Михайловна прекрасно знала, кто в какой палате лежит.

Изможденное лицо Казариной казалось сейчас удивительно спокойным – только между бровей залегла горестная складка. Голые руки лежали поверх одеяла. На безымянном пальце левой руки светилось обручальное колечко. Вот и все, что осталось от союза двух любящих сердец, мстительно подумала Мария. Замкнутая полоска металла, в которой нет никакого смысла, а может быть, и вообще ничего нет. Она присела на край постели, и лицо ее тотчас сделалось сосредоточенным и жестоким. Она вытащила из кармана резиновый жгут и, приподняв руку Казариной, привычным и быстрым движением перетянула плечо женщины.

Казарина зашевелилась, зачмокала губами и негромко застонала.

– Тихо, тихо! – промурлыкала Мария, выхватывая шприц, наполненный смертельным ядом и нащупывая под кожей женщины голубую надувшуюся вену. – Сейчас сделаем укольчик, и все будет хорошо...

Она на мгновение подняла глаза и осеклась.

Казарина проснулась. Широко раскрытыми глазами она с ужасом смотрела на Марию – и взгляд ее был совершенно осмысленным. Более того, Мария могла бы поклясться, что Казарина узнала ее! После секундного замешательства Мария все-таки попыталась довершить начатое и, больно схватив женщину за руку, нацелила иглу.

– Один укольчик... – с досадой повторила она. – Будет совсем не больно...

Казарина с неожиданной силой вырвала руку и села на кровати, хватая ртом воздух. Она порывалась закричать, но ужас сковал ее голосовые связки. Поняв, что все пропало, Мария поднялась на ноги и, взмахнув зажатым в руке шприцем, угрожающе выдохнула:

– Молчи, тварь! Молчи, гадина!

Она слишком поздно осознала, что рука Казариной, беспорядочно шарящая по стене, ищет кнопку вызова. Еле различимый звук тревожного сигнала, донесшегося из-за дверей, не сразу дошел до ее сознания. Еще раньше, ведомая ненавистью и животным страхом, охватившим ее вдруг с головы до пят, Мария взмахнула рукой и вонзила шприц в шею Казариной.

Любовь Михайловна, услышав тревожный сигнал, моментально поняла, что все пропало. Она круто развернулась и бросилась в дальний конец коридора. Но из комнаты медсестер уже высыпали люди. Они, несомненно, увидели ее, кто-то кинулся за ней.

Любовь Михайловна затравленно обернулась и увидела обращенные на нее глаза одной из медсестер. Видимо, у нянечки было такое лицо, что медсестра сразу догадалась, в чем дело. Она попыталась схватить Любовь Михайловну за руку, но та и не думала сопротивляться. Она покорно стояла на месте, совершенно обмякшая и обессиленная.

Тут в палате Казарина вскрикнула пронзительным безумным криком. Не в силах остановиться, Мария выдернула шприц и ударила снова. На этот раз игла ткнулась Казариной в скуловую кость, согнулась и обломилась. Мария в отчаянии швырнула на пол шприц и с искаженным лицом обернулась к дверям.

Она увидела застывшие на пороге фигуры в белых халатах, освещенную полоску коридора и молча бросилась вперед, к спасительному выходу. Медсестры попытались ее задержать, но она сделалась опасной и увертливой, как дикая кошка. Короткая схватка закончилась полной ее победой. Оставив на щеках медсестер следы своих ногтей, Мария выскочила в коридор.

Ошеломленные медсестры, однако, скоро пришли в себя. Одна бросилась к сползавшему на пол телу Казариной, а другая, зажимая кровоточащие царапины на лице, со слезами в голосе воскликнула:

– Танька, я охрану вызову! И врача!

Подруга, щупая у потерявшей сознание Казариной пульс, сердито добавила:

– И реанимацию вызывай! Она ее чем-то порезала!..

Пока они звонили, Мария металась по палатам, ища выход. Она перепугала все отделение, но выйти не смогла. В очередной раз выскочив в коридор, она вдруг услышала скрежет ключа в замке входной двери и, не раздумывая, устремилась туда.

Она действовала так, как подсказывал ей инстинкт. Едва дверь распахнулась и появилась фигура охранника, Мария метнулась вперед и что было силы ударила парня ногой в пах. Тут же она выбежала в дверь и попала в объятия врача, который довольно крепко вцепился в ее руки и, кажется, не собирался выпускать.

Мария молча наклонилась и впилась зубами в кисть доктора. Она услышала противный хруст прокушенной кожи и нечеловеческий крик врача. Он выпустил Марию и, зажимая окровавленную руку, прислонился к стене. Лицо его на глазах приобретало пугающую землистую окраску.

Мария бросилась к лестнице. Широкие мраморные ступени встретили ее гулким тревожным эхом. Кто-то бежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Краем глаза Мария различила пятнистую униформу и белые халаты. Дико оглянувшись, она побежала на четвертый этаж, хватаясь за массивные резные перила, как утопающий хватается за соломинку.

В ночной тишине звуки торопливых, сбивающихся шагов метались среди сумрачных высоких стен, как невидимые перепуганные птицы. Мария взбежала на площадку четвертого этажа, надеясь скрыться в коридорах терапевтического отделения. Но оттуда навстречу ей уже бежали парни в форме. Паркет трещал под их шагами. Видимо, они поднялись на лифте.

Слыша, как колотится сердце, Мария бросилась дальше по лестнице. Одолев два марша, она оказалась на узкой площадке. Окованная железом дверь вела отсюда на чердак. На двери висел огромный амбарный замок.

Мария затравленно огляделась. Взгляд ее на мгновение остановился на монументальной лепнине потолка – безглазые гипсовые лики каких-то богов, мертвые, припорошенные пылью цветы и листья показались ей кошмарным сном. Живые люди, безмолвно бегущие за ней по ступеням, тоже были участниками этого кошмара. Мария в отчаянии дернула рукой замок, и его дужка неожиданно легко отвалилась.

Она сорвала незапертый замок и швырнула его вниз точно гранату – кто-то болезненно вскрикнул. С грохотом отлетела щеколда. Мария дернула на себя дверь и влетела на чердак. Он был огромен, как футбольное поле, и весь перегорожен толстенными балками.

Мария побежала, не осознавая, куда бежит и зачем. Она тут же споткнулась о поперечную балку и со всего размаху рухнула на насыпное покрытие. Оглушенная ударом, она некоторое время лежала, пытаясь что-нибудь рассмотреть в кромешной тьме, царившей на чердаке.

Вдруг в полосе тускловатого света, падавшего из раскрытой двери, появились тени преследователей. Они остановились и вполголоса начали совещаться. Марию они не видели. Стараясь не шуметь, она осторожно приподнялась на четвереньки, потом встала и, шаря в темноте рукой, стала продвигаться в дальний конец чердака.

Через некоторое время в стороне она заметила слабое свечение. Подойдя ближе, увидела слуховое окно. Мария приблизилась к нему и попыталась открыть раму.

И в это время на чердаке вспыхнул свет – загорелись электрические лампочки, протянутые вдоль балок. Свет был не слишком мощным, и преследователи не сразу заметили девушку. Она в отчаянии дергала заклинившую защелку и никак не могла с ней справиться.

– Вон она! – крикнул кто-то, и Мария услышала торопливый хруст шагов за спиной.

Ей наконец удалось справиться с защелкой, и рама подалась. Мария толкнула ее, и свежий ночной воздух с еле заметным вяжущим ароматом дубовой листвы ударил ей в лицо. Мария подтянулась на руках и вылезла в окно на покатую крышу.

Гладкая оцинкованная поверхность холодила босые ступни. Внизу покачивались темные верхушки деревьев и молочно светились фонари. Мария побежала по крыше, которая гулко загремела под ее ногами. Сзади приказывали ей вернуться, но она, не реагируя ни на что, бежала все дальше и дальше.

Наконец крыша кончилась. Мария стояла на краю конька – дальше был обрыв и недоступный новый корпус. Сквозь широкие окна были видны ярко освещенные, стерильной белизны коридоры. Внизу серебрился асфальт и темнел газон.

Преследователи тоже выбрались на крышу – Мария различала их неясные силуэты и слышала приглушенные голоса. Видимо, они совещались, что делать дальше. Их беспокоило, что неуравновешенная пациентка может сорваться с крыши.

Наконец из группы выделился какой-то человек в белом халате и осторожно пошел к Марии, оскальзываясь на гладкой поверхности и балансируя руками. Она слышала, как человек негромко чертыхается, стараясь сохранить равновесие, – наверно, у него были скользкие подошвы.

Неожиданно все происходящее показалось ей жутко смешным. Она истерически расхохоталась. Человек замер в неловкой позе и с удивлением посмотрел в ее сторону.

Мария хохотала, не в силах остановиться. Ее смех разносился по ночному парку, точно клекот неведомой экзотической птицы. Марии все казалось смешным – и беготня по крышам, и убийство с помощью шприца, и бесконечное ожидание, и ее нелепая любовь к нелепому страшному человеку, который сказал ей, что пути назад нет. Ну, нет так нет – она и не собирается возвращаться. В лучшем случае ее ждет психушка.

– Э, послушай! – робко окликнул Марию человек в белом халате. – Давай поговорим!

– Давай! – охотно согласилась Мария. – А о чем?

– Тебе нужно спуститься вниз, – мирно сказал человек. – И принять лекарство. Пойдем со мной. Тебя никто не обидит – я гарантирую.

Мария рассмеялась – но теперь смех ее был негромким и совсем невеселым.

– Спасибо за заботу, – сказала она. – Но лекарство я уже приняла. А вниз спущусь и без вашей помощи.

И прежде чем ей успели как-нибудь помешать, Мария повернулась и шагнула с крыши. Она даже не вскрикнула. Раздался короткий шорох и глухой сильный удар. Человек в белом халате медленно присел на оцинкованную поверхность и вытер рукавом лицо – ему стало дурно.

В это время медсестра, догнавшая Любовь Михайловну, передавала ее охранникам, а те, в свою очередь, подъехавшим милиционерам. Вину свою она не отрицала, послушно и ровно отвечала на задаваемые вопросы, и что в это время творилось в ее душе, определить было невозможно.


В морг нас сопровождал маленький косоглазый психиатр, недавно работавший в нашей больнице. Я не знал, как его зовут. Психиатр выглядел очень расстроенным. Он постоянно что-то говорил и отчаянно жестикулировал. Иногда он спохватывался и прятал руки в карманы халата, но через минуту все начиналось сначала.

– Больная поступила по направлению доктора Кнушевицкого! – повторял он. – Налицо были аффективно-ступорные реакции... Кто мог ожидать такой вспышки агрессии? В моей практике это первый случай!

– Успокойтесь, доктор, – добродушно заметил Чернихин. – Ваша практика здесь ни при чем. Вы мне потом продиктуете адресок господина Кнушевицкого, ладно?

– Вы полагаете, меня обманули? – испуганно спросил психиатр. Его личико сложилось в плачущую гримасу.

– Увы, доктор, кажется, это именно так, – усмехнулся Чернихин. – Эта дама поступила в ваше отделение со вполне осознанной целью – отправить на тот свет Казарину. Это подтверждают и показания нянечки, которая действовала с этой лжебольной заодно.

– Боже мой, это же просто ужасно, ужасно! – вскричал психиатр, всплеснув руками. – Человек, работающий в сфере медицины, идет на преступный сговор с бандитами с целью убить пациентку! Это просто чудовищно!

– К сожалению, в наше время все решают деньги, – со вздохом развел руками Чернихин.

Я задумался над его словами. Да, Любовь Михайловна действительно постоянно была недовольна своим материальным положением. Мне никогда не была симпатична эта женщина, но мне и в голову не могло прийти, что она согласится на такое преступление. Деньги, похоже, действительно имеют колоссальную власть над людьми.

– Борис Андреич! – обратился к Чичибабину Чернихин. – Как я понял, вы вели дело об убийстве Казарина?

– Вел, – задиристо сказал Чичибабин. – И успешно завершил.

– Материалы дела мы у вас возьмем, – дружелюбно сообщил Чернихин. – В свете последних событий в них все-таки угадывается некоторая незавершенность...

– Делайте запрос! – хмуро ответил следователь, недовольно отворачиваясь в сторону. Но все-таки, не удержавшись, тотчас спросил: – Какая незавершенность тут угадывается? Что-то я не понимаю...

– А вот в той части, что касается супруги Казарина. То ее похищают, то пытаются убить. А кто – неизвестно.

– С чего вы взяли? – со смехом сказал Чичибабин. – Следствие такими данными не располагает...

– А вот Владимир Сергеевич лично вытащил Казарину из логова похитителей, – хладнокровно заметил Чернихин.

Следователь уничтожающим взглядом смерил меня с головы до ног и со сдержанным возмущением произнес:

– Кто такой Владимир Сергеевич? Первый раз слышу! Следователь? Инспектор уголовного розыска? Частный сыщик? Ей-богу, это смешно!

– Вы так считаете? – рассеянно спросил Чернихин.

В дверях морга нас встречали. Главный патологоанатом и судмедэксперт по совмещению Пятницкий в полном соответствии со своей профессией постоянно сохранял на лице маску суровости и скорби. Коротко пожав всем руки, он повел нас в секционный зал, на ходу объясняя трагическим голосом телевизионного диктора:

– К вскрытию еще не приступали, но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что смерть наступила вследствие множественных травм внутренних органов. Потерпевшая намеренно бросилась головой вниз почти с тридцатиметровой высоты – сами понимаете...

Мы остановились возле секционного стола, на котором лежало изломанное обнаженное тело. Лицо женщины было изуродовано и покрыто коркой запекшейся крови. Кровь была и на слипшихся русых волосах.

Чичибабин окинул труп равнодушным взглядом и отвернулся к окну – он уже осматривал покойную и всем видом показывал, что остальное ему неинтересно.

– Ну, что, Владимир Сергеевич, – произнес Чернихин. – Вам эта дама не знакома? Не приходилось сталкиваться в процессе своих, гм... экспериментов?

Чичибабин фыркнул и осуждающе покрутил головой.

– Трудно сказать, – неуверенно протянул я. – Лицо настолько изуродовано... И все-таки волосы очень похожи! И, пожалуй, комплекция...

– Похожи? – переспросил Чернихин.

– Да, похожи. На ту девушку, которая с самого начала крутилась возле Казарина и которую я видел в загородном доме... Разумеется, с уверенностью утверждать не могу, – развел я руками.

– А вы у нас большой фантазер, а, Владимир Сергеевич? – со сдержанной неприязнью сказал Чичибабин. – Вы ведь тоже с самого начала крутились, как вы выражаетесь, около Казарина, и что же из этого следует?

– Мы поговорим об этом попозже, – вмешался Чернихин. – Сначала я хотел бы ознакомиться с протоколом осмотра места происшествия и побывать в реанимационном отделении. – Он обернулся к Пятницкому и поблагодарил его. – Если выяснится что-то во время вскрытия, прошу немедленно поставить меня в известность, хорошо?

Мы вышли из морга. Маленький психиатр, о котором все позабыли, подал голос и, волнуясь, поинтересовался, что с ним теперь будет.

– Да что с вами будет! – удивленно сказал Чернихин. – Работайте себе!

– Сегодня ведь воскресенье, – озабоченно сказал психиатр. – У меня выходной. Но после того, что случилось, мне, наверное, лучше находиться на рабочем месте?

Чернихин пожал плечами.

– Вам решать. Нам вы пока не нужны. Только адресок этого... Кнушевицкого!

– Я уже накидал, – торопливо произнес психиатр, передавая Чернихину записку с адресом. – И все же я, пожалуй, останусь на работе! Мало ли что!

– Да уж, вы внимательнее осмотрите своих больных, доктор! – ехидно заметил Чичибабин. – Вдруг еще кто-то буйным обнаружится!

Во дворе в окружении свиты стоял Борис Иосифович Штейнберг, сверкая из-под серебристой шевелюры беспощадными глазами.

– Что? Что вы обнаружили? – загремел он, когда мы подошли ближе. – Это преступление или несчастный случай? Мы должны сделать выводы! Это недопустимо!

Маленький психиатр был готов провалиться сквозь землю. Но земля была закована в асфальт и не пускала его. Впрочем, все внимание Бориса Иосифовича было сконцентрировано почему-то на мне. Чернихин это отметил и поспешил мне на помощь.

– Выводы еще делать рано, – миролюбиво сказал он. – Необходимо кропотливое, тщательное расследование. Кстати, нам бы где-нибудь присесть, чтобы никто не мешал...

– Пожалуйста, располагайтесь у меня в кабинете! – сурово сказал Штейнберг. – Заодно и я поприсутствую... Меня очень интересует роль во всем этом безобразии моего сотрудника. – Он язвительно посмотрел на меня. – Мало того, что одна наша работница из младшего медперсонала оказывается сообщницей преступников, так еще выясняется, что и наш врач замешан в этом же!

– Хотелось бы пока без свидетелей, Борис Иосифович, – деликатно заметил Чернихин. – Прошу извинить. Но позже я готов ответить на ваши вопросы.

Штейнберг недовольно засопел и махнул рукой.

– Ну, будь по-вашему! – сказал он неодобрительно. – Может быть, требуется еще какая-то помощь?

– Пожалуй, мы пройдем еще в реанимацию, – ответил Чернихин. – Хотелось бы взглянуть на пострадавшую.

– Без проблем! – сказал Борис Иосифович. – Ладыгин вас проводит. Как-никак он там работает. Пока.

Это заключение произвело на меня большое впечатление, но зато оно приободрило маленького психиатра. Он расцвел, слегка порозовел и, сочувственно поглядев на меня, бочком пробрался за спину начальства и помчался сломя голову в отделение.

Стараясь не показывать своей слабости, я повел следственную группу в реанимацию. Здесь меня ожидала новая неприятность в лице самого Степана Степановича, который был в последнем градусе кипения. Его сдерживало только присутствие посторонних. Однако он не удержался и нарочито равнодушным тоном сообщил мне:

– Вы потом задержитесь, Владимир Сергеевич, ладно? Нам с вами надо многое обсудить.

Чернихин незаметно покачал головой и подмигнул мне.

– Ничего не получится! – заявил он Ланскому. – Владимир Сергеевич пойдет с нами! Государственные интересы, сами понимаете...

Ланской мигнул обоими глазами и не нашелся что возразить.

– Здорово на вас насели, – заметил негромко Чернихин, когда мы, надев халаты, проследовали в отделение. – Но я думаю, все это поправимо. Не принимайте близко к сердцу. Помните, что сказал Александр Федорович.

К больной нас не пустили. На вопросы отвечал мой коллега Щербаков, который, волнуясь от обрушившегося на него внимания, мялся, путался и прятал глаза, точно давал интервью прямо в камеру.

– Ну, что, у больной проникающее колющее ранение в область шеи... В качестве орудия травмы применялась игла десятиграммового шприца... Сосудистый пучок, к счастью, не задет... Но повреждена гортань... плюс психический стресс... Я не говорю о повреждении мягких тканей лица – это после второго удара. Частично в организм попал также и морфин, который был заряжен в шприц, но в количестве, недостаточном для рокового исхода...

– Откуда вам известно, чем был снаряжен шприц? – поинтересовался Чернихин.

Коллега Щербаков растерялся и беспомощно оглянулся на меня.

– Ах да! – сказал он наконец. – В психиатрическом нашли же этот шприц и пустые ампулы!

– Мы могли бы поговорить сейчас с больной? – быстро спросил Чернихин.

– Что вы! Это исключено! – перепугался Щербаков. – Во-первых, она сейчас на капельнице, ей ни в коем случае нельзя волноваться. И, кроме того, это просто невозможно – повреждены голосовые связки, мы готовим ее к операции...

– Ну, бог с ней! – сказал Чернихин. – Спасибо, доктор! Мы теперь, пожалуй, пойдем в кабинет, не возражаете, Борис Андреевич?

Чичибабин скептически пожал плечами.

– Какие могут быть возражения, – хохотнул он. – Баба с возу – кобыле легче. Буду очень признателен, если вы освободите меня от этой ноши. Меня уже тошнит от фамилии Казариных.

– Не уверен, что вы скоро забудете эту фамилию, – многозначительно заметил Чернихин. – Точнее смогу сказать, когда ознакомлюсь с материалами дела.

– Ну-ну, попутного вам ветра, как говорится, – пробормотал Чичибабин. – Только не забывайте, что дело я получил от следователя Рыбина по личному распоряжению руководства. Я самодеятельностью не увлекаюсь...

– Руководство руководством, – глубокомысленно заметил Чернихин, – а стрелочник тоже должен быть. Кто-то должен ответить за историю с Казариной?

– Виновные ответят, – заявил Чичибабин. – Ответят по закону. Кроме этой девахи, конечно. Она свое уже получила. А если существует в природе рука, направлявшая ее, то ответственность целиком ложится на эту руку. Не понимаю, при чем тут прокуратура? А тем более отдельные сотрудники...

Чернихин больше не стал развивать эту тему, а когда мы уединились в любезно предоставленном нам кабинете, предложил Чичибабину поделиться с ним тем, что следователь, как он выразился, «надыбал».

Я был в этом кабинете второй раз и теперь смог спокойно рассмотреть его обстановку, которая как нельзя лучше подчеркивала старинную архитектуру помещения. Высокое окно обрамляли тяжелые кисейные занавески, перехваченные в центре чем-то вроде пояска, – они вызывали у меня смутные ассоциации с императорскими фрейлинами, которых я в жизни не видел. Письменный стол с двумя тумбами был настолько увесист и основателен, что казался изготовленным из цельного куска мрамора. Шкафы, набитые трудами классиков медицины, тоже были велики и солидны, как грузовые платформы. Старый раскидистый фикус в углу помнил, наверное, еще московский пожар двенадцатого года. Даже письменный прибор на столе, лампа с абажуром на массивной эбонитовой подставке и перекидной календарь принадлежали иной – стабильной и счастливой эпохе.

Единственным предметом, своими легкомысленными формами выбивающимся из этого классического великолепия, являлся телефонный аппарат нарядного ярко-красного цвета. Мне пришло в голову прямо сейчас позвонить Марине, пока мои спутники рылись в бумагах Чичибабина. К аппарату я прикасался не без трепета, ожидая какой-нибудь каверзы – например, того, что телефон вдруг скажет голосом Бориса Иосифовича: «Что это вы себе позволяете, Ладыгин?» Но у страха глаза велики – ничего подобного не случилось, и я спокойно набрал номер. Ответом мне были длинные гудки. Подождав с минуту, я положил трубку на место. Видимо, Марина куда-то вышла. Обещание находиться дома, в конце концов, не предусматривает неусыпного дежурства у аппарата. Решив попозже позвонить еще раз, я отвлекся и прислушался к разговору должностных лиц, которые опять затеяли что-то вроде спора.

– Итак, мадам ложится в больницу с запасом морфия и в первую же ночь предпринимает попытку убийства... Ваша версия, разумеется, убийство на бытовой почве?

– Не понимаю вашей иронии, – кисло сказал Чичибабин. – Мы имеем дело явно с невменяемой особой... Что там щелкнуло в ее бедной голове – кто может это знать?

– Щелкнуло уж очень целенаправленно, вы не находите? – спросил Чернихин.

– Это может оказаться чистой случайностью, – вяло отозвался следователь. Ему, кажется, уже надоело обсуждать бесконечную казаринскую эпопею. – Впрочем, теперь и карты вам в руки. Не беру на себя смелость влиять на ваше мнение.

– Ну, хорошо! – сказал Чернихин, возвращая следователю бумаги. – Завтра же я предоставлю вам запрос на материалы дела. Пожалуй, больше вы мне не нужны. Не смею вас дольше задерживать.

Он обернулся ко мне.

– А вот нам с вами, наверное, придется сейчас съездить в тот зловещий дом на опушке леса... Нет возражений?

– Ну что вы! – с энтузиазмом ответил я. – С удовольствием посмотрел бы на это логово при дневном свете.

– Вот и отлично! – сказал Чернихин, поднимаясь. – Значит, сейчас же и поедем. Прощайте, Борис Андреевич! – Он пожал руку следователю. – Завтра же утром буду у вас!

Чичибабин направился к выходу. Сергей Вениаминович нетерпеливо обернулся ко мне.

– Минуточку! – сказал я просительно. – Мне нужно позвонить. Я быстро.

Взявшись опять за красный аппарат, я набрал номер Марины. И снова в трубке послышались длинные гудки. Смутное беспокойство шевельнулось в моей душе. Нахмурившись, я положил трубку и, выждав несколько секунд, позвонил еще раз. Чернихин с любопытством, как и я несколько минут назад, осматривал убранство кабинета.

Трубка ответила равнодушными гудками. С досадой выслушав их, я уже было собирался нажать на рычаг, как вдруг раздался щелчок и в наушнике послышался шелест, напоминающий дыхание.

– Марина! – торопливо выкрикнул я. – Это я! Ты слышишь меня?

После секундного молчания раздался какой-то скрип, треск, и вдруг мужской голос, неизвестно откуда взявшийся, произнес с расстановкой:

– Я тебя слышу. Это Ладыгин?

– Ну, я, – голос мой прозвучал, видимо, так растерянно, что Чернихин с большим интересом уставился на меня. – А вы кто?

– Это неважно, – ответил неизвестный и сказал довольно обыденным тоном, отчего слова его показались еще страшнее: – Ты хочешь, чтобы твоя баба осталась жива, или тебе все равно?

Я почувствовал, что на лбу у меня выступает холодный пот. Отвечать на этот наглый вопрос не было смысла.

– Что я должен сделать? – спросил я напряженно.

– Сейчас ты подъезжаешь к ней домой, – безапелляционным тоном заявил шантажист. – Разумеется, один. Если приведешь с собой «хвост», я раздумывать не стану. А об остальном поговорим на месте.

– Я все понял, – покорно сказал я. – Выезжаю немедленно. Только...

– Что такое? – недовольно спросил мужчина.

– Если с Мариной что-то случится, – сказал я с затаенной ненавистью, – тебе тоже не жить – это я гарантирую!

– Мне нужен ты, – усмехнулся незнакомец. – За нее можешь пока не волноваться.

– Я выезжаю, – мрачно сообщил я и положил трубку.

– Что-то стряслось? – живо спросил Чернихин. – Наши друзья развивают активность? Кто с вами разговаривал?

Я уставился на него бессмысленным взглядом. Мысли путались в моей голове. Наконец мне удалось взять себя в руки.

– Какой-то негодяй ворвался в квартиру моей знакомой, – потерянно сказал я. – Ее жизни угрожает опасность.

– Чего он хочет? – деловито поинтересовался Чернихин.

– Он хочет видеть меня. Больше пока ничего.

– Это точно наши друзья, – заключил Чернихин. – Они окончательно деморализованы. Об этом свидетельствует и ночное покушение, и то, что случилось сейчас. Они видят в вас источник постоянного беспокойства и хотят от вас избавиться. Логично, но неосторожно. На их месте я бы остановился. Но, видимо, вы сумели внушить им определенное уважение.

– Спасибо за комплимент, – буркнул я. – Но теперь я вынужден вас оставить. Кто знает, что стукнет в голову этому мерзавцу? Я никогда себе не прощу...

– Подождите минуту, – прервал меня Чернихин. – Я сделаю один звонок, а потом подброшу вас.

– Я должен появиться один!

– Не беспокойтесь. Все будет в порядке. – Он быстро подошел к телефону и набрал номер. – Краснов? Это Чернихин. Возьми свою группу и подъезжай к «Кропоткинской». Возможно динамическое наблюдение. Поторопись. – Он положил трубку и обратился ко мне: – Сейчас мы снабдим вас одной штучкой, которая позволит не выпускать вас из виду. Подозреваю, что вас куда-то повезут. Одновременно мы сделаем небольшую засаду у квартиры вашей подруги. Если события примут угрожающий характер, мы вмешаемся.

– Но это опасно для Марины! Если этот бандит заметит...

– Ничего он не заметит! – отрезал Чернихин. – Наши люди придут туда раньше вас и не будут привлекать внимания. Но они будут рядом и подстрахуют в случае чего. Доверьтесь нам! Я понимаю, что вы привыкли сами разбираться с врагами, но теперь мы дадим вам немного отдохнуть...

Мы покинули больницу и, сев в «Жигули» Чернихина, поехали в сторону Волхонки.

– Сейчас вы сядете на «Кропоткинской» и один поедете до «Юго-Западной». Мы будем вас там встречать. Но вы, пожалуйста, не крутите головой и не ищите нас. Ведите себя как одинокий и убитый горем человек. Ваше поведение должно убедить преступников в полной их безопасности.

– Откуда же вы знаете, куда мне нужно ехать? – удивился я. – По-моему, я не говорил вам адреса моей знакомой.

– Вы обмолвились о нем, когда разговаривали с Васильевым, – пояснил Чернихин. – Мы выяснили его точно. Нужно было взять его под наблюдение, но, откровенно говоря, мы не ожидали такого бурного развития событий. Вообще, если бы можно было пресекать зло в зародыше, его бы совсем не осталось, и мы с вами сидели бы без работы...

Не доезжая до станции метро, он вдруг остановил машину и, задумчиво насвистывая, стал ждать. Через полминуты щелкнула дверца «Жигулей» и на заднее сиденье опустился неизвестно откуда взявшийся человек в вытянутых на коленях спортивных шароварах и мятой майке с надписью «Нью-Йорк Рейнджерс». Он был небрит и не очень причесан. Я взглянул на него с опасливым недоумением, но Чернихин негромко рассмеялся и объяснил:

– Не беспокойтесь, это наш сотрудник... Ты принес, что я просил?

Небритый кивнул и раскрыл ладонь, в которой оказалась спрятана какая-то крошечная металлическая фитюлька, похожая то ли на значок, то ли на большую булавку.

– Приколите ее куда-нибудь понезаметнее, Владимир Сергеевич! – сказал Чернихин. – Куда-нибудь на внутреннюю сторону галстука... Вот так! Теперь каждый ваш шаг под контролем. Воздержитесь от непарламентских выражений! – Он довольно засмеялся. – А то у нас ребята из хороших семей...

Я невольно покосился на небритую физиономию одного из этих ребят – если он и был из хорошей семьи, то, наверное, порвал с ней раз и навсегда.

– Не судите по внешности, – заметил Чернихин, словно прочитав мои мысли. – Она на то и рассчитана. Мимикрия! Ну, с богом!

Я кивнул и вышел из машины. «Жигули» немедленно тронулись с места и вскоре исчезли за поворотом. Невольно ускоряя шаги, терзаемый тревогой и нетерпением, я направился к станции метро.


Темин нервничал все больше и больше. Время шло, а он никак не мог выйти на след настырного доктора. Теперь у него не оставалось никаких сомнений, что врач появился в этом деле не случайно. Он вмешивался на каждом шагу, заметал следы и путал все карты. Даже не будь приказа хозяина, Темин сам с удовольствием свернул бы ему шею. Чего стоит погром, учиненный в его доме! А Мария, судьба которой висит теперь на волоске? Темин жаждал возмездия.

Однако его холодная натура не позволяла ему идти напролом. В конечном счете все его действия были подчинены одному – сохранить себя. Не отдавая себе в этом отчета, Темин пожертвовал бы чем угодно, лишь бы выжить. Он выбрал себе опасную профессию, но никогда не забывал об осторожности. Он надеялся пережить всех своих врагов.

Последнее время удача отвернулась от него. Положение осложняли травмы, которые нанесли ему дикие мотоциклисты. Правда, судьба сжалилась – переломов он не получил, но был далеко не в форме. В открытой схватке с доктором, который оказался ко всему прочему неплохим боксером, у него не было шансов. Однако он был вооружен и в крайнем случае не постеснялся бы пустить оружие в ход.

Расставшись с Марией, Темин связался с одним знакомым, работавшим в ГАИ, и через него выяснил адрес подруги доктора. Она проживала довольно далеко, на проспекте Вернадского, и Темин решил вначале навестить самого Ладыгина.

Вечером он дважды появлялся в его доме и оба раза не заставал никого дома. Зайдя со двора, он убедился, что в окнах ладыгинской квартиры не горит свет. Разглядывая балкон своего врага, Темин представил себе, что мог чувствовать Магомет, когда летел с этого балкона вниз на щербатый асфальт. Он даже взглянул себе под ноги, словно надеялся увидеть след этого падения.

В полной уверенности, что застанет доктора у подруги, Темин поехал на проспект Вернадского, но и здесь его ждало разочарование – на звонки в дверь никто не отвечал, и свет в окнах так и не зажегся ни разу, хотя Темин караулил возле дома всю ночь, не смыкая глаз.

Невыспавшийся и злой, Темин ожидал увидеть хозяйку квартиры хотя бы утром, но она так и не появилась. Прождав до десяти часов, Темин вдруг решил, что нужно ехать обратно на Смоленскую.

И снова он остался в дураках. Доктора не было дома. Темин даже пошел на ненужный риск и проник в квартиру с помощью отмычки. По всем признакам получалось, что здесь никто не появлялся, по меньшей мере, дня два.

У Темина возникло неприятное ощущение, что его водят за нос. В мрачной задумчивости он наскоро перекусил в какой-то забегаловке и предпринял еще одну попытку. Оставил машину метрах в пятидесяти от дома и, прихрамывая, пошел по асфальтированной дорожке мимо аллеи молодых березок, мимо забора детского садика, размышляя о том, куда могла провалиться интересующая его парочка. Он вполне допускал, что доктор уже предпринял меры, чтобы спрятаться, а возможно даже, и сам перешел в наступление и собирается нанести удар, которого Темин не ждет. Но время было уже упущено, и оставалось рассчитывать только на удачу.

Темин также понимал, что своей походкой и разбитым лицом привлекает к своей персоне повышенное внимание, но и с этим ничего нельзя было поделать.

Он вошел в подъезд и поднялся в лифте на восьмой этаж. На площадке было пусто. Однако приходилось быть настороже – в воскресный день большинство жильцов находится дома. Оставалось надеяться, что многие выбрались сегодня на природу.

Темин позвонил – безрезультатно. Буднично и неторопливо достал из кармана связку отмычек, подобрал нужную и без особого труда открыл замок. Быстро проскользнув в прихожую, бесшумно затворил дверь.

Не зажигая света в прихожей, Темин прошел дальше, в комнату, по пути заглянув в ванную и на кухню. В маленькой квартирке было по-особенному чисто и неуловимо пахло женщиной – запах имел оттенок, напоминающий то ли о теплой кондитерской, то ли о парфюмерном магазине – Темин не мог сообразить. В любом случае в этой обители мужчина был редким гостем.

Темин снял черные очки и оглядел комнату. На его взгляд, здесь было чересчур мрачновато. Солнце уже перекочевало на другую сторону дома, и свет, падавший через полупрозрачные голубые шторы на лиловые, с крупными цветами обои, создавал ощущение сумерек. Мягкая мебель была выдержана в тех же матовых синеватых тонах. Лишь мебельная стенка из светлого дерева и белая облицовка компьютера на письменном столе немного оживляли печальную атмосферу одинокого жилища.

Внимание Темина привлекла фотография на стене. Он подошел ближе, и брови его поползли вверх. На маленьком снимке была запечатлена хозяйка дома в компании двух бравых лейтенантов милиции в парадной форме. Но поразительнее всего, что на хрупких плечах женщины красовались точно такие же узенькие погоны с двумя звездочками.

– Так, выходит, она мент? – удивленно пробормотал Темин.

Неожиданное открытие не улучшило его настроения. Он невольно поднял руку и судорожным движением оттянул узел галстука, который вдруг начал душить его. Ощущение западни холодком пробежало по спине. На всякий случай потрогал рукоятку револьвера, спрятанного в кобуре под пиджаком, и прикосновение к холодному металлу успокоило его.

Темин попытался разгадать значение обнаруженного факта. Что это – совпадение? Он резко обернулся и шагнул к столу. Несомненно, компьютер мог бы дать ему какую-то информацию, но Темин не был силен в электронной технике. Он попытался порыться в ящиках стола, в шкафах, чтобы обнаружить документы, которые прольют свет на роль этой женщины в происходящих событиях, но ничего не нашел. Она была или слишком осторожна, или на самом деле с Ладыгиным ее связывали только чувства.

Темин просмотрел книги, стоявшие на полках, и кое-что начал соображать. Основная масса специальной литературы была посвящена криминалистике.

– Похоже, она не оперативный работник! – заключил он с явным облегчением. – Наверное, это просто случайность. Доктор полюбил мента!

Он не слишком весело рассмеялся. Внезапно на Темина нахлынула усталость. Решив, что ему нужно выпить кофе, Темин отправился на кухню. В кухонном шкафу нашлась банка растворимого «Нескафе». Темин зажег плиту и поставил чайник на огонь. Присев на стул, он слушал мирное гудение газа. Наконец зашумел кипяток в чайнике. Темин нашел фарфоровую кружку и щедро сыпанул в нее кофе. Потом добавил немного сахару и залил смесь кипятком. Вода мгновенно окрасилась в густой, почти черный цвет, образовав на поверхности аппетитную золотистую пенку. Темин размешал кофе ложкой и принялся, обжигаясь, пить, настороженно разглядывая чужую кухню.

Кухня была обыкновенной, похожей на тысячи таких же кухонь, со стандартным набором мебели, белой коробкой холодильника и газовой плитой. Она сверкала безукоризненной чистотой, но и здесь чувствовалось отсутствие мужской руки – кран в раковине подтекал, образовав на эмалированной поверхности желтоватый след.

Темин пришел к выводу, что доктор бывает здесь чрезвычайно редко, и опять засомневался. Отставив в сторону пустую кружку, он посмотрел на часы. Был уже час дня. Казарина должна быть уже мертва. С тяжелым чувством Темин подумал о Марии. В глубине души он не верил, что ей удастся выкрутиться. О том, что ждет его, если Мария окажется в кабинете следователя, он старался не размышлять.

Неожиданно Темин явственно услышал позвякивание ключей и характерное щелканье входного замка. Он мгновенно достал из-под пиджака револьвер, из кармана – глушитель и быстрыми движениями навернул его на ствол. Когда из прихожей донесся шум открываемой двери, Темин уже был на ногах и стоял возле двери кухни, прижавшись к стене и подняв вверх ствол своего «люгера».

Хлопнула дверь, и в коридоре быстро цокнули каблучки. Однако тут же звук шагов оборвался, и наступила напряженная тишина. Темин мысленно выругал себя – конечно же, хозяйка почувствовала запах кофе. Он вжался в стену и замер.

Превратившись в слух, он уловил момент, когда женщина сняла туфли и осторожными шагами приблизилась к дверям кухни. Когда она заметила беспорядок на столе и, вместо того чтобы вернуться, порывисто направилась дальше, Темин обрушился на нее всей тяжестью своего тела и, обхватив одной рукой за шею, другой приставил к ее виску пистолет. Она попыталась вскрикнуть, но из пережатого горла не вырвалось ни звука. Тонкие пальцы отчаянно вцепились в руку Темина, но он только сильнее надавил дулом пистолета и с угрозой сказал:

– Молчи! Пристрелю!

Не давая женщине возможности даже пошевелить головой, Темин буквально доволок ее до комнаты и швырнул на диван. В этот момент настойчиво и резко прозвучал телефонный звонок. Женщина посмотрела на телефон с безумной надеждой, делая попытку встать. Темин рассчитанным движением ударил ее ребром ладони по напряженной тонкой шее. Тело женщины обмякло и рухнуло на диван.

Темин, опустив пистолет, сумрачным взглядом рассматривал лежащую без чувств хозяйку квартиры. На вид ей было около тридцати лет. Худощавое миловидное лицо сохраняло отпечаток усталости и тревоги. Задравшийся рукав жакета обнажил до локтя левую руку женщины, и Темин с неприятным чувством заметил на нежной коже предплечья старый бесформенный шрам. Похожий шрам таился и у основания шеи, скрытый одеждой. Видимо, женщина намеренно подбирала такую одежду, которая бы максимально скрывала следы старой травмы. Скорее всего это следы ожогов, подумал Темин.

Через некоторое время женщина зашевелилась, застонала и открыла глаза. Взгляд ее, вначале бессмысленный, остановился на фигуре Темина и наполнился страхом.

– Где твой приятель? – негромко спросил Темин. – Где Ладыгин?

Женщина с усилием села и стыдливо одернула рукава. Комната плыла перед ее глазами. Превозмогая невольный страх, она исподлобья посмотрела на Темина и спросила срывающимся голосом:

– Кто вы такой?!

– Я – бандит, – хмуро ответил Темин. – Отвечай теперь на мой вопрос – где Ладыгин?

По лицу женщины проскользнула тень.

– Зачем он вам нужен? – произнесла она.

Темин поднял пистолет и направил его в лицо хозяйки.

– Я пришел сюда не за тем, чтобы выслушивать твои вопросы! – злобно сказал он. – Или ты отвечаешь, или я вышибу тебе мозги!

– Но я не знаю, где он, – тихо сказала женщина.

– Когда вы с ним встречаетесь?!

– Не знаю...

Темин опять опустил пистолет и некоторое время разглядывал женщину, точно выбирая место, куда ударить.

– Откуда у тебя эти шрамы? – наконец спросил он.

Женщина вспыхнула.

– Какое вам дело до моих шрамов?

– Дело в том, – жестко сказал Темин, – что обычно люди стараются не повторять неприятных моментов. Попавшие в автокатастрофу боятся автомобилей, тонувшие стараются не подходить к реке, обожженные боятся огня... Ты боишься огня?

– Да, я боюсь огня, – твердо ответила женщина. – И что из этого следует?

– Из этого следует, что ты все равно выложишь мне все! – безжалостно сказал Темин. – Я зажму тебе рот и буду поджаривать на огне твои пальцы, пока ты не дашь мне знак, что готова...

– Господин бандит! – стараясь говорить рассудительным тоном, произнесла женщина. – Я не совсем вас понимаю. Раз вы добрались до меня, значит, не нашли Ладыгина ни дома, ни на работе. Здесь, как видите, его тоже нет. Чего же вы хотите от меня? Или вы подозреваете, что у нас имеются запасные убежища, тайные явки? По-моему, это просто глупо!

– Вот как? – недобро усмехнулся Темин. – Людям не обязательно иметь убежища. Ладыгин может быть у друзей, у родственников...

Его слова прервал телефонный звонок. Угрожающе махнув пистолетом, Темин схватил трубку, но ответил не сразу, дождавшись, пока женщина замрет под прицелом его «люгера».

– Ты слышишь меня? – надрывалась трубка.

Темин открыл рот и внушительно произнес:

– Я тебя слышу. Это Ладыгин?

Ответ его удовлетворил – по губам Темина скользнула злорадная усмешка. Ладыгин тоже хотел знать, кто он такой.

– Это неважно, – ответил он с ледяным спокойствием и как бы между прочим спросил: – Ты хочешь, чтобы твоя баба осталась жива, или тебе все равно?

Ладыгину было не все равно. Он оказался понятливым и сразу заговорил о деле. Темин сказал:

– Сейчас ты подъезжаешь к ней домой. Разумеется, один. Если приведешь с собой «хвост», я раздумывать не стану. А об остальном поговорим на месте.

Ладыгин не возражал, но, показывая характер, предупредил, что не простит Темину, если с Мариной что-то случится. Темин сдержанно рассмеялся – сейчас все козыри были у него на руках – и сказал:

– Мне нужен ты. За нее можешь пока не волноваться.

Они закончили разговор. Темин положил трубку и вопросительно посмотрел на женщину.

– Теперь будем ждать, – сказал он. – Но я не люблю неожиданностей. У тебя есть бельевая веревка?

– Вы хотите повеситься? – с отвращением спросила Марина.

– Я хочу связать тебя, – деловито пояснил Темин. – Мне нужно проследить, не приведет ли твой дружок с собой «хвост». А ты можешь выкинуть какой-нибудь номер. Поэтому, чтобы не отвлекаться, я должен тебя связать.

– Ну так ищите сами! Еще не хватало, чтобы я об этом заботилась!

– Мне просто не хотелось лишнего насилия, – с досадой сказал Темин. – Я люблю разумных людей. Но если ты предпочитаешь насилие, то шагай в ванную! Кажется, там я видел у тебя веревки.

Марина была вынуждена подчиниться. Темин связал ее по рукам и ногам и опять усадил на диван. Порывшись в столе, он нашел рулон широкого скотча и безжалостно заклеил пленнице рот.

– Извини, маленько попорчу твою красоту, – язвительно сказал он. – Не терплю бабьего визгу.

Марина ответила ему ненавидящим взглядом.

– Теперь, кажется, все! – заключил Темин. – Теперь молись, чтобы твой дружок не совершил ошибки!


Поднимаясь из подземелья метрополитена, я чувствовал себя скверно. Окружавшая меня толпа пассажиров рассосалась постепенно, и я остался один. Одинокий, убитый горем человек – как и требовалось по сценарию.

Правда, выйдя со станции, я не удержался и машинально огляделся по сторонам. Никаких целей я не преследовал, понимая, что незримых наблюдателей мне все равно не заметить. Но я ожидал увидеть какой-то знак угрозы, предостережение, какие-то зловещие изменения привычного пейзажа. Такое у меня было в этот момент настроение.

Но я увидел лишь шумный перекресток четырех улиц, забитый машинами, троллейбусами и автобусами, ровные ряды домов, зеленую полосу лесопарка в отдалении – и более ничего.

Перейдя через улицу, я направился к дому Марины, размышляя о том, к чему приводят двусмысленные поступки, неискренность, слабость и желание не показаться смешным. То есть поступки, диктуемые эгоизмом и самолюбием. Если бы не моя дурацкая попытка использовать чужую беду, чтобы как-то уладить личные проблемы, жизнь Марины не подвергалась бы опасности, а сам я сейчас не шел бы как теленок на бойню. Если с Мариной что-нибудь случится, мне не будет никаких оправданий. Кто бы он ни был, этот мерзавец, я уничтожу его, если случится самое страшное. Я сам подохну на нем, но не выпущу.

Преисполнившись мрачной решимости, я пошел быстрее и, подходя к дому, поднял глаза на балкон Марининой квартиры. Мне показалось, что я вижу силуэт человека, наблюдающего за дорогой. Вот и отлично, подумал я, пусть видит, что я иду совершенно один.

В подъезде дома я вспомнил о засаде, которую обещал устроить Чернихин, и специально поднялся на верхний этаж по лестнице, надеясь обнаружить ее признаки. Но или засаду отменили, или она слишком хорошо замаскировалась, чтобы ее выявил такой дилетант, как я.

Наконец я добрался до верхней площадки и, не раздумывая, нажал на кнопку звонка. Шагов в прихожей я не слышал – бандит был предельно осторожен. Долгое время ничего не происходило, и я догадался, что меня рассматривают в дверной глазок. Наконец щелкнул замок, и голос из-за двери произнес: «Заходи!»

Я толкнул дверь и вошел в полутемный коридорчик. Тень вооруженного пистолетом человека двинулась в сторону комнатной двери, и тот же голос сказал:

– Захлопни дверь и проходи в комнату!

Я выполнил требование и последовал за бандитом. Когда я увидел связанную Марину, кровь буквально ударила мне в голову и я едва не бросился с голыми руками на негодяя. Он предупреждающим жестом поднял пистолет, на стволе которого был глушитель, и сказал:

– Тихо, тихо! Я буду стрелять не в тебя – в нее! Веди себя благоразумнее, если не хочешь, чтобы оборвалась такая молодая жизнь.

Я был вынужден смириться. Теперь я мог рассмотреть шантажиста подробнее и убедился, что это не кто иной, как «шеф» из загородного дома. Он несколько растерял военную выправку и сменил коричневый костюм на серый, да вдобавок замаскировал попорченную внешность наклейками и черными очками, но это несомненно был он. Теперь «шеф» торопился взять реванш.

– Прежде всего освободи женщину! – потребовал я. – Я выполнил твои условия, а она тебе не нужна.

– Пока еще нужна, – отрезал «шеф». – Я в тебе не очень уверен. Когда подойдет время, я ее освобожу, а пока ты должен ответить на мои вопросы.

– Я не буду отвечать, если ты не снимешь с нее веревки!

«Шеф» покачал головой и непреклонно сказал:

– Я ничего не сделаю, пока ты не ответишь на вопросы. И не качай права. Ты меня загнал в угол. Я с большим удовольствием продырявлю тебе башку, да и твоей девке тоже. Мое терпение на исходе, и я не шучу. Марина бросила на меня умоляющий взгляд, и я решил пока спрятать геройство в карман. Скрипнув зубами, я повернулся к «шефу».

– Давай свои вопросы! Только откуда ты знаешь, что у меня есть на них ответы?

– Посмотрим, – заявил «шеф». – Прежде всего меня интересует, на кого ты работаешь? Можешь отвечать откровенно, потому что все равно твоя карьера там окончена. Тебе главное – сохранить жизнь, верно?

– Верно, – согласился я. – Поэтому с чистой совестью отвечаю – я сам по себе. Конечно, я мог бы ответить, что работаю на своих пациентов, но в данной ситуации это прозвучит неуместно.

– Не виляй! – оборвал меня «шеф». – Речь не о твоих пациентах! По чьему заданию ты копаешь под «ИнтерМЭТ»?

– А разве я под него копаю? – удивился я. – Меня интересовала судьба Казариной. Она пострадала из-за моей небрежности, и я чувствовал свою вину. Вот и все. Остальное произошло само собой.

Непроницаемое лицо «шефа» исказилось нетерпеливой гримасой.

– Ничто не происходит само собой! – прикрикнул он. – Чем дольше ты будешь выкручиваться, тем дольше будет мучиться твоя баба... Вину он чувствовал! На исповеди будешь рассказывать эти сказки!

– Понимаю, что тебе это недоступно, – серьезно ответил я. – Чувство вины и прочее. Но все так и было. Хоть бейся головой об стену. А махинации «ИнтерМЭТа» интересуют меня как прошлогодний снег, хотя, возможно, это звучит не слишком патриотично...

Я чуть было не сказал ему о неудачном покушении на Казарину, но что-то удержало меня. Хотя теперь я был совершенно уверен, кто была та девушка, размозжившая свой череп об асфальтированную дорожку больничного двора.

– Та-ак! – протянул «шеф» разочарованно. – Ты упорный парень, доктор. Ну, я, честно говоря, другого и не ожидал. Будь у меня побольше времени... А теперь пусть решает руководство...

Похоже, у него это был пунктик – «руководство», – он, наверное, воображал себя членом огромной корпорации.

– Сядь вон туда, за стол! – распорядился «шеф». – И помни, я держу девчонку на мушке. Веди себя крайне осторожно!

Я подчинился и опустился на стул, избегая смотреть Марине в глаза – мне было невыносимо стыдно. А «шеф», сняв трубку висевшего на стене телефона, набрал номер.

– Это я, – сказал он торопливо, избегая называть своего начальника по имени. – Я – Темин! Ладыгин и его девка в моих руках. На вопросы не отвечают. Что делать?

Он напряженно вслушивался в далекий зудящий голос.

Значит, фамилия этого типа Темин, подумал я. Интересно, она настоящая или псевдоним? Хотя какое теперь это имеет значение. Теперь важно, что ответит невидимое «руководство». Что, если оно прикажет немедленно нас расстрелять? Меня прошибло холодным потом. Я прикинул расстояние от стола до телефона. Пожалуй, не успею. Хотя попытаться придется. Я на миллиметр приподнялся со стула и, напрягая мышцы, стал готовиться к последнему броску.

Темин выслушал инструкции и почтительно проговорил в трубку:

– Понял. Немедленно выезжаю.

Я впился в него глазами. Темин повесил трубку и озабоченно обернулся ко мне.

– Тебе пока везет, доктор, – сказал он. – Руководство хочет видеть вас обоих. Может быть, вам удастся договориться. – Он махнул пистолетом. – Значит, все остается в силе. Если будете дурить – застрелю. Сначала ее, а потом тебя. Надеюсь, ты не допустишь этого. А теперь можешь ее развязать.

Я поспешно вскочил и бросился к Марине. Пальцы плохо меня слушались, и я провозился с узлами чересчур долго. Наконец путы полетели на пол, и я осторожно взялся за скотч, которым был заклеен рот Марины. Он отклеивался с трудом, причиняя ей боль. Темин, поигрывая пистолетом, снисходительно наблюдал за нами.

Когда я покончил со скотчем, он снова прицелился в Марину и приказал мне отойти.

– Теперь ты пойдешь вперед, – объяснил он. – Тихо-мирно пойдешь вперед, а мы с девочкой пойдем следом. Я буду с ней рядом, совсем близко, чтобы не промахнуться. Ты должен об этом помнить и вести себя хорошо. Я на тебя надеюсь. Вот, даже доверяю тебе ключи от машины. Ты сядешь за руль.

Он вытащил из кармана связку ключей и хотел швырнуть мне.

– Я не умею водить машину, – сказал я.

Темин недоверчиво улыбнулся.

– Ты шутишь, доктор? – сказал он.

– По-моему, шутки закончились, – возразил я. – На самом деле я никогда не сидел за рулем.

– Черт бы тебя побрал, доктор! – пробормотал Темин. – Такого темного человека, как ты, я в жизни не встречал... Ну ладно, машину поведет твоя баба – уж она-то с правами! Не открутится... А теперь выходи первым!

Я посмотрел на Марину. В ее глазах плескался страх; но она попыталась мне улыбнуться. Я улыбнулся ей в ответ деревянными губами, повернулся и вошел в прихожую. У дверей я обернулся.

– Открывай-открывай! – бросил Темин.

Он шел позади Марины, придерживая ее за локоть. Правая рука с пистолетом покоилась за отворотом пиджака. Я повернул рычажок замка и вышел на лестничную площадку.

Она была пуста. Где же эта чертова засада, с ожесточением подумал я, неужели Чернихин позволит нас увезти? По всему выходило, что это будет поездка в один конец.

– В лифт, доктор! – негромко скомандовал Темин. – Быстро в лифт!

Я нажал на кнопку вызова. Двери немедленно распахнулись – кабина уже находилась на восьмом этаже. Я шагнул внутрь, и пол кабины бухнул под моими ногами. Темин втолкнул в кабину Марину и встал спиной к двери, настороженно поглядывая на меня. На всякий случай он продемонстрировал мне рукоятку пистолета.

– Первый этаж, доктор!

Я послушно нажал на кнопку. Лифт дернулся и поплыл вниз с тихим гудением. Я смотрел в печальные глаза Марины и пытался взглядом объяснить ей все, чего по своей тупости не умел рассказать словами. К сожалению, в моем распоряжении было совсем мало времени.

Лифт замер на площадке первого этажа. Темин шагнул в сторону, прижал к себе Марину и кивком приказал мне выходить. Я шагнул в раскрывшиеся двери.

Молодая мама с младенцем на руках и такой же молодой и счастливый папаша в дурацких шортах, майке навыпуск и кроссовках «Найк» посторонились, давая нам пройти. Опустив голову, я направился к дверям подъезда.

Короткий вскрик заставил меня обернуться. Марина падала на пол, а молодой парень, толкнувший ее, наваливаясь на нее всем телом, падал вслед за ней. Рука Темина уже выхватывала из-за пазухи пистолет. Я с диким криком бросился на него. Но в этот момент что-то бабахнуло, и из свертка с младенцем пошел дым.

Темина отбросило назад, он ударился спиной о двери лифта и, выронив пистолет, сполз на бетонный пол. Глаза его закатились.

За моей спиной громыхнули двери, и в подъезд ворвались двое мужчин. Оттеснив меня в сторону, они присели возле распростертого на полу тела Темина и с поразительной быстротой защелкнули на его запястьях наручники. Я узнал одного из мужчин – небритого, в тренировочных штанах.

Фальшивый папаша уже помогал Марине подняться. Осторожно придерживая ее за талию, он озабоченно спросил:

– Вы не ушиблись?.. Простите, что пришлось сбить вас с ног, но я опасался, что этот тип успеет выстрелить...

– Ничего страшного... – почти беззвучно прошептала Марина, отыскивая меня взглядом.

Я шагнул к ней – она неожиданно всхлипнула и повисла у меня на шее. Я чувствовал себя как человек, который среди тысячи забот и невзгод начисто забывает о своем дне рождения и которому внезапно преподносят роскошный и трогательный подарок. Я бережно прижал к себе Марину, точно стан ее был из хрупкого фарфора.

– Ты правда не ушиблась?

– Ах, какие пустяки! – сквозь слезы сказала она. – Ведь мы живы!

Мы действительно были живы. Мастерски сработавшая засада уже шла к выходу. Девушка небрежно помахивала дымящимся свертком.

– Что это было? – озадаченно спросил я.

– Спецружье, – бросил сквозь зубы небритый мужик, шаривший по карманам Темина. – Стреляет резиновой пулей. Гражданин Темин теперь в глубоком нокауте... Миша, – обратился он к своему напарнику. – Давай, наверное, сюда чемоданчик... Будем приводить клиента в чувство.

Миша кивнул и, выбежав на улицу, вскоре вернулся с небольшим чемоданчиком. Раскрыв его, он быстрыми уверенными движениями извлек из ячейки ампулу, надломил ее и наполнил содержимым маленький шприц. Далее он на удивление ловко сделал Темину инъекцию в вену и поднес к его носу ватку, смоченную нашатырем.

Темин захрипел, закашлял и открыл глаза. Он ошеломленно таращился по сторонам, силясь понять, что с ним происходит.

– Встать сможешь? – деловито спросил его небритый.

Темин кивнул, напряженно глядя на незнакомого человека, и попытался подняться. Скованные руки мешали ему. Он посмотрел на браслеты и все наконец понял.

– Давай-давай-давай! – поторопил его небритый, бесцеремонным рывком поднимая с пола. – Не дело по подъездам валяться!

Он толкнул Темина в спину, и тот, понурясь, шагнул к выходу. На секунду его глаза задержались на моем лице.

– Эх, и темный ты человек, доктор! – неодобрительно сказал он. – Я таких еще не видел.

На улице нас ожидали две машины. Темина посадили на заднее сиденье вишневых «Жигулей». Чернихин, сидевший за рулем, подозвал и меня.

Я сел рядом с ним и сказал искренне:

– Ловко у вас получается, Сергей Вениаминович!

– Ну, за вами-то разве угонишься! – иронически ответил он. – Но стараемся соответствовать...

Потом он обернулся к Темину и спросил:

– Как себя чувствуете?

– Какое вам дело до моих чувств? – грубо сказал тот.

– А такое, что вы нам еще понадобитесь, – спокойно объяснил Чернихин. – Куда вы хотели везти сейчас Ладыгина?

– Это не ваше дело! – ответил Темин, тоскливо глядя в окно.

– Уже наше, – возразил Чернихин. – Поэтому я рекомендую вам закончить начатое. Обещанное нужно выполнять. Сейчас вы сядете вместе с Ладыгиным в ваш автомобиль и поедете...

– Никуда я не поеду! – перебил его Темин.

Сергей Вениаминович покачал головой.

– Ах, Темин, Темин! На вашем месте не стоило бы быть таким спесивым. На вас – убийство Казарина, фотографа, попытка убийства Казариной...

Темин невольно вздрогнул при этих словах и уставился на Чернихина. Тот кивнул и серьезно сказал:

– Да, попытка сорвалась. Казарина ранена, но жить будет. А ваша подручная...

– Умерла! – брякнул я. – Бросилась с крыши.

Чернихин оторопело уставился на меня, а на лице его появилась брезгливо-негодующая гримаса.

– Владимир Сергеевич! – воскликнул он. – Кто вас тянет за язык?!

Я пристыженно замолчал. Чернихин собирался сблефовать, а я испортил ему всю картину. Мне стало ужасно неловко.

– Мария умерла? – пораженно проговорил Темин, и в его голосе впервые проскользнули человеческие нотки. – Вы говорите – она умерла?

– Да-да! Умерла! – раздраженно сказал Чернихин. – Разбилась вдребезги!

Темин замолчал и низко опустил голову. Он молчал долго, минуты две, а потом вздохнул и безразлично сказал:

– Ладно, я поеду... Говорите, чего надо сделать.

Чернихин будничным тоном, словно не было никакого инцидента, продолжил с того места, на котором его прервали:

– Поедете туда, где вас ждут. Кстати, где это?

– Особняк около Путилковского шоссе, – буркнул Темин.

– Вместе с вами в багажнике поедут двое наших людей. Кроме того, мы будем сопровождать вас на машинах. Ваша задача – обеспечить переговоры, максимально откровенные, чтобы мы могли записать их на пленку. Кто вас ждет, кто-то из «ИнтерМЭТа», не так ли?

– Один из совета директоров. Корнеев, – сказал Темин.

– Ну, и отлично, – сказал Чернихин. – Вы проводите переговоры, ничем не показывая, что вы у нас в руках, и по возможности обеспечиваете безопасность Ладыгина. Затевать чего-то не советую. Если вы допустите гибель Ладыгина, вас попросту пристрелят – так сказать, в порядке необходимой самообороны – такое сокровище, как вы, никому не нужно.

– А как же баба? – хмуро спросил Темин. – Я обещал Корнееву привезти обоих.

– Женщину мы вам не доверим. Ей и так уже досталось. Придумаете что-нибудь. А вы, Владимир Сергеевич, – обернулся Чернихин ко мне, – вы, когда встанет вопрос, на кого работаете, говорите, что вы – человек Мамаева. Я думаю, это заставит господина Корнеева развязать язык. И не бойтесь. Худшего мы не допустим. Вы уже успели убедиться в нашей надежности.

Убедиться-то я убедился, но объявлять себя человеком Мамаева у меня не было никакого желания. Это уже здорово припахивало политикой и ставками гораздо большими, чем моя ничтожная жизнь. Даже моя авантюрная натура раскусила это. Но вслух я не стал выражать несогласия. В крайнем случае всегда можно оправдаться, что с перепугу позабыл слова.

– Итак, план вам понятен? Тогда поехали! – Чернихин выглянул в окошко и окликнул небритого помощника: – Краснов! Садись в машину. А ребята пускай едут за нами.

Вдруг к автомобилю подбежала запыхавшаяся Марина. Она наклонилась и заглянула в салон.

– А мне что делать? Я еду с вами?

– Нет, милая, вы нам не нужны, – с улыбкой заметил Чернихин. – Ступайте домой и примите чего-нибудь успокоительного. Мне лучше всего в таких случаях помогает шнапс.

Он засмеялся.

– А вас больше никто не будет беспокоить.

– А как же Володя? – спросила Марина, с тревогой глядя на меня.

– Вы имеете в виду господина Ладыгина? – опять хохотнул Чернихин. – Он немного поможет нам и вернется. В конце концов, именно он заварил эту кашу, и без него ее не расхлебать.

– Когда вернешься, – тихо и строго сказала Марина, глядя мне прямо в глаза, – ты придешь ко мне. Не ища никаких предлогов. Понял?

– Понял, – со вздохом ответил я ей.

– Ну, все! Прощайте! Время не терпит. – Чернихин завел мотор. – Краснов, сними с задержанного браслеты. Ваша машина, Темин, синяя «Тойота», номерной знак 64?

Темин молча кивнул. Чернихин развернул машину и поехал к дороге.

– Краснов, сейчас с Мишей располагаетесь в багажнике «Тойоты» – с оружием, с радиостанцией. Только не забудьте антенну вывести! Ситуация прежняя – следите за эфиром. Как только доктору грозит опасность – вмешивайтесь. Эксцессов там, я думаю, не будет, публика солидная. Но вообще-то я скорректирую, если что...

– Кто поведет мою машину? – буркнул Темин.

– Как кто? Вы и поведете, – удивленно сказал Чернихин.

– Тогда доктора нужно в наручниках везти, – упрямо заявил Темин. – Кто мне поверит, что я, безоружный, его взял?

– Мы дадим вам пушку, Темин, – успокоил его Чернихин. – Она, правда, не стреляет, но с виду совсем как настоящая...

Он остановил машину позади синей «Тойоты» и попросил Темина открыть багажник. Когда тот вылез из машины, Чернихин повернулся ко мне и сказал:

– Не дрейфьте! Ваша задача – разговорить этого борова. А дальше – наша забота. Если что – просто падайте на пол. Они не успеют с вами расправиться. В общем, ничего страшного не произойдет, если только вы не затеете опять какую-нибудь импровизацию...

Я не знал, о каком борове он говорит, но перспектива падения на пол меня не воодушевила. Откровенно говоря, я надеялся, что отныне моя роль в этом деле сведется просто к постепенному выуживанию у меня утаенных фактов, и приготовился к работе головой и ручкой. А теперь получалось, что меня ждут новые физические упражнения, из которых падение на пол будет самым безобидным.

Но моего мнения никто не спрашивал. Вместе с угрюмым Теминым я сел в его «Тойоту», багажник которой уже был загружен агентами с автоматами «бизон» под мышкой, с шумовыми гранатами в карманах спортивных штанов, с рациями и бог знает с чем еще.

Темин в довольно грубой форме потребовал от меня пристегнуться ремнем – это было единственное, что он мог теперь потребовать и не смог отказать себе в маленьком удовольствии. Потом он заткнулся и поехал на свою штаб-квартиру. Таким образом, план Чернихина выполнялся – с некоторым опозданием, но зато в более полном объеме.

На всем протяжении пути за нами неотступно следовали двое «Жигулей». Это вселяло в меня уверенность. Но на Кольцевой автодороге перед мостом через Москву-реку машины отстали и пропали из виду. Может быть, это было оправдано стратегически, но мне показалось, будто меня бросили на произвол судьбы. У меня не было полной уверенности, что ребята успеют вовремя выскочить из багажника.

Темин свернул на развязке, и вскоре мы уже мчались по Путилковскому шоссе. Показалось то место, где расшибся незадачливый мотоциклист. Я невольно принялся глазеть по сторонам, ожидая обнаружить то ли обломки чудовищного мотоцикла, то ли колоритные фигуры длинноволосых кентавров на горизонте, но перед нами был мирный окраинный пейзаж – тихая дорога, неяркая зелень, однотипные постройки жилых массивов. Сейчас все произошедшее здесь каких-нибудь два дня назад казалось невозможным, кошмарным сном. Но один из героев этого сновидения сидел рядом со мной.

На отрезке шоссе между Митином и Путилковом наш автомобиль неожиданно сбавил скорость. Я удивленно посмотрел на Темина, а он, сняв черные очки, в свою очередь, пристально всматривался в даль. Мне не были понятны причины его внезапного беспокойства, и я на всякий случай спросил:

– Что случилось? У нас какие-то проблемы?

– Я не знаю, какие у тебя проблемы, доктор, – буркнул Темин. – Ты сам мастер их устраивать. Мне ты их уже устроил – по самые ноздри... А сейчас – не знаю, как ты держишь связь со своими, но ты передай, что нас, кажется, встречают... Прямо на дороге. Видишь, впереди два «мерса»?

Действительно, впереди по обе стороны дороги стояли на обочинах два темно-синих «Мерседеса». Возле одного из них, опершись о капот, стоял высокий человек в костюме, со скрещенными на груди руками. Он внимательно наблюдал за ними, а когда до «Мерседесов» осталось не более тридцати метров, вышел на дорогу и сделал нам знак остановиться.

Темин свернул к обочине, нажал на тормоз и прошипел, не поворачивая головы:

– Сделай испуганную морду, доктор! Не поверят же нам! – И быстро достал из кармана пиджака внушительного вида пистолет.

Человек, остановивший нас, вразвалочку подошел к «Тойоте», наклонился к окошечку и с любопытством заглянул внутрь. У него было молодое, курносое лицо и упрямые пухлые губы.

– Сергей Иванович ждет вас! – многозначительно и важно сообщил он. – Попрошу выйти из машины!

– Почему на дороге? – недовольно спросил Темин. – На самом виду!

– Хозяин так решил, – категорически заявил курносый. – Выходите!

Возле «Тойоты» с моей стороны появились еще двое широкоплечих, изо всех сил демонстрирующих силу, корректность и твердость – качества, недоступные простым смертным. Я отцепил ремень безопасности, открыл дверцу и вышел из машины. Под ногами хрустели мелкие камешки. Над ухом посвистывал ветер.

Меня обступили с обеих сторон, не давая сделать ни шагу. Я почувствовал себя мавзолеем, который охраняют невозмутимые часовые. Все это показалось мне забавным, и, боюсь, испуганная морда мне не очень удавалась. Впрочем, на мою внешность никто пока не обращал внимания. Курносый вместе с Теминым удалился к «Мерседесу». Стекло на задней дверце опустилось, и Темин, почтительно склонившись к окошечку, вступил в разговор с человеком, которого я не мог рассмотреть.

Беседа продолжалась недолго. Темин повернулся и пошел к «Тойоте», а курносый повелительно махнул рукой моим телохранителям. Меня тронули за плечо и недвусмысленным жестом предложили следовать к «Мерседесу».

Я предполагал, что меня удостоят разговора через окошечко, но ко мне отнеслись гораздо серьезнее. Немногословный стражник распахнул дверцу, и я уселся на заднее сиденье рядом с тем, кого Темин называл «руководство», а Чернихин боровом.

Он заслуживал обеих характеристик. Комплекция его была внушительной и даже местами чрезмерной. Маленькие глазки на жирном обрюзгшем лице смотрели властно и подозрительно. Он прошелся по мне оценивающим взглядом и кивнул охраннику. Тот закрыл дверцу. Мы остались в машине вдвоем.

Мне подумалось, что в этой железной коробке передатчик, закрепленный на моем галстуке, не сработает и мои спасители не будут знать, когда выходить из багажника. Теперь морда у меня сделалась по-настоящему испуганной. Кажется, боровообразному хозяину это пришлось по душе – он усмехнулся и по-отечески хлопнул меня по колену.

– Ну, что, сынок, – хрипло проговорил он. – Долго ты до меня добирался, а?

Он был от силы года на три, на четыре старше меня, но, видимо, когда начинаешь чувствовать себя «крестным отцом», называешь сынками всех, кто попадает в поле зрения. Я решил не перечить и вообще оставил вопрос без ответа, посчитав его просто за красивое вступление.

– Сынок, у меня очень мало времени, – продолжал он. – Поэтому мне некогда играть в кошки-мышки. Я знаю, что тебя купили. Это не в осуждение – у кого есть деньги, тот покупает, у кого денег нет, тот продается. Дело обычное. Я готов заплатить тебе чуть-чуть больше, если ты расскажешь, на кого ты работаешь, и пообещаешь работать теперь на меня. Только учти, если мы сейчас не договоримся, ты уже домой не вернешься. Слишком много от тебя вреда, сынок!

Глядя на его неприятное лицо, на брезгливо ворочающиеся губы, на редкие, неопределенного цвета волосы, я почувствовал вдруг непроходимую скуку и желание немедленно выйти из машины. Мне совершенно не о чем было разговаривать с этим человеком. У нас были абсолютно несхожие интересы и взгляды на жизнь. Однако я понимал, что из машины мне не выйти, пока не произойдет что-то необычное, что заставит опекающих меня фээсбэшников прийти мне на помощь. Я решил форсировать события, чтобы этот момент наступил как можно быстрее.

– И много вы мне заплатите? – вяло поинтересовался я.

– А сколько ты хочешь, сынок? – Глаза борова хитро сверкнули.

– Я хочу миллион, – брякнул я.

«Крестный» мгновенно сделался мрачным и злым.

– Не делай из меня дурака, сынок, – с угрозой сказал он. – Тебе красная цена – десять кусков. Если ты не хочешь по-хорошему, тебя отвезут сейчас в одно место, где ты выложишь все за бесплатно! Поэтому не серди меня...

– А куда меня отвезут – в «ИнтерМЭТ», что ли? – поинтересовался я. – Или в тот особнячок, где вы прятали Казарину?

– А тебе какая разница, куда? – нахмурившись, спросил он.

– Если в особняк, то я не согласен, – быстро ответил я. – Там, наверное, сильно сквозит. Шутка ли сказать, все стекла побиты!

«Крестный» недоверчиво посмотрел мне в лицо.

– Ты мне угрожаешь? – озадаченно прохрипел он. – Ты мне угрожаешь, щенок?

Слово «сынок» трансформировалось у него в «щенка» совершенно естественно. Он сразу же стал мне ближе и доступнее, что ли. Мне даже захотелось смазать ему по физиономии. Но я ограничился тем, что сказал упрямо:

– Да, угрожаю! Ты у меня в руках, а не я у тебя! Я знаю, что ты причастен к убийствам, к похищению, у меня пленка с компроматом... В любой момент я могу все это пустить в ход! Так что десятью кусками тебе не отделаться!

Мой собеседник побагровел и посмотрел на меня с невыразимой досадой.

– Темин мне говорил, что ты чокнутый, – проворчал он, достав из кармана платок и вытирая вспотевшее лицо. – Теперь я вижу, что так и есть. Пойми, чудила, речь идет не обо мне, а о тебе! Плевал я на твой компромат. Ни к каким убийствам я не причастен. Мне нужно знать, на кого ты работаешь, и я это узнаю...

Он опустил стекло в окошке и высунулся наружу.

– Заберите его! – крикнул он нетерпеливо. – Он меня достал.

Охранники расторопно бросились к «Мерседесу» и, открыв мне дверцу, приказали выходить.

– Знаете что, – вдруг сказал хозяин из-за моей спины. – Прихлопните-ка ему пальцы дверкой, чтобы он стал немного посговорчивее...

В голосе его прозвучали мстительные нотки.

Лучше бы он этого не говорил. Мне не так уж часто прищепляют дверками пальцы, но от этого такая процедура не кажется мне заманчивей. Более того, она вызывает у меня активный протест – настолько активный, что от этого страдают окружающие.

Первым пострадал охранник, который нырнул было за мной в салон автомобиля. Я встретил его ударом обеих ног, от которого он отлетел в сторону, точно пробка от шампанского. Хозяин попытался вспомнить былые годы и вцепился мне в горло жирными пальцами, ожидая, пока охранник вернется. Я изловчился и врезал ему, не глядя, локтем в лицо. Раздался треск, пальцы на моем горле разжались. А я, дернув рукоятку замка, открыл дверцу и выпихнул тушу хозяина наружу.

Он грузно осел возле колеса, зажимая пятерней разбитое лицо. Охранники бежали ко мне со всех сторон – лица их пылали праведным гневом. Багажник «Тойоты» был по-прежнему закрыт, и я, решив, что мои спасатели, должно быть, задохнулись, приготовился к драке.

Прижавшись спиной к «Мерседесу», я встретил первого нападавшего прямым в челюсть и успел парировать выпад второго, но в этот момент сзади на меня обрушилось что-то невыносимо тяжелое, от чего в глазах потемнело и во рту появился противный вкус крови. Земля под ногами куда-то исчезла, и я потерял сознание.

Очнувшись, я первым делом увидел синее небо, по которому плыли белые облака. Голова раскалывалась. Слегка повернувшись – это движение отозвалось в мозгу угрожающей болью, – я смог увидеть, что происходит вокруг.

Рядом со мной стояли охранники с пистолетами в руках. Вид у них был торжественно-похоронный. Особо выделялся хозяин, которого заботливо поддерживали под локоть. Он размазывал по лицу кровь и непристойно ругался.

Сначала я подумал, что такую досаду в нем вызвало мое неосторожное вмешательство. Но потом понял, что внимание его сосредоточено вовсе не на мне. Я с трудом посмотрел в другую сторону и увидел недостающую часть картины.

На обочине скопилось, как мне показалось, множество автомашин. Во всяком случае, «Жигули» там были. Около «Жигулей» стояли люди, одетые небрежно и даже вызывающе. Со стороны эти небритые мужики, девушка в легком платьице и парень в клоунской майке, сжимающие в руках короткоствольные автоматы с цилиндрическими магазинами, могли показаться отчаянной бандой, грабящей мирных проезжающих.

Видимо, так их воспринимал и «крестный». Даже прилично одетый Чернихин не вызывал у него доверия. «Крестный» отчаянно материл его и отказывался взглянуть на удостоверение работника органов.

Охранники вели себя более сдержанно, понимая, что их пистолеты выглядят бледновато на фоне 67-зарядных машинок. Срединную позицию занимал Темин. Давно убрав в карман свой нестреляющий пистолет, он стоял, прислонившись к крылу «Тойоты», и равнодушно рассматривал пейзаж по краям дороги.

По-моему, ситуация зашла в тупик. Вряд ли та или другая сторона собиралась открыть огонь. Не думаю, что у Чернихина после моего разговора могли появиться основания для ареста. «Крестный» это тоже понимал и поэтому матерился всласть.

Однако в его голосе не слышалось торжества – его положение оказывалось далеко не блестящим. Меня расколоть не удалось, Темин подался в перебежчики, за каждым шагом следили – похвастаться было нечем. На этом удручающем фоне даже разбитая морда была всего лишь милым пустяком.

Постепенно энергия «крестного» иссякала, и он наконец замолчал. Чернихин, терпеливо слушавший словоизвержение, смог наконец заговорить.

– Сергей Иванович, – проникновенно сказал он. – Прикажите вашим людям убрать оружие. Это такая штука, что нет-нет да выстрелит. Вы же умный человек! Не будете же вы стрелять по агентам ФСБ!

– Откуда я знаю, кто вы такие? – раздраженно прохрипел Сергей Иванович. – Я – помощник депутата Государственной думы, начальник службы безопасности государственной оборонной фирмы! Эти люди – наша охрана, у всех есть разрешение на оружие. А вы кто такие? – повторил он.

– Ради бога! Я уже пять минут пытаюсь продемонстрировать вам удостоверение, а вы все ругаетесь...

– Ну, и чего вам от меня надо? – враждебно спросил «крестный».

– Вы не могли бы проехать со мной? – вежливо поинтересовался Чернихин. – У нас есть к вам несколько вопросов.

– Никуда я не поеду! – отрезал Сергей Иванович. – Обращайтесь в официальном порядке.

– Обратимся непременно! – пообещал Чернихин. – Но в ваших интересах было бы не упорствовать. Вы только что совершили нападение на невинного человека...

– На этого придурка, что ли? – кивнул в мою сторону Сергей Иванович. – Он сам на меня напал. Это была самооборона. Он обманом проник в мою машину и шантажировал меня.

– Врете, Сергей Иванович! – покачал головой Чернихин. – Ладыгина к вам привел Темин, ваш подручный...

– Не знаю никакого Темина! – заявил Сергей Иванович. – Это провокация!

– Так вы решительно отказываетесь ехать с нами? – спросил Чернихин. – Мы могли бы сейчас заглянуть по пути в вашу штаб-квартиру возле Путилкова. Вы давно там не были?

– У меня нет здесь никакой квартиры, – сказал «крестный». – Нам не о чем больше разговаривать. Если хотите беседовать со мной, обращайтесь в мой офис. Поехали, ребята!

Он повернулся и, набычившись, влез на заднее сиденье «Мерседеса». Охранники попрятали пистолеты и, опасливо глядя на направленные в их сторону автоматы, пошли по своим местам. Чернихин сделал знак рукой, и его люди расступились, давая дорогу «Мерседесам».

Роскошные машины заурчали моторами, выехали на асфальт и, наращивая скорость, устремились прочь, превратившись вскоре в две трудноразличимые точки. Чернихин, не слишком поторапливаясь, приблизился ко мне и присел на корточки, с любопытством глядя на мое лицо. Увидев, что глаза у меня открыты, он удовлетворенно улыбнулся.

– Как вы? – спросил он. – Встать можете?

Мне было неловко показывать свою беспомощность, и я, цепляясь пальцами за землю и асфальт, сумел сесть. В глазах у меня вспыхнули искры, и пошло колесом шоссе, небо, деревья и большегубое лицо Чернихина. Видимо, вид у меня сделался неважнецкий, потому что он подхватил меня за плечи и держал до тех пор, пока мир вокруг меня не обрел равновесие.

– Хорошо вам приложили! – одобрительно сказал Чернихин, рассматривая мою голову. – Рукояткой от «стечкина», наверное. Но, откровенно говоря, вы этого заслужили! Черт вас знает, я, конечно, не ожидал, что вам удастся многое вытянуть из этого бычары, но так бездарно провалить дело! По сути, вы попросту раскрыли все наши карты... В этой ситуации было бы неплохо, если бы вас прикончили, вы согласны?

– Теоретически да, – произнес я с усилием. – Но сердцем я отказываюсь принять такой вариант... Пусть все остается так, как есть.

– Да теперь-то, конечно, пусть остается, – согласился Чернихин. – Вы сейчас садитесь в машину с Мишей. Он у нас тоже вроде медика, обработает вам рану. А потом отвезем вас в травмопункт. Предпочитаете свою больницу?

– Пожалуй, нет. Отвезите меня в поликлинику по месту жительства.

– Куда скажете, – ответил Чернихин и помог мне подняться.

На ватных ногах, поддерживаемый Сергеем Вениаминовичем, я кое-как доплелся до машины, где не чуждый медицине Миша, отложив автомат, ловко обработал дыру на моем затылке с помощью портативной аптечки и замотал мне голову широким стерильным бинтом.

Участники операции рассаживались по машинам. На Темина надели наручники и усадили на заднее сиденье собственной «Тойоты». За руль с ним сел небритый Краснов. Фиктивная супружеская п