Book: Алмазы Якутии



Алмазы Якутии

Михаил Серегин

Алмазы Якутии

Глава 1

Небо играло бриллиантовыми россыпями. Миллионы, миллиарды алмазов чистейшей воды. От самых маленьких, почти незаметных, до огромных – весом в десятки карат. Самые маленькие, собранные в созвездия, казались самыми чистыми. Они сверкали на черном бархате ночного неба, маня своим сиянием. Воздух здесь был таким прозрачным, какого Егор Родионов не видел даже в Арктике. «Наверное, этому есть какое-то объяснение», – подумал он. Но, честно говоря, сейчас ему было не до объяснений и тем более не до лирических отступлений.

Последний городской дом остался позади. Он на несколько секунд остановился, вглядываясь в морозную темень, потом решительно направился вперед. «Здесь его ждать не будут, – подумал он, – скорее всего, устроят засаду на милицейском пункте, если здесь таковой вообще имеется». Он потрогал щеку, которую еще саднило от удара кулаком, не останавливаясь наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню снега. Приложив снег к щеке, поморщился от резкой боли, но вскоре почувствовал облегчение.

Хорошо еще, что эти варвары его не обыскали. Он отряхнул руку от снега и, сунув ее в карман куртки, нащупал коробок спичек. Со спичками уже легче. В другом кармане лежал большой складной нож. Егор медленно набрал полную грудь морозного воздуха и резко выдохнул. Куда он, собственно, идет? Если даже все, о чем говорил Кюкюр, правда, и алмазы действительно все еще лежат там, где он их спрятал, то это еще не значит, что дело в шляпе. Он еще говорил о каком-то проклятии, его несостоявшийся тесть. Жаль дяденьку, хороший был мужик...

А что оставалось делать? Переждать несколько дней в городе? Но он никого тут не знает. А у Кюкюра дома его наверняка поджидает засада. В гостиницу тоже нельзя, похоже, у этих ребят все схвачено. Вот и получается, что путь только один – до того улуса, где живет сестра Кюкюра.

Родионов подумал об Ирине, которую успел отправить в Свердловск. Как все-таки закручено все в жизни. Хорошее переплетено с плохим, и поди разбери, что в данный момент лучше. Вечная борьба добра со злом... Для Ирины будет ударом известие о гибели отца.

– Да, – Родионов почувствовал, как снег на щеке превращается в воду и тонкой струйкой стекает по шее.

Сзади послышался шум двигателя. Метнувшись к обочине, Егор прыгнул в кювет и упал, вдавившись в шершавый снег. Милицейский «уазик» пролетел мимо на большой скорости. За «уазиком», словно привязанный, двигался черный, огромный, как вагон, «Линкольн Навигатор». «Это по мою душу, – усмехнулся Родионов, снова поднимаясь на трассу. – Видно, погнали на пост».

Красные габаритные огоньки джипа были уже далеко. Егор выбрался из кювета и решительно зашагал по обледеневшему асфальту.

* * *

До поста ГИБДД Родионов добрался минут через десять. Остановившись, поглядел на площадку перед маленькой кирпичной будкой. Из окон будки падал желтый свет и отражался от полированной туши «Линкольна». «Уазик» тоже стоял рядом, подтверждая догадку Егора. Еще одна милицейская машина находилась немного в стороне. Пару минут он боролся с желанием незаметно подкрасться и попытаться подслушать, о чем идет речь в будке, но вскоре оставил эту идею. Если его заметят, то церемониться не будут. Да и не так трудно было догадаться, какой вопрос обсуждается за светящимися окнами. Элементарно, Ватсон.

Развернувшись на девяносто градусов, Егор сошел с трассы и двинулся в сторону небольшого лиственного леска. Не дойдя немного до него, двинулся параллельно дороге. Он не стал заходить в лес, снег там лежал более глубокий, идти было бы труднее, хотя, наверное, было бы лучше хорониться за деревьями. Снег вдоль трассы доходил до середины икры – поэтому передвигался Егор довольно легко. Обогнув пост, где его ждали, Родионов побрел дальше. Теперь неплохо было бы подцепить какое-нибудь транспортное средство. Не идти же всю ночь пешком. Впрочем, надежд на попутку почти не оставалось. С тех пор, как он покинул город, его не обогнал ни один автомобиль, не считая тех двух, что остались на посту ГИБДД.

* * *

Дорога поднималась на небольшое плато, и когда Егор добрался до самой вершины, то заметил сзади огни автомобиля. По оранжевым, горящим на крыше машины точкам он понял, что это не легковушка. Поэтому не стал прятаться, падать плашмя в кювет, а замер на обочине. Он поднял руку, когда автомобиль осветил его мощными фарами. Проехав немного вперед, груженный кругляком «КамАЗ» остановился.

Не было бы ничего странного, если бы водитель проехал мимо. Ночь. Довольно далеко от города. В такое время нормальные люди дома сидят. Но, видимо, водитель оказался не робкого десятка.

Преодолев в три прыжка отделявшее его от грузовика расстояние, Егор открыл дверцу и забрался в жарко натопленную кабину.

– Друг, подбрось, – улыбнулся он широкой обезоруживающей улыбкой.

– Далеко собрался? – Водитель, крепкий мужик с густой рыжей бородой и усами, оценивающе посмотрел на него и тронул машину с места.

– Так, родственников нужно проведать, – соврал Родионов и внутренне сжался от собственной фальши. – Ну, не совсем родственников, – добавил он.

– А по мне, хоть и родственников, – пожал плечами бородач. – Только час назад на посту меня предупредили, что сбежал преступник, убийца...

Родионов напрягся и на всякий случай положил правую руку на дверь.

– Да ты не дергайся, парень, – бородач снова зыркнул на Родионова, – я сам не слишком-то с властями дружу.

– Я никого не убивал. – Егор продолжал держать водителя в поле зрения, искоса поглядывая на него.

– Конечно, не убивал, – усмехнулся водитель, – поэтому-то они всех ментов на ноги подняли.

– Я не убивал, – твердо повторил Родионов. – Я знаю, кто убил, а меня просто подставили.

– Так это ты убийца и есть? – раздался сзади внушительный баритон.

Егор быстро обернулся и лицом к лицу столкнулся с другим мужиком, который лежал на спальном месте, а теперь, откинув ситцевую занавесочку, выглянул в кабину. Это был сменщик водителя. Он включил небольшую лампу на потолке кабины и с интересом рассматривал Егора при ее тусклом свете. Егору стало понятно, почему так спокойно остановился по его просьбе «КамАЗ». Их было двое, а он, Егор, – один. Если что, они бы легко справились с ним.

Сменщик водителя выглядел более чем внушительно. Раза в полтора шире своего приятеля, кругломордый, с маленькими заплывшими глазками.

– Говорю же, меня подставили, – огрызнулся Родионов, – а если не верите, то остановите машину, я и без вас обойдусь.

– Да ладно тебе, – мордастый хлопнул его по плечу, – куда ты в ночь да на мороз? Я так понимаю, назад тебе нельзя, а до ближайшего жилья не меньше сотни верст. Ты куда путь-то держишь?

– Пока прямо, – уклонился от ответа Родионов.

Но все же тон водителя и его приятеля убедил его, что они, по крайней мере пока, не собираются его сдавать ментам.

– Егор, – представился он.

– Колян, – кивнул сменщик, – а это – Витька, – показал он на водителя. – Ты сам-то вроде не местный, – он еще больше сощурился, – откуда будешь?

– Из Свердловска.

– Ну-у? – удивился Колян. – Почти земляки. Мы с Витькой из Уфы. Знаешь?

– Не был, но слышал, конечно, – принужденно улыбнулся Родионов.

– Четвертый год здесь шоферим, – добавил Колян, – в леспромхозе. А ты какими судьбами сюда?

– Да вот, – пожал плечами Егор, – приезжал с будущим тестем знакомиться...

– Познакомился?

– Познакомился, – мрачно кивнул Родионов. – А вы что же, – он решил сменить тему, – в одиночку шоферите?

– Почему в одиночку? – отозвался Виктор. – Наши часа четыре как выехали, а у нас печка полетела. А без печки здесь нельзя, сам понимаешь. Пока раскидали, пока то да се. Завтра нагоним. А ты что же, так налегке собрался ехать? – в свою очередь поинтересовался он.

– Доеду как-нибудь, – неопределенно ответил Егор.

– Это смотря куда тебе нужно, – заметил Виктор, – если недалеко, то и тогда без харчей не получится. Знаешь, сколько тут людей на квадратный километр? – Он довольно загоготал: – Одна треть жителя! А есть места, где и того меньше. Так что ты, парень, с этим не шути. Я смотрю, у тебя ни вещей, ни ружья.

– Да я привычный, – ответил Егор, – несколько лет на полярной станции работал.

– Ну, – водители с уважением глянули на своего попутчика.

– Все равно, – добавил Колян, – нужно тебе жрачки какой. Можем подкинуть пару банок консервов, хлеб.

– Спасибо, – благодарно улыбнулся Егор.

Некоторое время ехали молча. Редколесье начало сменяться большими участками тайги. Витька гнал «КамАЗ» под сотню, уверенно держа руль крепкими руками. Когда миновали очередной участок леса, Егор заметил, что водитель нервно поглядывает в боковое зеркало. Это были короткие профессиональные взгляды, но обостренное чутье Егора угадывало какое-то напряжение.

– Чего там? – поинтересовался он.

– Кажется, менты, будь они неладны.

– Тормози! – Родионов заерзал на сиденье.

– Куда тормозить, парень? – покачал головой Витька. – Они же тебя тут враз сцапают или, еще хуже, подстрелят. Погоди, хоть до леса доберемся.

Деревья маячили где-то на горизонте, врезаясь пушистыми кронами в звездное небо. Витька еще сильнее надавил на газ, выжимая из груженой машины все, на что она была способна. Почти догнавший их «уазик» включил проблесковый маячок и визгливую сирену.

– Ну что творят, беспредельщики, – подал голос Колян, – знают же, что по закону посреди трассы останавливать не имеют права.

Начался пологий спуск, и груженому «КамАЗу» теперь стало легче отрываться от преследователей. «Уазик», мигая маячком, немного поотстал, но держался словно приклеенный.

– Ничего, – хмуро усмехнулся Виктор, – долго не продержится. Рассыплется. У него сотка – предельная скорость.

Сквозь рев «камазовского» двигателя в кабину донесся усиленный громкоговорителем голос. Слов было не разобрать, но и без этого было понятно, что им приказывают остановиться.

– Может, высадите меня, ребята? – неуверенно произнес Родионов. – Ведь проблемы будут.

– Если остановимся, – заметил Виктор, сжимая баранку, – вот тогда точно проблем не миновать. А так – откуда я знаю, кто это такие?! Он меланхолично повел широкими плечами.

– У них бензина не больше чем на три сотни километров, а у нас баки на тысячу с лишним литров, – пояснил Коля.

Выбравшись со спального места, он устроился между Егором и Виктором. Из «уазика» продолжали кричать что-то в мегафон, но приятели только усмехались.

Может быть, погоня так бы и закончилась ничем, если бы не возникло еще одно осложнение – в виде «Линкольна». Джип легко обошел милицейский «УАЗ» и, уткнувшись в зад «КамАЗу», попытался его обойти.

– Куда ты лезешь, дядя? – Виктор принял влево, не давая «Навигатору» места для обгона.

– Этот еще откуда взялся? – Коля наклонился к Виктору, пытаясь заглянуть в зеркало, чтобы рассмотреть преследователей.

Только вряд ли он чего увидел. Яркие фары джипа слепили глаза, отражаясь в зеркале.

Теперь «КамАЗ» с полуприцепом, ровно урча двигателем, шел посредине трассы, показывая, что дорогу уступать не собирается. На какое-то время преследователи приотстали, но только для того, чтобы поменяться местами. Джип позволил себя обогнать, и «УАЗ» снова прилепился к грузовику. Снова послышались призывы из матюгальника.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – пробормотал Виктор, держа машину так, чтобы не дать себя объехать или хотя бы поравняться.

Несколько раз передний бампер «УАЗа» почти достал до задних колес «КамАЗа», но это едва не кончилось для него плачевно. Вильнув «хвостом», Виктор чуть было не сбросил его в кювет.

Милицейская машина снова отстала. Лесистая местность опять сменилась полосой лесотундры. Тут сидящие в кабине «КамАЗа» увидели, что их все-таки пытаются обойти. «Линкольн» съехал с трассы и пустился в погоню по бездорожью. Плотный неглубокий снег и широкие шины позволяли ему нестись по целине с огромной скоростью. Тяжелая машина подпрыгивала на припорошенных снегом кочках, но тем не менее начала потихоньку обходить «КамАЗ», мчащийся по трассе.

– Вот сука! – бросив взгляд влево, где метрах в пятидесяти шел параллельным курсом «Навигатор», пробормотал Виктор.

Он выжимал из машины все, на что она была способна, но дорога снова стала подниматься. «Навигатор» медленно, но верно уходил вперед. Сза-ди, хрипя громкоговорителем, давил милицейский «УАЗ».

– Не останавливай, даже если он перекроет дорогу, – косясь на джип, сказал Колян. Он провел ладонью по лицу, словно смахивал остатки сна.

– Кого ты учишь, Коля?! – покачал головой Виктор. – Не первый год замужем!

– Ладно ты, умный, – чуть обиженно пробасил Коля.

В другой ситуации, возможно, было бы смешно смотреть, как здоровенный кругломордый мужик обиженно поджимает губы, но теперь было не до смеха. Егор нервно постукивал правой ногой по полу, готовый в любую секунду выпрыгнуть из кабины.

Тем временем погоня продолжалась. «Линкольн» обогнал грузовик на несколько корпусов, но ему было еще нужно выбраться на трассу. Видимо, водитель джипа выбирал местечко поудобнее, чтобы совершить этот маневр. Наконец место было найдено. Едва не перевернувшись на откосе трассы, «Навигатор» оказался впереди «КамАЗа». Он по-прежнему мчался стрелой, но все заметили, что постепенно скорость его падает. Через несколько минут «КамАЗ» почти уткнулся передним бампером в запаску «Линкольна», которая у того была закреплена на задней дверце.

В этот момент все услышали несколько пистолетных выстрелов.

– Только не тормози! – еще раз предупредил Колян.

– Знаю, – огрызнулся Виктор.

Видимо, теперь он был не рад, что ввязался в такую игру. Но продолжал давить на газ, несмотря на выстрелы, раздававшиеся из «уазика», и на то, что «Навигатор» практически заблокировал им путь. Конечно, такой тяжелый джип, как «Линкольн Навигатор», весивший больше двух тонн, представлял на дороге солидное препятствие, но по сравнению с груженым «КамАЗом», весом в двадцать тонн, это было сущей ерундой. Только бы джип не встал поперек трассы!

А джип пока еще не собирался подставляться. Видя, что «КамАЗ» не собирается останавливаться, водитель «Линкольна» снова прибавил скорость и шел теперь впереди, словно указывая дорогу. Неожиданно у него опустилось стекло на задней дверке и оттуда высунулась рука с пистолетом. В ярком свете «камазовских» фар было хорошо видно, что это боевое оружие вроде «ПМ» или «ТТ».

Ствол пистолета посмотрел в небо и несколько раз изрыгнул снопы пламени.

– Слышь, Николай, – Егор потрогал соседа за рукав толстого джемпера ручной вязки, – все-таки мне лучше выйти.

– Погоди, брат, – остановил его Николай, – они же не будут стрелять на поражение.

Словно в опровержение его слов пистолет снова выстрелил, но на этот раз ствол его был развернут параллельно земле. Одна пуля попала в тяжелый бампер, не причинив ни машине, ни ее пассажирам никакого вреда, а вторая зацепила крышу. Тоже, впрочем, по касательной. Зазвучали выстрелы и со стороны «уазика». На этот раз оттуда стреляли не по звездам.

– По колесам бьют, сволочи, – словно от зубной боли поморщился Виктор.

Положение становилось аховым. Несущийся по заснеженной трассе «КамАЗ» был спереди и сзади зажат в тиски. Причем одной из «щечек» этих тисков была милицейская машина. Неизвестно, правда, кто в ней сидел, но, судя по всему, шутить эти люди не собирались. У них была вполне определенная цель, к которой они стремились, невзирая ни на что.

Путешествие за полумифическими алмазами могло закончиться, едва начавшись. А что мог противопоставить Егор, у которого из оружия был только складной нож, вооруженным до зубов бандитам, которых к тому же прикрывали менты? Он уже жалел, что втянул в это предприятие водителей. И хотя он их ни о чем не просил, но все же предполагал, что у них из-за него могут быть большие неприятности.

– Виктор, тормози! – порывисто сказал он.

Водитель резко повернул к нему голову, словно собираясь что-то ответить, но очередной выстрел из джипа пробил правую половину лобового стекла. Пуля просвистела между головами Егора и сидевшего рядом Николая, пробила заднюю стенку и впилась в торец одного из бревен. Стекло оказалось не армированным, поэтому сразу рассыпалось на мелкие кусочки.

В кабину ударил ледяной встречный ветер. Разогретая отремонтированной печкой кабина «КамАЗа» выстыла в одно мгновение.

– Ах ты, паскуда! – перекрывая шум двигателя и свистящего в ушах ветра, закричал Николай.

С неожиданной прытью он вдруг бросился на спальное место.

«Куда это он?» – успел только подумать Родионов, но Николай уже выбирался обратно.

Раскидав спальные принадлежности, он вытащил откуда-то из дальнего угла семизарядный карабин и вместе с ним выбрался в салон. Снова устроившись на сиденье, он передернул затвор и, не обращая внимания на пронизывающий холод, выставил ствол через разбитое пулей стекло.

– Ну что, суки, поиграть решили?! – спокойно прицелившись, он спустил курок.



Видимо, он попал «Линкольну» в заднее колесо. Джип тут же начал вилять «задом». Водитель попытался выправить машину, но она уже потеряла управление. Ее занесло, развернуло поперек трассы и с силой швырнуло в кювет. Сперва показалось, что она удержится и не перевернется, но ее снесло под откос боком, она зацепила за кочку и, на пару секунд зависнув на двух колесах, опрокинулась набок.

* * *

– Вот гады, – из опрокинутого набок «Линкольна» выбрался водитель – крепкий парень в кожаном пуховике, – баллон пробили!

Удерживаясь на боку перевернутого джипа, он помог выбраться из него своему начальнику – Николаю Павловичу.

Тот вылез, недовольно глядя вслед удаляющемуся «КамАЗу», и потер ушибленную голову.

– Все равно не уйдешь, – сквозь зубы процедил он.

Он спрыгнул на снег, оперевшись руками на плечи водителя, который уже спустился вниз и дожидался, пока подъедет милицейский «УАЗ».

Ветер в Якутии не такая уж частая штука. Сейчас он тоже почти совсем стих, поэтому под звездным небом стояла тишина, нарушаемая только отдаленным гудением двигателя «УАЗа» и криками майора, выбравшегося с пассажирского сиденья и бежавшего к джипу.

– Николай Павлович, Николай Павлович, все в порядке? – орал майор, вылезший с переднего сиденья «УАЗа».

– Чего в порядке, – Карагодин посмотрел на «Навигатор», – не видишь, что ли?

В этот момент открылась задняя дверца джипа и оттуда показалась голова в нахлобученной по самые плечи меховой шапке.

– Че такое, я не понял? – голова покрутилась туда-сюда.

Потом из салона высунулась рука с зажатым в ней пистолетом.

– Поставь на предохранитель, Эдик, – крикнул Карагодин, – перестреляешь всех на хрен!

– Понял, не дурак, – ответил Эдик.

Он спрятал пистолет и стал выбираться наружу.

Отвернувшись от машины, Николай Павлович сделал несколько шагов по направлению к майору.

– Значит, так, – словно он был его непосредственным начальником, произнес Карагодин, – вызывай вертолет, фирма оплачивает.

– Так горючего же нет, Николай Павлович, – поморщился майор, кутаясь в форменный меховой тулуп, перетянутый портупеей.

Майор был небольшого роста, круглолицый и коренастый. Его маленькие быстрые глаза перебегали с опрокинутого джипа на Карагодина и обратно.

– Ты что, майор, – неприязненно посмотрел на него Карагодин, – как это нет горючего?

– Не завезли, Николай Павлович, – он растерянно развел руки в стороны.

– А за что, Гриша, ты от фирмы пособие получаешь, а? – Карагодин слегка наклонил голову набок, пытаясь поймать бегающий взгляд милиционера.

Майор чувствовал этот пронизывающий взгляд, но глаз не останавливал. «Пособие», о котором говорил Карагодин, в несколько раз превышало его должностной оклад, но вопрос с вертолетом был не в его компетенции. Он кутался в тулуп, похлопывая рукавицами друг о друга, и стремительно соображал, как выкрутиться из этой ситуации.

– Ну что, Гриша, – Карагодин так и не смог поймать его взгляда, – надо что-то решать. Я, конечно, могу связаться с Шепелевым: он вертолет найдет, но ты-то тогда зачем?

– Сейчас, сейчас, Николай Павлович, – что-то решив, майор кинулся к «уазику».

Забравшись в салон, он зябко поежился и потянулся к рации.

– Петренко, – вызвал он дежурного, – свяжись с вертолетчиками, скажи, что нужен вертолет на пару часов.

– Так ведь горючего... – начал было дежурный, но майор перебил его.

– Знаю, знаю, – раздраженно бросил он, давя на кнопку, – скажи, что я верну... скоро верну. Так и скажи, понял?

– Понял, товарищ майор.

– Давай сделай, срочно, – торопился он, – я на сто двадцатом километре.

Положив трубку на рацию, майор облегченно вздохнул. «Вот бы мне самому поймать этого преступника, – подумал он, – сразу бы повысили в должности, а может, даже дали подполковника».

Он не стал развивать эту тему – возможно, этот убийца попадется в их сети еще до конца ночи. Вот если он улизнет...

Пока майор связывался с дежурным, Карагодин вызвал по сотовому автокран и бригаду, охранявшую офис компании.

В «уазике» прорезалась рация, и майор узнал голос дежурного.

– Ну что, Петренко?

– Будет вертолет, товарищ майор, – доложил дежурный, – через полчасика ждите.

Довольный майор выскочил из машины и кинулся к Карагодину.

– Сейчас, сейчас будет вертолет, – сообщил он, – может, в машине подождем?

Глава 2

Виктор едва успел вывернуть руль, чтобы не задеть ставший неуправляемым джип. Пролетев мимо него, он, продолжая держать руль одной рукой, достал из-за спины овчинный тулуп.

– Подержи-ка руль, – повернулся он к Николаю.

Зажав карабин между коленей, толстяк взял руль левой рукой, и пока Виктор одевался, держа ногу на педали акселератора, он управлял машиной.

Когда Виктор надел тулуп, шапку и меховые рукавицы, его напарник передал ему руль и начал одеваться сам.

– С такой вентиляцией мы долго не продержимся, – он озадаченно посмотрел по сторонам, прикрывая лицо рукой, – не май месяц.

– Здесь и в мае бывает нежарко, – отозвался Виктор.

– Вообще в Якутии холодно только два месяца в году, – расплылся в улыбке Коля. – Остальные десять – очень холодно, – добавил он и рассмеялся старой шутке.

– Они остановились у джипа, – Виктор посмотрел в зеркало и повернулся к своему напарнику, – можно что-нибудь придумать со стеклом.

– Если бы у вас был кусок фанеры, – предположил Егор.

– Фанера? – Коля посмотрел на попутчика. – Есть такое дело.

Проехав еще несколько километров, «КамАЗ» остановился на обочине. Ветер жег лица. Егор выбрался из машины, давая возможность вылезти Николаю. Тот открыл железный ящик, приваренный у нижней части «КамАЗа», выгреб оттуда какие-то шмотки и достал из задней части кусок шестимиллиметровой фанеры.

– Сгодится на первое время, – удовлетворенно произнес он.

Он поднялся на бампер «КамАЗа» и принялся выковыривать из резинового ободка остатки разбитого стекла. Затем, приложив фанеру к проему, плотно прижал ее обеими руками. Егор быстро забрался в кабину и, найдя в кармане куртки шариковую ручку, нарисовал на фанере контур стекла.

– Вынимай. – Он выпрыгнул из кабины и принял кусок фанеры у Николая.

Оставив небольшой припуск, он достал нож и принялся резать фанеру по контуру.

– Погоди-ка, – остановил его Николай, – так мы до утра провозимся.

Он исчез на несколько секунд и возвратился с небольшой раскладной пилой. Теперь дело пошло быстрее. Через несколько минут заплата была готова. Скрюченными от мороза пальцами ее кое-как засунули на место стекла и снова забрались в кабину.

– Теперь другое дело, – похвалил их Виктор. – Хоть и слепые на один глаз, но зато не дует.

Он снова надавил на газ, и тяжелая машина тронулась с места. Скоро в салоне снова стало тепло, и Егор снял капюшон и шапку. Коля тоже принялся стаскивать с себя тулуп. Витек опять воспользовался услугами Коляна в качестве рулевого, чтобы раздеться. В течение получаса ехали молча. Каждый думал о чем-то своем. Наконец, Родионов прервал молчание.

– А вы ребята не промах, – он удовлетворенно кивнул головой, – ствол с собой возите...

– А здесь на трассе каждый со стволом ездит, – отозвался Виктор, – без этого нельзя. Если не зверь какой нападет, то вот такие как на тебя, – он кивнул головой назад, туда, где остались их преследователи.

На всякий случай снова посмотрел в зеркало: нет ли кого? На трассе было пусто.

– Спасибо за помощь, ребята, – искренне поблагодарил их Егор, – поеду обратно – обязательно вас найду.

– Кончай трепаться, – всем телом повернулся к нему Николай, – мы не за тебя, мы за себя боролись.

– То есть как? – не понял Родионов.

– Да так, – подтвердил Витька, – когда машина на трассе – никто не может ее остановить. Здесь тоже люди разные попадаются, хотя добрых тут больше. Знаешь почему? – он на минуту замолчал, ожидая ответа.

Конечно, Родионов предполагал, что нужно ответить: мол, плохие люди в этих краях не приживаются, сам несколько лет работал на Севере, но ему почему-то хотелось услышать это из уст Виктора.

– Потому что, – неожиданно выдал Виктор, – мороз гадов не терпит. Они мерзнут быстрее.

– Это точно, – улыбнулся Родионов.

Что-то загудело над их головами, точно отдаленные раскаты грома. Но какой гром может быть в Якутии, пусть хоть и в конце зимы?! Здесь и паводки-то начинаются не раньше конца апреля.

Несмотря на их недоуменные переглядывания, шум приближался. Вскоре он перешел в настырный рокот, который доносился откуда-то сверху.

– Вертолет, – Егор первым понял, в чем дело, – это тоже по мою душу. Теперь тормози, не хочу больше вас беспокоить.

– Кончай бузить, товарищ, – усмехнулся Николай и бросил короткий взгляд на своего напарника, – здесь вертолету и сесть-то негде.

Дорога, прямая как стрела, действительно шла сквозь тайгу. Возможно, при большом желании и мастерстве летчика винтокрылая машина и могла бы приземлиться на трассе среди высоченных лиственниц и кедров, но только не ночью.

Но вертолет, похоже, и не собирался садиться, во всяком случае, пока. Он кружил над двигающимся «КамАЗом», то залетая чуть вперед, то делая круг и заходя на тягач сзади.

– И все-таки мне лучше выйти, – настаивал Егор.

Но его, казалось, никто не слышал. Виктор продолжал крутить баранку, а Николай, наклонившись в его сторону, поглядывал на дорогу и на вертолет через целую половину ветрового стекла.

Вдруг, сделав очередной круг, вертолет быстро начал обгонять «КамАЗ».

– Они что-то задумали, – предупредил Егор.

– Ничего они не сделают, – ответил Николай, но в его голосе уже не чувствовалось прежней уверенности.

Тайга опять начала редеть. Лиственницы, кедры и ели сменились чахлыми березками. Кое-где по сторонам приоткрылись небольшие прогалы. Но так было только по правую сторону дороги. С левой стороны деревья высились плотной черной стеной.

Еще через полчаса справа замаячил покрытый сопками участок тундры.

– Черт побери! – неожиданно пробормотал Виктор.

«КамАЗ» начал быстро снижать скорость и в конце концов почти остановился. Николай наклонился к стеклу, чтобы посмотреть, что так насторожило его напарника. Егор, почувствовав опасность, опустил стекло и тоже выглянул наружу.

Метрах в двухстах от них на дороге стояли люди. Двое или трое: разглядеть было трудно. Но их намерения были ясны. Тем более что позади них на трассе чернела какая-то несуразная громадина.

«Вертолет», – понял Родионов.

«КамАЗ» остановился. Егор увидел, что освещаемые едва достающим до них светом фар люди двинулись к замершей машине.

– Теперь, кажется, точно – пора, – Егор натянул шапку и открыл дверь.

– Погоди, возьми вот, – Николай открыл бардачок и достал оттуда пару банок говяжьей тушенки.

Сунув по банке в нижние карманы куртки, Родионов спрыгнул с подножки.

– Стой, – крикнул ему Виктор.

Вытащив со спального места карабин, он протянул его Егору.

– Пригодится. – Он быстрым, но точным движением достал откуда-то из-под сиденья пачку патронов и передал их Николаю.

Тот сунул патроны Родионову.

– Так нам будет спокойнее. – Николай видел, что Егор сомневается, брать ли ему оружие. – Если что, скажем, что ты держал нас на мушке. – Не возражаешь?

– Идет, – усмехнулся Егор, забирая карабин и патроны. – И спасибо вам за все.

– Удачи, приятель, – кивнули водители.

От вертолета к «КамАЗу» быстро приближались люди. Теперь было видно, что их трое. Егор уже различал их возбужденные голоса. Слов разобрать он не мог, но суть их прекрасно понимал. Ему приказывали выйти на открытое пространство с поднятыми руками.

– Это мы еще успеем, – пробормотал он, захлопывая дверь.

Крадучись пробравшись вдоль машины назад, он наклонился, наблюдая за ногами преследователей. Те разделились перед «КамАЗом» и подошли к кабине с двух сторон.

– Открывай, – услышал он баритон того, который подошел со стороны пассажирского сиденья.

Человек попытался открыть дверь, но она не поддавалась.

– Чего? – Окно немного опустилось и в него выглянул Николай.

– Открывай, милиция!

Выглянув из-за колеса «КамАЗа», Родионов увидел в руках у мужчины короткоствольный пистолет-пулемет. Он немного разбирался в оружии и угадал в очертаниях пулемета израильский «узи».

– А ты кто такой? – Николай дверь не открыл, а продолжал разговаривать через полуопущенное окно.

– Сейчас узнаешь, если не откроешь. – Мужик сунул ствол «узи» в лицо Николаю.

– Веский аргумент, – вздохнув, согласился Николай, – но, может, какой документик имеется?

– Какой, к черту, документ?! – заорал мужик. – Вы расстреляли машину генерального директора комбината. Я начальник его охраны – Карагодин Николай Павлович.

– Тезка, значит, – флегматично протянул Колян.

– Открывай, твою мать, – бесновался Карагодин, – мы знаем, что у вас в машине преступник!

– Преступник? – удивленно воскликнул Колян.

Пока он пудрил мозги начальнику охраны, Виктор с другой стороны разбирался с майором. У них происходил примерно такой разговор:

– Ты чего, пьяный за рулем?! – размахивая табельным «макаровым», вопил майор. – Почему не реагируешь на сигналы, а?

– Вы же знаете, товарищ майор, что сейчас на дорогах творится, – почти ласково отвечал Виктор, – того и гляди бандиты, беспредельщики.

– Открывай, твою мать! Я тебе покажу беспредельщики! Кто стрелял?

– В нас? Не знаю кто.

– Из вашей машины кто стрелял, идиот?!

– А-а, – словно опомнился Виктор, – подобрали одного на трассе, а он пушку в бок – и привет. Вези, говорит, без остановок. Да он за несколько километров отсюда вышел. Как увидел вертолет, тормози, говорит. А нам что делать?

Виктор, который тоже разговаривал с майором через окно, открыв наконец дверь и накинув тулуп, выбрался на мороз.

– Если хотите, можете проверить, – спрыгнул он с подножки.

Майор быстро забрался в кабину, держа наготове «макаров».

Решив, что лучше шанса не представится, Родионов пролез под бревнами, которые вез тягач, перебежал на левую сторону дороги, вдоль которой в нескольких метрах высились мохнатые лиственницы, и скатился в кювет. Подняв голову и поняв, что никто его не заметил, он бросился к лесу.

* * *

– Никого, – тщательно обследовав кабину, майор выбрался на дорогу.

Карагодин тоже поднялся в салон и сам осмотрел все в мельчайших подробностях. Также никого не обнаружив, он разочарованно крякнул.

– Так мы поедем, командир? – Виктор подошел к майору.

– Куда? – тот непонимающе посмотрел на него. – Вы – сообщники преступника.

– Мы потерпевшие, товарищ майор, – жалобно протянул Виктор. – Нам своих догонять надо.

– Разберемся, – отмахнулся от него майор, – пока никуда не уезжайте. Дай-ка сюда ваши документы.

Виктор забрался в кабину, вернулся и нехотя протянул накладные на груз, водительское удостоверение и путевой лист. Даже не взглянув на бумаги, майор сунул их в планшетку.

Ему почему-то не верилось, что они потеряли преступника. Вытащив из глубокого кармана полушубка фонарик, он в сопровождении Карагодина обошел машину кругом и принялся обследовать обочину в ближайшем радиусе. Пройдя метров сто назад по левой стороне дороги, где раскинулась тундровая зона, он перешел на другую сторону и принялся осматривать ту, за которой чернел лес.

Забравшись в кабину, водители с волнением наблюдали за крохотным овалом фонаря, прыгавшим по откосам дороги, как напуганный заяц.

– Ну, – Николай толкнул Виктора, прильнувшего к стеклу, в бок, – что будем делать?

– Да мы все уже сделали, – качнул головой Виктор, – теперь остается только ждать. Главное, не сморозить какой-нибудь глупости.

– Тогда говори лучше ты, – вздохнул Коля. – Как, например, ты объяснишь появление следов рядом с машиной?

– Не дергайся, что-нибудь придумаю.

– Тогда думай быстрее, кажется, они уже напали на след этого парня.

Майор с Карагодиным действительно стояли возле того места, где Родионов перебежал дорогу и углубился в лес. Майор долго рассматривал неглубокие отпечатки на снегу и наконец вынес вердикт:

– Это его следы.

Карагодин уже давно это понял. Он шагнул в сторону леса, прошел несколько метров и остановился.

– Пошли, ну чего стоишь?

– Куда, Николай Павлович? – почти жалобно произнес майор. – У него же оружие. Он нас как щенков расстреляет.

– Ты прав, – подумав немного, согласился начальник охраны и вернулся к трассе. – Тогда пошли, – он быстро зашагал к темневшему в отдалении вертолету.

Еще не поняв, что от него хочет Карагодин, майор двинулся за ним, с облегчением решив, что все-таки преследовать ночью по тайге вооруженного преступника не придется.

– А с этими что? – догнав Карагодина, спросил он, показав рукой на «КамАЗ».

– Успеем и с ними разобраться, никуда они не денутся.

Добравшись до вертолета, Карагодин сделал летчику знак и тот открыл люк.

– Давай, – кивнул начальник охраны майору, – забирайся. Бери рацию и вызывай группу захвата.

– Ночью, группу захвата? – Майор с тоскливым недоумением посмотрел на Карагодина.

– А что, они только днем могут работать?! – заорал вдруг Карагодин, взбешенный тем, что в сущности майор был прав: посылать ночью людей в тайгу было не слишком разумным решением. Ладно бы еще летом, когда можно хотя бы не замерзнуть насмерть, хотя и летом в Якутии бывают заморозки.



– Черт с тобой, – Карагодин вдруг смягчился, – начнем операцию по захвату утром. Все равно он далеко не уйдет.

– Конечно, не уйдет, – быстро согласился майор, – а завтра я что-нибудь придумаю.

– Ну, пошли, – начальник охраны двинулся к «КамАЗу», замершему с потушенными фарами на обочине дороги, – хочу поговорить с этими водилами. Что-то не нравится мне, как они себя ведут. Можешь задержать их на пару суток?

– Если нужно, попробуем, – нехотя кивнул майор, понимая, что у него нет достаточных оснований для задержания.

Карагодин открыл дверцу, которая на этот раз оказалась не заперта, и забрался в кабину. Чтобы освободить место и для майора, тоже собравшегося залезть в салон, Николай залез на спальное место. Да и подальше от вопросов, которые наверняка будут задавать майор и этот начальник.

Майор захлопнул за собой дверь. Двигатель «КамАЗа» работал, и печка обогревала салон.

– Так, парни, – майор с ходу пошел в атаку, – влипли вы в историю.

Он положил планшетку на колени и достал из нее несколько чистых листов бумаги. Видя, что «парни» молчат, он решил еще немного их припугнуть.

– За пособничество преступнику, знаете, что бывает? – грозно спросил он.

Не услышав ответа, он решил действовать им на нервы. Не спеша начал выспрашивать их фамилии, адреса, место работы и так далее.

– Погоди, Максимыч, – остановил его Карагодин, которому стала надоедать эта тягомотина. – Ты спроси у них, – он хитро сощурился, – где сошел их попутчик?

– Да, где? – переспросил майор. – Вы сказали, что вышел он давно, а следы его здесь, рядом с вашей машиной. Значит, когда мы вас остановили, он был в кабине? Врете, парни. А это уже не только пособничество, но и укрывательство.

– Ничего мы не врем, – уверенно произнес Виктор, – как сказали, так и было. А чьи здесь следы – мы не знаем.

– Его, чьи же еще? – презрительно поморщился майор. – Следы свежие. А раз есть следы, значит, был человек, который вышел из вашей машины.

– Он вышел раньше, – упрямо твердил Виктор.

– Как же он оказался в этом месте? Он что, летает?

– Так это... – Виктор прикинулся шлангом, – может, он на прицеп забрался, когда мы его ссадили...

Майор посмотрел на Карагодина.

– По-вашему, – Карагодин теперь сам задавал вопросы, – он несколько километров ехал на бревнах? При пятнадцатиградусном морозе?

– Не знаю, – Виктор честно пожал плечами. – Если это преступник, как вы говорите, то он должен заметать следы. Мы бы могли сообщить, где он нас оставил, тогда вы бы знали и легко его сцапали. Вот он и устроился на прицепе.

– Тогда почему вы не сообщили? – Карагодин повысил голос.

– Так у нас же ни рации, ни телефона, – слабо улыбнулся Виктор. – Добрались бы до первого автомата и сразу бы сообщили. Да мы еще и напуганы были, он все время нам пушкой под ребра тыкал...

Карагодин чувствовал, что ребята лукавят, но ничего поделать с этим не мог. Не за что было ухватиться. Майор тоже несколько сник.

– Ладно, Максимыч, – Карагодин повернулся к майору, – черт с ними, пусть катятся ко всем чертям. Если будет нужно, мы их везде достанем.

На дороге запрыгали снопы фар, отразившиеся в зеркале заднего обзора. Майор выпрыгнул из «КамАЗа» и вышел на дорогу. Машина снизила скорость и остановилась. Это был милицейский «уазик».

Переговорив о чем-то с водителем, майор вернулся к Карагодину.

– Все в порядке, джип подняли, – сообщил он.

– Хорошо, – кивнул Карагодин, – оставайся здесь, будешь караулить следы, а я организую поисковую бригаду.

– Чего ж я здесь, всю ночь буду сидеть? – скуксился Максимыч.

– Сколько надо, столько и будешь, – безапелляционно заявил Карагодин.

Он отвернулся от майора и, прикрывая лицо рукавицей, направился к вертолету.

Глава 3

А ведь начиналось все совсем неплохо. За несколько дней до этой злосчастной ночи, когда Родионов только приехал в Якутск. За стенами ресторана «Алдан» тонко и остро поскрипывал морозный якутский март. Если где-то и веяло весной, то в душах собравшихся за длинным столом людей. Их потные возбужденные лица розовато светились в мягком полумраке зала. Резкий пронизывающий ветер и малая плотность населения в сочетании с алкоголем могут дать потрясающий эффект человеческой солидарности.

Зал ресторана, по-провинциальному аляповатый и претенциозный, напоминал пчелиный улей. Жужжание часто перекрывал медвежий рык виновника торжества – Шепелева Семена Никанорыча. Его изрытое оспинами красное лицо напоминало изрезанный ландшафт Якутии. Горные хребты наступали на плоскогорья, те складчато спускались к низменностям, уводящим в свою очередь в прохладные и снежные долины.

– Поддай, поддай еще водки! – грохотал Шепелев, цепляя за локоть пробегающего официанта.

Семен Никанорович разражался икающим хохотом, вытирал салфеткой свой кривоватый, точно Верхоянский хребет, рот и довольно сопел. С напускным равнодушием он следил за Кюкюром Таныгиным, пятидесятилетним якутом, жена которого работала менеджером на его предприятии. У Таныгиных был свой праздник – из Свердловска приехала дочь с женихом. Услышав эту новость, Шепелев пригласил в ресторан все семейство.

Семен Никанорович с размахом отмечал свой юбилей. Ему стукнуло шестьдесят, но в его жилах кипела молодцеватая отвага. Его маленькие масленистые глазки сверкали задором и лукавством. Одна из прикрывающих огромную лысину боковых острых прядей сероватой паклей прилипла ко лбу. Он наобум пригладил ее, стараясь накрыть обнажившийся край лысины, и, подняв рюмку, встал с обитого пестрым гобеленом стула.

На него упал слегка обеспокоенный взгляд его помощника, Захарова Ильи Александровича. Это был длинный нескладный господин со стыдливо топорщившимся под импортной сорочкой брюшком и вялым анемичным лицом. Вялость эта составляла часть его имиджа. Он привык вести деловые переговоры, а одно из главных качества негоцианта, как известно, хладнокровие.

– Друзья-товарищи, – едва не расплескивая водку, сипло гаркнул Семен Никанорович, – слушайте вы, черт вас возьми! Хватит бакланить! – еще громче рявкнул он.

Приглашенные неожиданно смолкли и с некоторой тревогой посмотрели на именинника.

– Я предлагаю выпить за моих гостей, – широким жестом он отвел рюмку с водкой в сторону, – я говорю о Таныгиной Надежде Петровне и ее семье. Так уж получилось, – Семен Никанорович самодовольно улыбнулся, – что мой праздник совпал с ихним. Такое бывает, – усмехнулся он, – так вот... Ирина, дочь Надежды Петровны, скоро выйдет замуж. Посмотрите, какая красавица...

Гости как по указке обратили взоры к застенчивой черноволосой девушке, сидевшей рядом с молодым человеком в коричневом джемпере. Сколько ни уговаривала Ирина своего жениха надеть приобретенные по случаю костюм и галстук, он упорно отказывался, ссылаясь на нежелание менять свои «босяцкие» привычки. Хвалебно-льстивая реплика Шепелева заставила скуластое лицо девушки подернуться робким румянцем. Он красиво оттенил ее гладкую кожу, добавив ей привлекательности.

– Так незаметно выросла, – с покровительственно-отеческой нотой в голосе продолжал Семен Никанорович, – да, летит время. Ее жених – правильный мужик, а не какой-то хлюпик, смею надеяться. Наш край не терпит хилых интеллигентиков, всяких там фраеров. Достаточно посмотреть на парня, чтобы понять, что он не из таких! – с пафосом заключил Шепелев.

Шквал одобрения ударил в отделанные мрамором стены парадного зала.

Егору же, Ирининому жениху, стало немного не по себе. Хотя большая доля правды в оценке Шепелева была. Но сам-то он, Егор, считал себя все же интеллигентом. Несколько лет, правда, он угробил на то, чтобы притупить свою умственную изощренность, отдав предпочтение нелегкому существованию полярников. Он сознательно не пошел ни на литфак, ни на филфак, а, окончив геодезическое отделение Свердловского университета, отправился в Арктику. Там, на полярной станции, в течение весьма длительного времени шла выработка характера и воли. Именно выработка, а не шлифовка. Натура плавилась и, застывая, приобретала новую форму. Но интеллигентность сидела в нем, как заноза, и малейший намек на нее со стороны другого повергал его в подобие растерянности. Егор становился хмурым и замкнутым, словно пытался защититься от опасности или стыда. Как будто чувствовал себя уличенным в каком-то неблаговидном поступке.

– Поднимем бокалы, – высокопарно обратился к присутствующим Семен Никанорович, – выпьем за будущих молодоженов. Счастья им и процветания!

Пространство над столом наполнилось стеклянным трепетом. Грани рюмок скользили друг по другу расслабленно и сонно. Гул голосов и пьяные улыбки плыли перед Кюкюром, словно узор на чепраке отцовской лошади. Тюркская вязь листьев и длинных стелющихся стеблей. Где тот чепрак и где та лошадь? В сердце Кюкюра ожила старая печаль.

– Поздравляю, – наклонился к Кюкюру его давний приятель Карагодин Николай Павлович, служивший на фирме Шепелева начальником охраны.

– А, – махнул рукой загрустивший Кюкюр и вдруг затянул старинную песню.

Надежда Петровна с затаенным упреком покосилась на мужа.

– Пусть поет, – милостиво разрешил Шепелев, – красиво, хоть и не понимаю ни бельмеса!

Кюкюр затянул дьиэрэтии ырыа, протяжную песню, представлявшую собой мелодически оформленный эпизод народного эпоса «Олонхо«. Пел он о противостоянии древнего бога, отца всех якутов, и грозного мамонта. Песня началась в узком диапазоне и, постепенно расширяясь, обогатилась гортанными звуками – кылысами.

– Ну чего ты завел, – покачал головой Карагодин, – спой что-нибудь повеселей, ты не на похоронах.

– Молчи, кулут, – прервав на мгновение пение, раздраженно прошипел Кюкюр.

Когда он бывал пьян или расстроен, не признавал ничьего мнения.

– Это старая песня, – снисходительно пояснил он, – когда якуты строили буорджие и селились на Олекме и Алдане, она уже была. И теперь, когда в тайге не встретишь юрты, а только деревянные избы, она жива. Она и нас переживет, умрет с последним якутом!

– Ну-ну, – усмехнулся Карагодин, – не обижайся. Все это тоска малых народностей...

– Это якуты – малая народность? – еще пуще вскипел Кюкюр. – Да Якутия занимает треть территории России!

– Не треть, а пятую часть, – поправила Кюкюра дочь, – но живут в ней в основном русские да украинцы.

– Что ты понимаешь! – с досадой откликнулся Кюкюр.

– Ты бы, папа, лучше, дэгэрэн ырыа исполнил, – несмело попросила дочь, – а мы бы потанцевали.

– Да, я могу, но это будет как засохшая береста, – возразил он, – мне даются тангалай ырыата, но душа моя – в «Олонхо«!

Он изобразил клацающие небные звуки, ловко орудуя языком.

– Помню, мать моя, Амма, жена Лйаала, так танцевала! Даже когда шла в осуохай – все мужчины только на нее и смотрели. Но зато отец на кырыымпа так играл, так играл!

Кюкюр снова затянул песню. Его взор стал туманным и отрешенным, как апрельское утро над Вилюем. Шепелев с досадой смотрел на него осоловелыми глазами. Гости приуныли. И только Кюкюр все больше преображался, усмиряя голосом поток нахлынувших воспоминаний.

– Я так и знала, – тихо проговорила Ирина, обращаясь к жениху.

Егор, в отличие от большинства гостей, блаженствовал. Нравилась ему не столько песня сама по себе, сколько независимое и даже отчасти эгоистическое поведение будущего тестя. Он еле сдерживал довольную улыбку, наблюдая за сонными или недовольными лицами приглашенных.

– Ну давай потом, гости ждут, – снова шепнул Кюкюру Карагодин.

Глаза Кюкюра от гнева превратились в узкие, как бритва, щелочки. И блестели они, как бритва.

– Вот бы на голову твою кюпсюр обрушить! – воскликнул он. – Нерадивый ты кулут!

– Кюпсюр – это барабан, – шепотом объясняла Егору Ирина, – а кулут – раб. Папа, ну на самом деле, – она с мягкой укоризной взглянула на отца.

Тот ожесточенно замолчал и теперь сидел, тупо уставившись в тарелку, где остывал приготовленный под клюквенным соусом налим.

Шепелев дважды заседал за праздничным столом. Вчерашнее, более роскошное пиршество устраивалось ради деловых людей, партнеров, инвесторов и некоторых из работников фирмы. Среди прочих был приглашен представитель восточного отделения компании «Де Бирс», с которым Шепелев жаждал наладить сотрудничество. Гостям подавались осетрина и жаркое из рябчиков. Куски приготовленных по специальным рецептам кабана и косули, живописно сгруппированные на огромных блюдах, были украшены пикантным брусничным желе, грибами и дольками ананаса.

Сегодняшний праздник был намного скромнее. Это обстоятельство, однако, не смущало Шепелева. Наоборот, он требовал хвалы за проявленные демократизм и деликатность. Жене он говорил: «Ну подумай, на самом деле, что мне, паханов и „шестерок“ за один стол сажать?»

– А теперь подарок, – огласил Шепелев зал своим принужденно-веселым рыком.

Он кивнул помощнику, и тот, с трудом освободив из-под скатерти свои ноги-жерди, направился к окну. Там, на длинной тумбе, в окружении бокалов, фужеров, ваз с гладиолусами и тюльпанами, рдела таинственная, перемотанная золотистой лентой коробка. Захаров вручил ее шефу и невозмутимо уселся на свое место. Шепелев выдержал томительную паузу, потом стал распечатывать коробку, то и дело бросая проверяющие взгляды на напряженные лица гостей. Зал стих. Предвкушение чуда, барской щедрости и готовность к дежурным восторгам царили среди собравшихся.

– Вот, – причмокнул Шепелев, вынимая из коробки шкатулку из моржовой кости с ажурной резьбой. – Вот, принимайте...

Шепелев снова положил шкатулку в коробку и, не закрывая крышкой, вернул Захарову. Тому снова пришлось вылезти из-за стола, дабы вручить подарок молодым. Ирина ударилась в краску.

– Да зачем же, – от волнения приподнялась со стула Надежда Петровна, – ну, право...

– Надежда Петровна, – покровительственно и властно возвысил голос Шепелев, – сколько ты у меня на предприятии работаешь? Или твоя дочь не заслужила такого подарка?! Вот если бы я молодым машину подарил – тогда другое дело!

Егор сделал кислую мину. Ирина тронула его за руку. По залу пробежал ропот восхищения.

– Ты чего?

– Противно, – скривил он рот в горькой усмешке, – строит из себя щедрого господина, а сам народ эксплуатирует...

– Перестань, революционер нашелся, – сжала его руку Ирина. – Спасибо, – она поднялась со стула с благодарственной речью. – Это ценный подарок... каждый знает...

Она смущенно замялась.

– Кюкюр, – воспользовавшись паузой, обратился к Таныгину Шепелев, – ты красиво поешь, но еще не произнес сегодня ни одного тоста.

– А? – очнулся Таныгин.

– Скажи что-нибудь приятное гостям, поблагодари Семена Никанорыча за подарок, – раздраженно шепнула мужу Надежда Петровна.

– Я хочу выпить, – приподнялся на нетвердых ногах Кюкюр, – чтобы мы чаще собирались за праздничным столом, чтобы для народа Якутии наступил час процветания. Смотрите, сколько в нашем крае богатств, сколько золота и алмазов, угля и цветных металлов. А куда все это идет? – качнулся Кюкюр, обводя присутствующих требовательным, хотя и мутным взглядом. – Что за проклятие на нашем народе, если его богатства расхищаются, а ему достаются крохи?

– Кюкюр, – прошипела Надежда Петровна, слегка потянув его за полу пиджака, – перестань, ты не на митинге.

Ирина тоже забеспокоилась.

– А тебе, Семен Никанорыч, спасибо, – как ни в чем не бывало продолжал Кюкюр, – за твой королевский подарок. Ему место в музее, правда...

Таныгин закашлялся.

– Ну так давайте выпьем, чтобы у каждого в доме был такой музей, – подхватил Карагодин.

Зал зашумел, раздалось нетерпеливое чоканье. Кюкюр, изумленно качнув головой, сел.

– Ты чего? – напустилась на него Надежда Петровна. – Выпил лишнего, так учись сдерживать себя. Зачем ты о крае заговорил? Только этого мне не хватало.

– Молодец, тесть, – неожиданно для Кюкюра откликнулся Егор, чем вызвал на лице Таныгина растерянно-благодарную улыбку.

– Я тебе еще не то скажу, – хитро блеснули глаза якута, – но это пока тайна.

Он наклонился к Егору, но ничего не сказал. Заметив это доверительное движение, Шепелев заинтересовался.

– Мы с тобой поговорим, Кюкюр, – миролюбиво сказал он, заглушая возбужденные голоса гостей, – и станцуем!

– Не о чем мне с тобой говорить, – с упрямой непримиримостью пробубнил Кюкюр и махнул рукой. – У меня есть зять, вот с ним я и буду отныне говорить, – резко закончил он.

– Не прав ты, Кюкюр, – с вкрадчивой улыбочкой заметил Семен Никанорович, – ежели тебе чего не нравится, так и скажи! Угощения мало, пойла? Ну, говори!

– Не хочу, – капризно ответил Кюкюр, поднимая рюмку, – но за подарок тебе спасибо.

– Не стоит благодарности, – с выражением ложной скромности на лоснящемся от съеденного и выпитого лице сказал Шепелев. – Друзья, – обратился он к присутствующим, – давайте еще раз выпьем и – в пляс!

Вскоре легкая музыка, лениво льющаяся из динамиков, сменилась дурашливо-радостной попсой. Никто из пьяных гостей не вслушивался в однообразный повтор нескольких слов, составляющих так называемое содержание песни. Заскрипели, загремели стулья, и люди направились к просторной танцплощадке.

– Не пригласил музыкантов, – разочарованно посмотрел на толпу Кюкюр, – я бы попросил их исполнить дэгэрэн ырыа, ты ведь этого хотела, – с рассеянной улыбкой взглянул он на дочь.

Ирина звала Егора танцевать. Он отрицательно качал головой.

– Нет, я так не могу.

Наконец Егор встал и отправился вслед за Ириной в гущу танцующих. Кюкюр отрешенно смотрел на бутылку водки, поблескивающую в полумраке.

– Ну как с тобой прикажешь быть? – принялась увещевать его жена. – Что на тебя нашло?

– Ты же сама говорила, что Никанорыч на вас наживается...

– Говорила, – раздраженно выдохнула Надежда Петровна, – но это не значит, что за праздничным столом надо высказывать это ему в лицо.

– Алмазы в кастрюлях носила, ни одного камушка себе не взяла, – ритмично, словно исполнял «Олонхо«, качал головой Кюкюр, – а он...

– Ну ладно, – встрепенулась Надежда Петровна, – нам домой пора!

Таныгин медленно поднялся со стула и пошел на танцплощадку.

– Ты куда? – вскочила вслед за ним жена.

Она попыталась удержать его, но он решительным движением высвободил руку. Найдя Егора, Кюкюр пристроился танцевать рядом с ним и дочерью.

– Папа? – удивилась Ирина.

– Пойдем, – махнул рукой Егору Таныгин, – выпьем.

Егор кивнул и, протиснувшись сквозь толпу дергающихся в танце людей, они вышли к столу. Егор уже хотел занять свое место, но Таныгин, заговорщически подмигнув, взял початую бутылку, рассовал рюмки по карманам своего мешковатого пиджака и направился к гардеробной. Егор молча следовал за ним. Надежда Петровна, искавшая мужа на танцплощадке, решила подождать его за столом. Кюкюр с Егором опередили ее, выйдя в коридор незамеченными.

Ресторан занимал половину помещения дворца культуры. Места было хоть отбавляй. Не доходя до гардероба, Кюкюр и Егор расположились на обитой искусственной кожей кушетке возле высокой бархатной занавеси, за которой простирался еще один зал, тот, который нынче использовался как вместилище игровых автоматов, торговых палаток и букмекерской конторы.

– Здесь нам никто не помешает, – удовлетворенно констатировал Таныгин.

– Мы могли бы поговорить дома, – резонно заметил Егор, усаживаясь на кушетку.

– Слишком много ушей, – глаза Кюкюра превратились в две хитрые щелочки.

Он деловито достал из карманов рюмки, наполнил их водкой и протянул одну Егору.

– За что пьем? – весело спросил тот.

– Сначала выпьем, потом узнаешь, – загадочно усмехнулся Кюкюр.

Егор удивленно пожал плечами, но сделал так, как говорил Кюкюр. Таныгин выпил водку, и его узкие глаза повлажнели. Егор заметил какое-то дуновение из-под занавески. На них пахнуло гулкой глубиной торгового зала.

– Надо дверь прикрыть, – сказал Егор, но в тот же момент все смолкло, словно дверь закрылась автоматически.

– Слушай, – нетерпеливо хлопнул по руке Егора Кюкюр, – это старая история. Для начала еще выпьем.

Протестовать было бесполезно. Да и само пребывание здесь, на кушетке, казалось Егору бессмысленным. Вернее, смысл этих посиделок ограничивался возможностью потрафить детскому тщеславию якута. Кюкюр был Егору симпатичен, и возникшая у молодого человека симпатия заставляла его покорно сносить причуды будущего тестя. Егор ждал чего-то вроде дьиэрэтии ырыа, но был приятно удивлен, когда якут, опрокинув вторую рюмку, заговорил прозой.

– Знаешь Мирный? – для начала спросил Кюкюр.

Егор мотнул головой, мол, да.

– Так вот, когда-то... – он горестно вздохнул, повертел в руках пустую рюмку и только потом продолжил: – А точнее, в шестьдесят третьем году был такой случай...

И Кюкюр рассказал свою историю, полную странных совпадений и настоящего трагизма. Повествование якута то и дело прерывалось распитием водки. Егор и Кюкюр так увлеклись, что не заметили, как под конец рассказа на них снова пахнуло сквозняком из-за занавеса. Не услышали они и тонкого скрипа затворенной двери. Эти дуновения и звуки словно запутались в тяжелых складках занавеса.

Глава 4

Словно взятый в кольцо тремя реками – Леной, Вилюем и Нижней Тунгуской, форпост алмазодобывающей промышленности и стройиндустрии, Мирный, расположен в зоне среднетаежных лесов. Преобладающая здесь лиственница Гмелина соседствует с аянской елью, кедром и пихтой. Севернее Вилюя проходит граница северотаежных и среднетаежных лесов. На территории шириной в сто пятьдесят – двести километров происходит смешение растительности двух поясов. Ель сибирская снисходительно взирает на березу, иву красивую и багульник. Береза не теряется и смело занимает участки из-под выгоревшего леса, демонстрируя великолепную приспособляемость и нелюбовь к пустому пространству. Ближе к Вилюю теснится ольховый кустарник. Зеленые и сфагновые мхи одевают землю, ковровыми подушками выступая из-под нижнего древесного яруса.

Южнее Вилюя царствует лиственница. Кедровый стланик и береза занимают нижний ярус. Здесь же, хранимые кронами хвойных деревьев, толпятся всевозможные кустарники, стелются травы. Подрагивают синевато-пурпурные ягоды брусники и ежевики.

Пойма Вилюя изобилует озерами и болотами. В озера превратились отделившиеся от реки рукава и участки старого русла. Высохшие или полувысохшие озера образовали в пойме углубления – аласы. В большинстве случаев они заняты лугами или отведены под пастбищные угодья.

Разлив Вилюя приходится на летние месяцы. Надолго скованный льдами, Вилюй, точно вырвавшийся на свободу узник, бурно и по-варварски отдается паводку. Река затопляет низменности, луга, поселки.

Болота средней полосы однородны, в отличие от тундровых. Их берега оккупированы осокой ситничковой, пушицей узколистной, березой тощей, ивой черничной, кассандрой перицветничковой. Сфагновые и гипновые мхи зеленовато-бурым бархатом устилают разбросанные тут и там островки.

Опытный охотник Лйаал, знающий окрестную тайгу как свои пять пальцев, огибает на своей волокуше одно из таких цепких и хитрых болот. Лошадь ступает уверенно и спокойно. Лйаал по своему обыкновению поет, вернее, стонет. А то вдруг начинает протяжно и дребезжаще выть. А потом заливается птичьим щебетом, подражая то жаворонку, то крачке. Его сын, десятилетний Кюкюр, рассеянно прислушивается к песне. Он уже знает ее наизусть, а речь в ней идет о жестокой схватке древних богатырей с мамонтами. Заметив следы рыси, мальчик радостно вскрикивает и показывает отцу на осторожные, но четкие отпечатки – след в след. Лйаал улыбчиво кивает и взмахивает рукой. Его жест как стрела пронзает заросли осоки, березы и летит в глубь тайги. Туда, где высоко над землей смыкают кроны лиственницы и ели.

Идти за рысью он не намерен. Он зевает, впереди еще более тридцати километров пути. Справа доносится мерный промышленный гул. Идет разработка кимберлитовой трубки «Мир». Недалеко расположен рабочий поселок, которому пророчат будущее оживленного города. Но якут знает, что особого оживления в сердце тайги быть не может. Предприятия и фабрики навсегда останутся ничтожными островками посреди этого гигантского края. И Лйаала охватывает гордость, таящаяся обычно под вялой покорностью судьбе.

На своей волокуше он едет сквозь тайгу, пренебрегая идущей рядом дорогой. Повозка, этакий плот из натянутых на жерди оленьих шкур, хорошо скользит по траве, но не пригодна к путешествию по грунту.

Под короткой меховой курткой лежит двустволка. Никак нельзя знать, на кого нарвешься. Лйаал раньше брал двустволку, готовясь к охоте или отражению хищников, теперь в его лесах завелся другой опасный зверь – человек. Лйаал привык к его присутствию, но в этом сосуществовании ему всегда чудится опасность. И это при том, что Лйаал миролюбив и гостеприимен. И это несмотря на то, что русские переселенцы из ссыльных еще с семнадцатого века начали развивать в этих краях земледелие и прививать местным жителям сельскохозяйственные навыки.

Многие в деревне бросили охоту – старый промысел якутов. Еще только селясь по течению Лены, Вилюя, Олекмы и Алдана, его предки занимались исключительно охотой и рыболовством. Северные соседи разводили оленей.

Нынче же жители его деревни, состоявшей из семи домов, разводят лошадей и скот. Некоторые на своих сельхозучастках выращивают овощи, преимущественно картофель.

Амма, жена его, тоже подрядилась на это дело. Он ее не ругает, но и не одобряет.

Кюкюр зябко поежился. Лйаал, заметив краем глаза это движение, потянулся за курткой. Мальчик сам схватил куртку и набросил на плечи. Лето в этих краях нежаркое и короткое. Самое большее – плюс пятнадцать. Четыре дня из семи пасмурно, десять дней из тридцати – туманно.

У болота роится хищная мошкара.

Волокуша сворачивает прочь от болота, все глубже проваливаясь в зеленый сумрак тайги.

Сестра щедро напоила и накормила гостей, приказала мужу сгрузить на повозку Лйаала большой шмат оленины. Лйаал преподнес ей шкатулку из бересты, а ее мужу – расшитый чепрак. К этим сугубо эстетическим предметам он присовокупил подстреленную по дороге куропатку.

Лйаал все глубже увязал в дремотном покое. Его острый глаз не гнался за следом лося или косули, его чуткий слух оставлял без внимания треск ветки и уханье филина.

Но вдруг он резко вынырнул из вод забытья. Дремота рассыпалась сухой берестой.

Он тревожно посмотрел на сына.

– Слышал?

Вопрос был излишним, потому что Кюкюр, затаив дыхание, прислушивался к дальней дали, спрятанной за верхушками лиственниц и кедров. Сухой громкий звук повторился. Ни упавшее дерево, ни какое-либо животное не могло издать его. И словно в подтверждение догадки Лйаала грянула череда подобных звуков. Лавина выстрелов захлестнула на мгновение тайгу и, точно брызги водопада, рассеялась в ее сонной густоте.

Выстрелы доносились справа.

– Охотники? – спросил Кюкюр.

– Может быть. – Лйаал напрягал слух, но больше ничего не слышал.

Сам он намеревался обогнуть кимберлитовую трубку «Мир», как можно дальше отклонившись от нее. Лйаал не терпел людской суеты и шумихи. Выстрелы его насторожили. Это, конечно, могли быть охотники. Но кому могло прийти в голову охотиться неподалеку от котлована? По-звериному чуткое ухо Лйаала не просто определило характер звуков (он понял, что выстрелы боевые, но не стал говорить об этом сыну), но и примерное расстояние, с которого они доносились.

* * *

Оставив Кюкюра на волокуше за кустарником, Лйаал, движимый детским любопытством, выглянул из-за ствола ели. И тут ему в уши прянули два – один за другим – выстрела. Он вздрогнул и снова спрятался за ель. Раздвинув руками ее нижние ветки, он увидел на неширокой дороге «ГАЗ-66» с будкой, обитой листовым железом. На подходе к дороге, в кустах и рядом с машиной, лежали убитые. Всех их было человек пятнадцать. Лйаал не стал считать. Обагренные кровью гимнастерки одних заставляли думать, что это военные, скорее всего, конвой. Другие люди, одетые в ветровки, старые бушлаты и телогрейки, походили отчасти на заключенных. Одежда последних все же была весьма разношерстной, стрижка тоже не отличалась зэковским стандартом. Это навело Лйаала на мысль, что это либо взбунтовавшиеся рабочие с комбината, либо бандиты. Рядом с телами валялись обрезы и двустволки.

Лйаал высунул голову из-за ствола дерева. Потом выступил из тени и огляделся. Ни одного живого.

– Э-эй, – несмело позвал он.

В ответ ему ударила сквозная таежная тишина. Лйаал шагнул к дороге.

– Товарищ, – наклонился он к старшему лейтенанту, замершему в неестественной позе на обочине.

Рядом с офицером валялся автомат. Лйаал с жестоким любопытством дикаря смотрел в распахнутые глаза старшего лейтенанта.

– Стой, аксакал, – услышал он вдруг резкий хриплый голос и, вздрогнув, обернулся.

Из кустов выполз одетый в телогрейку, плюгавый мужик. Он зажимал бок одной рукой, а в другой держал «наган», направленный на якута.

– Ты мне послан богом, – улыбнулся он беззубым ртом.

Лйаал встревожился. Чуть поодаль его ждал Кюкюр на волокуше.

– Ну чего уставился, – скривился не то от боли, не то от презрения мужик, – жить хочешь?

– Конечно, хочу, – обмирая внутри, но демонстрируя мужику завидное спокойствие, ответил Лйаал.

– Папа! – выскочил на поляну Кюкюр.

– А-а, – зловеще и торжествующе промычал мужик с «наганом», – значит, ты не один... И лошадь небось имеется...

Он умолк, внезапно побледнев как полотно. Его обескровленные губы слабо шевелились.

Он изловчился и, перевернувшись на спину и немного привстав, снова направил оружие на Кюкюра. И без того напуганный Кюкюр остолбенел.

– Давай, аксакал, лезь в машину... Там ящик. Спускай его сюда.

– Хорошо, хорошо. – Лйаал, подняв руки, поспешил к машине.

Он залез в будку и около минуты не появлялся. Потом спрыгнул, подтянул ящик за ручку и, взяв его на грудь, кряхтя, поставил на землю.

– Тяжелый, – вымученно улыбаясь, заметил он.

– Ага, – усмехнулся раненый мужик. – Молоток! А теперь веди сюда лошадь, – приказал он, только пацана оставь здесь, я его постерегу, чтобы ты не вздумал сдернуть.

Лйаал пожал плечами и замялся.

– Ну! – прикрикнул раздраженный его нерешительностью мужик. – Быстро, а то твоему мальцу дырки в башке не миновать!

Лйаал дернулся и побежал за волокушей. Вскоре он вышел на поляну, ведя под уздцы лошадь.

– На какой хрени ездишь, – процедил бандит. – Ставь ящик, – он слегка кивнул в сторону повозки.

Лйаал беспрекословно наклонился и, подняв ящик за один край, поволок его к повозке. Потом сел на корточки и, подняв с усилием ящик, водрузил его на волокушу. Лошадь, точно что-то почуяв, пряла ушами, а потом вдруг издала короткое ржание, обнажив верхние зубы.

– А теперь, – мужик по-прежнему держал «наган» нацеленным на мальчугана, – садись, – скомандовал он ему. – А ты, – посмотрел он на Лйаала, – помоги мне взобраться на твою хрень.

Лйаал сделал знак Кюкюру, и тот, осторожно ступая, словно любое неосторожное движение могло повлечь за собой стрельбу из «нагана», пошел к волокуше. Он смиренно уселся на нее, не отрывая глаз от отца и бандита.

– Давай быстрей, чего замер? – прохрипел мужик, зло глядя на Лйаала.

Тот поспешил к нему. Он присел, просунул руку мужику под мышки и медленно приподнял его. Бандит пытался переставлять ноги, но у него плохо это получалось. При всей своей храбрости и ловкости, которые позволили бы Лйаалу вступить с бандитом в поединок и выхватить у него «наган», якут выказывал покорность. В ней было что-то от смирения аборигена перед властной волей белого человека.

Тем не менее бандит, стремясь избежать сопротивления, упер ствол «нагана» якуту в бок.

Наконец дотащив мужика до повозки, Лйаал помог тому взобраться на оленьи шкуры, образующие ее днище. Мужик повалился, зажимая рану рукой. Сочившаяся меж пальцев кровь капала на шкуры, въедаясь в них темными пятнами.

– Поехали, – простонал бандит, тщетно пытаясь принять нужную позу.

Оторвав руку от раны, он обнял стальной ящик, как будто в нем было его спасение.

Слегка тронув поводья, Лйаал пошел рядом с волокушей. Бандит не мог сидеть прямо, все время заваливался на бок, хрипя и глухо вскрикивая от боли. Движение волокуши заставило бандита буквально взвыть.

– Ничего, – улыбнулся он белыми губами, с вожделением поглядывая на металлический ящик, лежащий рядом с ним.

Несколько метров проехали молча. Вдруг Лйаал почувствовал толчок. Он обернулся и увидел, что Кюкюр испуганно таращится на лежащего на спине бандита. «Наган» валялся рядом, на шкурах, вяло подпрыгивая. Лйаал остановил лошадь и подошел к повозке.

Он тронул мужика за плечо. Тот смотрел в небо широко открытыми глазами. Точно так же, как тот старший лейтенант, над которым склонялся у дороги Лйаал. В том, что он мертв, сомнений не оставалось. Якут принялся стаскивать бандита с волокуши. Кюкюр соскочил с повозки и стал помогать отцу. Словно действие могло избавить его от страха. Когда тело мужика с мягким шелестом скатилось на траву, Лйаал отбросил носком ноги «наган» и озадаченно посмотрел на ящик.

* * *

Ни Лйаал, ни тем более Кюкюр не могли знать, что произошло перед тем, как они вышли на поляну. А произошло нечто трагическое и непредвиденное.

Каждый месяц с комбината вывозили необработанные алмазы. Приезжала машина с конвоем, под охраной которого и производилась эта операция.

Загрузив стальной ящик с алмазами, машина выезжала за ворота предприятия. Дорога шла через тайгу. До станции было верст сорок, и обычно этот путь проделывался без особых осложнений.

Спустя час грузовик с ценным грузом в кузове подъезжал к станции. Ящик с алмазами грузили в специальный вагон, который под усиленной охраной доставлял его в кладовые Гохрана.

На этот раз получилась накладка.

Стоит заметить, как развивался район, по которому пролегал путь грузовика с алмазами.

Западная Якутия занимает Среднесибирское плоскогорье, средняя высота которого 500—700 метров. На севере это плоскогорье ограничено Северо-Сибирской низменностью, а на востоке – Центрально-Якутской равниной, усеянной неглубокими замкнутыми впадинами (аласами). Между низовьями рек Оленек и Лена протягивается кряж Чекановского. Но Оленек – это уже север Якутии, а наше действие разворачивается на западе, чуть выше шестидесятого градуса северной широты.

Когда-то, еще в семнадцатом веке, зародилась в этих краях якутская ссылка. Была эта ссылка не только наказанием, но и средством принудительного заселения холодного края. В ссылку направлялись бунтовщики, участники крестьянских восстаний, раскольники.

В Якутию были сосланы некоторые декабристы, сто сорок участников Польского восстания тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, деятели революционного народничества, члены «Народной воли». Около года в Вилюйском остроге содержался Чернышевский, а через пару лет после него в слободе Амга отбывал ссылку Короленко.

Начиная с девяностых годов девятнадцатого века якутская ссылка начала пополняться участниками марксистских кружков, а также сектантами и уголовниками.

К лету тысяча девятьсот семнадцатого года революция освободила основную часть политических ссыльных Якутии. Но уголовники-то остались. И время от времени этот богатый, но суровый край пополнялся новыми преступниками.

Часть из них смирилась со своей участью, но некоторые, а их оказалось не так уж мало, и там не бросили свое ремесло. Они сколачивали небольшие банды, грабившие как отдельных жителей, так и государственные предприятия.

Одна из таких банд и напала на грузовичок, везший алмазный груз.

Бандиты встретили грузовик на подъезде к станции. Как ни странно, там было местечко, как нельзя более подходящее для этой цели. Дорога выходила на поляну, со всех сторон окруженную вековой тайгой.

Первые выстрелы раздались в тот момент, когда «ГАЗ-66» выехал на поляну. Водитель и сидевший с ним в кабине сопровождающий были убиты сразу. Бандиты, которых было не меньше десятка человек, бросились к машине, но их встретил плотный автоматный огонь. Это сопровождающий ящик конвой выбрался из будки. Бандиты не ожидали такого отпора, но жажда наживы была слишком велика. Бой продолжался.

В конце концов бандиты одержали победу. Хоть их и осталось двое, они бросились к распахнутым дверям грузовика.

Ящик с алмазами был на месте. Тут-то и произошла самая большая непредвиденность. Бандиты не захотели делиться друг с другом. Даже не понимая, какое богатство попало им в руки, они затеяли ссору. Тот, что был постарше, приставил револьвер к груди своего товарища и, ни слова не говоря, спустил курок. Напарник, глядя на него полузакрытыми глазами, сделал несколько шагов назад и свалился в траву. Его убийца даже не взглянул на него. Все его внимание было направлено на стальной ящик, стоящий в глубине грузовика. Положив револьвер в машину, он закинул ногу, чтобы вскочить внутрь и завладеть невиданным богатством, но...

Его товарищ, в которого он выстрелил почти в упор, был смертельно ранен, но жизнь еще теплилась в нем. Ее хватило на то, чтобы поднять валявшееся рядом ружье, прицелиться и спустить курок.

Отдача после выстрела откинула его на землю, и, умирая, он уже был равнодушен к тому факту, что его пуля пробила напарнику ребра и застряла в груди.

Машинально этот второй бандит схватил попавший под руку револьвер и упал, зажимая рукой рану. После этого он уже не помнил и не осознавал, что делал и как очутился в кустах.

Очнувшись, он заметил на поляне якута, осматривавшего место побоища. Казалось, сам бог послал его. Раненый выбрался из кустов и направил оружие на якута.

Глава 5

Кюкюр наполнил маленькую рюмку и, не чокаясь, опрокинул ее в рот. Видно было, что рассказ дается ему нелегко. Но водка оказывает на человека странное действие. Иногда вводит в состояние ступора, иногда веселит, а иногда, что бывает гораздо чаще, развязывает язык. Снимаются какие-то барьеры, даже табу, и человек рассказывает о том, чего, может быть, не открыл бы под страшной пыткой.

* * *

Лйаал выбрал место и начал копать, помогая себе ножом. Стоя в стороне, Кюкюр с любопытством наблюдал за ним. Отец сделал могилу. На это ему понадобилось около трех часов. Солнце уже начало клониться к западу, когда он, опустив труп бандита в яму, засыпал ее. Перед тем как начать засыпать могилу землей, он еще долго стоял, переводя взгляд с ящика на труп и обратно.

Потом, что-то решив для себя, стал быстро забрасывать яму землей. Когда над поверхностью травы, окружавшей место захоронения, образовался холмик, Лйаал срезал с дерева ветку пихты и воткнул ее в вершину.

– Теперь звери не смогут достать его тело, – сказал Лйаал, закончив работу. – Он уйдет в царство мертвых, где мы с ним когда-нибудь встретимся. Тогда он не сможет сказать, что мы бросили его посреди тайги на съедение волкам.

Маленький Кюкюр испытывал какой-то трепетный страх, наблюдая за действиями отца. Его пассы напоминали шаманский ритуал, только без бубна и сжигания пахучих трав.

Новая власть, при которой родился Кюкюр, насадила свои порядки и обычаи, но ритуалы предков, несмотря на почти полувековое господство коммунистов, не ушли в прошлое. С прежней дикарской неистовостью свершались они втайне ото всех в отдаленных избах, пришедших на смену обмазанным глиной жилищам якутов.

Отец еще долго смотрел на стальной ящик, словно размышляя, как с ним поступить.

– Пока пусть будет с нами, – как бы про себя сказал Лйаал, трогая поводья.

В улус добрались уже затемно. Мать ждала их на крыльце. Мать у Кюкюра была красавица. Круглое лицо, будто полная луна, быстрые крепкие руки, горделивый стан. Кюкюр улыбнулся и подбежал к матери. Улыбнувшись, она прижала к себе его голову. Теплый запах жира и золы приятно щекотал Кюкюру ноздри.

Он вошел в дом и уже не слышал, о чем спорили мать с отцом. Плотные оленьи шкуры, протянутые от одной к другой балке, делили избу на несколько комнат-углов. В одном из таких углов, самых дальних и тихих, сном измученного путешествием на Землю ангела спал Кюкюр.

В другой «комнате», на куче медвежьих шкур, вытянулся Лйаал. Он отказался от позднего ужина, ограничившись крепким, круто посоленным чаем. Рядом с ковриком, на котором стояли чашки, поджав под себя ноги, сидела его жена и, осуждающе качая головой, увещевала Лйаала. Часом раньше, когда Кюкюр уже спал, он открыл при помощи зубила привезенный из тайги ящик. Минута шла за минутой, а Лйаал и Амма молча, завороженные ослепительным блеском камней, стояли перед ним, озадаченно переглядываясь.

– На эти камни можно многое выменять у русских, – наконец разжал губы Лйаал.

– Ты с ума сошел! – испугалась Амма. – Они так просто не расстанутся с ним, – кивнула она на залитый белым сиянием ящик.

Вышедший из ступора Лйаал присел на корточки и взяв один из наиболее крупных камней, прицельно взвесил его на руке.

– На такой алмаз можно несколько изб построить, – задумчиво сказал Лйаал.

Он подогнул под себя ноги и стал перебирать камни, то и дело вынимая по очереди их и поднимая двумя пальцами к свету. Даже в тусклом освещении избы алмазы полыхали неестественной слепящей чистотой.

– Отдай камни туда, где взял, – волновалась Амма, – не будет нам от них покоя.

– Да что ты понимаешь, – насмешливо поглядел на жену Лйаал, – никто не узнает о ящике.

– Я чую недоброе, – настаивала Амма, – зачем нам эти камни? У нас все есть – лошадь, корова, картошка! У нас есть изба и шкуры...

– Как была ты дикой, – продолжал рассеянно улыбаться Лйаал, – так и осталась. Я за этот ящик жизнью рисковал. И как ты себе представляешь это, как я его и кому отдам? Да меня обвинят в воровстве! Или ты не знаешь, какие у них порядки?

Узкие глаза Лйаала гневно блеснули.

– Тогда как ты будешь менять алмазы?

– Это не к спеху. – Лйаал держал в руках особенно крупный камень, карат в двести с лишним, и, таинственно мигая глазами, вглядывался в него, как в магический кристалл.

Одна из семей их деревни переселилась в Мирный. Навещая оставшуюся в деревне мать, Будамшу, приятель Лйаала, рассказывал, как ведется добыча алмазов. Начинали с экскаваторов, потом вскрыли кимберлитовую трубку и перешли к драгам с огромными, объемом в несколько изб, ковшами. Будамшу употреблял непонятные слова и обороты вроде «магнезирование алмазоносных пород в камере», «выдача на транспортные горизонты» и так далее. Будамшу пространно повествовал о методах переработки алмазоносной породы, добытой из трубки. Вначале порода подвергается дроблению и избирательному измельчению, потом обогащается до получения концентрата на отсадочных машинах. Лйаал из всего этого понял, что люди в поте лица добывают эти алмазы.

А глядя на сверкающие перед ним камни, он дивился их красоте. Такие крупные и полновесные, такие чистые. Словно кто-то, находя их, копил, складывал один к одному...

– Убери их из дому, – роптала Амма.

– Бестолковая ты, – огрызнулся Лйаал, – не знаешь пользы своей!

– Эти камни принесут беду, – не отступала жена Лйаала, – езжай в тайгу, брось его подальше...

– Не для того я его сюда вез. – Лйаал положил алмаз в ящик и, продолжая любоваться переливчатым великолепием кристаллов, тихо-тихо запел.

Он всегда так поступал, чтобы прекратить какой-нибудь неприятный разговор. Как ширмой отгораживался песней от ругани, причитаний и слез.

По щекам Аммы при виде такого упрямства побежали две узких влажных дорожки.

– Иди спать, – раздосадованно скомандовал Лйаал. – Все равно от тебя толку нет, – грубо добавил он и сделал рукой резкий пренебрежительный жест.

* * *

– Вставай, мой богатырь, – среди ночи услышал Кюкюр тревожный голос матери.

Продрав глаза, Кюкюр недоуменно уставился на мать, стоявшую на коленях перед его постелью.

– Вставай, одевайся, – мать говорила решительным тоном, и Кюкюр понял, что спорить бесполезно.

Он поднялся и принялся натягивать одежды.

– На выпей, – мать протянула ему жестяную кружку с кумысом.

Он послушно выпил, все еще не понимая, зачем его разбудили в такое время.

– Пошли, – мать направилась к выходу и поманила его за собой.

Лошадь, запряженная в волокушу, стояла перед избой. На волокуше в свете круглой луны он заметил тот самый ящик, который они с отцом привезли из тайги.

– Это плохо, – мать показала на ящик, – ты уже большой мальчик. Нужно далеко увезти и хорошо спрятать. Пошли...

Кюкюр посмотрел на дверь, как бы спрашивая, а как же отец? Но мать приложила к губам указательный палец.

– Иди, – подтолкнула она его в спину.

– Мама, а что в ящике? – шепотом спросил он.

– Беда наша, – так же тихо ответила мать. – Иди.

Действительно, Кюкюр взрослый мальчик. Десять лет уже. Он взял поводья и, поглядев на белую луну, тронул. С ружьем в руке мать сидела на волокуше, зачарованно глядя в черный змеящийся между лиственниц прогал.

Кюкюр не стал перечить матери. Хотя чувствовал в материнской таинственности и умолчании привкус неповиновения. Правя лошадью, он то и дело взглядывал на белый круг луны. Ему казалось, что луна насмешливо улыбается, манит, зовет... Содержимое ящика больше не волновало Кюкюра. Натянутый как струна, он ловил глухие отголоски леса. Звуки ночной тайги бередили его воображение, населяя бегущими тенями волков и лис. Он дышал прохладной тьмой, зыбкой от стрекотания цикад и уханья филина. Напрягал слух и зрение и казался самому себе древним богатырем из «Олонхо«, едущим на битву с мамонтом. А еще он чувствовал себя защитником матери. Да так оно и было.

Это уже потом, когда он повзрослел, Кюкюр начал задаваться вопросом: что же такое было в том злополучном ящике? А пока он ехал сквозь ночную тайгу, моргая слипавшимися глазами, и ни о чем не помышлял.

Неожиданно он задумался об отце. Что тот скажет, не обнаружив наутро ящика? Нужно спрятать ящик в таком месте, чтобы можно было при необходимости отыскать. На всякий случай.

Проехав несколько километров, они добрались до редколесья, переходящего в поляну. Вдалеке справа одиноко маячил разлапистый кедр с раздвоенным стволом. Дальше было болото, берега которого поросли осокой.

– Хватит, – Амма кивнула сыну, – копай здесь.

Она указала место под лиственницей. Но Кюкюр, проявив непослушание, покачал головой.

– Что ты задумал? – насторожилась Амма.

Кюкюр молча тронул. Они выехали на поросшую мелким кустарником поляну. Мальчик направил лошадь к раздвоенному кедру.

– Ни к чему это, – вздохнула Амма.

– Ты говорила, что я мужчина, – с достоинством произнес Кюкюр, – я хочу зарыть ящик там.

Он показал рукой на кедр.

Добравшись до дерева, он спрыгнул с повозки, взял лопату со сломанным черенком и стал копать. Но прежде чем приняться за работу, он взглянул на противоположную сторону ложбины, где на холме, освещенная луной, высилась разлапистая сосна. Он сделал несколько шагов в сторону. Теперь ствол сосны и основание раздвоенного кедра образовали прямую линию. Отсчитав по этой прямой десять шагов от кедра, Кюкюр наметил контуры ямы.

Он рыл долго и ожесточенно, обливаясь потом. Наконец яма была готова. Мальчик вернулся к волокуше, положил на шкуры лопату и, взяв поводья, повел лошадь к горке развороченной земли. Амма помогла ему столкнуть ящик в яму, и тот упал во влажную землю, громыхнув, точно жестянка с леденцами. Кюкюр закопал яму, потом вырыл ошметок земли с травой, вдавил в рыхлую почву над ямой и только потом старательно утрамбовал у корней.

Вернулись они домой, когда луна начала уже бледнеть и таять, почти опустившись к горизонту. Лйаал спал как убитый, глухо похрапывая. Амма распрягла лошадь, привязала ее к серге – резной коновязи и бесшумно вошла в избу. Кюкюр следовал за ней. Едва добравшись до постели, он провалился в выстланную мхом утробу глубокого сна.

* * *

А утром в деревне был переполох. Из Мирного приехала бригада дознавателей. Их приезд стал для Лйаала сюрпризом, не просто неприятным, а страшным. Амма заваривала утренний чай, Кюкюр спал, а сам Лйаал выделывал во дворе шкуру лося, когда в деревню въехала повозка, запряженная двумя лошадьми. С нее браво соскочил худой высокий мужчина в штатском и направился в первую попавшуюся избу.

Дома в деревне стояли полукругом. Увидев незнакомцев, двое из которых были в военных мундирах с погонами старших лейтенантов, люди высыпали во двор. Стали загонять в избы расшалившихся детей. Оглушительно лаяли собаки. Коровы и лошади к этому часу уже паслись на пойменном пастбище.

У Лйаала больно кольнуло сердце. В отличие от сельчан, он поспешил в дом. Амма сидела на циновке возле невысокого, отделанного берестой столика и разливала чай. Руки у нее заметно дрожали.

– Лйаал, – обратилась она к мужу, но не успела ничего сказать.

Послышался настырный стук в дверь. И прежде чем Амма успела подняться с циновки, в дом вошли трое мужчин.

– Здравствуйте, – с хищным блеском в глазах сказал человек в штатском.

Лйаал и поднявшаяся Амма замерли на месте.

– Мы из Мирного, расследуем вчерашнее происшествие, – едва расцепляя губы, произнес мужчина в брюках и укороченном сером плаще. – Имело место похищение ящика с алмазами. У нас есть показания одного из конвоиров. Он утверждает, что ящик был захвачен якутом средних лет с мальчиком. Вы были вчера в районе Мирного?

Вместо ответа Лйаал косился на оленью шкуру, за которой в углу, прикрытый циновкой, дремал, как он думал, злополучный ящик.

«Все равно найдут, лучше признаться», – мелькнуло у него в уме.

– Да, забыл представиться, – пробормотал мужчина бесцветным голосом, – меня зовут Леонид Степанович Кривошеин.

Он поискал глазами, куда сесть, и, обнаружив только низенькую ветхую скамеечку, устроился на ней, не преминув состроить брезгливую мину.

Амма подняла на мужа красноречивый взор. Но тот ее не понял.

– Ну так что? Вы вопрос поняли? – наседал Кривошеин.

Один из военных достал из планшетки лист бумаги и стал что-то быстро и сосредоточенно писать.

– Фамилия, – спросил он Лйаала.

– Таныгин, – как-то смущенно ответил тот.

– Имя...

Лйаал назвал свое имя.

– Где родились? – хмуро глянул на якута военный.

– Здесь, – голос Лйаала от волнения стал хриплым.

– Ну так вы были вчера у Мирного? – Кривошеин пронизал его своими стальными глазами.

Лйаал кивнул.

– Приступайте к обыску, – небрежно бросил Леонид Степанович, – и давайте сюда понятых.

Один из военных выбежал из избы и вскоре вернулся с якутом и якуткой. Это были Нюргусун и Туярыма Лччыгыйа.

Лйаал подавленно и упорно молчал. Он был готов к самому худшему. Военный с планшеткой записал имена понятых. Якуты испуганно косились на дознавателей и удивленно взглядывали на Таныгиных.

– Здесь родились? – раздраженно повысил голос пишущий, обращаясь к Лйаалу.

Тот мотнул головой. Военный отложил планшетку и присоединился к своему товарищу, роющемуся в куче медвежьих шкур. За какие-то пять минут они обшарили всю избу. Кюкюр уже не спал. Он затаился в своем углу. Делавшие обыск военные бесцеремонно согнали его с постели и всю ее перетрясли. Мальчик испуганно таращился на двух плечистых, молчаливо копающихся в барахле дядек. Потом, не усидев, выбежал в «залу». Амма прижала сына к себе. Кривошеин, увидев мальчика, засветился каким-то мефистофелевским ликованием.

– Ну что? – властно спросил Кривошеин военных.

– Ничего, – развели они руками.

– Значит, у Мирного был? – теперь острие жалящего взгляда впилось в Лйаала.

Тот окончательно потерялся, недоумевая, где ящик. Он незаметно глянул на Амму, и та ему так же незаметно для других улыбнулась. Кюкюр страшился смотреть на мать, точно его взгляд мог выдать чекисту объединявшую их тайну.

– Был, – вполголоса проговорил он.

– На месте происшествия? – оживился Кривошеин. – Отвечайте.

– Какого происшествия? – изобразил непонимание Лйаал.

– Вчера было совершено дерзкое ограбление, – косясь по углам, раздраженно проговорил Кривошеин, – ограбление и убийство. Банда злоумышленников напала на конвойный отряд с целью завладеть ящиком с драгоценными камнями. В живых никого не осталось. Вернее, остался тяжело раненный охранник Яковенко. Он-то и показал на вас, заявив, что видел вас с сыном.

Эти слова, казалось, вызвали у Лйаала недоумение. Словно почувствовав фальшь этой гримасы, Кривошеин набросился на якута.

– Не думай, что можешь вот так втереть мне мозги. И не таких раскалывали! Ну, говори, где спрятал ящик?!

В глубоко посаженных глазах Кривошеина вспыхнула злоба.

Лйаал потерял дар речи, но не искусство притворяться. Он молча развел руками, втягивая при этом голову в плечи. Кривошеин пришел в бешенство.

– Где ящик? – Кривошеин встал со скамейки и нервно заходил по избе.

– Какой ящик? – осмелился спросить Лйаал.

В ответ раздался залп отборной матерщины.

– Ты мне хватит ваньку валять! – орал Кривошеин. – Видели тебя, именно тебя... Ты увез бандита... В лесу нашли могилу... Ты его убил? Из-за ящика?

– Не брал ящика... – упорно не соглашался признавать себя виновным Лйаал.

Кривошеин перешел на делано-проникновенный тон.

– Ты пойми, – не мигая, смотрел он на Лйаала, – тебе же лучше будет, если ты сознаешься! Яковенко показал на тебя, нечего хорохориться... Себе же неприятностей наживешь! Посмотри, у тебя жена, ребенок...

Кюкюр еще крепче прижался к матери. Он почувствовал напряжение материнского тела, понял, что та охвачена страхом. На самом деле, если вначале Амма хотя и тревожилась, но внутренне все же была рада, что вовремя избавилась от опасного предмета, то теперь она поняла, что обыском дело не ограничится. Приезжие не верили Лйаалу. Мужчина в плаще прямо обвинял ее мужа в преступлении. Она переводила вопросительный взгляд с Кривошеина на его подчиненных и ждала худшего. Чутье подсказывало ей, что с их приходом ее жизнь резко изменится. Доверительный тон чекиста не мог ее обмануть, словно ее внутреннее зрение и слух утончились до такой степени, что стали воспринимать недоступные для обычного восприятия волны скрытой агрессии.

– Где ящик? – спокойно, прямо-таки по-дружески спросил Кривошеин.

– Не видал, – пожал плечами Лйаал.

Понятые переглянулись. Увидев их замешательство, Кривошеин рассвирепел.

– Тебе семьи не жалко? Вместе по лагерям пойдете! Я с тобой цацкаться не буду! Заграбастал камушки и думаешь, тебе все с рук сойдет?

Он подскочил к Лйаалу, судорожно сжав кулаки. Его бледное лицо исказила злоба. Губы дергались как при тике.

– Будешь говорить, падла?!

Кривошеин схватил Таныгина за грудки. Амма невольно вскрикнула, устремившись к мужу. Кюкюр заплакал. Один из лейтенантов удержал Амму.

– Не мешайте, – процедил он, и Амма поняла, что пощады не будет.

Она уже кляла себя за то, что спрятала ящик. «Может, – наивно думала она, – если бы ящик обнаружили, допроса и всех этих неприятностей не было бы?» – Где спрятал ящик? – отрывисто произнес Кривошеин.

Лйаал беспомощно пялился на него. Он молчал, повинуясь инстинкту самосохранения. Инстинкт говорил ему, что открывать правду не следует, тем более что он, Лйаал, всей правды не знал. Ящик исчез. Поразмышляв, якут пришел к мысли, что к этому исчезновению приложила руку его жена. Он боялся смотреть на нее, боялся показать, что ему что-то известно...

– Не брал...

– Советскую власть вздумал обманывать? – Кривошеин схватил скамейку и замахнулся на Лйаала.

Нюргусун и Туярыма отшатнулись. Туярыма уткнулась мужу лицом в плечо.

Кривошеин выпустил скамейку, и та с глухим шумом упала на пол.

– Ты – хитрый лис, – фальшиво улыбнулся он, – но в этой ситуации все против тебя. Скажи, где ящик? Это народное добро, не твое, не мое, а народное. Если все будут расхищать народное добро, тогда у нашей страны не будет сил сопротивляться буржуазному влиянию. Ты понимаешь, дурья твоя башка?

– Если бы я взял, то сказал бы, – с наивным видом сказал Лйаал.

Кривошеин опять налетел на якута.

Одной рукой он схватил его за ворот оленьей робы, другой достал из кобуры пистолет. Он крутил оружием у самого носа якута и при этом осыпал его ругательствами, перемежая их с угрозами.

– Выведу тебя в тайгу – и без суда и следствия! – орал он. – И никто мне ничего не сделает. Жизнь твоя ни черта не стоит! Ах ты, козел вонючий, жить надоело? Да о тебе, кроме твоей родни, никто не вспомнит.

Амма смотрела в пол, Кюкюр хлопал глазами. Понятые старались делать вид, что ничего не происходит.

– Им тоже не поздоровится, – не отрывая руки от ворота Лйаала, Кривошеин показал пистолетом на Амму и Кюкюра. – О них ты, сучье твое отродье, подумал?

Чекист оторвал руку от робы Лйаала, сильно толкнув его при этом. Тот отлетел к бревенчатой стене.

– Пиши, – стал диктовать он парню с планшеткой, – в семнадцать тридцать у Мирного был... ящик отдавать отказывается... Согласно показаниям сержанта Яковенко...

Лйаал не слушал. Пространство у него перед глазами пошло волнами. Голова кружилась, в горле першило. Амма нервно вздрагивала, изо всех сил прижимая к себе Кюкюра. Слова текли в ее уши расплавленным свинцом. Они зачеркивали ее размеренную жизнь, такую же незаметную и естественную, как существование травинки.

Лйаала и Амму повезли в Мирный. Оттуда они уже не вернулись. Никто из деревни не знал, в какой именно лагерь они попали. Кюкюра отдали в детский дом в Новосибирске. Он несколько раз бежал оттуда, но его всегда находили. Родителей он своих больше не видел. У него не было от них никаких вестей. И только повзрослев, он узнал, что мать и отец умерли на Колыме. Он переселился в Свердловск, устроился на завод, поступил в институт. О родителях никому не рассказывал. О ящике старался не думать, ведь вместе с воспоминанием о нем приходило на память то туманное утро, когда его навсегда разлучили с родителями.

И только спустя годы, когда боль притупилась, злополучный ящик стал вспоминаться все чаще.

Глава 6

Выслушав рассказ Кюкюра, Егор минуту сидел неподвижно.

– Но ведь этого нельзя так оставлять! – приглушенно воскликнул он.

– Я оставил, – печально произнес Кюкюр, – на этих сокровищах проклятие.

Его лицо сделалось замкнутым и даже враждебным.

– Но для чего ты мне все это рассказал?

– Старый дурак... Думал, это могло бы быть приданым моей дочери. Только не достать тех алмазов!

– Да почему? – стараясь притушить возбуждение, проговорил Егор.

Но блеск глаз выдавал его.

– С моей молочной сестрой я не поддерживаю никаких отношений. Даже не знаю, где она... Раньше жила под Нюрбой. Да и можно ли быть уверенным, что она сохранила тот клочок кожи, который должен привести к тайнику?

Таныгин скептически пожал плечами.

– Давай еще выпьем.

Егор дрожащей рукой разлил остатки водки. Они выпили.

– Такой красоты я сроду не видел, – вздохнул Кюкюр. – Жена говорит, алмаз в сто карат – огромная удача. Это почти несбыточно...

– И ты никогда не возвращался туда? – с сомнением спросил Егор.

– Не хочу новой смерти, – проникновенно и горестно ответил Кюкюр, – эти алмазы несут смерть.

– Просто так сложилось, – возразил Егор, – богатство всегда влечет за собой риск. То есть, я хочу сказать, обладание сокровищем – дело хлопотное. Но думаю, в этом случае стоит постараться! Ушам своим не верю...

Егор привык полагаться в жизни только на себя. В Свердловске у него была однокомнатная квартира, мать умерла, отца он не видел с детства – тот давным-давно переехал в Москву.

Все его имущество, за исключением скромного комплекта мебели, можно было разместить в трех чемоданах. Он все время спрашивал себя, как так получилось, что за тридцать лет своей жизни он заработал только на несколько пар белья, носков, рубашек и брюк? Были, конечно, диски и книги. Именно они сжирали основную часть его доходов. Он собрал прекрасную джаз-коллекцию: Гиллеспи, Колтрейн, Жан-Люк Понти... Покупая книги, он не обращал внимания на цену. Вернее, обращал, но только в том смысле, что беспокоился: вдруг находящейся в его распоряжении суммы не хватит на приобретение очередного тома Хемингуэя или Кортасара?

И вот он встретил Ирину. У него не было к ней пылкой страсти. Хотя ее раскосые глаза, ее олимпийское спокойствие, любовь к хорошей музыке и литературе поначалу казались ему неким мистическим сплавом качеств, вызывавшим в нем бешеное желание покорить эту таинственную полукровку. Снимавшая в Свердловске квартиру, Ирина вскоре переехала к Егору. Они прожили вместе полтора года. Он успел привыкнуть к Ирине. То, что он к ней испытывал, можно назвать нежной привязанностью. Командировка в Заполярье, длившаяся полгода, вновь пробудила былую романтическую страсть. Потом станцию закрыли, Егор был вынужден искать работу в Свердловске. Они жили на Иринину зарплату. Егор несколько недель валялся на диване, потом Ирина устроила его в охрану на фирме, где работала. Фирма вела торговый бизнес, Ирина преуспевала. Месяц назад она заняла должность коммерческого директора. Старая мебель была без сожаления отправлена на помойку. Новый телевизор, стереоустановка, комфортный диван и кресла придали берлоге Егора современный вид. А он казался себе приживалой. Глухое недовольство и чувство вины отравляли ему существование. Служба раздражала его. Он уволился, надеясь, что Ирина уйдет от него и он таким образом сохранит остатки мужской гордости. И тут вдруг Ирине пришла в голову мысль пожениться! Чем это было вызвано? Искренним чувством или желанием подбодрить Егора, вселить в него надежду на будущее?

Раздались чьи-то торопливые шаги.

– Вот вы где!

Это была Ирина. Она с упреком смотрела на отца и жениха. Кюкюр с Егором неохотно поднялись с кушетки. В зале, который они покинули и куда вернулись, веселье шло полным ходом. Одни пили за столом, другие плясали как одержимые. Надежда Петровна беседовала с Карагодиным. Увидев Таныгина, Захаров что-то шепнул на ухо Шепелеву. Тот кивнул и заулыбался Кюкюру. Потом повернулся к своему заму и начал что-то энергично ему внушать. Надежда Петровна прервала разговор с Карагодиным и попросила Шепелева извинить их, Таныгиных. Они собираются откланяться.

Домой Таныгины приехали заполночь. Пока Надежда Петровна ругала мужа, а тот вяло возражал ей, молодые, приняв поочередно душ, отправились в Иринину комнату. До пяти утра лукавой змейкой горела спираль обогревателя, наполняя воздух обморочным теплом. Было странно сознавать, что на улице минус тридцать. Егор деликатно уклонился от любовных ласк Ирины. И завел разговор о спрятанных алмазах, продлившийся едва ли не до рассвета.

* * *

– Дай позырить, – Яковенко-младший хотел вырвать у отца морской бинокль.

– Ой, неспроста этот фраер приехал, – качнул головой Вилен Михайлович, отдавая сыну бинокль.

– А мне кажется, он тут ни при чем, – засомневался Павел.

– Когда кажется, креститься надо, – буркнул Вилен Михайлович, почесывая свою мощную, покрытую седыми волосами грудь.

Он стоял в майке и тренировочных штанах, широко расставив ноги.

– Чего-то не поделили, – усмехнулся Павел.

– Не-ет, этот нанаец меня достал, – сплюнул Яковенко-старший.

– Брось ты, батяня, это гиблое дело, – прохрипел Павел, по-прежнему таращась в бинокль, – ни хрена мы не выиграем.

– Молчи, чтоб тебя! – ругнулся Вилен Михайлович. – Дай лучше бинокль.

– Да все уж, шторы задергивают, не хрена смотреть. – Павел опустил бинокль и сел в плюшевое кресло, скрестив ноги.

Вилен Михайлович посмотрел в бинокль, потом разочарованно опустил его и занял диван.

– Ты, батяня, ничего не добьешься, – со вздохом произнес Павел, – и меня напрасно морочишь.

– Никого я не морочу, – сердито поглядел на сына Вилен Михайлович, – я за этим чукчей всю жизнь охочусь. Или твоей жинке не надо денег?

– Надо-то надо, – нехотя согласился Павел, – только пустое это занятие, у-то-пи-я, – по складам выговорил он.

Из ванной вышла Варвара. Она была в ситцевой косынке, в халате с засученными рукавами. На ее лбу выступила испарина, она тяжело дышала, словно не белье стирала, а бегала многочасовой кросс.

– Запарилась, – она по-крестьянски вытерла лоб тыльной стороной ладони.

– Ни хрена мы не добились, – пожаловался тесть невестке, – но, чую, скоро закружится...

– Глупо, – зевнул Павел.

– Ага, – невестка присела на диван к тестю, – у тебя все глупо! А то, что я корячусь на двух работах да еще портки твои сраные стираю, – не глупо?

– Ну хватит тебе, Санта-Барбара, что ты в самом деле?

Павел щелкнул пультом. Загорелся экран телевизора.

– И ты веришь в эту сказку? – ухмыльнулся Павел, со снисходительным презрением глядя на жену.

– Мне просто, Паша, так жить надоело, – суровым контральто промолвила Варвара, – в печенки въелось...

– На Канары захотела? – усмехнулся Яковенко-младший.

– А хоть бы и туда, – с вызовом ответила Варвара. – Машинки стиральной и то нет... – плаксиво пожаловалась она.

– Надо мне нашу «Малютку» посмотреть... – вздохнул Павел.

– Да чего ее смотреть! – вскипела Варвара. – Ее ни в один ремонт не возьмут. Новую надо покупать...

– Ничего, – встрял Вилен Михайлович, – вот заполучим камушки, так не то что машинку купим – дом и несколько иномарок!

– Нет, вам еще в ту эпоху мозги парализовало, – насмешливо качнул головой Павел, – жди своих сокровищ! Ты вообще-то уверен, что это именно тот чукча, который ящик увез?

– Очень похоже, что он, – сдвинув на переносице седые кустистые брови, сказал Вилен Михайлович. – Ты запомни, – его зрачки сверкнули холодно и яростно, – это дело всей моей жизни. Вот у тебя какой смысл?

Павел выключил телевизор и, потянувшись, поднялся с кресла.

– Айда, батяня, выпьем, – миролюбиво улыбнулся он.

– Во-во, сколько с ним живу, вечно от проблем уходит, – осуждающе посмотрела на мужа Варвара.

Но Вилен Михайлович и сам хотел еще «принять на грудь», хотя время было позднее. Они вернулись на кухню, где на покрытом клетчатой клеенкой столе стояла бутылка водки и нехитрая закуска – соленые огурцы, колбаса и банка кильки в томатном соусе. Махнув три рюмки, Вилен Михайлович снова оседлал своего конька.

– Не нравится мне твой настрой, Пашка. Ежели дело с камнями выгорит, то есть я хочу сказать, если станет ясно, куда этот чукча брюлики припрятал, тебе придется поехать и забрать их раньше его. Сечешь?

– Куда ехать-то? – вскинул короткие брови Павел. – Может, они у него в банке в Якутске где-нибудь лежат.

– Какой банк, дурила! – воскликнул Вилен Михайлович. – Ты головой-то подумай: куда он их сдаст, ежели они незаконные? Как он объяснит, откуда у него такой капиталец?

– Так я читал, – выпятил от обиды губы Павел, – что люди сдают на хранение ценные вещи в банк, а банк не имеет права интересоваться, что кто сдал.

– Брехня, – опустил на стол мощный кулак Вилен Михайлович, – я за этим нанайцем всю жизнь слежу, ни в какой банк он ничего не сдавал.

– Не можешь ты с точностью знать. Ты вот говоришь, следишь, – ухмыльнулся Павел, – сидишь тут и в бинокль смотришь. И думаешь, что этого достаточно?

– Чую я, – сердито глянул на сына Вилен Михайлович, раздосадованный его недоверием.

– А если чукча твой вообще забыл о камушках? – выдвинул новую версию Павел.

– А ты бы забыл? – сощурил глаза Вилен Михайлович.

– Я бы нет, – с усмешкой ответил Павел, – но этих не поймешь. Давно это было... Ты говоришь, отца его посадили и вообще – полдеревни. Ничего не нашли... Как так может быть?

– Видать, припрятал он этот ящик, чего тут не понять? – Вилен Михайлович раздраженно тыкнул вилкой в кильку. – Самого-то его посадили, но он мог сказать сыну, куда богатство дел.

– Вилами на воде все это писано, – снова засомневался Павел.

– Я послушаю, что ты скажешь, когда окажется, что я был прав, – убежденно закончил спор Вилен Михайлович.

Он сделал лаконичный знак, мол, наливай. Выпив, Вилен Михайлович довольно крякнул и подцепил вилкой огурец.

– Я эти алмазы из-под земли достану, – сказал он, и при этом его лицо приняло такое решительное, даже злое выражение, что Павел не осмелился ему перечить.

* * *

– Эй, иди-ка сюда, – знакомый, как показалось Кюкюру, голос окликнул его, когда он, подойдя к дому, свернул к своему подъезду.

Было уже темно, и Кюкюр не рассмотрел зовущего, но все же направился к огромному черному джипу, из которого раздался голос.

Не дойдя пары шагов до машины, Кюкюр остановился, раздумывая, не ослышался ли он, так как никто не вышел ему навстречу. Он постоял некоторое время и хотел было пойти назад, но тут открылась задняя дверца джипа, и оттуда вышел высокий парень в красном пуховике с угрюмым выражением лица.

– Ну, чего встал? – просипел он простуженным голосом. – Ближе подойди.

Это был другой голос, не тот, который сначала окликнул Кюкюра, и он ему был незнаком. Таныгин в нерешительности замер на месте.

– Ты чего, замерз, что ли? – Парень шагнул ему навстречу и взял под локоть. – Разговор есть.

– Что-то я не припомню... – Таныгин попробовал было высвободить руку, но это у него не получилось: пальцы парня сжимали его локоть словно клещи.

Кюкюр сопротивлялся, но парень буквально подтащил его к машине. Ноги якута тщетно искали опоры на скользком, покрытом наледью асфальте.

Зажужжал электродвигатель, опуская переднее затемненное стекло.

– Ну чего ты упираешься? – В окне показалась голова Карагодина. – Это я тебя зову.

Вот, оказывается, кто звал его. Кюкюр виделся с Карагодиным позавчера в ресторане. Кажется, это один из помощников Шепелева. Вот только непонятно, почему этот парень не отпускает его руку?

– Садись в машину, – кивнул ему Карагодин и перевел взгляд на парня: – Владик, помоги ему.

– Но я не собираюсь никуда ехать, – попытался возразить Таныгин.

– Да садись ты. – Владик свободной рукой открыл заднюю дверку и начал заталкивать сопротивлявшегося якута в салон.

– Давай, папаша, не дергайся, – нетерпеливо повернулся к нему Карагодин, – поговорим и пойдешь домой.

– Не... хо-чу... – Таныгин уперся руками в корпус автомобиля.

Он понял, что происходит что-то не то, но сделать ничего не мог. Кричать было стыдно, а противиться Владику он был не в силах. Ему ударили по рукам и запихнули в салон.

– Ну чего ты выдрючиваешься? – поморщился Карагодин. – Будешь себя хорошо вести, вернешься домой без опоздания.

Владик с несвойственной его комплекции прытью забрался в салон следом за Кюкюром и захлопнул за собой дверь. Он обхватил Таныгина за шею и крепко сдавил.

– Не рыпайся, убью, – просипел он Кюкюру в ухо.

Ехали недолго. Сделав несколько поворотов, джип сбавил скорость у офиса компании Шепелева, в нижнем этаже которого располагался гараж на несколько автомобилей. Остановив машину перед воротами, водитель несколько раз надавил на клаксон. Ворота распахнулись, и джип въехал внутрь.

Отпустив Таныгина, Владик выбрался из машины. За ним вышли водитель и Карагодин. Не зная, что ему делать, Кюкюр остался в салоне, тревожно поглядывая по сторонам.

Джип стоял посреди большого помещения, в котором легко могли бы разместиться с полдюжины легковых автомобилей, но сейчас, кроме джипа, находилась только черная «Волга». Справа от ворот расположилась небольшая конторка из стекла и алюминия, дверь которой была закрыта. Рядом с ней вдоль стены до самого потолка протянулся стеллаж, на полках которого лежали автозапчасти и инструменты.

Карагодин достал из внутреннего кармана дубленки трубку сотового телефона, набрал номер и что-то негромко сказал. Водитель с Владиком о чем-то переговаривались еще с одним человеком, который, по-видимому, открыл ворота. На нем была меховая безрукавка, из-под которой выглядывали рукава клетчатой рубахи.

Кюкюр осматривал гараж, машинально отмечая про себя некоторые детали, например то, что в воротах имеется дверь. Долго, правда, ему осматриваться не пришлось. Через пару минут в гараже появился еще один человек, которого все и ждали. К удивлению Таныгина, он не вошел через дверь и не въехал через ворота, а спустился на лифте, двери которого оказались почти напротив джипа. Кюкюр сразу же узнал Шепелева. Тот был в костюме, белой рубашке и при галстуке, словно только что вышел из своего кабинета. Впрочем, так оно и было – лифт соединял кабинет начальника, расположенный на третьем этаже, с гаражом.

– Где он? – Шепелев бодрым шагом направился к Карагодину, который в свою очередь быстро пошел ему навстречу.

– В машине, – Карагодин ткнул пальцем в сторону джипа. – Достать?

– Конечно, – кивнул Шепелев, – и направился в конторку.

– Давай, быстро, – Карагодин поманил Владика, который и так все слышал.

– Пошли, папаша, – Владик заглянул в салон джипа, – шеф с тобой говорить хочет.

Решив, что лучше не сопротивляться, Таныгин вылез из машины. Он было сам направился к конторке, но Владик снова ухватил его за локоть.

– Веди себя прилично, – сказал он и закашлялся.

– Тебе бы полечиться, – заметил Кюкюр, но Владик, казалось, не слышал его.

– Вперед, – он подтолкнул Таныгина в спину, и тот очутился внутри конторки.

Это было небольшое помещение примерно три на четыре метра, в котором стоял стол и несколько стульев. Вдоль длинной стены находилось что-то вроде топчана, покрытого медвежьей шкурой. За столом, закинув ногу на ногу, сидел Шепелев, выбивая кончиками пальцев на крышке стола барабанную дробь. От показной радости, светившейся в его глазах во время званого вечера, не осталось и следа.

– Садись, – он показал рукой на свободный стул.

Таныгин медленно опустился на сиденье, поглядывая то на Шепелева, то на Карагодина, то на верзилу.

Шепелев сделал знак одними пальцами, означавший, что его нужно оставить наедине с гостем. Карагодин тут же подхватился и кивнул Владику. Они вышли из конторки.

– Ну что же ты, аксакал? – Шепелев вздохнул так, как будто не отдыхал несколько месяцев, и провел ладонью по лицу сверху вниз.

Таныгин молчал, не понимая, чем он обязан такой встрече. Хотя... Конечно, понимал. Кто-то из людей Шепелева услышал на вечеринке, как он рассказывал своему будущему зятю об алмазах. Эти проклятые алмазы. Блестящие, очень твердые камни. Самые твердые на земле. Одни из самых дорогих. Бриллиант, ограненный алмаз, стоит на мировом рынке больше двух тысяч долларов за карат. Об этом в Якутии знали почти все. Знали с тех самых пор, когда в начале пятидесятых начали промышленную их добычу.

Зачем он, хранивший тайну почти сорок лет, вдруг рассказал о спрятанном ящике с несколькими килограммами алмазов? Сейчас он и не смог бы ответить на этот вопрос. Наверное, захотел сделать свою дочь счастливой. Но разве могут камни сделать кого-то счастливым? Он вспомнил, что из-за этого проклятого ящика забрали отца и мать, а его самого отправили в интернат, по малолетству. Родителей своих он так больше и не увидел. Даже не знал, что с ними сталось. Когда вернулся на родину, уже совершеннолетним, никто о них ничего не знал.

Эти мысли промелькнули в голове Кюкюра за одно мгновение. Пока он молча смотрел на Шепелева.

– Ну что, аксакал, – помолчав, спросил тот, – так и будем молчать?

Изъеденное оспинами лицо Шепелева сильно раскраснелось. Почти так же как на вечеринке в ресторане «Алдан». Он ослабил узел галстука, словно ему было трудно дышать, и расстегнул ворот сорочки.

– Давай, Кюкюр, – снова вздохнул Семен Никанорович, – говори, где камни, и расстанемся с миром.

– Какие камни? – широкоскулое лицо Кюкюра изображало полнейшее непонимание.

– Не вешай мне лапшу, якут! – Шепелев с силой хлопнул ладонью по столу. – Я тебя за яйца подвешу и буду трясти, пока ты мне все не выложишь!

– Я говорил в ресторане, да, – кивнул Таныгин.

– Ага, говорил, – насторожился Шепелев, – теперь повтори еще раз.

– Это все сказка, легенда, «Олонхо«, – скороговоркой произнес Кюкюр.

– Какое «Олонхо«?! – взревел Шепелев. – Ты мне мозги не пудри.

Лицо Семена Никанорыча напоминало доменную печь в действии.

– Нет никаких алмазов, Семен Никанорович, – покачал головой Таныгин, – все это предания.

– Нет, якут, алмазы есть. И ты мне все про них расскажешь. А чтобы ты начал лучше соображать, я тебе тоже кое-что скажу.

Он поудобнее устроился на стуле, поставив локоть на стол.

– Знаешь, – доверительно сообщил он, – я ведь здесь не первый год живу. И о той истории с исчезнувшими камушками, предназначавшимися для Гохрана, знаю не понаслышке. Я тогда тоже был в той банде, которая напала на конвой. Но меня в тот день оставили присматривать за хозяйством, так сказать. Наши даже не подозревали, что в машине будут солдаты, которые их всех перестреляли. Тогда мне было восемнадцать. Знаешь, каково мне было, когда я узнал, что мой отец погиб в этой перестрелке? Твои родители тоже пострадали, я знаю. Я остался здесь и дал себе клятву, что непременно отыщу эти алмазы, чего бы мне это ни стоило.

Шепелев вздохнул еще раз.

– Я ждал тебя, – продолжил Семен Никанорович, – ты вернулся. Только я тебя не признал. Столько лет уж прошло. Да ведь я тебя и не знал как следует, только по описаниям. Я ведь несколько лет спустя после перестрелки пытался кое-что выведать. Но тщетно. Все как в рот воды набрали. Скорее всего, никто и в самом деле ничего не знал. Ведь это вы с папашей спрятали ящик. И никто вас не видел.

– Нет, – Кюкюр помотал головой, – мы ничего не прятали.

– Ну, ну, Таныгин, – Шепелев оскалил зубы в ухмылке, – не надо... Когда я услышал о ящике с алмазами, сразу понял, что это ты. Тебе ведь тогда было около десяти, верно? Сейчас тебе полтинник, значит, все сходится. Я наводил о тебе справки. Спецприемник в Новосибирске, потом интернат. Государство о тебе позаботилось. Потом ты все-таки вернулся. Родина зовет. А может, алмазы, а, Кюкюр? Там же камней почти на сто миллионов. Долларов, Кюкюр. Дол-ла-ров! Знаешь, я даже готов с тобой поделиться. Сколько тебе нужно для полного счастья, а? Хочешь, я дам тебе миллион? Мало? Два, три миллиона. Это сумасшедшие деньги. Ты даже представить себе не можешь, какие это деньги. Будет на что свадьбу сыграть.

Шепелев проглотил слюну, выделившуюся от избытка чувств.

– Мы отправим камни в Антверпен, – продолжал рассуждать он, – на аукцион. Ты же знаешь, у меня есть каналы. Я все беру на себя. Ну, Кюкюр...

– Я не знаю ни про какой ящик. Это легенда.

– Ду-рак! – гаркнул Шепелев. – Какой же ты дурак! Все равно ты мне все выложишь! А нет, так я растрясу твоего будущего зятя. Ты же ему все рассказал. Подвешу вас за яйца обоих. Только тогда вы уж ничего не получите. Сдохнете у меня как бешеные волки. Ну, говори!

Он вскочил с места, подбежал к Таныгину и, схватив его за грудки, принялся ожесточенно трясти.

– Говори, сука!

– Я не зна-аю, – мотая головой как марионетка, выдавил из себя Таныгин.

– Врешь, знаешь, – бешено вращая глазами, орал Шепелев. – Коля! – Он вдруг оставил Таныгина и повернулся к двери.

В комнату ворвался Карагодин.

– Поговори с ним, – Шепелев устало опустился на стул.

– Сейчас, Семен Никанорович, – медленно развернувшись на каблуках, Карагодин очутился напротив Таныгина.

Неторопливо подняв правую руку, словно собирался что-то взять у себя за спиной, он наотмашь ударил Кюкюра по щеке. Голова якута откинулась назад, и он едва удержался на стуле. Карагодин сделал глубокий вдох, будто собирался нырнуть в воду, и, выдохнув, всадил левый кулак Таныгину в живот. У бедного якута перехватило дыхание. Он согнулся пополам, но его подкинула какая-то сила, и он снова плюхнулся на стул. Это Карагодин ударил его в голову коленом. Потеряв возможность ориентироваться, Таныгин начал медленно сползать со стула. Из рассеченной губы текла кровь. Он проглотил соленую клейкую жидкость. Кровь попала куда-то не туда. Закашлявшись, он упал на колени и его вырвало на пол.

– Он нам изгадит здесь все на хрен, – недовольно поморщился Шепелев.

– Приберемся, Семен Никанорович, – заявил Карагодин, склонившись над поверженным якутом.

– Только смотри, Коля, не убей его, – Шепелев поднялся и направился к выходу, – он мне нужен живым. И не сломай ему конечности, он должен самостоятельно передвигаться.

– Не волнуйтесь, Семен Никанорович, – кивнул начальник охраны, – не впервой. Может, его немного поморозить? Холод быстро язык развязывает.

– Еще успеем, – Шепелев отрицательно мотнул головой, – пока поработай с ним обычными методами.

Сказав это, он не оглядываясь вышел из конторки.

– Ну что, якут, – оставшись наедине с Таныгиным, Карагодин схватил его за шиворот и водрузил на стул, – не хочешь разговаривать? Где алмазы? – Он наклонил голову, стараясь заглянуть Кюкюру в глаза.

– Это сказка, – слабым голосом ответил Таныгин.

– Сказка, значит? – усмехнулся Карагодин. – А может, это ты мне сказки рассказываешь? Где ящик? Говори! – Он ухватил Таныгина цепкими пальцами за горло.

Начав задыхаться, Кюкюр попытался освободиться, но Карагодин еще сильнее сдавил его горло.

– Не брыкайся, чукча, – злобно произнес Карагодин, – лучше говори, пока еще жизнь теплится. Ну, где алмазы?

– Это старая народная легенда, – прохрипел Таныгин, когда Карагодин немного ослабил хватку.

– Замечательно, – согласился Карагодин, – расскажи мне эту легенду.

Он совсем отпустил якута и устроился на стуле, где еще недавно восседал его начальник.

Глава 7

Проводив Ирину, которой нужно было в Свердловск на работу, Родионов остался у Кюкюра. Договорились, что он выедет рано утром на автобусе, ходившем дважды в день до ближайшего рабочего поселка, в трехстах километрах от Якутска. Потом будет на перекладных добираться до Мирного. Если повезет и удастся договориться с вертолетчиками, база которых расположена в поселке, то, возможно, уже через пару дней он достигнет Мирного, от которого до улуса, где жила молочная сестра Кюкюра, не больше двухсот верст.

Егор поглядывал в верхнюю, не замерзшую часть окна, поджидая Таныгина, когда увидел «Навигатор», остановившийся перед домом якута. Кажется, на такой машине ездит Шепелев. Он еще некоторое время постоял у окна, не зажигая света, ожидая, что из джипа кто-нибудь выйдет, но дверцы машины так и не открылись.

Вернувшись к дивану, он ненадолго прилег, потом, словно почувствовал неладное, поднялся и снова подошел к окну. Освещенный дальним светом одинокого фонаря и пятнами света, падающего из окон дома, Таныгин стоял перед джипом. «Что он там делает?» – успел подумать Егор, когда из джипа выбрался верзила в красном пуховике. Кюкюр не тронулся с места. Верзила взял его под руку и, как показалось Родионову, не слишком-то вежливо потащил к машине.

Ничего не понимая, Егор прищурился. Что за дела могут быть у его будущего тестя с людьми из джипа? Он прижался лицом к холодному стеклу, но видно было все-таки плохо. Ему даже показалось, что Кюкюра заталкивают в салон. Через минуту джип тронулся с места, увозя Таныгина в неизвестном направлении.

Сперва Егор не очень-то этим озаботился. Он не знал, как здесь жили его будущие родственники, какие у них проблемы, порядки, устои. Родионов начал беспокоиться, когда Кюкюр не вернулся через пару часов. «Он же знает, что утром я должен уехать», – Егор нервно ходил по комнате.

Еще через два часа он решил, что нужно что-то предпринимать. Только что? Обратиться в милицию? И что он скажет? Взрослый человек сел в машину и вот его нет уже несколько часов. Да это же просто смешно! Никто даже пальцем не шевельнет. Вот если бы прошло несколько суток. Но у Егора не было столько времени. Он почему-то понял, что Кюкюр не вернется.

Он оделся, взял спички, складной нож, которым пользовался еще на Севере, и вышел на лестничную площадку. Запер дверь на ключ. Ночь была морозная, но безветренная. Звезды и тонкий серп молодого месяца лили на землю холодный белый свет. Снег скрипел под ногами и сверкал, словно алмазные россыпи.

У Родионова еще не было точного плана. Он не решил, что собирается предпринять, и ноги сами собой принесли его к ресторану «Алдан». Его большие витринные стекла были уже погашены, и только слабый свет дежурной лампы пробивался из-за неплотно задернутых занавесей.

Тут он вспомнил, что два дня назад они по пути в ресторан проезжали мимо офиса Шепелева и Кюкюр показал на него Егору и Ирине. Если увезший Кюкюра джип принадлежит Шепелеву, можно посмотреть, нет ли его там. До офиса было не так далеко, и через полчаса бодрой ходьбы Родионов уже стоял перед трехэтажным кирпичным зданием, фасад которого был отделан светло-серым мрамором. Света в здании не было, но Егору показалось, что решетчатая калитка в заборе, ограждавшем офис, приоткрыта.

Она слабо скрипнула и поддалась, когда он толкнул ее рукой. Полоса желтого света легла рядом с Егором и стала расширяться. От неожиданности Родионов метнулся в сторону офиса и замер, прижавшись к стене. Свет, как он вскоре понял, лился из гаража, ворота которого сначала приоткрылись, а потом и вовсе распахнулись.

Из гаража выехала черная «Волга». Остановилась. Небольшого роста человек в меховой жилетке вышел следом за ней, обошел ее и распахнул ворота ограды. Газанув, «Волга» свернула на дорогу, быстро набрала скорость и исчезла за поворотом, оставив в воздухе тонкий прозрачный дымок из выхлопной трубы.

Мужчина закрыл решетчатые ворота, вернулся в гараж, и свет, превратившись сначала в тонкую полоску, вскоре пропал.

Выждав несколько минут, Егор отошел от стены и направился к воротам гаража. Попытался их открыть, но ворота были заперты изнутри. Заметив в воротах небольшую дверь, он потянул за металлическую ручку, и, к его удивлению и радости, она поддалась. Не думая о том, что ожидает его за этой дверью, он быстро открыл ее и шагнул внутрь.

Первое, что он увидел, была огромная черная машина, стоявшая посреди помещения. Он узнал тот самый джип. Если не тот, то точно такой же. Здесь, в гараже, он выглядел еще более огромным, чем на улице. Как ему показалось, машина была пуста, но точно он сказать не мог, так как на ней были установлены тонированные стекла. Он быстро огляделся. Заметил в одном углу небольшую стеклянную будку, в которой кто-то был. Так ему показалось.

Если Таныгина привезли сюда, то он может находиться именно там. Не заметив никого, кто мог бы ему помешать, и стараясь держаться ближе к стене, Егор направился в ту сторону. До будки он добрался беспрепятственно. Попытался заглянуть внутрь, но стекла оказались занавешены изнутри темно-красными занавесками.

Осторожно обойдя строение сбоку, он нашел место, где занавески были немного раздвинуты. Заглянув внутрь, Егор сперва не поверил своим глазам. В центре конторки на стуле, едва с него не падая, сидел Таныгин. Его и без того узкие глаза заплыли от синяков, все лицо и пол перед стулом были в крови.

– Ну, хватит мне сказки рассказывать, – услышал Родионов, прижавшись ухом к стеклу конторки, – я уже от тебя устал.

Карагодин поднялся со стула, и Родионов присел, чтобы тот его не заметил.

Выждав несколько секунд, Егор снова приподнялся и заглянул внутрь.

– Все равно ты мне все расскажешь, якут, – вяло произнес Карагодин, – тебе ничего больше не остается. Если не расскажешь, сдохнешь, как собака. Скажи, где алмазы, – голос Карагодина неожиданно стал вкрадчивым и мягким, как мох, – и обеспечишь себя и свою семью на всю жизнь. Ну, говори, чего молчишь?

– Ничего не знаю, – голова Таныгина мотнулась словно ветка дерева, с которой вспорхнула птица.

– Врешь, сука, – Карагодин говорил без злобы, – все ты знаешь. Куда пропал ящик с алмазами? Из твоих родителей органы не смогли ничего вытрясти. Они и сдохли. Ты тоже сдохнешь. Ты хочешь сдохнуть?

– Нет, – мотнул головой Таныгин.

– Хорошо, молодец! – похвалил Карагодин. – Значит, будешь говорить?

– Да, – голова Таныгина упала ему на грудь.

– Вот и умница, – Карагодин усмехнулся. – Говори.

– Ничего не знаю, – пробормотал якут.

– Сволочь! – Карагодин наотмашь ударил его по щеке. – Врешь, скотина! Я из тебя дурь выбью! Знаешь, что я с тобой сделаю? Буду отрезать тебе по одному пальцу за каждый неправильный ответ. Без пальцев жить плохо, Таныгин. Представь себе, что у тебя нет ни одного пальца... Сущая мука. Ни тебе спичку зажечь, ни жену погладить. Да и не нужен ты будешь жене без пальцев. Вся жизнь пойдет наперекосяк. И это если ты вообще останешься в живых... Знаешь ведь, как это бывает... Не по злобе, а так... случайно.

Карагодин достал из ящика стола здоровенный тесак, схватил Таныгина за руку и притянул ее к столу. Таныгин вскрикнув, подался на него, едва не свалившись со стула.

– Сиди, сука! – Карагодин прижал его руку к столу и, оттопырив мизинец, замахнулся тесаком.

– Вопрос первый, – медленно произнес он, – ты спрятал ящик с алмазами?

– Нет, – чуть слышно произнес Таныгин.

– Ответ неправильный. – Карагодин слегка приподнял тесак, чтобы опустить его на палец Кюкюра.

– Стой, – крикнул Егор, забарабанив в стекло.

– Не понял, – Карагодин остановился и тесак опустил.

Родионов, не думая больше о своей безопасности, рванул было к двери, ведущей в конторку, но почувствовал у своего виска холод металла.

– Это ты стой, – услышал он откуда-то сверху сиплый баритон.

Сильная рука схватила его руку и вывернула за спину.

– И чего же ты здесь делаешь?

– Я... – он слегка развернулся, и его голова уткнулась в красную куртку.

– Стоять, гаденыш! – Парень с силой приподнял его руку, отчего Родионов вскрикнул.

– Не нравится, – нагло усмехнулся здоровяк, – а ты не дергайся.

Он снова ткнул стволом пистолета в голову Егора и подтолкнул в спину.

– Иди.

Парень без церемоний затолкал его в конторку.

– Тю, тю, тю, – Карагодин расплылся в улыбке, – какие люди! Как говорится, на ловца и зверь бежит. Ну, присаживайся. Владик, устрой нашего нового гостя.

Владик выдвинул ногой из-под стола стул и толкнул на него Егора. Сам отошел к стене и, держа Егора на мушке, прислонился к косяку.

– Знаешь, о чем мы здесь разговариваем? – Карагодин тоже присел. – Об алмазах. Нужно делиться, а твой будущий родственник пытается утаить от нас, где он их запрятал. Там много камней. Несколько килограммов. Это целое состояние. Несколько состояний. Всем хватит.

Он говорил отрывистыми фразами, словно пытался придать им больше весу.

– Тебе ведь он все рассказал, – хитро улыбнулся он. – Если скажешь нам – получишь столько, что хватит и тебе, и твоим внукам. Ты ведь, кажется, собрался жениться? Вот и подумай о том, на что будет жить твоя семья. Зачем тебе одному столько? Ведь у человека только одна жизнь... Ты не сможешь сам все потратить. Обещаю, что отдам тебе столько, что ты никогда не задумаешься о том, на что тебе жить. Ты только представь, что это значит: никогда не думать о хлебе насущном. Не вставать утром с мыслью о том, что нужно идти на работу, как это делает быдло. Ты сможешь нанять себе прислугу, которая будет ловить каждое твое слово и ждать от тебя подачки. Тебе будут подавать тапки, виски или что ты там пьешь? Сигары из Гаваны. Устрицы из Лозанны. Английские башмаки. Костюмы от Версаче.

– Не люблю Версаче, – почему-то сказал Родионов.

– Да? – удивился Карагодин. – Хорошо, тогда от... – он на несколько секунд задумался и посмотрел на Владика. – Кто там еще у нас шьет? Ну, да это неважно, – он снова посмотрел на Родионова. – Чего ты хочешь? Все заграбастать себе? Это не по-людски. Куда ты все это денешь, ну? Давай, выкладывай, где припрятаны камушки. Я тебе обещаю, что поделюсь с тобой по-честному.

– По-честному – это как? – поднял глаза Родионов. – По понятиям?

– Чего ты остришь, остроумец? – неприязненно, но все еще сохраняя остатки спокойствия, произнес Карагодин. – Посмотри, на кого похож этот якут. Глаза бы мои не глядели. И все из-за жадности. Обуяла жадность. Сорок лет, блин, хранил секрет, а тут на тебе. Ладно уж, я понимаю, проговорился. Но уж раз сказал «А», говори и «Б». Так я понимаю. Эй, якут, – он посмотрел на Таныгина, – будешь говорить? Не хочет, – Карагодин снова перевел взгляд на Родионова. – Очень упрямый. Как осел. Ты, я надеюсь, будешь сговорчивей. Ты же образованный человек. Должен понимать, что и из-за меньшего люди друг друга убивают. Из-за куска хлеба... А здесь, блин, и хлеб, и масло, и икра... Давай выкладывай поскорее, мне уже спать хочется.

В комнатке повисло долгое молчание.

Родионов уставился в пол, на котором расплылось черное пятно, и не заметил, как Карагодин сделал Владику знак. Тот шагнул к Егору и рукой, в которой сжимал пистолет, ударил его по лицу.

– Говори, блядский потрох, – заорал он.

Егор чуть не свалился со стула, но удержался. Он схватился за лицо и сумел уклониться от следующего удара Владика.

– Ах ты, гаденыш, – Владик, промахнувшись, разозлился и начал выходить из себя, – да я тебя в бараний рог согну, тварь! Он нанес еще несколько ударов, но только один достиг цели.

Владик распалился. Он поднял обе руки и намеревался садануть Егора по шее, но тот, неожиданно для верзилы, наклонился вперед и, разогнувшись, ударил его головой в живот.

Согнувшись от нестерпимой боли, Владик едва не выронил пистолет и принялся хватать ртом воздух. Схватив его за голову, Родионов поднял колено и что было сил потянул голову Владика вниз. Раздался хруст носовых хрящей.

– Епть, – едва слышно прохрипел Владик, падая на спину.

Карагодин бросился на Егора. Тот уже стоял и встретил начальника охраны прямым ударом в живот. Но Карагодина не так-то легко было свалить. За годы работы в органах он кое-чему научился. Он выдержал удар. С перекошенным от злости лицом он заработал кулаками, словно паровой молот. Кулаки мелькали перед лицом Родионова, и он едва успевал уклоняться от мощных ударов.

– А-а-аааа! – раздался вдруг отчаянный крик.

Таныгин, вскочив со своего стула, бросился на начальника охраны. Он ударился в него, сбил с ног и пролетел по направлению к двери.

– Бежим, Егор! – закричал он, метнувшись к воротам гаража.

Перепрыгнув через лежащего Владика, Таныгин ринулся к выходу. Егор – следом. Но было поздно. Пропустивший Кюкюра Карагодин с разворота ударил его ногой в живот. Егор отшатнулся и повалился на стул, на котором сидел за несколько секунд до этого. Карагодин всем телом навалился на него, схватив обеими руками за горло. Они вместе свалились на пол.

– Не уйдешь, гаденыш, – хрипел Карагодин, сжимая горло Егора.

Родионов ударил ребрами ладоней по запястьям сжимавших его рук, вьюном вывернулся из-под начальника охраны, врезал ему кулаком в бок и, воспользовавшись моментом, попытался подняться, но тут раздался выстрел. Комнатушка наполнилась пороховыми газами.

Поднявшийся было Егор так и остался стоять на одном колене. Он увидел, как Кюкюр, у самых ворот, пошатнулся и, сделав несколько шагов назад на полусогнутых ногах, свалился на пол. Он ударился затылком о бетонный пол и остался лежать без движений с раскинутыми руками.

Владик сидел на полу, продолжая держать в вытянутых руках пистолет, из ствола которого поднимался голубоватый дымок.

Егор бросился на него и ударил коленом в голову. Но у Владика голова была как чугунная наковальня. Он только немного качнулся в сторону и направил ствол пистолета на Родионова.

– Стоять, падаль! – заорал он.

Егор его не слушал. Подскочив к Таныгину, он приподнял его голову и попытался нащупать пульс на яремной впадине. Пульса не было. Пуля прошла навылет прямо через сердце якута.

– Не стреляй, идиот! – услышал он голос Карагодина от конторки.

Окрик, как он потом понял, адресовался Владику. Но в тот момент ему было не до этого. Он стоял на коленях над поверженным телом, а его собственное тело изнывало от болезненной тоски.

Две грубых руки схватили его сзади и поставили на ноги. Он не сопротивлялся. Это был короткий миг, когда он утратил способность и желание что-либо делать. Вокруг стлался густой туман. Из него выплыл Карагодин, взял у Владика пистолет и выбросил на руку обойму. Обтер пистолет рукавицей и, перехватив за ствол, сунул в руку Родионову.

– Давай сюда, – Карагодин снова забрал пистолет и передал Владику. – Держи, придурок. Да не за рукоятку, за ствол! – гаркнул он. – С кем приходится работать?! – поморщился Карагодин. – Ты знаешь, кого ты застрелил, идиот?

– Так ведь, Николай Палыч... – Владик держал пистолет двумя пальцами, не зная, куда его пристроить.

– Ты пристрелил несколько килограммов алмазов, урод!

– Он же бежал...

– Бе-жал, – передразнил его Карагодин, – а ты лежал. Тоже нужно было бежать.

– Я в ноги целил.

– Какие, к черту, ноги, – продолжал кричать Карагодин, – ты ему в грудь попал, снайпер хренов. Чего ты ухватился за эту пушку? Найди пакет, спрячь. Это теперь улика, понимаешь? Все приходится разжевывать.

Карагодин поглядывал исподлобья на замершего как в столбняке Родионова и говорил как бы красуясь перед ним.

Владик поплелся в комнатушку.

Егор вдруг понял всю безысходность ситуации, в которую он попал. Мифические алмазы. Убитый Таныгин. Отпечатки пальцев на пистолете, из которого застрелен якут. Бандиты, которые ни перед чем не остановятся, чтобы вытрясти из него нужную информацию. А потом? Что будет после того, как он им все расскажет? У него не было ни капли сомнений, что его либо просто убьют, либо, что было более вероятным, свалят на него убийство Таныгина. Отпечатки пальцев на пистолете – это хорошая улика. Никто не будет разбираться, что у него не было ни малейшего повода убивать своего будущего родственника. Что этот пистолет не его, Родионова. Будет суд. Скорый и правый. Потом лет двадцать на зоне строгого режима. Даже этапировать далеко не придется – и так на Севере. Замечательные перспективы. А что будет с Ириной? Хорошо еще, что он успел отправить ее в Свердловск.

Он посмотрел на Кюкюра, глаза которого уставились невидящим взглядом в потолок, и вдруг словно ожил. Нет, так просто он им не дастся. Владик возится где-то в комнатке за занавесками. Скоро он вернется, тогда все будет гораздо сложнее.

– Ну что, герой, пошли, – Карагодин посмотрел на Егора и кивнул в сторону будки. – Надеюсь, ты понимаешь, что придется все выложить? Но ты не бойся, мы люди не жадные: поделимся. Вот он не хотел делиться и поплатился за это, – Карагодин скосил глаза на лежавшее у его ног тело. – Самое главное – деваться тебе некуда, вот в чем дело. Ты у нас в руках, понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул Родионов.

– Тогда пошли, – Карагодин снова показал в сторону стеклянной будки, – будем разговор разговаривать.

– Пошли, – кивнул Егор и почти без замаха, но со всей злости врезал Карагодину по зубам.

Удар получился сильным. Начальник охраны отлетел к стене. Если бы не стена, в которую он уперся, он наверняка бы свалился на бетонный пол. Не став ждать, пока он очухается и когда ему на помощь подоспеет этот громила – Владик, Родионов метнулся к воротам. Одним движением распахнул дверь и выскочил на улицу. Вдохнув морозный воздух, чуть не закашлялся.

– Владик, быстро, догнать! – услышал он позади себя голос Карагодина.

Не став поджидать этого орангутана, Егор перемахнул через ограду и помчался вдоль улицы. Сзади послышался топот ног и скрип снега. Он на секунду оглянулся на бегу и заметил не Владика, а того мужичка в меховой жилетке, который открывал ворота. Откуда он взялся, времени рассуждать не было, тем более что следом за ним выскочил Владик.

Некогда было раздумывать и в какую сторону бежать. Он метнулся туда, где было меньше света. Теперь он несся, не оглядываясь. Никто не попадался ему по пути в этот поздний час, и это было ему на руку: никто не подскажет преследователям, куда он направляется. А преследователи пока еще двигались за ним. Правда, расстояние было приличным и понемногу увеличивалось, но Владик, который опередил мужика в жилетке, делал гигантские прыжки, пытаясь настигнуть Родионова.

– Стой, сука! – изредка подавал он голос.

Его дыхалка, это Егор понял, была не из самых тренированных. Поэтому шанс оторваться был. Нужно только не позволить им преследовать его на машине. А Карагодин мог уже очухаться и выехать из гаража на джипе. Чтобы отсечь такую возможность, Егор несколько раз свернул на маленькие улицы и перепрыгнул через деревянный забор. Чисто интуитивно он понимал, что пути назад нет. Он не может вернуться в квартиру Таныгина, так как там его наверняка будут ждать. У него не было знакомых, которые могли бы его приютить хоть на какое-то время. Поэтому нужно было придерживаться первоначального плана. То есть двигаться в сторону Мирного к сестре Кюкюра, у которой, как сказал Таныгин, он оставил схему, где он спрятал алмазы. Как он туда доберется? Сможет ли вообще преодолеть многие сотни километров? Об этом он пока не думал. Сейчас нужно было просто уйти от погони.

Егор теперь не мчался как угорелый. Он перешел на ровный ритм, и тренированное тело охотно подчинялось ему. Владика уже не было ни видно, ни слышно. Родионов дышал полной грудью, вдыхая морозный воздух через нос. Он продолжал еще некоторое время бежать, а потом перешел на быстрый шаг.

Глава 8

Слипшийся верхний слой снега образовал непрочную ледяную корку. Ступая по ней, Егор то и дело проваливался. Завывания ветра стихли – гигантский полог деревьев не пускал его в глубь тайги. Здесь царила первобытная тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом. Происхождение этого гула оставалось загадкой – не то ветер сонно шевелил верхушки лиственниц и елей, не то какие-то животные обменивались друг с другом только им понятными сигналами.

Над выгнутыми верхушками елей лимонной желтизной светился растущий месяц. Егор остановился после часа бешеной ходьбы. Посмотрел на небо. Прикинул в уме, в каком направлении идти. Сердце стучало как молот. Его учащенное биение по невидимым нитям спускалось к животу и отдавалось там болезненными спазмами.

Зажав карабин под мышкой, Егор поднес ко рту руки, стараясь их согреть. Ситуация выглядела не очень обнадеживающей. Впереди – океан тайги, позади – преследователи, которые хуже диких зверей.

Нужно идти. Егор оторвался от ствола огромной лиственницы и зашагал в выбранном направлении. Дышал через нос, стараясь привести дыхание в норму. Он не чувствовал страха или отчаяния. Его захлестнула неумолимая механика движения – древний инстинкт, подчиняясь которому человек старается выжить в любой ситуации, когда оказывается посреди неисследованного пространства.

Мысль об отдыхе не приходила ему в голову. Ему казалось, что он может идти так целую вечность, несмотря на мороз, несмотря на безграничное пространство тайги.

Он уходил от преследователей и терять ему было нечего. Замерзнуть в тайге или попасть в лапы Карагодину было для него равнозначно.

Он шел как заведенный. Ритм шагов, замедляемый провалами в снег, спасал от ненужных размышлений.

Сколько он может так пройти? День, два, три? Что потом? Как ему спать, что есть? – эти вопросы не нарушали чудовищной гармонии, которая устанавливается в иных обстоятельствах между отчаявшимся существом и стремящейся поглотить его стихией.

Каковы были его перспективы? У него был карабин, пачка патронов, спички, нож, две банки тушенки. Пройдя еще пять-семь километров, он мог бы устроиться где-нибудь на ночлег. Найти какое-нибудь защищенное место, соорудить из веток небольшой костер, разогреть тушенку, согреться самому...

«Это уже кое-что», – улыбнулся заледенелыми губами Егор.

И потом, не может же тайга быть совсем необитаема? Егор кормился иллюзиями цивилизованного человека, отказывающегося верить в существование необитаемых островов.

Егор пробирался меж веток деревьев. Лес становился гуще. Его сонное равнодушие почти не беспокоило Егора. Люди для него представляли большую опасность. Чтобы как-то занять свой мозг, он принялся как-то отстраненно размышлять о перспективе замерзнуть насмерть в этом лесу. У них был на станции такой случай. Один сотрудник неумеренно выпил и замерз. У него остались жена и маленькая дочка. Алкоголь заглушает инстинкт самосохранения.

Он читал, видел в кино, как это происходит. Обессилевший человек падает в снег и радуется тому, что наступил отдых. Не надо больше никуда идти, сопротивляться белой стихии, заставлять себя сделать еще шаг... Вот так падает, садится, засыпает. На волосы и бороду стекается снежное серебро, облепляя человека мертвой коростой. Он засыпает, медленно, сладко... Сознание растворяется в белом хаосе, мозг отказывается фильтровать реальность и сны. Наверное, человека посещают какие-нибудь приятные галлюцинации. Он видит себя по пояс в траве, в райском саду, журчит ручей, сотканные из воздуха и света проплывают силуэты неземных красавиц...

Егор остановился. Прислушался. Напрягать слух было необязательно, чтобы в висящем где-то в отдалении гуле различить ленивый и жалобный вой волка.

Егор ускорил шаг. Он почти бежал. Но вой его преследовал. Он разрастался, ширился, креп. Одному голосу, выбивавшемуся из общего тоскливого скулежа, вторил другой, «песню», которая, казалось, вот-вот умолкнет, подхватывал третий голос.

Егор стал озираться. Снег, тусклый под сенью ветвей, на более открытых участках отсвечивал лунной желтизной.

«Волки необязательно нападают, – мелькнуло в голове у Егора, и в ту же секунду он скорее почувствовал, чем услышал быстрое скольжение тени за деревьями. Егор напрягся, взял ружье на изготовку. – Нет, просто так эти серые пираты меня не возьмут!»

С другой стороны шевельнулась ветка. Неуловимо тонко хрустнул подмороженный снег. Егор посмотрел туда и увидел несколько быстрых темных силуэтов.

Егор прижался спиной к стволу сосны. В морозной свежести растекался едва уловимый запах смолы.

«Как быстро они приблизились!» – подумал Егор, по-прежнему упираясь спиной в ствол дерева. Однако все смолкло. И Егору на минуту показалось, что стая пробежала мимо. Он напряженно вглядывался в подернутую скупым лунным сиянием темень. Лицо горело от мороза, сквозь рукавицы он чувствовал холодную сталь карабина.

Идти дальше? Он машинально посмотрел вверх. Его взгляд затерялся в густой кроне сосны. Нет, взобраться на нее невозможно – гладкий толстый ствол не оставляет шанса.

Он снова огляделся. Сзади справа что-то мелькнуло. И тут опять раздался тоскливый вой. На этот раз он был до того явственным и звучным, что сердце у Егора мячиком подскочило к горлу, а потом скатилось куда-то к желудку. Он почувствовал неприятное сосание под ложечкой.

«Слава богу, что ружье есть...»

Отголосок воя еще томился меж заснеженных лап лиственниц, когда Егор различил в сумерках три бесцеремонно надвигающихся силуэта. Он выстрелил, не надеясь на попадание. Было слишком темно. Силуэты растворились во мраке, тишину разорвал свирепый рык. И снова все смолкло.

У Егора мелькнула надежда, что хищники испугались. «Ну не такие же они глупые!»

Волк – животное умное, хитрое... Но и отважное. Но раз волки собираются напасть на него, значит, они голодны. И так просто не отстанут.

Наступившее безмолвие таило в себе ощутимую угрозу. Стрелять в ночь не было смысла. Егор не знал, сколько хищников в стае, но не сомневался, что не менее шести-семи. А то и все десять. Он знал, что волки придерживаются в охоте особой тактики. Они распределяют обязанности, одни гонят добычу, другие обходят с фланга, загоняют в засаду.

Егор вздрогнул и обернулся. Рядом, в нескольких десятках метров выли волки. На этот раз вой не отличался особой протяжностью. Волки, очевидно, чувствовали себя вполне уверенно. Они взяли его в кольцо!

Подтверждая его слова, слева метнулась черная тень. Егор выстрелил. Опять промазал. Тень исчезла. Окружающие сосну деревья не давали возможности контролировать подходные пути.

Егор затаился. Затаились и хищники.

Нет, не удастся ему спокойно и безболезненно замерзнуть в снегу, с иронией подумал Егор. Если только волки не снимут осаду и не уберутся восвояси.

В этот момент совсем близко из-за ствола лиственницы вынырнул огромный волк. Егору даже показалось, что он видит, как сверкают глаза хищника, слышит, как клацают его клыки. Егор, быстро среагировав, нажал курок. Раздался оглушительный выстрел – точно ухнуло подпиленное дерево. И следом – визг. Подстреленный в прыжке, волк глухо шмякнулся на снег. И тут же пространство затопил угрожающий вой его сородичей. Волк лежал неподвижно.

Егор достал коробку и заполнил магазин карабина. Атака не возобновлялась. Так прошло почти два часа. Егор плясал на месте, чтобы не замерзнуть. «Что же, эти гады решили взять его измором?» Карабин выпал у него из рук при очередном приседании, и в ту же секунду, словно заметив это, к нему метнулись два волка. Он подхватил оружие, выстрелил, потом еще и еще. Хищники вовремя скрылись за деревьями и запорошенным снегом багульником.

Снова наступило изматывающее затишье. Егор замер, прислушиваясь к лесу. Справа послышался нетерпеливый скулеж. Потом рык.

«Видно, сильно оголодали, если бросаются на человека», – подумал Егор. Он снова забегал вокруг дерева. Руки почти не чувствовали карабина. Егор держал его на согнутых локтях, прижатым к груди.

В течение часа он то прыгал и приседал, то застывал на месте, то сползал по стволу сосны. Усталость превратила его тело в ватный столб. То и дело слышался вой – будоражащий, жуткий, предвещающий смерть. Рискуя стать легкой добычей, Егор пробежался до растущей неподалеку березы. Достав нож, срезал несколько тонких веток. Пока срезал, все время косился по сторонам, ожидая нападения. Вернувшись к сосне, сложил срезанные ветки и вынул из кармана спички. Порывшись в карманах, выудил из внутреннего два свернутых клочка бумаги. Ими оказались билеты на самолет, на рейс, которым они с Ириной прилетели в Якутск. Горько усмехнулся.

Ему казалось, что со времени их прилета в Якутск прошла вечность. Мог ли он тогда предположить, что события закинут его в глухую тайгу и он станет для волков лакомым куском?

Руки повиновались с трудом, но Егору удалось разжечь огонь с одной спички. Этому он научился в экспедициях. Проходил курсы выживания. Сжег лишь один билет, другой убрал в карман. В тайге надо экономить! Костер получился скромный, но Егор был доволен. Он присел на корточки и вытянул над хилым пламенем озябшие руки. Огонь мгновенно поглотил два голубоватых клочка.

Такой огонек волков не остановит – это как дважды два. Но сильный огонь будет сильно дымить. Дым поднимется к небу, может привлечь чье-то внимание. У Егора были еще патроны. Был еще нож. Согрев руки, он почувствовал себя значительно лучше. Но костер, кроме тепла, нагонял дрему. Организм расслабился. Егор зевнул, потом встал и вытянул над огнем правую ногу. Он грел ноги попеременно, потом снова опустился на снег и, подогнув их под себя, задремал. Незаметно для самого себя провалился в вязкую жижу судорожной дремоты. Его сознание то поднималось на поверхность, то, барахтаясь, снова погружалось на дно.

Протек еще час. Медленный и мучительный.

Небо на востоке, клочками проглядывающее в густом кружеве высоких крон, тронула предрассветная бледность. Егор безнадежно смотрел в эти светлеющие прогалы. Ему не удалось уйти на безопасное расстояние. Обнаружить его – пара пустяков. Затянувшееся противостояние с волками ломало все планы Егора. Хотя какие уж у него были планы? В нем трепетало примитивное желание выжить, оторваться от преследователей.

Егор снова погрузился в дремоту и выпустил карабин из рук. Пламя в костре угасло, и теперь над одетой в белую коросту землей тянулся слабый серый дымок. Егор спал.

Сон его покачивался, как сосновые ветви на ветру. Кто-то сильный и осторожный раздвигал эти ветки, снег летел с ветвей, холодной пылью окропляя Егору лицо.

– А-а! – Егор ударился головой о ствол сосны.

Его согнутая рука уперлась локтем в пасть хищнику. Огромный, высотой чуть меньше метра в холке волк, свирепо рыча, навалился на него всей массой своего тела, прижимая к подмерзшему снегу. Волк был истощавший, поэтому чересчур агрессивный. Егор опрокинулся на спину, стараясь отбиться ногами. Но хищник был сильнее. Он отчаянно наседал, целя клыками в глотку. Егор ухватил волка обеими руками чуть пониже ушей, завел большие пальцы за волчьи щеки и пытался отвести от себя его смертельные зубы. Волк тяжело и грозно урчал, его злые глаза горели у самого лица Егора.

Консервные банки в карманах били по ногам.

Егор, не чувствуя боли в прокушенной руке, старался перевернуться вместе с волком, чтобы тот оказался под ним. Тогда бы он дотянулся до карабина... Но у него ничего не получалось. Хищник был необыкновенно силен. Тогда Егор снова подставил раненую руку волчьим клыкам, а другой рукой достал нож из кармашка на правом бедре. Краем зрения он увидел еще одного волка. Тот словно робел или выжидал, чтобы напасть наверняка. А может, был уверен, что его напарник справится с человеком. Волка отделяло от борющихся расстояние в несколько прыжков.

Издали донесся равномерный гул вертолетного двигателя.

Егор напрягся, усилием отстранил от себя волка и... всадил ему охотничий нож в грудь по рукоять. Нож вошел в тело бесшумно и легко, как в кусок подтаявшего масла. Егор выдернул нож. Хищник дико взвыл. В последний раз блеснули его глаза. Блеснули безумно и остекленело. Кровь из раны хлынула Егору в лицо.

И в этот момент к нему подскочил другой волк. Все это время он был нерешителен, поглядывал наверх и жался к земле. Но теперь он скалился и, казалось, был готов разорвать Егора на куски.

Тот, быстро перекатившись, нащупал карабин. Прицелиться не было времени. Поэтому он просто надавил на курок. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от правой лапы хищника. Волк издал короткий рык и, подскочив, кинулся прочь.

Егор машинально спрятал нож в карман и, зачерпнув ладонью шершавые ошметки развороченного снега, поднес к лицу, стараясь смыть кровь. Снег корябал щеки, лоб, подбородок. Левая рука сочилась кровью. В месиве шерстяных ниток, натурального пуха и синтепона маячила довольно глубокая рана. Егор поднялся, держа здоровой рукой карабин, больную – прижимая к телу.

Шум вертолета раздвигал тайгу. Застреленный волк лежал на снегу, похожий на красивую скомканную шубу. Пепельный круг от костерка резко выделялся на фоне белого глянца. В бледном свечении туманного утра промелькнули серые тени. Напуганные вертолетом волки убегали, сняв многочасовую осаду.

Егор поднял глаза к небу. Он понял, что деваться ему некуда. Холодное, мертвое отчаяние сковало его.

И все-таки он побежал. Ноги проваливались в снег, шум вертолета дрожал в ушах, стволы деревьев, казалось, затеяли адскую пляску. Колени дрожали, глаза слезились, пальцы рук ничего не чувствовали. Он бежал, пока, поскользнувшись на склоне, не полетел кубарем в овраг. Он катился вдоль ствола поваленной лиственницы, пока не ударился плечом о большую каменистую кочку и не очнулся посреди заснеженного бурелома. На него обрушился душ из белых комьев. Карабин отлетел куда-то в сторону. Консервные банки в который раз больно ударили по бедрам, с глухим металлическим звуком шваркнулись при падении о землю.

От вертолетного рева, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Поломанные ветви березы зигзагообразно сплелись над головой Егора, образовав другое небо.

На его запрокинутое разгоряченное лицо мягко, словно в замедленной съемке, планировали оторвавшиеся от хлопьев снежинки. Посреди вертолетного шума неожиданно сплелась прохладная крона тишины. Точно Егор вылетел в стратосферу или без сознания лежал посреди развороченного улья, не слыша надсадного жужжания, не чувствуя боли от укусов.

Между тем нарастающий рокот вертолета разросся до горизонта, а потом начал медленно слабеть, стягиваться к упорно парящей точке. Егор чуть приподнял голову – темные контуры машины маячили над лесом, поднимавшимся по противоположному склону оврага.

Его не заметили! Он готов был петь и танцевать. Вот только мешала больная рука, да голос ушел, как корень сосны в таежную почву.

Откуда взялся этот овраг? Наверное, старое пересохшее речное русло... Река высохла, и мощная таежная флора придвинулась к ее берегам.

Егор в который раз подивился закону природной восполнимости, как он называл чудо безостановочного воспроизводства. «Вот так и поверишь в бога», – думал Егор, разум которого не мог, как ни старался, охватить мир одновременно в целом и единичном. «Удерживать эти две крайности по плечу только богу», – решил он и прикрыл веки.

Рана саднила. Он лежал неподвижно, времени у него было навалом. Утро не принесло потепления, но, зарытый в снег, Егор не чувствовал холода. Вертолет мог вернуться в любой момент. Карагодин, возможно, захочет заново прочесать весь район.

И все-таки странно, что он не ощущает холода, – мелькнула у него чуткая мысль. Может, он засыпает, то есть замерзает? Егор открыл глаза, шевельнул здоровой рукой, потом ногами. Нет, он еще жив. Если бы не рана!

Он стал машинально двигать конечностями, чтобы не замерзнуть. Потом вспомнил о карабине. Повернул голову туда-сюда. Оружие, почти целиком врытое в снег, лежало в нескольких метрах слева. Виднелся только кончик ствола.

Патронов у него мало, продовольствия – две банки тушенки. Он может растянуть каждую банку раза на три. В лесу есть всяческий подножный корм вроде ягод, шишек и тому подобного... Спичек у него предостаточно. Но сколько ему идти? Где ближайшее жилье? Все равно какое – улус, изба, землянка. Кровь в ране резко пульсировала. Егор поморщился. Гул вертолета все удалялся, пока не слился с дрожанием морозного воздуха. Все равно надо было лежать... Карагодин мог вернуться.

Глава 9

Сколько прошло времени, прежде чем он сел в снегу, Егор не знал. Поднимался он медленно, осторожно, стараясь не разбередить рану. «Надо что-то делать с этим», – подумал он, глядя в распоротый рукав куртки.

Рану необходимо промыть. Он решил это сразу. Вот только сделать это было непросто. Он встал на ослабевшие ноги, направился к карабину. Поднял его, потряс. Потом окинул взглядом склон оврага. Да, подниматься придется долго.

Егор пересек овраг и стал подниматься. Используя карабин в качестве опоры.

Это оказалось, как он и предполагал, делом нелегким. Ноги проваливались в снег, подошвы скользили. Не удержавшись, он свалился. Вскрикнул от боли: упал на больную руку.

Снег запорошил дыру на рукаве. Но холод был даже приятен. Егор с усилием перевернулся на живот, потом подобрал под себя ноги, встал на четвереньки, опираясь одним локтем о землю, и, медленно сев, отдышался. Потом облокотился на карабин и тяжело поднялся.

Продолжил путь. На этот раз Егор ступал более осторожно и размеренно, не торопился. Но все равно скользил и еще пару раз падал. Наконец он добрался до ствола поваленной ели и сел отдохнуть, расположившись возле места слома. Он воткнул карабин в снег, снял рукавицы и грел дыханием покрасневшие заледеневшие пальцы.

Сначала они не поддавались. Потом стало возможным скупо двигать ими. Егор надел рукавицы, встал со ствола и продолжил подъем. Задыхаясь, он хватался за ветви стелющейся березы. Наконец выбрался из оврага. Огляделся. Достал из кармашка нож и срезал несколько молодых ветвей с невысокой лиственницы. Разделил их на две кучки. Из одной сложил костер. С больной рукой это заняло гораздо больше времени, чем обычно.

Достав из кармана оставшийся авиабилет, Егор поджег его и угнездил в кольце веток. Огонь принялся. Егор достал консервы. На коричнево-желтой этикетке значилось: «Тушенка говяжья, вес нетто четыреста граммов», дата изготовления, срок реализации – отпечатан черным, неотчетливо, произведена Олекминским мясокомбинатом.

Когда образовались угли, Егор вскрыл ножом банку. От банки пошел аппетитный запах человеческой пищи. Егор поставил ее на угли.

Над банкой разрасталось горячее облако мясного аромата. Егор втягивал его ноздрями. Жир начал закипать. Пустой желудок спазматически урчал. Егор вдруг почувствовал страшный голод.

На три раза, как он планировал, банку разделить не удастся. И не потому, что он был так голоден, а потому что Егору нужна была посудина.

Он оттянул рукав куртки, используя его вместо тряпки, и снял банку с углей. Ел он при помощи ножа, жадно и быстро, обжигая рот и рискуя обрезать губы.

Когда с тушенкой было покончено, он наполнил банку жестким снегом и, подложив веток в костер, раздул его. Снова водрузил банку на угли.

Желудок праздновал насыщение. Это было чертовски приятно. По телу разливалось живое тепло. Как все-таки много значит пища! Егор не хотел думать о том времени, когда вторая банка тушенки будет съедена и ему придется самому добывать корм.

Вокруг царила тишина. Если не считать неугомонного дятла, стучащего клювом по стволу далекого дерева. Снег в банке растаял, потом вода пошла мелкими пузырями. Егор снял банку, ополоснул ее от жира и вылил воду. Снова наполнил банку снегом и поставил на огонь.

Пока снег таял, Егор срезал с ближайшей сосны ветку. Мелко нарубил и бросил в закипающую воду. Прокипятив воду с хвоей несколько минут, снял банку и поставил на снег.

Долго остужать не пришлось. Температура была низкой. Егор принялся за дело. Для начала он попробовал снять куртку. Левый рукав не поддавался. Сочащаяся из глубины раны кровь омывала ее запекшиеся края, густела и въедалась в ткань. Нитки и клоки материала прилипли к ране, точно вросли в нее, и оторвать их, казалось, было невозможно. Егор снова достал нож из кармашка и принялся распарывать рукав. Когда разрез на рукаве оказался достаточным для манипуляций, он смог безболезненно снять куртку. Потом проделал то же самое с джемпером. Оставшись в одной футболке, Егор подцепил ножом сначала правый рукав, распорол его, потом – левый и сорвал ее с себя. Отложил в сторону.

Егор набросил куртку на плечи и стал размачивать присохшие нитки. Они поддавались с трудом. Рискуя подцепить воспаление легких, он несколько раз кипятил хвойный настой. Кое-как размочив нитки, он принялся медленно отсоединять ткань от краев раны. Его лицо то и дело искажала гримаса боли.

Наконец он промыл рану хвойным настоем и, подобрав футболку, перетянул руку. Он держал зубами один конец футболки, а другой тянул здоровой рукой. Трясясь от озноба, он напялил на себя джемпер, потом куртку.

Срубил еще несколько веток и подбросил в угасший костер. Достал спички, запалил. Он просидел у костра не меньше часа. Потом подобрал карабин и тронулся в путь, положив пустую банку в карман. Бессонная ночь давала о себе знать, рана тоже. Ноги подкашивались, тело налилось свинцом. Мысли в голове скакали и путались.

Сквозь кроны сочилось белое солнце. Как только Егор задирал голову, она кружилась, и ему казалось, что он вот-вот упадет на землю без чувств.

Он прошел около трех километров. Однообразие безлюдного пространства угнетало. Запалив новый костер, Егор присел над ним и вытянул руки. Наступило не лучшее время. Время трезвого анализа. Впереди простиралась тайга. По солнцу он определил северо-западное направление. Но это было слабым утешением. Сколько ему идти в этом направлении, пока он встретит хоть какой-то намек на человеческое жилье?

«Все-то людей тянет к себе подобным, – невесело усмехнулся Егор. – Так уж устроен человек, – принялся размышлять он, – ничего тут не поделаешь. Это в городе он ищет убежище от шума, суетливого внимания соседей и коллег. А в тайге его влечет к людскому жилищу».

Он прикрыл глаза. Представил лицо Ирины. Обеспокоенное, недовольное, настырное. Настоящая дочь своего края. Прямая, несгибаемая, требовательно-беспощадная. Но она умела быть и ласковой, понимающей, доброй.

Следом за Ириной возник Кюкюр. Егор распахнул глаза. Не время сейчас дремать или задумываться о прошлом. Надо идти.

Егор поднялся и зашагал. Медленнее и тяжелее. Временное облегчение, которое принесла промывка и перевязка раны, уступило место новому приступу боли. Егор ощущал в руке сильную пульсацию и не сомневался, что в ране начался воспалительный процесс. Рана была коварной, со рваными краями.

К вечеру Егор совершенно ослаб. Впереди лежала огромная сломанная сосна, за ней, в темном изумруде веток, маячил просвет. Егор обошел дерево. Тайга неожиданно перешла в редкий ельник, а тот вывел на поляну. Поросшая кустарником, она плавно спускалась к болоту. Егор увидел на кустах чернильно-пурпурные ягоды. Они ярко полыхали среди снежных шапок. Егор сорвал ягоду и положил ее, освежающе морозную, в рот. Брусника.

Полакомившись ягодами, он огляделся. Перед ним расстилалось болото. Не замерзшее, оно тусклой зеленовато-бурой змеей вилось среди заснеженных островков. Осока и мхи. Прибитая морозом трава инисто лоснилась. У краев болота замерла хрупкая ледяная корка. Далеко справа и слева темнел лес.

Егор решил идти прямо, выбирая твердую почву меж извилистой топью. Пройдя несколько десятков метров, он вышел к незамерзающему болоту, над которым висело серое облако тумана. На поверхности плавала ледяная корка, но под ней угадывалась темная глубь. Кое-где маячила жижа – цвета чая. Справа убегала к лесу гряда островов, но, чтобы добраться до них, надо было преодолеть топь шириной в два метра.

Если бы болото было замерзшим! Он видел такие верховые сфагновые болота – их срединная часть заметно выпирала, потому что торф здесь накапливался интенсивнее. Над поверхностью поднимались ледяные бугры с постоянным мерзлым ядром внутри. Некоторые из таких бугров достигали в высоту до десяти метров.

Но ему попалось иное болото. Перегнивая в его мутной глубине, растительные остатки выделяли тепло, которое нагревало застойную воду, препятствуя ее замерзанию.

Егор несколько минут стоял в нерешительности. Возвращаться значило потерять уйму времени. Сколько ему придется идти в обход? К тому же начало смеркаться и надо было что-то решать.

Егор разбежался и прыгнул. Его левая толчковая неудачно соскользнула с заиндевевшей травы, он оказался по колено в холодной липкой жиже. Карабин выпал из руки, мягко приземлившись на тронутый снегом пепельно-бурый мох. Егор что было мочи уцепился за твердую землю. Его пальцы впились в мох, пытаясь достать до стелющихся веток березы. Он попытался подтянуться, не обращая внимания на боль в руке.

Чавкающая жижа облепила его, въедаясь в него, наполняя его тело избыточной силой тяжести. Егор сделал еще одно усилие. Пальцы на сгибах побелели. Он скрежетал зубами, в отчаянии чувствуя, что последние силы покидают его.

Нижние конечности не слушались его, точно не были частью его тела. Он увязал в холодной мутной каше.

И тут до его слуха донесся гул работающего двигателя. Он приближался, похожий на жужжание гигантского шмеля.

«Вертолет»! – ужаснулся Егор. И то, перед чем оказался бессилен разум, сделал страх. Егор что было сил рванулся вперед, разгребая тяжелую ледяную воду и хватаясь за ветки. Он чувствовал, как кровь заливает его руку под перевязью. Горячую, ее ни с чем нельзя было спутать. Тело Егора изнывало от леденящего липкого холода.

Вертолет повис над восточной окраиной леса, а затем стал медленно надвигаться. Егор вылез из болота. А что дальше? Его мокрые, облепленные грязной жижей штанины сразу начали затвердевать. Егор отчаянно работал руками, ногами. Поднял карабин.

На вертолете заметили его. В этом не было никакого сомнения. Машина спокойно приближалась. Или сидящие в вертолете люди были уверены, что он никуда от них не денется, или просчитывали ситуацию. Посадить машину среди разросшегося болота было невозможно. Если же приземлиться на поляне, откуда шел Егор, то у него был шанс улизнуть. Он выигрывал во времени. Можно было еще нависнуть низко над болотом и вести Егора, пока он не вступит на надежную почву. Но там снова был лес, если не считать микроскопического участка земли, на котором росли береза и осока.

«Стрелять они не будут, – убеждал себя Егор, – я им нужен живым. Они ведь хотят узнать, где алмазы».

Он пополз, скользя по схваченной морозом траве, перебирая руками меж кочек, цепляясь за них. Потом заставил себя подняться. Ноги дрожали, не слушались, руки с трудом держали карабин.

Егор косился на вертолет, который неумолимо приближался.

Внизу стыло широкое, иссеченное островами болото. Вертолет начал снижаться.

– Не уйдет, гад, – торжествующе и хищно улыбался Карагодин, высовываясь из кабины, – на-ка, выкуси... Садись, садись, – показал он пилоту.

– Не могу сесть, – сказал пилот, – негде.

– Надо, тезка, сесть, как хочешь. – У Карагодина чесались руки, и он начал нервничать.

– Понятное дело, но тут болото, а там лес... Можно на поляне, потом пешком...

– Ага, – раздраженно мотнул головой Карагодин, – а он, падла, за это время уже в лесу окажется!

– Так что будем делать? – спросил пилот.

– Ты этой вертушкой управляешь, ты и решай. Я знаю только одно, мне этот хрен живым нужен. У меня к нему разговорец серьезный.

– Тогда можно попытаться зависнуть над ним, лестницу спустить...

– А Гришка по этой лестнице соскочит на землю? – усмехнулся Карагодин. – Гришка, ты готов? Коля дело предлагает. Будешь как каскадер...

Майор с недоумением посмотрел на Карагодина.

– Надо, брат, ничего не поделаешь... – пробурчал Карагодин.

Вертолет завис у Егора над головой. Егор не прекращал движения, то и дело рискуя снова свалиться в болото. Он из последних сил перебирал ногами, перепрыгивал через топь, не обращая внимания на призывы Карагодина, которые перекрывались грохотом двигателя.

– Эй ты, мешок с дерьмом, – вопил тот, – стой, все равно не уйдешь. Стой, падаль!

– Да пошел ты, – огрызнулся Егор.

Как назло, он поскользнулся и упал. Его падение вызвало насмешки. Вертолет все больше снижался. Егор прикрыл голову руками. Жухлая дремотная вода заволновалась.

– Вы посмотрите на этого Фенимора Купера, – смеялся довольный Карагодин, – от него так воняет, что даже сюда доходит. Где ты так перемазался? В говно провалился? Давай, Гриша... Хлеб отрабатывать надо.

Григорию лезть не хотелось. Егор, по-прежнему пригибаясь к земле, поднял глаза на вертолет. Он увидел, как из его нутра выбросили веревочную лестницу, и мент стал выбираться из кабины.

Егор ползком стал пробираться между кочек. Потом вдруг развернулся и наставил на майора карабин.

– Убью, – крикнул он.

Мент озадаченно посмотрел вверх, на Карагодина. Они не слышали того, что кричал Родионов, но наставленный на спускавшегося карабин говорил лучше всяких слов. Егор воспользовался заминкой, вскочил не помня себя и побежал к лесу. Вертолет летел за ним, очень низко, наполняя округу диким рокотом. Казалось, что разогретое подземным огнем болото закипает.

Егор перепрыгнул через последнюю «лужу» и оказался на поляне. Он повернулся и, подняв карабин, почти не целясь, выстрелил. Пуля прошла в трех сантиметрах от виска майора. Следующая зацепила плечо, вырвав из бушлата клок меха. Майор вскрикнул. Карагодин, вне себя от бешенства, не соображая, что делает, схватил с сиденья «узи» и принялся палить по Егору. Тот уже пересек небольшую поляну и стал углубляться в ельник, когда что-то горячее впилось в ногу. Егор упал. Выпущенная Карагодиным пуля зацепила ногу чуть выше колена.

Он увидел майора, держащегося за лестницу одной рукой. Карагодин орал на него, истерически матерясь.

Карагодин перестал стрелять и теперь приказывал пилоту посадить вертолет.

Вертолет низко висел над поляной.

– Прыгай, на хрен, – кричал майору Карагодин.

Мент прыгнул, сгруппировавшись в воздухе. Но прыжок оказался не очень удачным. Как он ни старался смягчить удар, он здорово ушибся.

Егор поднялся на одно колено. Его шатало, голова кружилась, по бедру и ноге текла кровь. Он поморщился от боли. Глянул вниз. Кровь, мешаясь с болотной грязью, текла по ноге, быстро застывая на морозе. Штанина быстро бурела. Он собрал остатки сил, поднялся, облокачиваясь на карабин и покачиваясь из стороны в сторону, припадая на ногу, захромал.

– Стой! – слышал он злобный рык Карагодина.

Вертолет наконец сел. Пилот каким-то чудом опустил его на небольшую полянку, свободную от высоких деревьев и болота. Карагодин захватил «узи», выбрался из кабины и побежал через ельник. Егор затаился за стволом сосны и прицелился. Кое-как, держа карабин покрасневшими, едва гнущимися руками. Вскоре ближайшие кусты были сметены автоматной очередью. Карагодин снова впал в бешенство, палил без разбора и безостановочно.

Егор выстрелил. Промазал. Этот выстрел, который говорил о решимости Егора не сдаваться, окончательно взбесил Карагодина. В ответ полетели ветки, хвоя, то там, то здесь взвивался взрытый пулями снег.

– Гаденыш, я тебя научу уважать старших! – грохотал Карагодин, когда стихала автоматная очередь.

Теперь пули ложились рядом с Егором, чудом не достигая цели. Карагодин не знал точно, где спрятался Егор, поэтому стрелял на авось, неуклонно приближаясь. Он расстрелял весь магазин, достал новый и опять принялся за дело. Автоматная очередь снова прошила воздух, снег, заросли кустарника. Несколько пуль очертили пространство, где находился Егор, так близко от него, что он решил поменять местоположение. Егор метнулся в сторону, повалился в снег. Стрельба прекратилась. Ветви хлопали друг о друга, слышались тяжелые шаги.

Одна из ног Карагодина зацепилась за ступню Егора. Тот сделал подсечку, и Николай Павлович рухнул лицом в снег. Автомат упал рядом. Превозмогая боль, Егор кинулся на Карагодина. Он перевернул врага, взобрался на него и принялся мордовать с двух рук. Тот пытался вывернуться, но Егор, которому отчаянная ситуация, казалось, придавала сил, охаживал Карагодина, вкладывая в удары всю свою боль и ненависть.

– Сука, – прогундосил Николай Павлович сквозь разбитые губы.

Затянутая футболкой рука Егора превратилась в свинец. Он действовал в каком-то трансе. Когда тело Карагодина обмякло, а руки упали на снег, Егор тяжело отполз. Пихнул Карагодина в бок левой ногой. Тот что-то промычал. Егор ухватил «узи».

В этот момент послышались возбужденные голоса. Это переговаривались пилот и мент. Они осторожно приближались. Егор поднялся, держа в одной руке и свой карабин, и автомат Карагодина. Идти он не мог, не было сил. Тогда он пополз.

Преодолев несколько метров, он увидел в прогал меж веток мента. Очухался. Майор зажимал рукой плечо. Потом показался и пилот. Егор притаился.

Те вдруг кинулись на землю.

– Николай Палыч! – Егор услышал их полный холуйского беспокойства возглас.

– Догнать, действуйте, черт вас... – бормотал Карагодин. – Не убивать...

Мент и пилот переглянулись. Они слышали выстрелы в лесу и теперь недоумевали, почему, стреляя сам, Карагодин дает такую благоразумную команду.

Кулаки Егора задали Карагодину правильный настрой. Лежа на снегу, изнемогший, отдувающийся, сплевывающий кровь, он одумался. «Шепелев меня задушит, если я упущу или убью этого идиота!» Оттого и отдал он этот приказ: «Не стрелять!»

Майор встал с колен и огляделся. Пилот тоже поднялся. Минуту они колебались. Наконец решились и двинулись туда, куда уже молча, исходя бессильной злобой, указывал им Карагодин.

Егор пополз, раздвигая кусты руками. Преследователи были рядом. Тогда он выпустил по ним автоматную очередь. Они упали на снег, целясь в Егора из своих пистолетов.

– Кончай стрелять, – крикнул майор, – ты проиграл. Сдавайся.

Егор подумал, как было бы славно занять сейчас пустующий вертолет. Это казалось недостижимым, и все же...

Что же это, вначале его осаждали волки, теперь люди. А он, израненный, с мокрыми ногами, должен пропадать здесь? Егор не думал об алмазах. Зачем они ему мертвому? Нет, прав был Кюкюр, на них лежит проклятие. Так что же, уступить, сдаться? Ничего подобного! Не трезвый расчет, а гордость и чувство справедливости повелевали Егором.

Он был уверен, что в живых его не оставят, если смогут поймать. Будут пытать, пока не выпытают тайну алмазов. Верная смерть, которая ждет его, как только он сломается под пытками и выложит все как на духу, была одной, но не самой главной причиной того, что Егор решил сопротивляться до конца.

Дело было в принципе. Кто кого, он – их или они – его. Из-за этих алмазов погиб Кюкюр, не говоря уж о его родителях, пропавших в лагерях. А эти самозванцы хотят получить все на блюдечке! Да в придачу еще его, Егора, жизнь!

Он поработал затекшими замерзшими пальцами. Так долго он не протянет. Ему нужно тепло, медицинская помощь, ночлег.

В тайге и правда смеркалось. Это были спасительные сумерки, которые вот-вот превратятся в ночь.

– Выходи! – донесся до него требовательный голос мента.

Они приближались. Хрустели ветки. Как ни осторожно старались они идти, тайга выдавала их. Егор прицелился, крепко зажав автомат в руках. Он не смотрел на штанину, на расплывающееся по белизне кровавое пятно.

– Подними руки и выходи, – повторилась команда, – тебе некуда бежать. Тебя все равно найдут!

Егор дал очередь. Пилот дернулся как марионетка. Пуля отбросила его назад. Мент тоже рухнул на снег, с тревогой глядя на замершее без движения тело.

– Колян, – позвал майор.

Егор выбросил «узи». Патронов больше не было. Он пополз дальше.

– Ах ты, падла! – взвился на дыбы мент и стал палить по зарослям из пистолета.

Егор хватался за ветки, подтягивался, скатывался к подножию деревьев, замирал, потом возобновлял движение. Он надеялся, что ночью его преследовать не будут. Нужно только протянуть еще минут двадцать.

Глава 10

Преследователи действительно прекратили погоню. Родионов все равно продолжал двигаться, понимая, что если он остановится, то неминуемо замерзнет. Он полз и перекатывался в течение по крайней мере часа, пока не услышал рокот вертолетного двигателя. Значит, пилот остался жив, он только ранил его.

Вертолет поднялся в воздух и ушел в сторону города. Если Егор не сможет развести сейчас огонь, он неминуемо погибнет. Только движение или огонь могут спасти его. Теперь уже было не до конспирации.

К счастью, он наткнулся на поваленное дерево. Это то, что нужно. Оставив карабин у его основания, он пополз к кроне. Здесь ему удалось найти несколько сухих ветвей. Он наломал мелких веток и, сложив их горкой, полез за спичками. Пальцы были как деревянные. Он сел на снег и прислонился к поваленному стволу. Расстегнув верхнюю часть куртки, он смог достать коробок, который, к счастью, не промок после купания в болоте. Вообще, почти вся куртка была сухой. Да и штаны намокли до бедер. Но они были теперь такие жесткие, словно были сшиты из листового железа.

Пальцы не слушались и в коробок не лезли. Родионов кое-как выдвинул коробку и, перевернув ее, высыпал спички на ладонь. Оставил одну, остальные ссыпал в карман. Он провел головкой по сере, и в руке затрепетал желтенький огонек, показавшийся таким же маленьким и беззащитным, как он сам, заброшенный в тайгу.

Прикрывая пламя рукой, заслоняя его своим телом, он поднес спичку к костру. Сложенные особым способом веточки занялись. Одна, вторая, третья. Теперь, когда Родионов увидел огонь, он снова взбодрился. Он не даст себя сломить.

Погрев над этим мини-костерком пальцы, он натянул рукавицы и стал подкладывать более толстые ветки. Сперва толщиной с карандаш, потом все крупнее и крупнее. Он устроит себе огромный костер. Назло всем.

Сухие ветви горели, потрескивая, давая благодатное тепло. Сперва он согрел руки. Рана, оставленная волчьими зубами, ныла и пульсировала, но он не обращал на нее внимания. Рана на ноге, скорее всего, не слишком опасна. Кость не повреждена, это он чувствовал. Сейчас главное было согреться и просушить штаны.

Костер разгорелся уже так сильно, что занялся ствол дерева, возле которого он его развел. Это хорошо. Он будет гореть почти всю ночь. Можно будет почти не следить за ним и поспать.

Егор вспомнил про спички. Пошарив в кармане, он собрал их все до одной и сложил в коробок. Тепло костра вернуло ему способность передвигаться. Он поднялся и, хромая, шагнул в сторону, туда, где росла молоденькая елочка. Нужно было устроить себе что-то вроде лежанки.

Превозмогая боль в руке, он наломал мягких веток и перенес поближе к костру.

Теперь можно заняться нижней частью тела.

Но сперва он снял куртку. Возле костра было даже жарко. Постелив куртку на еловые ветки, он сел на нее и принялся стаскивать сапоги. На это ушло около получаса. Справившись с обувью, он повесил ее для просушки на воткнутые в снег палки и вытянул ноги к костру. Попробовал пошевелить пальцами. Получилось. Со штанами оказалось сложнее, но и их ему удалось стянуть. Их он повесил рядом с сапогами.

Сидя на куртке, он вывернулся назад, стараясь рассмотреть при свете костра пулевое ранение на ноге. Кровь уже не текла, да и сама рана, как он и предполагал, оказалась не такой уж серьезной. Пуля лишь слегка повредила мягкие ткани бедра.

Достав пустую банку из-под тушенки, он зачерпнул в нее снег и поставил на огонь. Снова сделал отвар из сосновой хвои и обработал рану на ноге. После этого завернул нижнюю часть тела в куртку. От развешанных перед костром одежды и обуви валил пар.

Настало время заняться раной на руке. Егор принялся снимать старую повязку. Судя по неприятному запаху, рана начала гноиться. Видимо, вчера не удалось как следует ее промыть. Он пододвинул банку с отваром, которую снова поставил в костер, поближе к себе. Пришлось немного подождать, чтобы не обварить руку. Когда отвар сделался просто горячим, он стал размачивать прилипшую к ране ткань. Действительно, рана гноилась. Сняв повязку, Родионов снова обработал руку отваром. Повязка не годилась, ее необходимо было поменять. Но другой у него не было. Он снова наполнил банку снегом и, дождавшись, когда он растает, сунул в банку тряпку. Таким образом он прокипятил повязку, и ею снова можно было воспользоваться, не рискуя занести в рану заразу.

Повесив повязку рядом с почти просохшей одеждой, достал вторую банку тушенки. Он вскрыл ее и поставил на огонь. Теперь он ел не так быстро, как в прошлый раз. Он осторожно поддевал ножом горячие ароматные куски мяса и отправлял их в рот.

Съев половину, он отставил банку в сторону. Сегодня он решил приготовить мазь для руки. Пришлось снова отваривать сосновую хвою. Родионов положил смоченную приготовленным раствором тряпку на рану и перевязал.

На все эти операции он потратил несколько часов, но зато теперь у него снова была сухая одежда и он был сыт. Правда, глаза от усталости и напряжения пережитого дня начали слипаться. Егор оделся и прошел несколько шагов туда, где он оставил карабин. Нога болела, но идти было можно. Ветки, которые он то и дело подбрасывал в костер, прогорели, но толстый ствол дерева обуглился только на четверть или чуть меньше. Он будет тлеть до самого утра, давая тепло и небольшой свет. Положив карабин рядом со своей импровизированной лежанкой, которую он перенес поближе к костру, Егор придвинул горячие угли и золу вплотную к тлевшему стволу.

Он устроился на мягких ветвях, повернувшись лицом к дереву, от которого шла теплая живительная волна. Он уснул почти сразу же, как только закрыл глаза.

Все же Егору пришлось несколько раз за ночь просыпаться, чтобы подкинуть в костер ветки. Не столько даже для тепла, которое давал продолжавший тлеть ствол дерева, сколько для света, который мог отпугнуть хищников. В эту ночь они все же не беспокоили Родионова. То ли их распугала винтокрылая машина, то ли стрельба, а может, и то, и другое. Во всяком случае, сегодня их даже не было слышно.

* * *

Егор проснулся на заре. Небо светлело, а под деревьями еще таилась предрассветная темень. Первым ощущением было ощущение холода и резкой пульсации в руке. Огонь не совсем погас, и Егор, шевельнувшись на своем убогом ложе, понял, что нарастает внутренний озноб. У него поднялась температура. Кожа на лбу была раскалена, как уголья, а изнутри его трясло. Голова болела, слепило глаза. Словно на лбу выросла гигантская опухоль.

Этого еще не хватало! Егор кое-как сел на ветках и приложил ладонь ко лбу. Он горел. Егор заставил себя подняться и подбросить ветки в огонь. От полыхнувшего жара озноб его не прошел.

Чертовы волки!

Ему нужно было идти, но воздух неестественно дрожал перед глазами, кроны деревьев медленно кружились. Тем не менее Егор затушил костер, присыпав его снегом, взял карабин и пошел. Он сильно хромал, используя карабин вместо палки. Для этого ему приходилось сгибать колени.

Пройдя несколько сотен метров, Егор свалился. В мозгу пронеслось: надо хотя бы костер разжечь... Сейчас за ним прилетят, и тогда уже никто и ничто его не спасет. Он замерзнет или попадет в лапы Карагодину.

Егор потерял сознание.

* * *

Шепелев сидел в кресле в своем кабинете. Лицо его было багровым от едва сдерживаемого гнева. Он ослабил узел галстука и вперился не предвещавшим ничего хорошего взглядом в сидевшего сбоку Карагодина. Николай Павлович, хоть и прослужил большую часть жизни в органах, не сумел научиться выдерживать такие взгляды начальства.

Карагодин только что сообщил шефу об очередной неудаче с Родионовым. Сам-то он был уверен, что сбежавший парень никуда не денется – рано или поздно попадет к ним в руки, но шеф почему-то так не считал.

– Ты его уже пятый раз упускаешь, Кутузов недорезанный. – Шепелев вскочил с кресла и принялся мерить шагами длинный, роскошно обставленный кабинет.

– Третий, Семен Никанорович, – с неуверенностью в голосе поправил его Карагодин.

– Считать научился?! – взревел Шепелев. – Кто Таныгина кончил?

– Так ведь он сбежать хотел, – снова пробормотал Карагодин, – вот Владик его и подстрелил.

– Сгною всех, паршивцы! – кипел негодованием Шепелев, расхаживая по кабинету. – Владика вместе с тобой. Ты его на работу брал или я?

– Семен Никанорыч... – попробовал что-то вставить Карагодин, но начальник не дал ему договорить.

– Что «Семен Никанорыч»? Работать надо, работать. Сволочи, Таныгина убили, Родионова, который сам к ним пришел, – упустили...

Он замолчал, остановился у шкафа, достал оттуда бутылку «Реми Мартен» и налил себе полстакана. Выпив коньяк в три глотка, он задержал дыхание и, поморщившись, взялся левой рукой за сердце. Потихоньку выдохнув, опустился в свое кресло.

– Таныгин все равно бы ничего не сказал, – подождав, пока начальник немного успокоится, посмотрел на него Карагодин, – темный человек. Вбил себе в голову, что там какое-то проклятие, то да се...

– Коля, кончай мне лапшу на уши вешать, – немного спокойнее произнес Шепелев.

Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

– Чего лапшу, Семен Никанорыч, – поняв, что теперь самое время успокоить начальника, Карагодин заговорил смелее, – я его сразу раскусил. Он упертый как валенок. Я ему и долю обещал, и пугал, все впустую. А этого бегуна мы рано или поздно схватим. Ну, сами подумайте, куда ему деться? Он у ментов в бегах числится, если где вынырнет, его быстренько заластают. А схорониться ему негде. Тайга, зима. Сам к людям выйдет. У него ни припасов, ни оружия...

– А кто моего пилота ранил? – снова побагровел Шепелев. – А майору твоему кто руку прострелил? Он что, из пальца стрелял? Откуда у него карабин?

– Черт его знает, Семен Никанорыч, – покачал головой Карагодин.

– Не знаешь... – презрительно бросил Шепелев. – А тебе физиономию он расквасил, а?

Он усмехнулся, как будто ему понравилось, что беглец начистил морду его подчиненному. Снова наполнив стакан, он еще раз выпил. Теперь пил не торопясь, смакуя.

– Это ему даром не пройдет, – сквозь зубы процедил начальник охраны.

– Ты свои фордыбасы оставь, – метнул на него свирепый взгляд Шепелев, – он мне живой нужен. Живой. И, желательно, здоровый. Знаешь, сколько его голова стоит? Миллионы. Много миллионов. Десятки миллионов. Ты столько никогда не видел и не увидишь никогда. Если с ним что-то случится, я с тебя не семь, а семьдесят семь шкур спущу и за яйца на морозе подвешу. Будешь вертеться и молить, чтобы тебя пристрелили, как собаку.

Сделав еще несколько маленьких глотков, он сбавил тон.

– Ладно, не бери в голову, – вздохнул он через нос, сжимая ноздри, – это я так, для острастки. Налей вот себе, – он двинул пальцами бутылку по полированному столу в сторону Карагодина.

Бутылка проехала пару сантиметров и остановилась. Карагодину пришлось встать и обойти стол, чтобы наполнить себе стакан. Он вернулся на свое место и, опустившись на стул, посмотрел на начальника. В его взгляде были и злоба на Родионова, смешанная со злобой на Шепелева, и желание отомстить, и покорная преданность.

– Да пей, чего застыл? – выпятил губы Шепелев.

Карагодин выпил дорогой коньяк как самопальную водку.

– Итак, – Шепелев снова вздохнул, – что думаешь делать? Как действовать?

– Родионов ранен – далеко не уйдет. Завтра с утра возьмем ваш вертолет...

– Где я тебе пилота возьму, Коля, твою мать? Он теперь оклемается не раньше чем через неделю. И почему это Родионов ранен, а? – Шепелев снова направил свой тяжелый взгляд на Карагодина.

– Случайно получилось, Семен Никанорыч, – опять залебезил Карагодин, вертя пустой стакан в руках, – но это даже к лучшему. Легче его достанем. Мы знаем, где он, знаем.

– Ну, Николай, – покачал головой Шепелев, словно журил нерадивого сына, – а если он замерзнет в тайге, он ведь раненый, что тогда?

– Не замерзнет, – уверенно произнес Карагодин, – он бывший полярник, знает, как себя вести в таких условиях.

– Полярник? – вскинул брови начальник. – Чего ж ты мне раньше не сказал?

– Так вы не спрашивали, Семен Никанорыч...

– Выходит, что не новичок... – задумчиво произнес Шепелев.

– Все равно мы его...

– Значит, так, – словно генерал на параде, докладывающий маршалу, гаркнул Шепелев, – возьмешь вертолет. Мой вертолет. С пилотом сам договоришься в авиаотряде.

– Понял, Семен Никанорыч.

– Бери Владика, мать его, Эдика, еще пару человек. Всех без оружия.

– Как же без оружия, Семен Никанорыч?

– Так, – огрызнулся Шепелев, – еще подстрелите с перепугу. Ну все, – он устало откинулся в кресле, показывая, что беседа закончена, – иди, действуй.

Карагодин тяжело поднялся и, кивнув начальнику, направился к двери.

* * *

Эдик с Владиком сидели в гараже на табуретах рядом со стеклянной будкой. Между ними стоял еще один табурет, выкрашенный суриком, на котором лежали засаленные, перепачканные машинным маслом карты. От нечего делать бойцы играли в подкидного.

В гараже было тепло, поэтому куртки Эдика и Владика висели на вбитых в оштукатуренную стену гвоздях. Братья шлепали картами по табурету и негромко переговаривались.

– Шесть.

Шлеп.

– А мы твою шестерку – валетиком.

Шлеп.

– Валет.

Шлеп.

– А мы его карлом.

Шлеп.

– Король, – собирался подкинуть Владик, да так и застыл с поднятой рукой, в которой сжимал карту.

Двери лифта разъехались. В гараж молча ввалился Карагодин. Молчать-то он молчал, но это его молчание ничего доброго не предвещало. Владик заметил у него в руках хрустальный стакан, о котором Карагодин вспомнил только тогда, когда остановился лифт.

Не доходя до игроков нескольких шагов, начальник охраны замахнулся и что было сил запустил стаканом во Владика, целя ему в голову. Владик поднял вторую руку, прикрываясь от летящей посудины, но стакан просвистел мимо. Ударившись в стену, он разлетелся на мелкие осколки, посыпавшиеся на обоих игроков.

Карагодин на этом не остановился. Он с разбега врезался во Владика, который не удержался и свалился на бетонный пол. Николай Петрович запрыгнул на него верхом, как на норовистую лошадь, и принялся дубасить двумя руками, норовя попасть в голову. Он был гораздо легче своего подчиненного, но в нем все кипело, словно в раскочегаренном самоваре. Поэтому Владику удавалось парировать его удары с большим трудом. Он подставлял ладони, предплечья, уворачивался, пытаясь понять, чем вызвана вспышка шефа.

– Придурок, стрелок-радист, гоблин сраный! – приговаривал Карагодин, нанося очередной удар.

Несколько из них даже достигли своей цели, зацепив по касательной большую голову Владика.

– Урод лохматый! – продолжал Карагодин, хотя Владика, подстриженного почти под «ноль», лохматым можно было назвать только при большом воображении.

– Растяпа, олух гнилой, кот помойный, – не унимался Карагодин, – тебе только кур щупать, курощуп гребаный!

Он тяжело дышал, раскраснелся, как в парной после двадцатиминутного захода, но все не мог остановиться. Наконец, замахнувшись последний раз, он сплюнул на пол и опустил руку. Встал.

Эдик глядел, как начальник разделывается с его братом, но опасался вклиниться. Сначала он отошел немного в сторону, а потом приблизился, чтобы вмешаться, если разборка зайдет слишком далеко.

– Гондон. – Карагодин устало ткнул лежащего Владика носком сапога.

– Чего такое, Палыч? – Владик сел, прислонившись к стене, осторожно поглядывая на шефа.

– Чего такое?! – Карагодин воздел дрожащие руки к потолку. – Он еще спрашивает!

Осмотревшись, он поднял один из табуретов и со вздохом опустился на него.

Поняв, что основная волна цунами прошла, Владик тоже поднялся, но остался стоять перед Карагодиным.

– Я чего-то не понимаю, – пожал Владик накачанными плечами.

– Это уж точно, где тебе понять, – выпустив пар, Карагодин сбавил обороты, – а кто якута замочил?

– Так ведь убежать он хотел... Вы ж сами видели...

– Догонять нужно было, – сморщившись, как печеная картошка, ехидно заметил Карагодин, – а не палить. Ладно якут, а полярника кто упустил?

– Да он бегает, как... – Владик задумался, подбирая нужное сравнение, – ...как олень, блин.

– С твоими ногами ты сам как олень, блин, должен бегать. Курить нужно меньше.

Владик молча переминался с ноги на ногу, словно великовозрастный школьник. Он не знал, куда деть свои большие руки, поэтому разминал пальцы.

– В общем, так, орлы, – расправил грудь бывший подполковник, – полярника этого нужно взять во что бы то ни стало.

– Да куда он денется, Палыч? – пожал плечами Эдик, решивший поддержать брата.

– Сам знаю, что никуда, – стрельнул в него Карагодин острым взглядом, – только сделать это нужно как можно быстрее. Пока он в тайге лыжи не откинул. Если с ним что-нибудь случится... – перевел он взгляд на Владика, – вы у меня попляшете. Дерьмо заставлю жрать и спасибо говорить!

– Далеко не уйдет, – кивнул Владик.

– Молчи уж, – махнул на него рукой начальник охраны. – Завтра на рассвете вылетаем. Возьмете еще двоих: Димыча и Белого.

– Так они квартиру стерегут, может, вернется полярник...

– Идиот, – хмыкнул Карагодин, – знаешь, где сейчас полярник? Верст двести будет. Да и ранен он, не думаю, что долго за ним бегать придется. Так что – снимайте наблюдение.

Глава 11

– Кончай, батяня, пошли – вдарим по маленькой, – Павел вышел из кухни в гостиную, где возле окна, как на посту, сидел с биноклем Вилен Михайлович.

Был ранний вечер, но скупое якутское солнце давно закатилось за далекую сопку. Яковенко-старший, чтобы его было не так заметно снаружи, погасил в комнате свет и сидел в полной темноте.

– Батя, – еще раз позвал Павел.

– Отстань, Пашка. – Вилен Михайлович сидел, словно прилепленный к подоконнику суперцементом.

– Сколько можно сидеть? – Павел, не зажигая света, плюхнулся на диван. – Два дня уже никого там нет.

– Дурак ты, Пашка, – бросил Вилен Михайлович, не отрываясь от оптического прибора, – ради таких денег можно немного и посидеть.

– Да ты и так словно на посту...

– Чует мое сердце, Паша, чует – что-то намечается. Не зря я сюда переехал, не зря квартиру поменял, чтобы можно было в окна смотреть. Куда, ты думаешь, все подевались, а?

– Поехали на свадьбу, к молодым, – выдал Пашка свою теорию.

– Нет, Паша, – прохрипел Яковенко-старший, – невеста с матерью в Свердловск укатила несколько дней назад. А Егор с ними не поехал. Почему он с Кюкюром остался?

– Дела какие-нибудь... – неопределенно прогундосил Павел.

– Ну какие дела, Паша, у него могут быть в Якутске?

– Мало ли...

– Вот именно, мало. Он остался, чтобы забрать камушки. Таныгин, видно, не выдержал, открылся будущему зятю.

Вилен Михайлович говорил с придыханием, словно сам открывал страшную тайну.

– Помнишь, Паша, три дня назад Кюкюр домой вернулся?

– Это когда ты на ночь глядя поперся куда-то?

– Поперся, Паша, поперся. Волка ноги кормят. Не все же нам по окнам глядеть, когда-то нужно и за дело приниматься. Кюкюр в тот вечер до дома не дошел. Шепелев за ним людей прислал. Якут в машину сел, и больше я его не видел. Живым не видел.

– Ну? – Павел сделал вид, что заинтересовался сообщением отца. – Что же он, замерз, что ли?

– Убили его, Паша, – еще больше понизив голос, сказал Вилен Михайлович.

– Ты-то откуда знаешь? – с сомнением спросил Пашка.

– Как только Таныгина увезли, я сразу же заподозрил что-то неладное. Никогда в жизни Кюкюр на таких машинах не ездил. Значит, кому-то понадобился. То есть ясно как дважды два кому – Шепелеву. Увезли Кюкюра, а у меня сердце не на месте, Паша. Чую, что тайна без меня откроется. Но все же, думаю, не все потеряно. Зятек его будущий у окна стоял, когда якута увозили. Видно, он тоже почуял неладное. Гляжу это я – мотается по комнате как неприкаянный. Несколько часов комнату шагами мерил, потом собираться начал.

Яковенко-старший замолчал.

– Ну и что? – Пашка не выдержал и стал торопить отца.

– А то, Паша, – продолжил Вилен Михайлович, – понял я, что нужно мне поглядеть, куда это он? Собрался я по-быстрому, прихватил оптику и успел вовремя, он как раз из дома вышел. Я за ним. Иду так на расстоянии, думаю, куда же это он? А он прямо к офису Шепелева. Только он на территорию вошел, как из гаража «Волжанка» выехала. Он – к стене. Тоже скрывается. Потом – шасть в ворота. У меня сердце заколотилось – думаю, нужно поглядеть, а как поглядишь? Осталось только ждать. Дело, надо сказать, все быстро провернулось. И пятнадцати минут не прошло. Хоть я и тепло оделся, но все же успел слегка озябнуть. Только когда я выстрел услышал, меня еще больше знобить стало.

– Так ты не видел ничего, да? – встрял Пашка.

– Кое-что видел, Паша, видел, – понизив голос, произнес Вилен Михайлович. – Немного погодя после выстрела из гаража вылетел этот полярник, махнул через забор и – Васькой звали. За ним один из этих гоблинов в красной куртке. Но, я так понял, не догнал он его: вернулся один. Минут через тридцать менты подъехали. Я-то напротив сижу – через дорогу в бинокль за всем наблюдаю. Когда ворота открыли, я так и охнул. Якут лежит прямо перед воротами, мертвее мертвого. Его простыней накрыли и на «Скорой» в морг отправили. А куда же еще?

– Значит, это полярник якута уложил?

– Дурак ты, Паша, – Вилен Михайлович на минуту поставил бинокль на подоконник, – зачем ему своего будущего тестя убивать, да еще при свидетелях? И потом, когда он на улицу выбежал, пистолета у него не было. Сдается мне, заварушка там у них вышла. Шепелев что-то прознал насчет алмазов и решил у Кюкюра все подробности выяснить. Только тот не сказал ничего.

– Это-то ты с чего взял?

– А с того, Паша. У якута лицо выглядело что твоя отбивная. Пытали они его. Зятек будущий помочь ему решил, но тоже вляпался. Его как пить дать подставили. Этот майор, что с машиной приехал, так и ластился к Карагодину.

Вилен Михайлович снова умолк.

– Пойдем-ка и правда дербалызнем, прочистим горло и мозги, – поднялся он со своего боевого поста. А Варька где? – щурясь от яркого света, спросил он, заходя на кухню.

– Ты че, батя, не слышал ничего? Она же к матери поехала. Собралась и уехала. Перед этим скандалила долго.

– Да? – Яковенко-старший устроился на табурете за кухонным столом.

На столе стоял самогон в литровой бутылке из-под американского спирта и одиноко бурел соленый огурец на тарелке.

– Пашка, – Вилен Михайлович поднял на сына недовольный взгляд, – где закуска?

– Так говорю же, Варька ушла, – вздохнул сын, почесав себя за ухом, – надоело ей, видите ли, в прислугах у нас ходить. Сука, – как-то без особой обиды добавил он.

– Ну ничего, сынок, скоро заживем, а Варька твоя скоро проситься к нам станет.

Он поднялся и пошел в кладовку. Вскоре вернулся, неся в руках несколько банок: с тушенкой из кабана, с маринованными огурчиками, с салатами.

– Достань-ка сала, Паша, – отец принялся открывать принесенные консервы.

Вскоре стол был сервирован довольно-таки сносно. Пашка разлил самогон по стаканам.

– Ну, Паша, – глава семьи поднял стакан с бело-мутной жидкостью, – за скорейшее обогащение.

Они чокнулись и выпили.

– А Варька, хрен с ней, сама прибежит, – закусив, произнес Вилен Михайлович. – Или другую себе найдешь. За тобой такие девки будут бегать, Паша!

Выпили еще. Пашке начинали нравиться такие перспективы. Но его теперь сильно беспокоило исчезновение Родионова.

– Так чего, батя, куда же этот полярник делся-то? – спросил он, наливая по третьей.

– Соображать надо, Паша, головой. – Яковенко-старший постучал себя указательным пальцем по виску. – Ты-то сам как думаешь?

– Может, его давно уж схватили и теперь выпытывают, где наши камушки лежат? – предположил тот.

– Нет, Паша, ушел он, ушел, как пить дать. Как только он сбежал, в ту же ночь Карагодин за квартирой Кюкюра наблюдение поставил. Вон «жигуленок» красный до последнего под окнами его караулил. Значит, еще не схватили. Только сегодня снялся «жигуленок»-то. Соображаешь, что это значит?

– Поймали... – с испугом произнес Пашка.

– Может, и поймали, Паша, но я так не думаю. Если больше двух суток поймать не смогли, то теперь уж и подавно. Чует мое сердце, ушел он от них. Но если «наружку» сняли, значит, знают или предполагают, что далеко он уже и сюда не вернется. Логично?

Вилен Михайлович поглядел на сына замутненным взглядом.

– Логично, – быстро согласился сынок. – Только, батя, никак я в толк не возьму, если они его с техникой да с бригадой найти не смогли, то как мы найдем? Ведь я так понимаю, что надо его найти, чтобы от него тайну выведать.

– В том-то и дело, Паша, что я знаю, куда он направляется. Тогда, в шестьдесят третьем, когда банда на наш конвой напала, ранило меня. Не то чтобы сильно, но больше никого в живых не осталось – всех положили. Меня бы тоже порешили, но я вовремя мертвым прикинулся. Лежу это я и одним глазком за всем наблюдаю. На гимнастерке, чувствую, кровь теплом растекается, а я смотрю.

Вилен Михайлович опрокинул в себя еще полстакана самогона и захрустел огурцом. Еще не дожевав, стал говорить дальше:

– Этих бандитов двое в живых осталось. Один постарше – лет этак сорок, а другой – помоложе. Осмотрелись они, видят – мертвые все. У меня в тот момент сердце в пятки ушло. Когда отстреливались, испугаться еще не успел, а вот когда они наших осматривать стали, вот тогда испугался, врать не буду. Лежу – не дышу. К счастью, не заметили они, что живой я. Слышу, шаги удаляются. Я снова глаз приоткрыл. Вижу – тот, что постарше, поднял револьвер, направил его в грудь молодому и... В общем, положил он его. Это чтобы алмазами не делиться. Тот как стоял, так и свалился с открытыми глазами. Тогда старший, даже не взглянув на него, быстро направился к машине. Положил револьвер и хотел уже в кузов запрыгнуть. Только недострелил он молодого. Тот сел, винтовку свою нащупал и, прицелившись, пальнул старшему в спину. Вот такие дела.

– Так что, ящик так в машине и остался? – Паша даже забыл про самогон, еще остававшийся в бутылке.

– Слушай дальше. – Было видно, что ему приятно вспоминать прошлое. – Малец-то старшего недострелил. Видно, уж сил не хватило прицелиться как следует. Но ранил хорошо, а сам после этого копыта откинул. Старший минуты две словно мертвый лежал. Я уж, грешным делом, начал думать, как бы самому этот ящик прихватить. Времени, думаю, мало, нужно по-быстрому алмазы куда-нибудь запрятать, пока люди не набежали. Только начал подниматься, а этот недостреленный зашевелился, но почему-то не за ящиком полез, а в сторону. Я так думаю, у него болевой шок тогда случился. Только он до кустов долез, как на полянку якут вышел. «Тьфу, – думаю, – принесла тебя нелегкая». У меня мысль про этот ящик с алмазами накрепко в голове засела. Якут, значит, вышел на полянку, где трупов полным-полно, а недостреленный из кустов вылезал и – пушку на него. Тут из кустов пацан этого якута выскакивает и «папа» кричит. Бандюгану это только на руку. Он ствол на мальца наставил и велел якуту за лошадью сходить. А у якута лошадь с волокушей неподалеку оказалась. Приказал ему бандит ящик достать и на волокушу вместе с собой погрузить. И они в тайгу уехали.

Яковенко-старший замолчал, плеснул себе еще самогона, но пить не стал. Он сидел, держа стакан обеими руками, но был не за столом на кухне, а где-то в тайге, там, где почти сорок лет назад произошла кровавая трагедия.

Из сомнамбулического состояния его вывел голос Павла.

– И это все, батя? Батя! – недовольно окликнул он отца, хотя тот сидел напротив него.

– Чего? – вздрогнул Вилен Михайлович.

– Это все, я спрашиваю?

– Почти.

– Что же еще? Ты знаешь, где алмазы?

– Нет.

– Тогда какого черта ты мне здесь сказки рассказываешь? Ты же ничего не знаешь! Как ты собираешься искать наши бриллианты?

– Во-первых, не бриллианты, а алмазы, они необработанные, – спокойно возразил Вилен Михайлович. – Во-вторых, я знаю, что ящик не нашли, а значит, они где-то там, неподалеку. И в-третьих, Кюкюр-то уж наверняка это знал.

– Чего ж ты сразу-то у него не выведал?

– Меня ведь потом на лечение отправили. Ранили меня, не забывай. Потом, когда меня по здоровью из органов комиссовали, я на другую работу устроился. Хотел сразу под Мирный вернуться, да побоялся, как бы не заподозрили чего. Через пять лет я все-таки бросил все и завербовался на Север. Сразу в Мирный попасть не удалось – просто так тогда с места на место не бегали. Но ничего страшного не произошло, сын, – улыбнулся Вилен Михайлович, – когда я в очередной отпуск отправился в Мирный, мне очень повезло. Начал я там бродить по тайге, заходить в якутские улусы, расспрашивать потихоньку о том случае. Один якут мне тогда проговорился, когда я очередную бутылку водки открыл, что Таныгин только недавно вернулся. Ему тогда лет восемнадцать-двадцать было. Но в улусе у него никого не было, кроме молочной сестры, родители в лагерях погибли, поэтому уехал он сюда, в Якутск...

– Может, забрал он клад? – перебил отца Пашка.

– Ну сам подумай, стал бы он так жить, если бы алмазы забрал?

– Наверное, нет, – Пашка опять почесал за ухом. – Чего ж ты не попытался выведать у него про алмазы?

– И как ты себе это представляешь, а? – наклонил голову отец. – Прихожу я к нему и говорю: «Расскажи про камушки», – да? Я, Паша, умно поступил. Приехал за ним сюда, нашел его. Деньги, которые у меня были на квартиру, потратил. Тогда это не так-то просто было сделать. Уж потом, через несколько лет, когда уже ты появился, я ту свою квартиру на эту поменял, чтобы всегда его в поле зрения держать.

– Эх, батя, – резанул рукой Пашка, – раньше бы ты мне все рассказал, я бы нашел к этому якуту подход.

– Правильно сделал, что не рассказал, – нахмурился Вилен Михайлович, – ты бы все испортил. Молод ты еще, Паша.

– Ну и что же ты собираешься теперь делать? – Павел пропустил обидное замечание мимо ушей. – Нужно же полярника искать!

– Вот мы и будем его искать, Паша. А если не найдем, поедем под Мирный и там ждать будем. Он непременно туда доберется, чует мое сердце.

– А если не доберется?

– Доберется, Паша, доберется.

– Тогда чего его искать, – заметил довольно ленивый Паша, – нужно сразу в Мирный ехать. Там его поджидать.

Вилен Михайлович с интересом поглядел на сына. Ему показалось, что в его замечании есть доля здравого смысла. Вилен Михайлович разлил остатки самогона по стаканам и насадил на вилку ломоть сала.

Выпив, он закусил и отодвинул от себя стакан.

– Завтра решим, как будем действовать, – заплетающимся языком произнес он, – а пока нужно хорошенько отдохнуть.

Опрокинув по дороге табурет, он отправился отлить.

– Да чего здесь думать, батя? – Пашка был не менее пьян, чем отец.

Пошатываясь, он направился следом.

– Едем в твой улус и будем его на месте ждать.

– Э-э, парень, – придерживаясь рукой за стенку, Яковенко-старший навис над унитазом, – думать никогда не поздно. Ты горячку-то не пори, а тоже подумай хорошенько. Может, чего умного надумаешь.

– Так ты уверен, что Родионов доберется до Мирного? – Пашка встал на пути у отца, когда он, сполоснув руки, пошел в спальню.

– Дай ему бог, чтобы он добрался, – заплетающимся языком проговорил Вилен Михайлович, отстраняя сына с дороги. Если он не доберется, все – хана нам с нашими алмазами.

– Батя, – Пашка пропустил отца и поплелся за ним, – а почему ты думаешь, что полярник расскажет нам, где спрятаны алмазы?

– Соображаешь, – хлопнул его по спине отец. – Сделаем так, чтобы рассказал.

– А как?

– Думай, Паша, думай.

Глава 12

Кроны падали в небо, как в водоворот. Потом вдруг снова появлялись, опять ныряли, и казалось, этому не будет конца. Неожиданно ярко полыхали просветы между ними. Белый свет бил в глаза. Последний туман рассеялся, и Егор понял, что двигается. Лежа на спине? Его по-прежнему изнурял озноб, но пронизывающего холода снизу он не чувствовал. Егор приподнял голову. Взгляд его наткнулся на широкую спину в овчинном полушубке. Лошадь шла медленно, спокойно. А сам он катился в низких санях, прикрытый тяжелым, пропахшим потом и дымом зипуном.

На голове у мужика была лисья шапка с опущенными ушами. Егор хотел окликнуть возницу, но в гортани застрял колючий ком. Но мужик сам повернулся, и Егор увидел пронзительной голубизны глаза, румяные щеки и светлые усы, с застывшим на них инеем.

– Эк тебя, – качнул мужик головой.

Голос у него был добрый и насмешливый.

– Ты кто? – наконец выдавил из себя Егор.

– А ты? – иронично сощурил свои детские глаза мужик.

– Егор, – сказал Родионов и сам усмехнулся – уж больно по-идиотски выглядело начало разговора.

– А я Митрич, – представился мужик, – вот по делам ездил. Смотрю, ты лежишь... Думал, откинулся, пульс проверил, нет, гляжу, дышишь...

– Мы где? – спросил Егор.

– В тайге, – хохотнул в усы мужик, – где ж еще...

– Я спрашиваю, какой тут поблизости населенный пункт?

– Никакого... – коротко рассмеялся мужик. – Вернее, есть, только тебе туда нельзя.

– Это почему? – удивился Егор.

– Там твоя фотка на доске почета мотается. Я тебя сразу узнал. Преступник.

– Какого ж черта ты рецидивиста спасаешь? – горько усмехнулся Егор.

– В тайге, брат, свои законы... Да и разве можешь ты мне чем-то навредить? Ты ж еле дышишь!

– И что ты со мной думаешь делать? – насторожился Егор.

– Подлечу немного да на волю выпущу. А если дурака станешь валять, – мужик кивнул на лежавшую возле него двустволку, – мы не таких еще рецидивистов видали!

Егор шевельнул рукой. Словно подтвердив его догадку, мужик заговорил с сочувственной нотой в голосе:

– Я рану твою смотрел, хреновая рана, но вылечить можно... Только бы доехать.

– А ты что в тайге делаешь?

– Живу, – снова рассмеялся Митрич.

Голос у него астматически глох и подрагивал. Но, похоже, Митрич был оптимистом.

– То есть в изоляции?

– Ага. Вначале с семьей жил, а потом в лес ушел, – кивнул Митрич, – заели меня бабы. У меня их три – жена и две дочери. Вот, еду от них, гостинцев возил, проведал... Живут так себе, конечно...

– Зачем же ты от них ушел? – с недоумением спросил Егор.

– А ты зачем по тайге шныряешь? – снова обернулся Митрич и приковал к Егору внимательный взгляд.

– Так ты же знаешь, я – преступник.

– Не похож, – проницательно ответил Митрич, – а может, и похож, – сделал он задумчивое лицо.

– Далеко еще до твоей хаты?

– Прилично, верст сорок будет. Да ты не нервничай, к утру доберемся. Кто ж это тебя покусал?

– Волки, кто ж еще, – вздохнул Егор.

– Да-а, зверь нынче гнилой... Видать, полевок мало, мелких грызунов... Так-то волк – хищник правильный... умный то есть. Так просто с бухты-барахты нападать не будет. Ну, если корову чует или лошадь... А на человека – ни-ни. Боится, серая башка!

Митрич по-доброму рассмеялся.

– А вертолета ты не видел? – Егор встревожился, вспомнив о том, что его, по всей очевидности, должны были искать люди Шепелева.

– Не-а, – отрицательно покачал головой Митрич. – А что, за тобой охотятся и с воздуха?

– Охотятся, – подтвердил Егор.

– Странно, что еще не поймали.

Жар у Егора не ослабевал. Голова кружилась, и все медленно ехало перед глазами. Егор опустил веки.

– Худо тебе? – Митрич остановил лошадь, слез с саней и приблизился к Егору.

Достал из-за пазухи металлическую фляжку и приставил Егору ко рту.

– Пей.

Егор втянул отдающий хвоей острый запах самогона.

– На кедровых шишках самогон, – деловито пояснил Митрич, – да ты уже пил, только не помнишь. Я тебе давал, когда ты в отключке был, – усмехнулся он.

Митрич приподнял Егору голову, и тот сделал неловкий неэкономный глоток. Самогон пролился на куртку. Родионов поморщился.

– Давай еще, тайга хлюпиков не любит, – не отступал Митрич, – у меня такого добра навалом. Пей, не боись.

Егор снова хлебнул. Края фляжки противно липли к губам. Но следом за терпким запахом зелья его затопило сладкое ощущение разливающегося по телу тепла.

– Много тебе в твоем состоянии нельзя, а так, для эпатажу, как говорится. – Митрич сам глотнул из фляжки и довольно крякнул: – Лекарство...

Он сделал еще один внушительный глоток и рукавицей вытер губы. Они стали у него розовые как у младенца. Щеки тоже зарумянились.

Между тем день стал убывать. Небо серело и медленно гасло. Егор задремал. Ему чудилось, что он разговаривает с Кюкюром в самолете, летящим из Австралии в Антарктиду. А то виделась Ирина, которая якобы училась с ним в одном классе. У Егора постоянно смыкались глаза. Он просыпался от мнимого усилия – ему казалось, что он руками размыкает веки и взглянуть на Ирину ему никак не удается. Он, конечно, знает, как она выглядит, но видит ее умозрительно. Ирина ничего не замечает – ему с трудом удается скрыть свою непонятную слепоту.

Он снова вынырнул из забытья, потревоженный голосом Митрича. Тот не то напевал, не то ритмично самому себе рассказывал:


Вдоль тракта машины как птицы летели,

А сосны и ели... ту-ту... в колыбели...

Митрич повторил еще несколько раз эту стихотворную фразу и глубоко вздохнул. Он никак не мог заменить это «ту-ту» подходящим по размеру и смыслу глаголом.

– Черт! – выругался он и снова вздохнул.

Митрич продолжил стихоплетствовать. Егор рассеянно слушал его. У Митрича ничего не выходило, и он, плюнув, перешел к другому стиху. В нем говорилось о благотворном влиянии иконы Божьей Матери на неокрепшую детскую душу. Справившись с этим нехитрым, но искренним творением, Митрич удовлетворенно промолвил: «Хорошо».

Егор ловил себя на мысли, что ситуация изобилует абсурдностью. Вот он едет на санях, а какой-то полузнакомый мужик читает стихи, покачивая головой. Его ищут как преступника, Свердловск – черт знает где, Ирина – в Свердловске, Кюкюр застрелен. Он слушает кривобокие незатейливые вирши этого лесного гнома. Хотя на гнома Митрич похож лишь сутулой осанкой. А так он крепенький, хотя и не широкий в плечах мужик, отзывчивый, простой, невредный.

Егор слабо улыбнулся. Температура не спадала, все тело ломило, рана пульсировала. Но у него все же появилась перспектива.

– Так ты поэт? – заговорил он.

– Поэт, – спокойно подтвердил, словно лавры славы были самым обычным для него делом, Митрич. – Потому и ушел. Ну не совсем поэтому, – зевнув, поправился он, – надоело все...

После такого обобщения воцарилась пауза.

– Я лес люблю, волю, покой, – воодушевленно продолжил он, – а дома слишком много шума, дела, дела... То огород копай, то погреб чини, то воду носи... А я не только поэт, еще и писатель.

– Писатель? – усмехнулся Егор. – И что же ты пишешь?

– Рассказы. На романы пока духа не хватает, а рассказы – хорошо...

– О чем? – лениво спросил Егор.

– О лесе, о зверях, о приключениях... По-моему, неплохо выходит, – скромно похвалил он себя, – вот только с изданием ничего не получается. Дали в местной газете одной дамочке, ну, той, которая ошибки исправляет, так она весь рассказ испортила. Я не захотел его печатать.

Вдалеке тарахтел тетерев. Митрич машинально прислушался. Потом повернулся к Егору, весело подмигнул.

– И какие ж у тебя приключения? – вопросами Егор хотел отогнать от себя беспокойство по поводу разыскивающих его людей. – И смешные, и не очень... – помолчав, сказал Митрич. – Бывают даже грустные. Но мне больше смешные нравятся. Вот, например, такое. Окончил я лесной институт и послали меня в тайгу, лесником, практике учиться. Иду я как-то летом по лесу. Ну, с ружьем, понятно, как без него? Вижу – кедр огромный поваленный. Видать, молния сбила... Ага... Полянка, значит, маленькая... Ну, кедр-то и лежит. Я перелезаю через него и, значит, падаю... И прямо на медведя! Этот похабник, значит, ягод да муравьев нажрался и дрыхнет. Так вот, медведь-то ни хрена спросонок не понял и – наутек. Я – в другую сторону. Косолапый бежит, а из него говно свищет! Во как обосрался! – со смехом закончил Митрич.

Егор улыбнулся.

– У зверей, у них все как у людей. Испугался – обосрался! – разразился глухим хохотом Митрич.

Он опять достал фляжку и немного отпил из нее.

– Охочусь я часто: на лис, медведей, лосей, косуль, не говоря уж о зайцах и птицах! – гордо произнес Митрич. – Я ведь тебя чем лечить, думаешь, буду? Медвежьим жиром. Есть у меня еще тюлений жир. Один юкагир с Севера привез. Здесь улус неподалеку, от моей избы километров пятнадцать будет. Якутов там – раз, два и обчелся. Так вот, этот юкагир... На самом-то деле он якут, но клянется, что предки его юкагирами были и жили раньше где-то в низовьях Лены и на Индигирке... Только мне чудится, заливает он. А потом, у меня еще ягоды да травы припасены, сам увидишь! Хозяйство у меня небольшое, но дельное. Лошадь, две козы, куры...

Когда пучки сереющего света, пробивающиеся сквозь смыкающиеся в вышине кроны, померкли настолько, что под ветвями зашевелились синеватые, бутылочного оттенка тени, Митрич повернул налево. Через полчаса они выехали на узкую, извилистую, покрытую толстой наледью дорогу.

– Думал, побыстрее здесь будет ехать, да, видно, не очень, – мотнул он головой и снова приложился к фляжке. – Мороз нынче упорный...

Егор закрыл глаза.

– На рассвете будем, – успокоил его Митрич. – Не боись...

Когда на тайгу наползли сумерки, Митрич все еще погонял лошадь. Видимо, решил идти всю ночь. Последняя не заставила себя ждать, просмолив липкой копотью высокие кроны. Митрич несколько раз останавливался, вливал в рот Егору самогону и продолжал движение.

Ехали они молча. Лес наполняли тревожные ночные звуки. Егору даже послышалось жалобное подвывание. Ветра не было. Что же это, опять волки? Лошадь запрядала ушами, потом издала короткое настороженное ржание.

– Волк воет, – подтвердил его догадку Митрич, – расшалились, бедолаги.

По мере того как повозка двигалась по дороге (движение это было затруднено наледью), вой приближался. Жалобные ноты уступили нетерпеливым, требовательно-тоскливым. Митрич морщился и качал головой.

– Лошадь, лешие, чуют, – сказал он хриплым от затаенного волнения голосом, – по следу идут. Но я мою Машутку не отдам, как я без нее?

Егор думал не только о волках. Больше всего его мысли занимал так и не появившийся вертолет. Шаткость его положения не давала ему покоя. Он ни на минуту не сомневался, что люди Шепелева не прекратят погони за ним. Не для того они его подставляли и пытали Кюкюра. Его лежание на повозке было лишь временной передышкой. Он предвидел впереди нелегкий путь и не был уверен, что выживет.

Между тем вой шлейфом тянулся за повозкой. Послышался легкий треск ветвей. Точно пахнуло сквозняком. Справа. Волки бежали меж деревьев, преследуя повозку. Вскоре и слева послышались похожие звуки.

Митрич пальнул в воздух. Потом стеганул лошадь. Она прибавила скорость, но быстро двигаться не могла. Мешала ледяная короста на дороге. Повозку заносило, Егора то и дело подбрасывало на ней.

Справа скользнули две быстрых тени. Митрич пальнул в их сторону, они исчезли. Потом появились снова, неуловимые, хищные, терпеливые. Они словно ждали, когда Митрич расстреляет всю обойму.

Митрич перестал палить и более спокойно теперь реагировал на их появление из-за деревьев. Егор приподнялся на повозке, с трудом повернул голову назад. За ними бежало по меньшей мере шесть волков.

– Ну бестии, ну черти, – приговаривал Митрич, погоняя лошадь. – Давай, Машутка, беги, мать!

Машутка старалась изо всех сил.

– Ни хрена не боятся, – недоумевал Митрич, – дьяволы – и только!

Волки не отставали, расстояние между ними и повозкой неуклонно сокращалось. Егор приподнялся на повозке. Митрич озабоченно посмотрел на него.

– Куда ты, парень? Лежи! – Давай помедленнее, я попробую их усмирить. – Родионов нащупал карабин.

Потом тяжело перевернулся на живот и прицелился. Митрич пожал плечами и чуть сбавил темп. Первый выстрел грянул в темень как раскат грома. Мимо. Зато второй попал точно в цель. Отброшенный пулей, волк взвизгнул и рухнул на снег.

Это посеяло замешательство в стае. Их черные тени стали отдаляться. Егору казалось, что он сидит в кино и смотрит фильм, надев стереоочки. Когда-то он был в Сочи и первый раз в жизни увидел такое чудо. События разворачивались на берегах Красного моря. Часто под водой. И Егор всякий раз радостно или испуганно вскрикивал, когда какая-нибудь рыба наплывала на него. Точно так же вел себя и весь зал.

– Думаешь, бросят за нами гнаться? – усмехнулся неунывающий Митрич. – Погоди, еще придется попотеть. Есть, конечно, шанс, что они за своего собрата примутся...

Он оказался прав. Волки сменили тактику и теперь не так наседали. Погоня продолжалась всю ночь. Митричу не раз приходилось стрелять.

Часам к пяти утра волки исчезли. Словно оборотни. Повозка свернула в чащу и стала углубляться в тайгу. Они проехали еще десяток километров, прежде чем на тесной поляне перед ними выросли изба и примыкающие к ней деревянные постройки. Послышался радостный собачий лай. Из конуры выскочила густошерстая дворняга.

– Тпру-ру-у! – скомандовал Митрич. – Живой? – обернулся он к Егору.

Того бил озноб. Голова была свинцовой, он едва мог приоткрыть веки. Слабость сковала тело. Он лежал, точно полено, и удивлялся, что может еще что-то слышать и видеть.

Пес облаивал Егора.

– А ну! – замахивался на него Митрич, – заглохни, Буян! Щас, щас, – засуетился он.

У конюшни высилась резная коновязь – серге. Митрич привязал лошадь, поспешил к Егору. Он помог ему подняться с повозки, доковылять до избы. Пес вился у ног, мешая идти. Митрич то и дело замахивался на него, тот игриво отбегал, а потом вновь осаждал идущих.

Митрич снял щеколду, втащил Егора в сени. Там пахло сушеными травами и грибами. Над покрытым вытертой клеенкой столом висели гирлянды лука и чеснока. Митрич потянул за изогнутую железную ручку тяжелую, обитую кожей дверь. Обивка с боков торчала клоками. Они оказались в горнице, которую на две части делила высокая русская печь. Огромная тигровая кошка, свернувшаяся на ней клубком, зевнула, лениво потянулась, изогнувшись с восхитительной гибкостью, и спрыгнула под ноги хозяину.

– Глашка, пшла, не до тебя, зараза, – обняв Егора, Митрич тащил его к застеленной старым пледом деревянной кровати.

Он усадил Егора на нее, потом закинул его ноги, снял обувь. Разделся сам. Потом занялся печью. Принес из сеней заготовленные дрова, выдернул из стопки пожелтевших газет несколько листков и развел огонь.

– Вот так оно теплее, – удовлетворенно констатировал Митрич, разгибая сутулую спину.

Он стал стягивать с Егора куртку. Тот как мог шевелился, старясь помочь Митричу. Рана на ноге запеклась, и, чтобы размочить ткань штанов, Митрич нагрел таз воды, куда бросил щепотку зеленовато-желтого порошка.

Потом поставил на печь чайник. Когда из носика повалил густой белый пар, Митрич снял чайник с печи и стал готовить лекарство. Для начала он слазил под стол, достал оттуда мешок с травами. Быстро отсортировал те, что были ему нужны. Потом взял ступку, небольшой каменный пестик и, бросив в посудину по щепотке из разных кульков, стал толочь.

– Думаешь, я тебя аспирином буду лечить? – ухмыльнулся он. – Нет, брат, у меня тут народная медицина... Я таблеток с детства не потребляю. Помню, мать давала, а я их под подушку клал. Еще чего! – с упрямым видом воскликнул он. – Чтобы я себе организм засорял!

* * *

Егор видел все как в тумане. Он даже не мог понять, в действительности ли это все происходит или во сне. Перед его глазами шла волнами деревянная стена с приколотой на ней репродукцией картины, кажется, Рембрандта. Старуха со свечой. Пламя свечи, ложась на морщинистую кожу жидким розоватым золотом, преобразило ее лицо, сделало взгляд непередаваемо выразительным. Словно осветило не лик, а душу. Вокруг головы старой голландки мягко смыкался полог коричневато-коньячного сумрака. Его бархатные складки, как кулисы, висели над этим полыхающим овалом.

В бредовом угаре, когда мысли вращаются, как белье в стиральной машине, только с мучительной медлительностью, Егор стал вспоминать, что же это за картина. Название все никак не давалось ему, и он бросил это занятие. Он повернул голову и увидел хлопочущего у стола Митрича. Тот сосредоточенно что-то мешал, толок, пересыпал из крынки в крынку. Потом поставил приготовленную смесь, разведя ее в небольшом количестве горячей воды, на печь и, помешивая, тихо запел. Когда отвар был готов, он принес с лежанки в углу еще одну подушку, предварительно взбив ее, и подложил Егору под голову. Потом обмотал кружку вафельным полотенцем, сел на табурет рядом с кроватью и поднес кружку к губам Егора.

– Для начала, – с лукавой улыбкой сказал Митрич. – Пей, не боись, не хуже самогона...

Егор отхлебнул горячей жидкости и поморщился. Ее горький вкус напомнил ему отвар из брусники, смешанный с дубовой корой.

– Ничего, пей, джигит, – весело воскликнул Митрич, придерживая кружку двумя руками, – это сперва хреново, а потом разыграется!

Егор выпил лекарство мелкими глотками, кривясь и обжигаясь.

– А теперь ногой твоей займемся, – деловито сказал Митрич, унося кружку.

Он принес приготовленный специально для этой цели таз и принялся за дело. Процедура была длительной и болезненной. Егор несколько раз, не удержавшись, вскрикнул. Когда ткань отлипла от раны, Митрич стянул с Егора штаны.

– Так, – он осторожно пальпировал ногу вокруг раны, – жить будешь, – наконец улыбнулся он.

Он плеснул на рану самогона. Егор вскрикнул. Ногу обожгло адское пламя. Следом Митрич приготовил еще одну таинственную смесь, куда, кроме трав, добавил из банки медвежьего жира. Достал из аптечки вату, марлю, бинт. Сделал повязку, вполне профессионально. Рана от волчьих зубов требовала большего внимания, но и с этим Митрич справился. Егор стонал, корчился от боли, ему казалось, что Митрич не сверху промывает рану, а запускает в кровоточащую мякоть пинцет. Митрич качал головой, приговаривая: «так-так».

Когда с обработкой ран было покончено, Митрич подвинул Егора ближе к стене, выдернул из-под него плед и укрыл парня до самого подбородка. С другой лежанки, находившейся за печкой, принес медвежью шкуру. Положил сверху.

– Щас потеть будешь, но ты не рыпайся, это пройдет... Пользительно очень.

Раны жгли, в глазах стояла густая дымка. Егор чувствовал жажду. Митрич дал ему напиться. Потом накинул полушубок, выбежал во двор. Распряг кобылу, завел в конюшню, дал сена. Следом поспешил в курятник, заглянул к козам. Подоил. Принес парного козьего молока в двухлитровой банке. Вместе с Митричем в дверь протиснулся клуб морозного воздуха.

– Молочко, оно тоже хорошо, – бодро проговорил Митрич, делая большой булькающий глоток.

Он угостил Егора молоком и занялся приготовлением корма для животных. Поставил на печь котел. Собаке он варил сечку или пшенку, добавляя в кашу куски мяса или животный жир. Кошке принес из сеней кусок немного подвяленной крольчатины.

Егор заснул. Он провалился на самое дно колодца. А дна у колодца не было. Он все падал и падал, не достигая дна. Стены царапали его лицо, но нежно и свежо – как снежинки. Мысли путались, хороводились, лезли друг на друга. Он уже не знал, что есть его мысль, а что есть колодец без дна. Длинная каменная труба начала расширяться, гудеть, точно стены ее вдруг стали пропускать воздух, а Егор уже не летел вниз, а, простертый на спине, с раскинутыми руками, кружил в ватной белизне нездешнего утра.

Когда он проснулся, было действительно светло. Повернув голову, он увидел ситцевые занавески. Их полинялый голубоватый узор – по полю цветочки – казался эфемерным. В избе было жарко натоплено. Егор обливался потом, сердце учащенно билось. Митрич отсутствовал. В ногах у Егора свернулось и сладко мурлыкало тигровое чудище – Глафира. Снаружи долетал задорный собачий лай.

Глава 13

На репродукции, украшавшей неказистую деревянную стену, теперь была заметна пыль, а сама голландка была залита белесым зимним сиянием, и только огонек свечи, странно побледнев и точно сжавшись, боролся из последних сил с этим всепроникающим будничным налетом.

Скрипнула дверь в сенях, и в избу ввалился красный от мороза Митрич. Он снова держал в руках банку с молоком и довольно улыбался сквозь пышные пшеничные усы.

– Проснулся? Щас лечиться будем... Мало спал, – качнул он по старой привычке головой, – надо бы еще...

– Сколько?

– Да часов двадцать, – бодро отозвался Митрич, – а Глашка с тобой, негодница!

Глаша, заслышав хозяина, подхалимно мяукнула. Потом выгнулась и замерла с вытянутыми лапами, лежа на спине.

– Вот бестия! – улыбнулся Митрич.

Он приготовил новую смесь – для обработки раны. Теперь на основе тюленьего жира. В кружке вскипятил воду и размешал в ней оставшийся порошок из трав. Поставил на водяную баню. Потом дал выпить Егору.

– Ну как ты? – заботливо посмотрел Митрич на обливающегося потом парня.

– Ничего, – улыбнулся Егор.

– Организм у тебя здоровый. Поправишься...

После медицинских манипуляций наступило время завтрака. Глаша спрыгнула с кровати и принялась тереться о ноги хозяина. На столе появился кувшин с молоком, вареные яйца, масло.

– Ты лежи, – сказал Митрич и накрыл газетой табуретку около кровати, решив использовать ее вместо стола.

После завтрака Митрич углубился в стихоплетство. Он сидел с сосредоточенным видом за столом и, мусоля ядрышко обломанного карандаша, изучал испещренные мелким почерком листы. Потом начал править: что-то вычеркивать, что-то записывать.

Егор думал о вертолете. Люди Шепелева так или иначе рано или поздно нагрянут сюда. Он чувствовал себя ответственным за Митрича.

– Митрич, – обратился он к хозяину, – меня ведь ищут...

– Милиция? – поднял тот свои пронзительные голубые глаза.

– Нет, не совсем. Люди, которые меня подставили и у которых милиция – на побегушках.

– По-ня-ятно, – протянул Митрич и снова опустил глаза.

– Я серьезно. К вечеру мне нужно уйти. Раньше не могу, – вздохнул Егор.

– Ты и к завтрашнему вечеру уйти не сможешь, – покачал головой Митрич и снова помусолил карандаш.

– Должен, – упрямо сказал Егор.

– А ты вообще-то где укрыться хочешь?

– Не знаю, – Егор смотрел в потолок.

– Все равно рано или поздно попадешься... – сожалеюще сказал Митрич, – если, конечно, к юкагирам не подашься. А что этим людям от тебя надо? – спросил он после небольшой паузы.

– Я знаю место, где зарыт клад, а они хотят выпытать у меня, а потом меня грохнуть. По-моему, несправедливо.

– Значит, идешь наобум Лазаря? – недоверчиво посмотрел на Егора Митрич. – А куда, если не секрет?

– К Мирному. – В пойме Вилюя много болот, речушек... тайга опять же...

– О проводнике я и не мечтаю, – улыбнулся Егор.

– А я к тебе в проводники и не набиваюсь, – пробурчал Митрич. – У меня свое жилье, жизня своя. Куда я кур, коз дену?

– Так я и не прошу, – решительно сказал Егор. – К тому же заплатить мне нечем. В случае успеха, конечно, будет чем, – уточнил он, – но шансов – пятьдесят на пятьдесят.

– Думаю, меньше, – вздохнул Митрич, снова погружаясь в свои бумаги.

Тишину погожего морозного дня рассек рокот вертолета. И вслед за этим надсадно залаял Буян. Забыв о боли, Егор резко поднялся, сел. Митрич тоже всполошился. Он схватил двустволку и, пройдя в сени, высунул голову наружу. Шум винта все не стихал. Напротив, он приближался. Егор кое-как доковылял до шкафа, куда, он видел, Митрич убрал его одежду.

Он напяливал джемпер, когда в горницу вошел Митрич. Его лицо говорило о пережитом волнении. Егор заметил, что вертолетный рокот начал стихать, отдаляться. Буян еще немного порычал и затих.

– Ну что? – тревожно спросил Егор Митрича.

– Ничего, – тот поставил в угол двустволку и снял телогрейку. – Покружил и полетел себе.

– Это меня ищут, – нахмурился Егор.

– Да не шебутись ты! – возвысил голос Митрич. – Куда собрался?

– Не могу я больше тут оставаться, – Егор захромал к вешалке, где висела его куртка. – Из-за меня и тебе достанется.

– Отобьемся, – усмехнулся Митрич, – мы и не такое видали! А ты раздевайся, никуда не пойдешь. Тебе еще лечиться и лечиться, а ты в поход собрался! – в заключение хмыкнул он.

До вечера Егор провалялся в постели. Митрич самоотверженно ухаживал за ним, обрабатывал раны, кормил, готовил снадобье. Спать легли рано. А среди ночи надсадно залаял Буян. Вслед за лаем послышался шум ломаемых стенок и какой-то утробный рев. Буян уже не лаял, а осатанело рычал и визжал.

– Вот зараза, – Митрич встал, зажег керосиновую лампу, сунул голые ноги в валенки, набросил телогрейку и, прихватив ружье, выбежал из дома.

Егор дернулся было, думая, что это люди Шепелева нашли его, но Митрич бросил ему:

– Лежи, мать твою!

За дверью послышалась какая-то возня, сопровождаемая надрывным лаем. Как ни громко лаял Буян, ему не удавалось перекрыть звериного рыка. Раздались выстрелы. Егор попытался встать с кровати, но, застонав, откинулся на подушки. Температура еще держалась, да и страшно ослабел он.

Собака взвизгнула, потом перешла на глубокое злое урчание. В дверь влетел раскрасневшийся взбешенный Митрич. Волнение мешало ему говорить.

– Шалый увалень вломился, Тишку, бес, утащил, а псу едва горло не продырявил! Ах ты, мудила бурый, неймется ему, все бродит! Раньше кур воровал, теперь на коз перекинулся. Тиша-Тиша моя, – со слезами в голосе проговорил он.

Митрич бросил на лежанку ружье, бросил на пол лежавший на тумбе коврик и снова выскочил во двор. Потом вернулся, держа на руках обливающегося кровью Буяна. Митрич разоблачился, поставил возле коврика лампу и, достав из ветхого шкафа простыню, яро рванул ее. Пес жалобно поскуливал, глядя на Егора темными умными глазами.

– Что с ним? – спросил Егор.

– Будет теперь с оторванным ухом, – с досадой прохрипел Митрич, – о, елки-палки, еще и здесь зацепил!

Буян истекал кровью. Рана возле шеи была глубокой. Ухо не так заботило Митрича. Он с неменьшим пылом и умением, чем в случае с Егором, стал лечить пса.

– Потерпи, милок, – приговаривал он, – потерпи... Ну, я этого гада из-под земли достану! – угрожающе добавил он. – Сарай разломал как карточный домик!

– Шатун? – Егор с жалостью смотрел на покалеченного пса.

– Он самый... Я его несколько дней выслеживал – все без толку, – с досадой пробормотал Митрич, заливая рану Буяна специальным отваром. – Ланах с сородичами тоже этого шатуна выслеживал, да ни с чем остался. Этот зверь и в соседний улус ведь хаживает, скот дерет.

Перевязанный Буян выглядел довольно забавно. Митрич ползал возле пса, вытирал кровь куском мокрой простыни. Глафира наблюдала за происходящим с печной верхотуры. – Ну что, дружок, очухался? – запыхавшись, Митрич уселся прямо на пол и стирал пот со лба.

Пес скосил преданные глаза на заботливого хозяина и пошевелил было ушами. Левое было туго перевязано.

– Не дергайся, брат... – усмехнулся Митрич.

Он потрепал пса по спине, поднялся и стал прибирать в избе. Потом снова вышел во двор, и вскоре Егор услышал в сенях встревоженно-протяжное козье «ме-е-е».

– Так надежнее будет, – отдышавшись, сказал Митрич, – этот бес может вернуться. Другой бы не вернулся. Ружье и все такое. А этот – наглющий, сил нету! Ну ничего, я тебе устрою каникулы! – грозно посмотрел он в темный угол, словно там таился вероломный зверь. – Этак без лошади да коз и вовсе останешься... – сердился он. – Эх, Тиша, козочка моя...

Он уставился на Буяна и, жалуясь ему, призывал его в свидетели творимого шатуном беспредела. Егор не спал, ночное происшествие заставило его вновь задуматься о своих преследователях.

– Ему бы, гаденышу, дрыхнуть, – вздыхал Митрич, – они, бурые, от трех месяцев до полугоду в берлогах спят. Гон у них – с мая по июль. Становятся они тогда дико злые, рычат, черти, – уши закладывает. Времени полным-полно. А этому не спится. И вроде урожай на ягоды был... – он пожал плечами. – Здоровый, метра три... Не веришь? – перехватил он скептический взгляд Егора.

– Ну ежели и не три, – поправился Митрич, – то около того. Так обычно он кабанов да лосей жрет, а тут за козами да курами охотиться стал! А ежели кабанов нет, так и ягодами-орехами прокормиться может. Нет ягод – муравьи опять же... У меня случай был. Застрелил я однажды медведя, стал внутренности прочищать, так в желудке у зверя... не совру – килограмм пятнадцать муравьев! А этот шатун, сколько бед причинил! Ланах давно мне жаловался... Хитрый, бестия, не дается в руки. Ну ничего, – лицо Митрича приняло ожесточенное выражение, – я до него доберусь.

Два следующих дня Митрич угробил на то, что выслеживал зверя. Егор каждый из этих дней готовился к нападению. Карабин он держал на кровати, все время прислушивался, добравшись до окна, часами наблюдал за двором.

– Следы его видел, – радостно доложил Митрич к исходу второго дня, – не уйдет.

Буян выздоравливал, но не так быстро, как хотелось хозяину.

– Как же я без тебя на зверя пойду? – спрашивал он пса.

Егор сначала спал как убитый, а потом, выспавшись и почувствовав облегчение, стал страдать бессонницей. К тому же появление вертолета не давало ему покоя. Он прислушивался к лесу. Ему все время чудился гул вертолетного винта. Он планировал уйти на следующее утро.

Едва рассвело, Митрич, подоив оставшуюся козу, накормив кур и задав сена лошади, отправился в тайгу. Он не мог больше сочинять вирши, не мог сидеть без дела. Шатун стал его навязчивой идеей. Егор хотел воспользоваться его отсутствием и уйти.

Так оно было бы проще, размышлял Егор. Нехорошо будет, если из-за него пострадает этот добрый гостеприимный человек. Егор выждал час с небольшим и начал собираться. Он нашел свою одежду аккуратно сложенной в шкафу. Преодолевая боль, Егор напялил джемпер, брюки... Рукава на куртке и джемпере были старательно зашиты.

Буян насторожился, Глафира проницательно мяукнула. Егор сунул в карманы куртки несколько крутых яиц, две картофелины и ломоть хлеба. Завернул в газетный кулек щепоть чая. Потом нашел обломок карандаша и написал на вырванном из тетради и приготовленном, очевидно, Митричем для очередного стиха листе:

«Митрич, большое спасибо за заботу. Оставаться больше не могу. Не поминай лихом. Егор».

Захватив карабин, Егор, хромая, вышел во двор. Сарай Митрич кое-как отремонтировал, но коза по-прежнему жила в сенях. Егор посмотрел на высокое белое небо и быстро отвел глаза, почувствовав невыносимую резь. Он захромал, выбрав, как всегда, северо-западное направление.

Снег скрипел и сухо искрился. Кроны деревьев, кое-где отороченные пушистой белизной, изумрудными башнями уходили ввысь. Егор углубился в тайгу. Лес не был особенно густым. Егор ковылял, стараясь не думать о возможной неудаче своего путешествия. Тайга навевала ему иллюзию некоего счастливого разрешения запутанной ситуации, если он найдет алмазы. Камни казались ему панацеей от всех бед. Он знал, что лежат они в нескольких десятках километров от Мирного, а остальное не имело значения. Прежде всего – не расслабляться!

Егор не заметил крупных следов на снегу. Но вот ветка широкой лопастью хлестнула морозный воздух, послышался шум и вдалеке мелькнула спина огромного медведя. Он исчез за высоким, пышно убранным снегом кустарником, а потом снова появился, на секунду застыв. Он заметил Егора. Его раскрытая пасть сияла влажным пурпуром. «Шатун», – мелькнуло в голове у Егора. Он прицелился и выстрелил. Ему показалось, что выстрел его продублировал еще один выстрел. Или это у него слуховая галлюцинация?

Медведь рухнул на снег, тяжело зарычав. Один из зрачков его остекленел, другой был выбит, и из глазницы фонтанировала кровь. И тут же снова раздались два выстрела. Егор моргнул. До него донеслись бодрые мужские голоса, хруст веток, и вскоре из зарослей березы выскочили два одетых в лисьи шубы и торбаса человека.

Они увидели Егора, и это их насторожило. Два молодых якута стояли в двадцати метрах от Егора и удивленно пялились на него. Потом один из них, тот, что был пониже, приблизился к лежавшей на снегу туше.

– Шкуру повредил! – с досадой воскликнул он. – Ты стрелял? – зыркнул он на Егора.

В этот момент, разгребая ветви лиственницы, появился Митрич. Он буквально задыхался. На его усах белел иней. Он сразу заметил и Егора, и якутов.

– Ты куда? – сердито спросил он Егора.

– Не могу больше оставаться, – ответил тот, косясь на якутов, – не имею права.

– Ладно, – махнул рукой Митрич. – Ты стрелял? – задал он тот же вопрос, что и якуты.

Егор кивнул.

– Это Сэсэн застрелил первым, а этот, – ткнул низкорослый якут подбородком в Егора, – только шкуру испортил. Сэсэн в глаз метит, чтобы шкура цела осталась. Медведь наш, мы за ним три дня ходили.

– Стрелял мой друг, – внушительно заявил Митрич, – на шкуру мне плевать. Медведь наш.

Егор изумленно взглянул на Митрича, так недипломатично отстаивавшего свои права.

– Я за этим медведем неделю хожу, он у меня козу задрал, – продолжал Митрич, – так что это мой зверь.

– Ты не прав, – сказал низкорослый, – это медведь Сэсэна.

– А ты, вообще-то, откуда? Я тебя здесь не видел, – сощурился Митрич.

– Я тебя тоже не знаю, – не сдавался якут, – но медведь наш. Сэсэн его убил.

– Первым стрелял мой гость, – Митрич рукой показал на Егора, – значит, медведь наш.

– Медведь наш, – горячась, возражал низкорослый якут. – Сэсэн попал ему прямо в глаз. Посмотри, если хочешь.

Митрич приблизился к поверженному хищнику. Недоверчиво усмехаясь, он присел на корточки и принялся изучать зверя.

– Ты стрелял первым? – поднявшись, он взглянул на Егора.

– Я, но...

– Никаких но, – отрезал Митрич, – это медведь наш.

– Давай делить, – наконец предложил якут.

– Я даже не знаю, как тебя зовут и откуда ты, – покачал головой Митрич.

– Боотур его зовут, – промолвил флегматичный, но меткий Сэсэн, который, скрипя снегом, тоже подошел к туше.

– А меня Митричем кличут, но делиться я не буду.

Якуты озадаченно переглянулись.

– Может, правда, поделимся, – прошептал на ухо Митричу Егор, удивляясь его несговорчивости.

Тот отрицательно покачал головой.

– Мы к Ланаху приезжали, – сказал Боотур, – на охоту пошли, медведя убили, а ты говоришь, что он твой.

Якут неодобрительно покачал головой в собольей шапке, низко надвинутой на лоб.

– Ланах, говоришь? – недоверчиво сузил глаза Митрич. – А откуда я знаю, что не врешь ты?

– Он сам по лесу ходит, – Сэсэн покрутил корпусом, обозревая окрестные заросли березы, – тоже этого медведя выслеживал. – Ла-на-ах! – сложив ладони рупором, позвал он.

Боотур тоже приставил руки ко рту и закаркал, как ворон. В ответ ему понеслись легкие, словно чиркающие воздух стальным пером звуки.

– Крачка, – сказал Митрич. – Значит, Ланах идет.

Наклонившись к Егору, он объяснил, что крик крачки – позывной Ланаха. Крачка на зиму улетает, так что голос Ланаха ни с чем в зимнем лесу не спутаешь. Да и потом, птица эта, разновидность чайки, живет в пойме.

– Ланах и тетеревом, и куропаткой кричать может, но предпочитает крачку, – добавил он.

Действительно, минут через десять дрогнул кедровый стланик и вышел Ланах в сопровождении молодого якута, ведущего под уздцы лошадь, запряженную в небольшую волокушу. На Ланахе была медвежья шуба и кунья «монголка» с хвостом, на ногах – неизменные торбаса. Седые волосы Ланаха снежными нитями падали на густой коричневый мех шубы. Их льдистая белизна резко контрастировала с черными щелками-глазами на его широком скуластом лице.

– Рад тебя видеть, Ланах, и сына твоего тоже, – дружески обратился к якуту Митрич. – Здравствуй, Тыгын!

Молодой якут в волчьей шубе и песцовой ушанке улыбнулся, Ланах же изобразил на своем иссеченном глубокими морщинами лице недоумение. Он обвел вопросительным взглядом присутствующих и спокойно воззрился на медведя.

– Поделить не можете? – проницательно сказал он.

– Видишь ли, оба этих воина, – с добродушной усмешкой стал объяснять Митрич, – стреляли в зверя одновременно. И оба выстрела достигли цели.

– Но Сэсэн попал зверю в глаз, не хотел шкуры портить, – вставил Боотур, – а этот стрелок, – посмотрел он на Егора, – в шею попал, попортил немного...

– Я не знал, кто эти люди, – продолжил с улыбкой Митрич, – но если это твои гости, как они говорят, то я уступаю медведя.

– Делим поровну, – решил Ланах.

– А шкуру? – сверкнул глазами Боотур.

– Он сестре хотел шубу сделать, – снисходительно пояснил Ланах. – Хотя теперь о девушке заботиться должен мой сын.

– Шкура мне не нужна, а вот жир и мясо, – хитро улыбнулся Митрич.

– Хорошо, – уголки словно выточенных из камня, плоских губ Ланаха чуть заметно дрогнули.

Улыбка старого якута поразила Егора своей отрешенной умиротворенностью. Словно он не добычу делил, а слушал «Олонхо«.

Якуты и Митрич взялись за дело. Сначала они сняли шкуру с убитого зверя. Спустили кровь. Потом принялись делить мясо, ловко орудуя большими охотничьими ножами. Митричу досталась большая часть. Он деликатно отказался и ограничился половиной. Якуты погрузили мясо на волокушу.

– Помочь тебе? – спросил Ланах.

– Нет, Ланах, мы сами справимся. Этот гад у меня вчера козу задрал, – пожаловался он.

– Теперь он мертв, – с философским видом отозвался Ланах. – У нас завтра праздник, Тыгын женится.

– Свадьба?

– Нет пока. Родители жениха знакомятся с невестой. Это сестра Сэсэна. Красавица, – с довольной улыбкой произнес Ланах.

Щеки Тыгына порозовели.

– Я пришлю завтра Тыгына за вами, – сказал Ланах так, как будто визит Митрича и Егора в улус был делом решенным.

– Завтра? – сдвинув шапку, почесал шею Митрич.

– Ты должен приехать. И гость твой, охотник, тоже, – спокойным звучным голосом произнес Ланах.

– Моему гостю нужен проводник, он идет к Вилюю, – закинул удочку Митрич.

– Завтра и поговорим, – остался непреклонным Ланах, – ну...

Глава 14

Тыгын снова взял лошадь под уздцы. Боотур и Сэсэн протянули руки сначала Митричу, потом Егору. Когда якуты отчалили, Митрич обернулся к Егору:

– Ты стой здесь, охраняй добычу, а я за Машуткой сбегаю.

Он засеменил к дому. Вернулся он с лошадью и волокушей. Сани были неудобны – слишком громоздкие для прохода меж деревьями. Митрич развернул огромный целлофан. Они погрузили мясо на него, потом на волокушу.

– Будет теперь чем кормиться, – удовлетворенно подытожил Митрич.

– Митрич, – виновато посмотрел на него Егор, – я ведь уходить собрался.

– Это я уже слышал, – проворчал Митрич, – рано еще! Завтра на праздник поедем. Обижать Ланаха не годится. А у тебя, считай, репетиция будет.

– А если вертолет прилетит?

– А ему сесть негде, – нашелся Митрич. – И парашютистам – тоже. На сосне застрять могут. А мы снимать не станем.

Он хохотнул. Егор невольно улыбнулся. Вняв уговорам Митрича, он провел день в постели, прислушиваясь к малейшему шороху. Митрич колупался с мясом, делил, сортировал. Глафира и Буян получили праздничный обед. Вертолет не прилетал, и это казалось Егору странным.

Утром спозаранку явился Тыгын. На этот раз он приехал на санях. Егор и Митрич стали собираться в дорогу. Сборы были недолгими. Митрич вывел из конюшни Машутку, Тыгын отвязал от серге свою лошадь. Тронулись в путь.

Егор все время таращился вверх. Ждал вертолета. Тревога его с каждым часом нарастала. Он недоумевал по поводу этого затишья. Тыгын выбрал лесную полосу, где деревья не теснились как в чаще, а образовывали неширокие, но удобные для езды коридоры. Якут был разговорчивым и любознательным. Лишь присутствие отца делало его застенчивым. Он расспрашивал о Якутске, а когда узнал, что Егор приехал из уральской столицы, стал интересоваться Свердловском. Когда Митрич заговорил о проводнике, Тыгын предложил свои услуги.

– Но платить ему пока нечем, – возразил Митрич. – Он за кладом охотится, не за медведем. Если найдет клад, тогда заплатит. Я бы мог, да стар уже. К тому же у меня хозяйство.

– Я могу, – обернулся Тыгын, лошадь которого шла первой.

Его глаза блестели.

– А отец? – качнул головой Митрич.

– Уговорю, – с энтузиазмом отозвался Тыгын.

– А невеста? – сыпал вопросами Митрич.

– Подождет, – по-мужски незатейливо ответил Тыгын.

– Все будет зависеть от Ланаха, – сомневался Митрич. – Идти-то далеко...

– Я этот край с детства знаю, – горячо говорил Тыгын, – проведу самой короткой дорогой.

Внезапно он остановил лошадь и спрыгнул с саней. Не говоря ни слова, метнулся вправо, туда, где шли по снегу аккуратные следы. Хрустнула ветка, Егор услышал смутное поскрипывание снега.

– Поскачу за ним, – Митрич тоже слез с саней. – Рысьи следы-то, – негромко крикнул он.

Тыгын был уже далеко. Вначале он бежал по следу, потом кубарем скатился в неглубокий овраг. Пересек его в несколько прыжков, точно зверь, и стал взбираться по противоположному склону. Митрич нагнал его, когда тот был уже наверху и углубился в тайгу.

Рухнув в снег рядом с притаившимся Тыгыном, Митрич тронул ветку кедрового стланика. Не удержал душивший его кашель.

Взлетела и упала ветка. Митрич перекатился на живот и увидел удиравшую рысь. Палево-дымчатая, с коротким хвостом и сильными лапами, мелькая среди заснеженного изумруда лиственниц, она стремительно бежала по снегу, словно это был не снег, а утоптанный мокрый песок.

Тыгын, забыв о возрастной разнице и деликатности, метнул в незадачливого Митрича гневный взгляд. Прикусил губу от досады.

– Стреляй! – прохрипел Митрич.

Тыгын только рукой махнул. Он поднялся со снега и помог встать Митричу.

– Ну извини, не знал, что так оно получится, – сконфуженно заговорил Митрич.

Егор поджидал их на прежнем месте.

– Рысь по моей вине упустили, – грустно доложил Митрич, – да не унывай ты, Тыгын! Рысь-то красивая была, убивать жалко, – нашел он оправдание своей оплошности.

Приехали они в улус только вечером. Несколько домов стояли полукругом на небольшой поляне, а ближе к лесу располагалось большое буорджие, или балаган, со слегка наклоненными внутрь стенами. На вбитых в землю столбах лежала горизонтальная рама из бревен. На раму опиралась крыша и стены из пластин и жердей с наружной толстой саманной обмазкой. Но в данном случае вместо хотона – хлева для скота – в пристроенном к балагану помещении находилась кухня с высокой печью.

– Такой красоты ты больше нигде не увидишь, – шепнул Егору Митрич, – соорудить это буорджие надумал Ланах. Вся деревня принимала участие в строительстве. Такие балаганы строили на якутской земле еще до появления русских.

Окна домов были тускло освещены. Но этот слабый свет все же был отраден после нескольких часов блуждания в потемках. Возле изб с пристроенными к ним помещениями для скота и конюшнями торчали резные коновязи.

Улус был оживлен. В центре был сложен большой костер. Он еще не горел и только мрачно возвышался посреди поселка. Егор увидел возле изб немногочисленных якутов. Некоторые из них держали факелы. Из трубы буорджие призрачным светлым облачком поднимался дым.

Навстречу вновь прибывшим поспешили Ланах, Боотур, Сэсэн, а также якутки – одна, по всей видимости, жена Ланаха, пожилая, полноватая женщина в оленьей робе, другая – молодая девушка в короткой курточке из рыси.

В руках у Боотура и Сэсэна светились факелы, благодаря которым Егор смог рассмотреть лица якуток. К семье Ланаха стали подходить и другие якуты. Ланах радушно приветствовал Егора и Митрича, представил свою жену Наркусэ и невестку Эргис. Потом перешел к своим сельчанам. Егор, конечно, запомнил не больше пары имен. Он улыбался, кивал, ловил на себе заинтересованные взгляды молодых якуток – Эргис и ее смешливой подруги Куырсэн.

– В избу, – громко провозгласил Ланах.

Толпа направилась к дому Ланаха. А Тыгын, обменявшись с Эргис десятком слов, занялся лошадьми. Он присоединился к семье, когда гости сбросили шубы и уселись на домотканые ковры у низенького квадратного столика, уставленного пиалами. Наркусэ и Эргис поспешили наполнить их кумысом из огромной фаянсовой бадьи. В доме пахло горячей мясной пищей и кисловатым духом, исходящим от множества шкур. Егору тяжело было садиться на циновку, и ему в виде исключения подали обитый шкурой пуфик. Он оказался выше всех.

– Мы вначале пьем кумыс, а потом самогон, – деловито объяснил Ланах, и помещение наполнилось гулом человеческих голосов.

Егор почему-то обратил внимание, какие у Сэсэна большие кисти рук. Тот держал пиалу обеими руками и увлеченно глотал кумыс. Егор перевел взгляд на руки его сестры. Ее руки тоже не отличались изяществом. Пальцы не толстые, но крупные и не удлиненные. А вот у ее подруги Куырсэн руки тонкие, кукольные запястья. Егор поймал на себе хищный взгляд Боотура. Тому, видимо, не нравилось, что Егор таращится на Куырсэн.

Он отвел глаза от девушки и посмотрел вокруг. Довольно просторная горница не изобиловала мебелью. Резной столик у окна был, как предполагал Егор, делом рук Ланаха или его сына. На столике красовались две шкатулки из бересты, табакерка, украшенная оплеткой из конского волоса. Транзисторный приемник выглядел на фоне этой экзотики обломком кораблекрушения.

– Моя невестка – настоящая коу, – расцвело мрачноватое лицо Ланаха, – все это подтвердят.

Кое-кто из гостей попросил чая, в том числе и Боотур. Он его посолил по сибирскому обычаю и стал пить, шумно втягивая воздух и нимало этого не смущаясь.

– Что такое «коу»? – Егор наклонился к излучающему довольство Митричу.

– Красавица, – тихо ответил Митрич.

– Я бы так не сказал, – плутовато улыбнулся Егор.

– Лучше молчи, – сердито сказал Митрич и, поймав на себе пронзительный взгляд Ланаха, поспешно улыбнулся.

– Да и сын мой – хоть куда! – воскликнул Ланах.

– Это традиция такая – хвалить молодоженов, – прокомментировал Митрич.

– Хорошая традиция, – снова улыбнулся Егор.

Далее зазвучала похвальная речь, где имя Тыгын ставилось рядом с именем Эргис. Речь пространная, наивная, нудная. Егор рассматривал якутов, не вникая в ее содержание. Женщины сняли головные уборы, и черные гладкие пряди их волос растеклись по плечам. На головах у них мерцали кованые украшения с полудрагоценными камнями. На груди, поверх белых холщовых платьев, а также искусно выделанных шкур кабанов и лосей, висели серебряные амулеты. Егор чувствовал себя Миклухо-Маклаем северных широт. Он недоумевал, как в наше время в нашей стране, среди убийственной прозы могла затаиться такая живописная экзотика?

Куырсэн поймала рассеянный взгляд Егора и, вспыхнув, потупила глаза. «Вообще, – думал Егор, – эти девушки умеют читать? Да не все ли равно!»

Пришел черед распития самогона на кедровых шишках. Егор пробудился. Он не то чтобы смущался, а был удивлен прикованному к нему вниманию. Потом услышал все тот же звучный, умело оркестрированный голос Ланаха. Якут рассказывал об охоте на медведя. Взор Куырсэн еще больше потеплел. Ее миндалевидные глаза масленисто блестели, словно темная вода Вилюя в прорубях. А в искристых волосах мраморным крабом висел резной моржовый гребень. Никаких прочих украшений у девушки не было.

Самогон разливали опять же Наркусэ и Эргис. В керамические стаканчики. Было одно удовольствие держать такой стаканчик в руке. Егор забыл о вертолете и даже об алмазах. Он выпил три стаканчика, закусывая принесенными женщинами окунем, тайменем и холодным мясом кабана.

Темное окошко лизнула желтая волна пламени. Видно, запалили сложенные на снегу ветки. Отсвет костра увидели все гости, и это послужило поводом для восторженно-радостных возгласов. Егор случайно встретился взглядом с жесткими глазами Боотура. Того грызла какая-то неудовлетворенность – Егор почувствовал это. Якут все время косился на Куырсэн.

Конечно, он неравнодушен к ней!

Красные лоснящиеся лица присутствующих светились улыбками. Егор словно плыл в каком-то вакууме. Он ничего не слышал, а все смотрел на Куырсэн, наплевав на недовольство Боотура. Девушка, смущенная и польщенная, мгновенно взглядывала на Егора и тут же опускала глаза.

Ланах все вещал. Он говорил теперь о своем богатстве.

– Тойон, тойон, – уважительно шептали гости.

Принесли еще самогона. Кто-то из пьяных гостей включил приемник. В помещение ворвался бодрый, официальный голос диктора:

– Частота победных рапортов разных силовых ведомств об очередном изъятии контрабандных алмазов заставляет думать о наличии у них соревновательного азарта. К МВД, ФСБ И ГТК, давним борцам с незаконным вывозом алмазов за рубеж, добавилось ФСНП, быстро набирающее амбиции. Теперь уже налоговые полицейские уличили одного «российского» огранщика с зарубежным паспортом в попытке вывоза необработанных алмазов на десятки миллионов долларов. По результатам их расследований...»

Егор вздрогнул. Ланах сделал резкий жест рукой, и голос диктора канул в черноту металлического ящика.

– С ума посходили, – недовольно прокомментировал Ланах, – никак не нажрутся. У нас праздник, – окинул он гостей властным взглядом, – нам ни к чему слушать эти бредни.

Тут в избу вошел немолодой якут и, продвинувшись к Ланаху, что-то прошептал ему на ухо. Ланах невозмутимо выслушал мужчину и, кивнув, тронул его руку успокаивающим жестом. Егор перехватил тревожный взгляд Куырсэн. Ланах скосил глаза на девушку. В его взоре жалость смешивалась с брезгливостью. Девушка положила руки на колени и вся сжалась. Егора заинтриговала такая перемена в ней. Но спросить напрямую о ее причинах он не мог. Боотур выпрямился, словно поднялся на стременах.

На улице послышался какой-то шум. А потом до гостей Ланаха долетел пронзительный и дребезжащий крик. Взлетев до самой верхней ноты, голос стал дрожаще опадать, словно кто-то рыдал навзрыд. Потом раздался дикий смех. Он захлебнулся в новой волне крика-рыдания. Это повторилось трижды.

Егор нашел глазами побледневшее лицо Куырсэн. Тыгын было встал с ковра, но Ланах его удержал. Веселье спало. Гости выказывали беспокойство. Боотур направился к Куырсэн.

– Не обращайте внимания, – раздался четкий уверенный голос Ланаха, – ничто не испортит нам праздника.

Гул одобрения наполнил избу, и якуты принялись за выпивку. Крики за окном смолкли. Не дожидаясь, когда кончится самогон, Ланах поднялся с ковра и обратился к гостям:

– А теперь настала пора спросить у Айыы, принесет ли счастье этот брак, а потом размять ноги!

Гости гурьбой пошли искать свои шубы. Они весело переговаривались и фамильярно толкали друг друга локтями. Егор проковылял в сени и отыскал там лисью шубку Куырсэн. Девушка, бледнея и краснея, поблагодарила его и просунула руки в рукава.

Вокруг костра толпились люди. Увидев гостей Ланаха, якуты наполнили облитую пламенем ночь радостными криками. Егор увидел в руках у мужчин музыкальные инструменты. Кюпсюр, кырыымпа, хомус.

Сам Ланах появился в торжественном шаманском одеянии, в причудливом головном уборе, с дюнгаром в руках. Над его переносицей висела круглая плоская бляха из металла. На ней было изображено солнце, испускающее лучи. На шее висело несколько амулетов и лапка зайца. Спускающаяся до колен оленья роба переходила чуть выше груди в покрытую орнаментальной вышивкой матерчатую горловину. На ногах – неизменные торбаса. Седые пряди у висков были заплетены в тонкие, обвитые красными нитями косички.

Якуты расступились перед ним, как перед живым божеством. Позади него шел совсем молоденький парнишка. Он нес в руках отсвечивающую серебром посудину.

И вот зазвучал дюнгар – шаманский барабан. Его глухой монотонный голос укачивал, вводил в транс. Ланах, наклонившись вбок и ритмично поднимая то одну, то другую ногу, стал медленно раскачиваться, двигаясь по кругу. Он что-то шептал, едва шевеля губами. Его лицо словно одеревенело. Глаза, подернутые неясной думой, мерцали, как радужная нефтяная слюда на поверхности болота.

Егор посмотрел вокруг. С благоговейным трепетом внимали шаману якуты. Их лица оцепенели. Напряжение барабанной дроби нарастало. Теперь шаман словно забивал колья в черную гладь неба. Удары рушились неравномерно. Ритм то убыстрялся, то замедлялся. Было ощущение, что Ланах то задумывается и пытает небесные силы, то призывает духов откликнуться на его мольбы.

Егор не сводил с шамана глаз. Жизнь под ударами дюнгара казалась поразительно простой. Но из этой мнимой простоты вырастала поэзия человеческого пребывания в мире. Егору хотелось встать и двигаться в таком же ритме, шаман заразил его первобытной динамикой ворожбы над пространством. Чувство времени было Егором потеряно.

Когда напряжение ударов стало угасать, Егор заметил, что рядом с ним выросла Куырсэн. Боотур, все это время находившийся подле нее, застыл на месте, сочтя, наверное, что преследование девушки унижает его. И ограничился метанием испепеляющих взглядов. Егор же, загипнотизированный обрядом, не мог пошевелиться, тело его превратилось в кусок металлической трубы.

Ланах перестал танцевать и бить в барабан. Из толпы вышел молоденький парнишка с посудиной. Ланах торжественно принял у него посудину и стал ее содержимым кропить огонь.

– Кумыс, – услышал он тихий голос Куырсэн.

Остатки кобыльего молока Ланах выпил сам, а потом огласил переданную ему духами депешу. Брак будет удачным.

«Что и требовалось доказать», – с цинизмом цивилизованного человека подумал Егор.

Ланах передал своей пастве только первую часть послания. Вторая гласила, что он, Ланах, должен поберечься, если хочет пить кумыс на этой свадьбе.

Некоторое время якуты переговаривались. Потом грянул кюпсюр, ему порывисто ответила скрипка. От ее визгливого напора в ушах у Егора едва не рухнула перегородка.

– Осуохай, – провозгласил Ланах.

Гости пошли в круговой танец. Озаренные пламенем фигуры излучали первобытную силу. Казалось, это пляшут кочевники Средней Азии или первобытные охотники с наскальных фресок. И неудивительно, Ирина рассказывала ему, что якуты пришли с Саян и Алтая. Их предки тесно контактировали с татаро-монголами и были чистой воды кочевниками.

Танцевать Егор, естественно, не мог. Более того, узнав, что танец может продлиться и час и два, он забеспокоился. Митрич отплясывал вместе с якутами. Но на выручку Егору пришла Куырсэн. Она принесла из дома тот самый пуфик и, поставив его в снег, заботливо усадила на него Егора. Боотур злобно сверкал глазами. Егора такое дикое проявление чувств развлекало. А тут еще Куырсэн словно приросла к нему.

– А ты что же не танцуешь? – спросил Егор, глядя, как лихо отплясывают якуты.

Девушка только пожала плечами и загадочно улыбнулась. Егор обратил к ней взор. Сейчас ее выхваченное пламенем из мрака лицо напоминало лик Будды. Рассеянная полуулыбка, спокойствие и красота.

И тут с новой неистовой силой застонал, забился кюпсюр под рукой могучего Сэсэна. Барабан ему передал тот немолодой якут, что заходил с каким-то тревожным известием в избу.

Ланах исполнял дэгэрэн ырыа. Он прищелкивал языком, а то вдруг голос его терялся среди искусных придыханий.

– Никто лучше Ланаха не делает тангалай ырыата, – сказала Куырсэн.

Егор машинально кивнул. Ему стало нестерпимо больно. Он вспомнил Кюкюра, вечер в «Алдане». Все эти песни и пляски казались ему забавным анахронизмом. А теперь вот гудящий кюпсюр, дребезжащая кырыымпа и тревожно звенящий хомус воскресили дух Кюкюра, и Егору было несказанно тяжело, что того нет на свете. Егор поморщился. В глазах режущей болью вспыхнули слезы.

Ланах пел и пел, вступая в соревнование со скрипкой. Его голос стал музыкальным инструментом, душой пространства. Но в этом пространстве шевельнулась худая, рвущаяся на части тень. Она метнулась из леса, а вслед за ней, как шлейф, полз по снегу, все более поднимаясь и затопляя округу глумливым визгом, тот самый непохожий ни на что голос, который Егор слышал, находясь в избе.

Ланах замер. Якуты обернулись к тени. Неясный силуэт мигал в отсветах костра, как лампочка при сбоях напряжения в сети. Человек рычал, визжал, плакал. Потом принялся истошно смеяться. Куырсэн сжалась. Егор поднялся и невольно обнял ее. Ему мерещилось, что у Боотура на губах выступила пена дикой ярости. Словно у взбешенного жеребца.

– Ты не Айыы-ы-ы Ойу-у-ун, – простонал человек, приближаясь танцевальной походкой к месту веселья, – ты – аббаас, грязный кулут нечисти!

Вопль с завыванием кырыымпы разнесся по округе.

– Иди домой, Нурсун, – властно сказал Ланах, – не мешай нам. Если сам не умеешь развлекаться, не порть праздник остальным.

– Дядя! – разомкнув кольцо объятий Егора, кинулась к дрожащей тени Куырсэн.

Человек настолько приблизился, что Егор мог различить его серое, искаженное страданием лицо и беззубый рот, испускающий дикие крики. Он отшвырнул племянницу и захохотал так, что, казалось, весь превратился в черную зияющую пасть.

– Ты не Ай-ы-ы-ы Ой-у-у-ун! – перешел он внезапно на зловещий шепот. – Ты – мерзкий аббаас!

Голос его забился в рыдании, потом канул в идиотские придыхания, как будто сумасшедший исполнял дэгэрэн ырыа. Жалобное рычание шло откуда-то из утробы. Прорываясь в гортань и касаясь нёба, поток воздуха заряжался животной энергией и превращался в стонущую круговерть.

Нурсуна окружили несколько якутов, стараясь его усмирить. Он злобно рычал и вырывался. Куырсэн испуганно таращилась на мужчин, а потом рванулась к дяде.

– Не трогайте его!

Ей навстречу из толпы вышли Боотур и Сэсэн. Они не дали ей пробиться к сумасшедшему родственнику. Егор захромал к толпе. Сэсэн своими лапищами держал за плечи Куырсэн, и это почему-то возмутило Егора. Он надвинулся на якута.

– Ну-ка отпусти ее!

На него наступал Боотур, видимо, решив, что лучшего момента заявить свои права на Куырсэн не предвидится. К ним поспешил Митрич.

– Не влезай, дурья твоя башка, – оторвал он руки Егора от шубы Сэсэна.

Последний выпустил Куырсэн, и та замерла в стороне. С быстротой коршуна рядом с нею появился Боотур и обнял за плечи. Егор изобразил на лице снисходительное презрение.

– Ты еще слишком слаб, охотник, – приблизился к ним величественный Ланах, – чтобы принимать участие в борьбе. Но ты можешь попозже посмотреть, как сражаются наши воины.

Сумасшедший больше не бился в корчах, а только тихо поскуливал, как раненый зверь. Боотур и еще один якут повели его под руки к стоявшей в отдалении избе. Пройдя полдороги, Нурсун неожиданно подпрыгнул, точно заяц, и, укусив своих «конвоиров», бросился в лес. Его дикий победный вой заставил всех умолкнуть и с тревогой и ужасом посмотреть в том направлении, где исчез Нурсун.

Куырсэн была расстроена. Ланах повел народ в буорджие.

«И тут есть свой сумасшедший», – подумал Егор и сделал шаг к изнывавшей от тоски и бессилия девушке. Она не дала себя обнять, а поспешила примкнуть к Эргис и Сэсэну. Егор пожал плечами и двинулся вместе с Митричем к буорджие.

В застеленном шкурами и освещенном факелами помещении висел мясной чад. Егор втянул ноздрями горячий аромат праздничной пищи.

– Медвежатина, – мечтательно улыбнулся Митрич.

Глава 15

Гости расселись на шкурах вокруг такого же низкого, как и в избе Ланаха, стола. На огромных блюдах аппетитно сочились маринады. Керамические тарелки и стаканчики замерли в ожидании крепких напитков и жирных кусков. Женщины пошли на кухню, а мужчины принялись болтать. Тема сумасшедшего, как понял Егор, была запретной. Прежде чем гостям дали самогону, на столе снова появились пиалы с кумысом.

– Это чтоб не захмелеть, – усмехнулся наклонившийся к Егору Митрич.

– А этот сумасшедший, он и правда дядя Куырсэн? – шепотом спросил Егор Митрича.

Митрич недовольно отмахнулся. Он тоже не хотел говорить об этом. Как только гости опустошили пиалы, а некоторые – не одну, был принесен все тот же самогон. Горло трепетало от смолисто-ментолового ожога. Когда все уже прилично набрались, в залу внесли огромных размеров казан.

От него шел непередаваемо сладкий аромат свежеприготовленного мяса.

– Гостям – медвежьи лапы! – сказал Ланах.

– Это деликатес, – шепнул Егору Митрич.

На тарелке Егора выросла гора сочных коричневых кусков. Ели радостно и вожделенно. Потом настал черед пития. Но пили только кумыс и чай. Егор посматривал на сидевшую в отдалении Куырсэн.

Одним резким движением Ланах усмирил гостей. Раскрасневшиеся лица сделались серьезными. Женщины принялись убирать посуду. Егор плюнул на правила и подсел к Куырсэн. Для этого ему пришлось побеспокоить кое-кого из присутствующих. Слава богу, среди них не было Боотура. Из дальнего угла тот наблюдал за перемещением Егора. Что и говорить, это перемещение вызвало у якута волну ненависти, а у Ланаха – скрытое неодобрение. Но никакого замечания Егору последний не сделал. Когда на столе остались только пиалы, Ланах, севший после того, как запретил якутам болтать, снова поднялся.

В буорджие стояла гнетущая тишина. Ее разорвал протяжно-трепещущий голос Ланаха. Выведя несколько дрожащих вензелей, голос неожиданно обрел густоту баса. Казалось, стены буорджие не выдержат наката этой звуковой мощи.

Егор ни черта не понимал, но чувствовал, что поется о чем-то суперважном в якутском бытии, ибо лица якутов, их приоткрытые рты ловили каждый отзвук песни.

– «Олонхо«, – не наклоняясь, шепнула Куырсэн, – говорят боги Светлого мира.

Егор слабо кивнул, мол, понял... Глаза Боотура стояли перед ним, как два истонченных проказой черных солнца.

Песня длилась и длилась. Ее монотонность начала утомлять, и Егор осторожно полюбопытствовал, когда наступит конец. Куырсэн как-то удивленно посмотрела на него. Потом ее недоумение сменилось снисходительной насмешливостью. Глаза ее вытянулись в две острые рыбки.

– «Олонхо« иногда поют семь дней...

– Се-е-емь? – уныло взглянул Егор на Куырсэн.

Но та не слушала его. Бас сменили легкие и молодцеватые завывания тенора.

– Богатыри заговорили, – лаконично пояснила невозмутимая Куырсэн.

Речитативно переданный диалог богатырей продолжался не менее двух часов. Ланах изощрялся в кылысахах – гортанных призвуках. Егор же недоумевал: о чем так долго можно разговаривать друг с другом? Но его ждало новое испытание – за «хорошими» богатырями вступила рать «дурных» – аббаасов. Егору хотелось спать. Чары Куырсэн рассеялись. Он зевнул, стараясь не показывать этого. Но все равно никто ничего не заметил бы. Все были поглощены пением.

Следом за аббаасами вещал мудрец Сээркэн Сэсэн. Он говорил долго, пространно, а вот табунщику Сокуру Боллуру Егор был благодарен за краткость.

«Скоро будет светать», – подумал Егор. Точно прочитав его мысли, Ланах умолк. «Устал, должно быть», – решил Егор и скосил глаза на разочарованную Куырсэн.

– Слишком мало, – вылетело из ее хорошенького ротика.

Это краткое замечание пробудило страстное внимание к ней Боотура. И снова в Егора и Куырсэн полетели шипящие молнии его завистливых глаз.

И тут образовалась небольшая переменка.

Ланах, к удивлению Егора, уселся рядом с ним. По лицу старика катился пот, но он был доволен.

– Ты, Ланах, – лучший олонхосут, – поднялся со своего места якут, который бил во время хоровода в кюпсюр. – Но давай попьем кумыса, и я попробую перепеть тебя.

– Ну что ж, Нюргун, попробуй, – с достоинством ответил Ланах.

Гости зашевелились. Наркусэ и Эргис наполнили пиалы молоком.

– Слышал, тебе проводник нужен? – обратился к Егору Ланах.

– Нужен, – без энтузиазма откликнулся тот, добавив про себя: «Если когда-нибудь праздник ваш кончится и я выберусь отсюда».

– Мой сын хочет, – коротко сказал Ланах.

– Он говорил.

– Но у него невеста, – изогнул бровь Ланах.

– Да, – только и мог произнести Егор, ловя на себе хитрый взгляд Митрича.

– Она может подождать, – ответил изумленному такими словами Егору старик. – Ты идешь за алмазами?

Егор оторопел.

– А ты откуда знаешь? – не удержался он.

– Айыы сказали, – загадочно улыбнулся Ланах.

– И что же?

– Тыгын пойдет с тобой, – спокойно произнес Ланах.

– Но мне нечем пока отблагодарить...

– Отблагодаришь, когда найдешь алмазы, – ответил дальновидный Ланах. – Мне они не нужны, я могу не дожить, – добавил он философски, – а вот Тыгыну они могут пригодиться – ему семью кормить.

Егор скользнул глазами по розоватому скуластому лицу Ланаха. «Хитрый старик, – подумал Егор, – его никак не назовешь простаком. Думает о сыне... Ну, это правильно и понятно. А у самого-то тем не менее глаза блестят, как у двадцатилетнего. И что это еще за байки о том, что он может не дожить?! Такой крепкий и хитрый! Да он меня и всю свою родню переживет!»

– И когда же Тыгын может со мной пойти? – спросил Егор, стараясь таким образом выведать, когда кончится напряженный якутский отдых.

– Не завтра, – был весьма уклончивый ответ.

Такая мудрая, а вернее, хитроумная уклончивость не просто разочаровала Егора, а вызвала у него раздражение. Но он из деликатности, а главное, ради грядущей выгоды, не дал ему выхода.

– Я ухожу завтра, – сказал Егор, – мне здесь больше оставаться нельзя. Будет ли у меня проводник или нет – тянуть я не могу.

– Понимаю. – Сквозь прищур узкие глаза Ланаха смотрели на Егора зорко и пронизывающе. – Мы еще поговорим об этом...

– Боюсь, времени не остается, – возразил Егор.

– А пока ты можешь взглянуть на другие алмазы... Твои алмазы в сравнении с ними – все равно что снег в сравнении со звездами, – с нотой пренебрежения произнес Ланах.

Магическим жестом он раскрыл один из амулетов и высыпал в кумыс Егора какой-то порошок.

– Пей, не бойся, Ланах тебя не отравит, – улыбнулся шаман.

Егор все еще сидел в недоумении, когда почувствовал на щеке дыхание Куырсэн. Девушка молчала, но в этом ее молчании Егор уловил настойчивую просьбу. Он пригубил кумыс, а вскоре осушил пиалу до дна.

В эту минуту поднялся Нюргун.

Облако чада пронзил его фальцет. Егор вздрогнул, словно его стеганули вожжами. На фоне белого таежного неба расцветал причудливый красный бутон. Нюргун заверещал еще надсаднее.

– Рабыня Симэсхсин, – пояснила Куырсэн.

Кровоточащая плоть цветка пульсировала, исторгая из своих глубин рубиновые россыпи шевелящихся и прорастающих пурпурными стеблями ртов. Егор зажмурился. У него закружилась голова. Он разлепил все же веки и взглянул на отрешенно-ироничное лицо Ланаха. Тот делал вид, что не замечает происходящего с Егором.

Рабыня жаловалась на свою судьбу, на козни злых духов, а перед обращенными во внутренний мрак глазами Егора колыхалось маковое поле. Цветы источали такое стойкое и слитное сияние, что поле вскоре превратилось в один красный, отсвечивающий многочисленными гранями драгоценный камень. По мере того как ломался и снова взлетал к пологу буорджие истерический голос Нюргуна, горящий камень под слепленными веками Егора размягчался и растекался. Вот уже струящаяся влага нежными пологими волнами омывала его зрачки. А потом он увидел, как на этой волнообразной жидкой материи ткутся узоры синих звезд.

Нюргун сменил регистр. Теперь вещали шаманы айыы. Их песни были более спокойными, вдумчивыми, медлительными.

Егор сделал глубокий вздох и обратил к Куырсэн тяжелый мутный взгляд. Он с трудом узнавал ее. Ее рот болезненно шевелился, из него порывисто рвались наливающиеся изумрудными соками травы. Ползучие растения выбрасывали свои стелющиеся побеги из ушей и носа. Можно было сказать, что Куырсэн зацвела.

Егор оторвал от нее взгляд и чуть не вскрикнул, увидев идиотски злобный оскал Ланаха. Лица якутов закружились в неудержимой пляске, улыбки обнажали жадно клацающие зубы, выпрыгивающие челюсти, сдавленные и осыпавшиеся камнями скулы. Егор отвел глаза в сторону. Факелы ослепительными вспышками бороздили рыхлую черноту неба. Точно режущий осколок стекла впивались в него эти смертоносные блики.

Нюргун вдруг задергался, давая волю бесшабашной разнузданности. Это забились в плотоядных корчах аббаасы, духи тьмы.

Их трагически непристойный вой подхватил Егора. Он не помнил, как поднялся и выбежал из буорджие. Не помнил, как рядом оказалась Куырсэн. Егор принял ее за призрак, ласковый и коварный. Уж не из царства ли аббаасов явилась она?

Он шел, а его щеки хлестал морозный воздух, горький от дыма костра. Сквозь пепельные клубы пробивался он, расталкивая локтями тяжелый, точно ртуть, воздух, пока не оказался в оглушительной тишине отрезанного от остального мира пространства.

Его лицо, растопленное, словно воск, втянули в себя два неукротимых глаза. В лоб ему ударили брызги разбитого близостью холода, и он надкусил податливую плоть упругого рта.

А дальше – скользящая мягкость меха, падение в еще более густой мрак, холодящая замша парящей среди звезд шкуры, удивительно гладкой, широкой, эластичной.

По телу Егора прокатилась судорога. Его проткнула игла наслаждения и сдавленный вскрик. Он нащупал ладонями горячее запрокинутое лицо Куырсэн. С удивлением ощутил его дышащую рельефность. По ногам что-то струилось.

– Где я? – воскликнул он.

На губы ему легла уверенная ладонь.

– Со мной, у меня, – голос Куырсэн был слаб от затаенного волнения.

В эту минуту до ушей Егора долетел глухой шум. Егор приподнял голову, изумленно глядя на Куырсэн. Он ничего не понимал, голова горела, в груди сперло дыхание. Он изнемогал от дикой жажды.

– Пить, – прошептал Егор.

Шум усилился. Куырсэн поднялась. Егор различил в потемках изящные контуры ее нагого тела. И вслед за этим его пронзила боль. Он неосторожно пошевелил раненой рукой. Егор поморщился, сел на шкуре. Темнота не давала возможности сказать что-либо определенное о том, где он находился.

– Куырсэн... – услышал Егор совсем рядом.

Вслед за этим знакомым Егору голосом забилась в истерике входная дверь. Кто-то, видимо, рвался в помещение. И не кто-то, а Боотур.

– Куырсэн! – раздалось гневное требовательное восклицание.

Дверь заплясала еще необузданнее.

– Молчи, – рядом с Егором присела державшая в руках чашку Куырсэн.

Егор омочил губы жидкостью и, скривившись, отдал чашку удивленной его гримасой девушке.

– А вода, просто вода найдется? – спросил он.

– Кумыс лучше, – улыбнулась девушка.

– Хочу воды, – довольно резко произнес Егор.

Куырсэн ничего не оставалось, как принести воды. Егор с жадностью выпил две чашки подряд. Жар в гортани начал стихать. В течение всего этого времени дверь дрожала и жалобно стонала под ударами Боотура. Он не переставая звал девушку и что-то выкрикивал на своем наречии. Видимо, что-то обидное и злое, потому что Куырсэн после каждого возгласа сжималась, а потом силилась изобразить на своем красивом лице подобие извиняющейся улыбки.

– Чего ему надо? – посмотрел на девушку Егор.

Она лишь пожала плечами. Егор опустил руку себе на живот, потом еще ниже.

– Света нет?

Куырсэн принесла керосинку. Поставила на пол, в самый угол, точно стеснялась яркого света. Хотя какой уж яркий свет могла дать эта допотопная лампа?

Девушка натянула на себя смятую холщовую тряпицу.

– Кровь? – Егор смотрел на свои пальцы.

Он бегло обозрел свои раны и снова с недоумением взглянул на девушку. Тусклое освещение не скрывало ее бледности. Куырсэн многозначительно закатила глаза, а потом отвернулась в смущении.

– Понятно, – выдал Егор. – Я ничего не помню...

– Ланах дал тебе мухомор, – улыбнулась Куырсэн.

– А потом?

Куырсэн вместо ответа поморщилась и закрыла уши руками. Грохот, от которого плясала входная дверь, мешал спокойно говорить.

– Я этому козлу, – не выдержал Егор, – сейчас башку откручу!

Он поднялся, покачиваясь, но Куырсэн удержала его, прижавшись к нему нагим телом. Егор вздрогнул, смутные образы проведенного вечера и ночи всплыли в его неясном сознании. Тело девушки, горячее и трепетное, отняло у него решимость к грозному поединку.

– Он не выломает двери? – все же поинтересовался он у Куырсэн.

– Нет, – ответила она, еще крепче прижимаясь к Егору, – не сразу.

– Ага, – иронично отозвался он. – А ты, стало быть, была девушкой... Что по этому поводу говорит ваш закон? Что я должен немедленно на тебе жениться? Я не могу, – торопливо продолжил он, – не могу, понимаешь... У меня есть невеста, и потом, мне надо идти.

Он мягко отстранил девушку и наклонился над ложем, ища свою одежду.

– Ты меня раздела?

Куырсэн кивнула.

– Не надо жениться, – просто сказала она, – мы не такие дикие, как ты думаешь.

– Да ничего я не думаю, – раздраженно произнес Егор, – у меня, между прочим, и невеста – наполовину якутка.

– Тебе нравятся якутки, – последовал вывод.

– Отчасти, – выдохнул Егор.

Он уселся на шкуру и принялся натягивать штаны.

– Хорош этот ваш шаман, – качнул он головой, – я думал сначала, что он меня отравил, а выходит, подставил!

– Что? – не поняла девушка.

– Подверг испытанию, говоря проще, – усмехнулся Егор.

Он нашел джемпер и стал осторожно натягивать левый рукав на больную руку. Справившись, продел другую руку и ловко влез головой в ворот.

– Я вообще больше всего на свете хочу выбраться из вашего улуса. Мне нужен был проводник, понимаешь?

Куырсэн молча слушала его. Да слушала ли? Ее печальное отрешенное лицо казалось таким же призрачным, как отражение луны на снежном глянце.

Егор вдруг сник. Вот он, такой цивилизованный и суетливый, хочет как можно быстрее преодолеть последствия неприятного случая. Неприятного?

– Я думала, что нравлюсь тебе, – грустно посмотрела на Егора Куырсэн.

С языка его рвалось резкое, циничное «ошиблась!». Но Егор, вернее, часть его покинула пределы внутреннего эгоистического пространства и, воплотившись в окружающие его волны напряженного ожидания – ожидания Куырсэн, – мучилась от стыда.

– Послушай, Куырсэн, – вздохнул он, – не будь маленькой... У меня действительно нет времени, нет...

Глава 16

Дверь в очередной раз подпрыгнула, и в избу влетела пахнущая морозом и псиной тень. Свалив в сенях огромный бидон, Боотур, с двустволкой наперевес, ворвался в затуманенный зеленовато-белесым светом «альков». Он набросился с бранью на Куырсэн, завернутую в холщовую ткань. Якут наступал на пятившуюся девушку, руки его тянулись к ней, точно хотели сорвать с нее ткань.

Егор ни крупицы не понял из того, что дико и порывисто бормотал Боотур, а ограничился пинком в зад. Боотур бросил ружье и налетел на Егора. Тот успел отпрянуть в сторону, и Боотур рухнул на шкуру, мордой в девственную кровь. Большую часть ее впитала замша, но все же когда Боотур поднял лицо, у него на лбу остался темный отпечаток.

Егор засмеялся.

– Ах ты, кулут! – Боотур хотел было вскочить, но сделанная Егором подножка снова уложила его.

Егор сел на растянувшегося на шкуре Боотура и, заломив ему за спину руку, дернул на себя. Боотур вскрикнул от боли.

– Не надо! – воскликнула Куырсэн.

– Тебе его жалко? – раздраженно посмотрел на девушку Егор. – Может, он на тебе женится? Хочешь жениться на Куырсэн? – он резко тряхнул якута.

Тот дико взвыл.

– Я не знаю ваших порядков, но этот хитрый старикан напоил меня какой-то отравой, а потом я оказался здесь. Может, у вас так принято шутить? Как ты сказала, – обратился он к замершей в испуге Куырсэн, – грибов подсыпал? Вместо «Золотого конька»...

Он засмеялся глухо и горько, дергаясь и пригибаясь к неподвижно лежавшему Боотуру.

– Отпусти его, – отогнав страх, потребовала Куырсэн.

– Конечно, отпущу, вот только прочитаю нотацию, – усмехнулся Егор. – А, – махнул он рукой, – этому остолопу все равно ничего не поможет.

Егор дотянулся до двустволки и медленно поднялся. Якут тоже зашевелился.

– Вставай, – ткнул его носком ботинка Егор.

И тут до него сквозь непритворенную дверь в сени донесся гул человеческих голосов. В возбужденно вихрящемся облаке этого гула отчетливые линии вычерчивал голос Ланаха.

Боотур принял вертикальное положение, не поворачиваясь к Егору. А когда повернулся, в грудь ему смотрело хищное дуло.

– А теперь пошел вон, – приказал Егор.

Якут, скрежеща зубами от бессильной ярости, попятился к сеням. Он поднял было руку.

– Только без резких движений, – предупредил Егор.

Проводив якута до входной двери, Егор бесцеремонно вытолкал его наружу и вышел сам. У избы собрались сельчане. Увидев Боотура и Егора, все смолкли. Боотур зачерпнул твердого снега и приложил ко лбу.

– Ланах, – Егор швырнул ружье в снег, – я буду говорить с тобой без свидетелей.

Фигура шамана в предрассветных сумерках слегка подрагивала. Егор протер глаза. Видно, действие грибов еще не закончилось.

Старик вышел из толпы и, сказав что-то своим, направился к Егору. Якуты нехотя поплелись к буорджие. В том числе и Боотур. Его придержал за плечи Сэсэн. Самые любопытные из якутов всю дорогу оглядывались, возмущенно махая руками и переговариваясь.

– Я здесь не по своей воле, – заявил Егор, – если бы не твой порошок, я бы спал, наверное, в буорджие.

– Не по своей воле, – Ланаха сделался злым, – по своей.

– Что ты мелешь?! – нахмурился Егор.

Лицо и поза Ланаха воплощали жестокую неприступность.

– Может, Куырсэн мне и нравится, но я не потерплю, чтобы в мою жизнь вмешивались все кому не лень! – с горделивым пафосом произнес Егор.

– Ты сел с Куырсэн в буорджие рядом... – привел Ланах свой аргумент.

– Да, это серьезно, – сардонически усмехнулся Егор. – Как бы то ни было, ты меня напоил какой-то дрянью, я потерял ориентацию и...

– Я лишь ускорил выполнение того, что ты хотел сделать, – гнул свою линию шаман.

– Стимулятор, значит. – Егор стиснул зубы, чтобы не разразиться руганью. – Ну и что дальше?

– Ничего. – Ланах повернулся и пошел туда, куда направились его сородичи. – Получишь проводника завтра. Сегодня – состязания в борьбе. Надоест Куырсэн, приходи в буорджие.

– Я ни хрена не понял, – растерянно пожал плечами Егор.

Ланах чуть притормозил, а потом, небрежно махнув рукой, тронулся дальше.

– Я женюсь на Куырсэн! – закричало у Егора что-то внутри, – слышишь, старик, женюсь! Черт с вами со всеми! Никто мне не запретит это сделать! Я женюсь на ней!

Егор умолк, встряхнулся. Что он говорит? В своем ли он уме? В голове все еще висел влажный огнистый туман. Пошатывающейся походкой Егор вошел в избу.

Он попрощается с Куырсэн, с Митричем, со всеми и пойдет. Ему необходимо идти.

Куырсэн возникла перед ним, одетая в тонкую сатиновую сорочку.

– Это что, с Большой Земли? – выплеснул он последние капли своего раздражения, отшвырнув двустволку Боотура в угол.

– Я собралась спать, – невозмутимо ответила девушка.

Да, она перестелила шкуры и даже покрыла их обыкновенной хлопчатобумажной простыней. Егор почувствовал жуткую слабость. Он скинул ботинки, медленно снял штаны, потом джемпер. И разлегся на ложе. Девушка молча и удивленно наблюдала за ним.

– Иди сюда, – позвал он, – ложись рядом. Вздремнем немного.

Куырсэн стояла в нерешительности. Тогда Егор сел на ложе и сказал, повысив голос:

– Ну что стоишь как вкопанная? Переспать со мной у тебя достало сил, а просто лечь вздремнуть ты стесняешься?

Девушка опустилась на простыню и не спеша вытянулась рядом с Егором. Тот набросил на нее медвежью шкуру, накрылся сам.

– Ты живешь одна?

– Нет, с дядей, – вздохнула Куырсэн.

– Так он живет здесь? – приподнялся в тревоге Егор.

– Да, – мотнула девушка головой.

– И значит, может явиться?

– Может, – снова вздохнула Куырсэн.

– Только этого мне не хватает! – воскликнул Егор.

– Но дядя очень редко заходит, – успокоила Куырсэн.

– А где же он бывает по большей части?

– В тайге. Боюсь, что он когда-нибудь замерзнет или его загрызут звери.

«Что ж, – иронично подумал Егор, лаская под сатиновой рубашкой спину Куырсэн, – дядя мог бы стать дополнительным аккордом в этой якутской симфонии, смахивающей на серию душераздирающих диссонансов. Его адский хохот оттенил бы любую свару, не говоря уж об этой чуткой тишине».

Егор зевнул. Прохваченная белесоватым светом прядь Куырсэн упала ему на лицо. Девушка покрывала его лицо поцелуями. Он устало откинулся на подушку и закрыл глаза.

Странная история. Вот он лежит, словно в берлоге, с малознакомой девушкой, которую прочат ему в жены. Ему тепло и покойно в этой меховой утробе, и он ни черта не знает о приютившем его народе. Жениться? А как же Ирина? Да существует ли она вообще? Мысли его принялись хаотически скакать и путаться. Глаза слипались.

Нет, это сон. Он выспится, отдохнет и с новыми силами продолжит путь. Журчащий голос Куырсэн вплетался в его вязкую дрему. Она спрашивала его, правда ли, что он женится на ней. И Егор, зачарованный сумерками надвигающегося сна, отвечал, что, конечно, правда.

Голос девушки становился все менее явственным, пока не слился с древней легендой.

– Мы будем праздновать ысыах, – бесшумно взрывались в усталом сознании Егора диковинные слова, – когда ты приедешь снова. Это самый главный праздник. Он делит год на зиму и лето. Народ празднует плодородие, пьет кумыс, веселится. Устраивают скачки и сражения. Белый шаман – Айыы Ойуун – предсказывает будущее. Девять дней празднуют ысыах, состязаются, поют «Олонхо«, танцуют осуохай, а потом выходят на сенокос... Ты женишься на мне?

Егор что-то пробормотал.

– Летом здесь хорошо, – ворковала Куырсэн, – трава, грибы, ягоды... Мужчины охотятся, пасут коров, лошадей, женщины ткут ковры...

Егор обнимал Куырсэн и соглашался со всем, что она говорила. Тем более что голос ее доходил издалека, может быть, с Саян или из Центральной Азии.

* * *

Боотур сидел мрачный и подавленный. Нюргун протянул ему стаканчик с самогоном. И сам взял со стола такой же.

Буорджие превратилось в крепость сна, беспорядка и дурного запаха. На столе грудились тарелки с остатками пищи, кругом валялись пиалы, стаканы и кости. Несколько якутов дремали, разбросанные по помещению затхлым ветром мгновенно настигшей их дремы. Остальные разошлись по домам, досыпать. Ланах качал головой и пил кумыс. Женщины хлопотали на кухне.

Сэсэн посапывал в обе дырочки. Тыгын тоже спал, запрокинув голову и приоткрыв рот. Эргис поморщилась. В этой гримасе было тихое недовольство молодой невесты, не собирающейся восставать против заведенного порядка, но досадующей на него.

Боотур опрокинул самогон в глотку и протянул стаканчик Нюргуну. Тот наполнил его из кувшина. Выпили еще.

– Я убью его, – скрежетал зубами Боотур, – убью!

– Оставь, – нехотя перечил Нюргун, ерзая пальцем по струне кырыымпа. – Он уйдет, Куырсэн будет твоей.

– После того, как он овладел ею? – сдвинул широкие черные брови Боотур.

– Ну тогда забудь ее, – хмыкнул Нюргун.

– Легко сказать – сделать трудно! – скривился от досады и бессильной ревности Боотур. – Вот Тыгыну повезло, – вздохнул он, – а Куырсэн вечно ускользает... Думает, что этот охотник ей даст много денег, в город возьмет...

Он горько и недоверчиво усмехнулся.

Ланах меланхолично качал головой, думая о чем-то своем. Нюргун зевал, дергая за струну скрипки. Наркусэ дрейфовала из зала на кухню, перетаскивая вороха посуды и отходов.

Над тайгой занималась заря.

* * *

Егор дернулся. Разраставшаяся червоточина проникла в его сон. С садистским вожделением вращалось ее острие. Расшатывая пространство и нервы.

Егор открыл глаза. Он не ошибся. Отдаленный вертолетный гул. Куырсэн спала рядом. Егор сел на ложе. Словно заметив его тень, Куырсэн приподняла веки.

– Слышишь? Это вертолет.

– Вертолет, – бестолково уставилась на него девушка.

Глава 17

Вертолет Шепелева, пилотируемый летчиком из авиаотряда, поднялся в воздух рано утром. На следующий день после «разборок» в кабинете Семена Никаноровича и в гараже. Еще не рассвело, когда, вздымая снежную пыль, «Ми-8» оторвался от взлетного поля и начал быстро набирать скорость.

К команде Карагодина снова присоединился майор, плечо которого немного ломило под тугой повязкой. Все молча смотрели друг на друга, так как говорить мешал рев вертолетных двигателей. До болота, где от них ушел Родионов, добрались, когда белое солнце уже появилось над горизонтом. Сделали несколько кругов, постепенно увеличивая радиус поисков, но никого не заметили.

– Садимся, – показал Карагодин пилоту вертолета, когда снова зависли неподалеку от болота.

Пилот кивнул, мол, понял, и начал снижаться. Долго выбирал место. Наконец, отыскав подходящую площадку, опустил тяжелую машину.

Спустили трап, выбрались на свежий воздух. Пилот снова поднял машину, пообещав прилететь за час до наступления сумерек.

– Ну что, пошли, – дождавшись, когда винтокрылая машина скрылась за верхушками деревьев, Карагодин направился к лесу.

Следом за ним двинулись остальные. Впереди майор, за ним Эдик с Владиком, тащившие рюкзак с консервами и водкой, замыкали шествие Димыч и Белый – коренастые парни с лицами, похожими на расплющенные алюминиевые чайники.

Карагодин, вняв наставлениям Шепелева, приказал своим людям оружие с собой не брать. Сам же прихватил «тэтэшник» – все же тайга. Да и у майора был с собой табельный «макаров».

Вскоре после того, как немного углубились в лес, Эдик заметил на снегу бурые пятна.

– Подранок, – удовлетворенно кивнул Карагодин, – далеко не уйдет. Встаем цепочкой, прочешем все как следует. Наст крепкий, следы не слишком заметны.

Все растянулись в цепочку, оставляя между собой расстояние шагов в пятнадцать. В лесу было тихо, только скрипел снег под ногами, да иногда подавал голос ворон.

Первым стоянку Родионова заметил майор, которому не терпелось хоть как-то проявить себя.

– Есть! – заорал он, наткнувшись на поваленное дерево, возле которого Егор разводил костер. – Здесь он ночевал, – майор показал рукой на примятую хвойную лежанку.

Карагодин внимательно обследовал ближайшее пространство. Он нашел сосну, с которой Егор ломал ветви для лежанки, и как ищейка стал ходить кругами, определяя дальнейшее направление движения беглеца.

– Кажись, туда пошел, – показал он в сторону запада.

– Если бы чуть-чуть подождали, – с сожалением произнес майор, – уже взяли бы гада.

– Максимыч, ты не забывай, что у него карабин, – заметил Карагодин, – он бы нас как куропаток перестрелял, пока мы к нему подбирались бы.

– Это еще вопрос, кто кого, – пожал плечами майор.

– Все равно он далеко уйти не мог, – подытожил Карагодин, – никуда не денется.

– Тогда пошли, – майор бодро зашагал.

Ориентируясь по едва заметному следу, прошли около полукилометра. Идти приходилось не слишком быстро, потому что след был едва заметен. Команда начала понемногу замерзать.

– Окочуришься здесь, – пробормотал Владик, который к тому же тащил рюкзак.

– Разговорчики, – прикрикнул Карагодин, которого разбирала злоба.

Он только теперь понял, что не так-то просто будет обнаружить Родионова. Покрутившись на одном месте, где следы были еще кое-как заметны, он нерешительно двинулся опять на запад. Окончательно потеряв след, после того как группа прошла еще метров пятьсот, он остановился.

– Ну, – он обернулся к майору, который тащился сзади, – ты чего-нибудь видишь?

– Нужно назад возвращаться, – ответил тот, вращая головой.

Вернулись туда, где след еще был заметен.

– Гляди-ка, Палыч, – закричал вдруг Эдик.

На жестком насте отпечаталось что-то вроде лошадиной подковы.

– Молодец, – похвалил Карагодин.

Он двинулся по новому следу и, пройдя несколько десятков метров, обнаружил еще несколько похожих отпечатков.

– Это еще что? – недовольно проговорил мент.

– А хрен его знает, товарищ майор. – Карагодин пожал плечами. – Думаю, его кто-то подобрал.

– А-а, черт, – майор сплюнул на снег, – где теперь его искать?

– Ты это лучше должен знать, Максимыч, – ехидно заметил Карагодин. – Что у нас в той стороне?

– Это же не мой район, – пытался оправдаться майор, – кажется, там улус какой-то имеется... Домов десять.

– Далеко?

– Километров двадцать.

– Сколько?! – Карагодин едва не сорвался на крик.

– Двадцать, если не больше, – отозвался майор.

– Это сколько же туда чапать? – пробормотал Эдик.

Он попытался прикинуть необходимое время, но быстро у него это не получилось.

– Целый день будем пехать, – наконец ре-шил он.

– Если идти быстро, – помог ему Карагодин, – часов за пять доберемся.

– Как раз стемнеет, – вставил Владик. – И потом, кто знает, когда эта лошадь здесь проходила...

Карагодин задумался. Если действительно кто-то подобрал Родионова, то задача группы сильно осложнялась. Сам он, без продуктов, раненый, не смог бы далеко уйти. Но если ему кто-то помогает... Он видел в этом случае только два варианта. Первый – идти по следам этой невесть откуда появившейся лошади. И второй – вернуться назад и завтра с утра отправиться в улус на вертолете. Но он будет выглядеть перед Шепелевым полным идиотом, если Егора там не окажется. Нет, пока есть возможность, необходимо придерживаться первого варианта.

– Пойдем по следам, – Карагодин решительно двинулся вперед.

За ним гуськом пошли остальные. Майор старался не отставать, иногда даже забегая вперед. Следы лошади то пропадали, то снова проявлялись, но уже наметилось что-то вроде накатанной дороги, поэтому идти стало проще. Достав из кармана фляжку с коньяком, Карагодин на ходу сделал несколько глотков. Заметив жадный взгляд майора, протянул фляжку ему.

– На, глотни, Максимыч, – миролюбиво предложил он.

Мент принял фляжку и с жадностью припал к горлышку.

– Эй, осади, майор, – остановил его Карагодин.

Забрав у майора фляжку, он приложился к ней еще раз.

– Пожрать бы, Палыч. – Владик догнал начальника охраны.

– Успеем, – через плечо бросил тот и пошел быстрее.

Часа через два группа очутилась возле подножия небольшой сопки, где так называемая дорога разветвлялась на два рукава. Время было около полудня. Сколько они прошли и долго ли еще идти, никто, естественно, не знал. Теперь же они стояли на распутье как русский богатырь у камня. Налево пойдешь... Направо пойдешь...

– Ну и куда теперь? – Майор поднял на Карагодина недоумевающий взгляд.

– Нужно найти следы, – тот недовольно посмотрел на майора.

Майор недоверчиво обозрел дорогу, покрытую толстой наледью. Пока Карагодин с майором стояли на распутье, подтянулись оставшиеся члены экспедиции.

– Белый, Димыч, – Карагодин показал на два ответвления, – один – туда, другой – сюда. Пройдете метров по двести. Будете искать следы подков. Кто найдет, получит дополнительную порцию водки. Вперед. А мы пока пожрать чего-нибудь сообразим.

Белый тут же выбрал себе левую дорогу, Димычу ничего не оставалось, как пойти по правой. Они поплелись – каждый в свою сторону, обходя сопку с двух сторон.

Владик бросил рюкзак на снег и принялся его расстегивать. Эдик отправился за ветками для костра. Когда он вернулся, таща охапку хвороста, его брат уже разложил на расстеленном на снегу брезенте хлеб, консервы, поставил водку и пластиковые стаканчики.

Пока разводили костер, разогревали консервы, прошло не меньше получаса. Все это время Карагодин с майором стояли в сторонке, негромко переговариваясь. Минут через пятнадцать вернулся Белый.

– Ну что? – Карагодин поманил его к себе.

– Ничего, – Белый отрицательно помотал головой.

На его длинных белесых ресницах серебрился иней.

– Хорошо смотрел?

– Чего там, блин, смотреть, лед один, – он с тоской покосился на водочные бутылки.

– Сам ты лед, – огрызнулся Карагодин и поглядел на майора. – Ну как с таким народом работать можно?

– Может, по соточке? – проблеял Белый.

– Подождешь, – раздраженно зыркнул на него Карагодин. – Где Димыч?

– Так он же по той дороге пошел...

– Пошел, пошел, – передразнил его начальник, – иди к нему, может, он нашел чего.

– Погреться бы, Палыч, – запричитал Белый.

В этот момент со стороны дороги, по которой ушел Димыч, донесся странный шум. Все с тревогой посмотрели в ту сторону, откуда этот шум долетал. Шум имел сходство с треском ломаемых веток, будто кто-то огромный продирался сквозь заросли кедрового стланика. Затем раздался душераздирающий вопль. Скинув рукавицу, майор принялся расстегивать кобуру, но она, как назло, не поддавалась.

Поскальзываясь и едва не падая, к развилке выскочил Димыч, с вылезшими из орбит глазами. Шапка у него съехала на затылок, изо рта валил пар. Он орал что-то нечленораздельное, пытаясь на ходу обернуться назад и в то же время боясь промедлить хоть долю секунды.

Карагодин быстро сунул руку в карман полушубка и вытащил свой «ТТ». Передернув затвор, загоняя патрон в патронник, снял пистолет с предохранителя и направил ствол вверх.

Наперерез Димычу, из-за ствола лиственницы понеслась какая-то бурая тень. Как назло, Димыч в это самое мгновение оглянулся и, оступившись, кубарем покатился по направлению к Карагодину.

Димыч попытался подняться, скользя ногами по насту, но не успел. Огромный кабан на полной скорости врезался в него и принялся терзать его клыками. Несколько раз он подбросил его вверх, словно тряпичную куклу, ловя на острые белые клыки.

В кабане было не меньше полутора центнеров. Такие экземпляры попадаются довольно редко. В холке он достигал почти метра высоты. Его бурая щетина на загривке поднялась как «ирокез» у панка. Копыта, врезаясь в наст, выбивали из него снопы льда, перемешанного со снегом. В каком-то остервенелом напоре он издавал громкое полухрюкание-полухрап-полурев, разносившийся далеко по окрестностям.

– Да стреляйте же вы! – пробормотал Белый, с отвисшей челюстью наблюдавший, как зверюга расправляется с его приятелем.

Майору наконец удалось справиться с застежкой кобуры. Но дрожащие замерзшие пальцы никак не могли выудить пистолет. В конце концов ему удалось достать оружие. Он направил ствол на кабана, но стрелять не мог, так как боялся попасть в Димыча. Все-таки выстрел прогремел. Карагодин выстрелил в воздух, надеясь хотя бы отпугнуть взбесившееся животное.

На кабана выстрел произвел впечатление не больше чем комариный писк. Секач на время оставил свою жертву, а затем принялся за нее с новыми силами. Место побоища окрасилось человеческой кровью, перемешанной с клочьями изодранной куртки. Димыч уже не подавал признаков жизни. Карагодин выстрелил вверх еще несколько раз. Теперь кабан, бросив кровавый ворох тряпок и истерзанную плоть, насторожился, повернув свою клинообразную голову в сторону стрелявшего. Его пятачок с шумом втягивал морозный воздух.

– Бежим, – прошептал майор Карагодину, – пистолетом его не возьмешь.

Он все же направил ствол «макарова» на животное и попятился.

– Догонит, – не разжимая губ, ответил Карагодин.

Белый, стоявший до этого словно загипнотизированный, бросился в сторону костра. Братья, занимавшиеся приготовлением пищи, бросили все и, выбрав не слишком толстое дерево, пытались залезть на него, отталкивая и мешая друг другу.

Кабан двинулся на источник шума. В его маленьких черных глазках не было ни капли сострадания. Только дикое желание расправиться с обидчиками. Подпрыгивая, словно у него были подпружиненные ноги, кабан рысцой надвигался на вооруженных пистолетами людей. Первым не выдержал майор. Он развернулся и метнулся в сторону костра, до которого домчался в несколько прыжков. Здесь уже стоял Белый. Выбрав большую горящую ветку, он замер в оборонительной стойке, загораживаясь костром. Майор быстро присоединился к нему, также вытащив из костра пылающую головешку.

Начальник охраны отходил с большим достоинством, чем его коллега. Но и он в конце концов не выдержал. Когда до костра оставалось не больше двух шагов, он бросился под его защиту. Кабан остановился в нескольких метрах от пламени. Помотав головой из стороны в сторону, он вспорол клыками снег и нехотя потрусил в чащу.

Сжимая «ТТ» в руке, Карагодин первым двинулся к распоротому телу. Время от времени он поглядывал в сторону чащи, где скрылся кабан. За Карагодиным подтянулся майор, не выпускающий пистолета из рук. Они стояли над тем, что несколько минут назад было Димычем, понимая, что тому уже ничем не поможешь. Тело было исковеркано так, словно попало под поезд. Из-под разодранной куртки наружу вывалились лилово-бурые кишки. Карагодин все-таки присел и, дернув за ворот, приложил пальцы к яремной впадине Димыча. От тела исходил какой-то тошнотворно-вонючий запах, так что Карагодин непроизвольно поморщился.

Выпрямившись, он стащил с головы шапку. Майор и остальные последовали его примеру.

– Ни хрена себе, – последними присоединились Владик с братом, спустившиеся с дерева.

– Я отказываюсь идти без оружия, – заявил Эдик, натягивая шапку. – Пусть Шепелев сам попробует с голыми руками в тайгу идти. Был бы сейчас автомат, Димыч бы живой остался.

– Заткнись, – бросил Карагодин, хотя в душе был согласен с подчиненным.

Он достал сотовый и вызвал летчика. Приказал ему ждать на том же месте, если они задержатся.

Потом вернулся к костру и набрал номер Шепелева.

– У нас проблема, Семен Никанорович, – доложил он, предчувствуя реакцию своего начальника.

– Опять?! – взревел Шепелев, подтверждая его опасения.

– Вечером объясню, у меня человек погиб. Напоролся на кабана.

– Черт бы тебя побрал, Карагодин!

– Ничего, – пробормотал начальник охраны, – теперь у меня к этому полярнику свои счеты.

Он спрятал трубку и посмотрел на разложенные у костра продукты.

– Давайте помянем нашего товарища. – Он отвинтил пробку с водочной бутылки и налил себе полный стакан.

Выпив две бутылки на пятерых и, почти не захмелев, начали собираться в обратный путь.

Соорудили из двух длинных жердей носилки, к которым кое-как прикрепили труп. Владик с Эдиком взялись за рукоятки.

– Тяжелый, черт, – недовольно пробормотал Эдик, шедший сзади. Его взгляд постоянно натыкался на обезображенное тело, и он то и дело сплевывал на снег.

Белый понуро тащил рюкзак с остатками провизии. Часто останавливались, чтобы передохнуть и принять очередную дозу водки.

Карагодин уже опустошил свою фляжку с коньяком и тоже прикладывался к сорокаградусной. От Владика с Эдиком, тащивших носилки, валил пар. Они взмокли уже после часа ходьбы и теперь шли отдуваясь и отплевываясь. Белый несколько раз менял то одного, то другого. Карагодин с майором сразу же дистанцировались от такой работы.

Николай Павлович шел впереди, внимательно следя за тем, чтобы не сбиться с пути. Майор, засунув руки в карманы бушлата, машинально топал за ним следом. Группа еще не вышла к тому месту, где след Родионова пересекался со следами лошади, когда на тайгу стали наваливаться быстрые якутские сумерки.

– Блин, – дыша как паровоз, пробормотал Эдик, – еще не хватало на ночь здесь застрять.

Он сказал это негромко, но начальник все же услышал.

– Ты, сволочь, – он подскочил к нему и, схватив за грудки, начал трясти, будто хотел вытрясти внутренности, – голос подаешь?!

– Отстань, Палыч. – Эдик, который после очередной перемены шел впереди, бросил носилки и обеими руками толкнул начальника в грудь.

– Ах ты, паскуда, – Палыч отлетел метра на два, едва не упав. Бешено вращая глазами, он выхватил пистолет и направил на Эдика.

– Выкидыш помойный! – заорал он, срывая злобу на подчиненном. – Жить надоело?!

– Остынь, Палыч, – подошедший сзади майор тронул его за локоть.

– Ты еще, мерзость продажная, – зыркнул на него начальник охраны, – лезешь со своими ублюдочными советами. Всех здесь положу!

Он уткнул ствол пистолета майору в грудь и щелкнул предохранителем. Побледнев как снег, майор выдержал его взгляд и, ничего не сказав, медленно повернулся к нему спиной. Пройдя несколько метров, майор обернулся. Карагодин все еще стоял, держа «ТТ» в дрожащей руке, направив ствол на него.

– Опусти пушку, Палыч, – майор остановился, разведя руки в стороны, – никто не посягает на твое первенство. Лучше пошли дорогу искать, а то действительно придется в тайге ночевать да еще рядом с покойником.

Майор поймал себя на мысли, что зря упомянул о Димыче, но слово не воробей... Как ни странно, а может, именно упоминание о погибшем товарище привело Карагодина в чувство. Поставив «тэтэшник» на предохранитель, он бросил его в карман и направился к Белому, который стоял немного в стороне, опустив перед собой рюкзак.

– Дай водки, – Карагодин остановился перед Белым.

– Сейчас, – скинув рукавицы, тот начал торопливо развязывать рюкзак.

Вытащив бутылку, в которой оставалось еще почти половина, он протянул ее начальнику. Отвинтив пробку, тот припал к бутылке и не отрывался до тех пор, пока не выпил все до донышка.

– Есть еще? – посоловевшим взглядом он уставился на Белого.

– Ага, есть, – тот снова начал рыться в рюкзаке, – вот, – он достал бутылку и протянул ее Карагодину.

– Пейте сами, – вяло махнул он рукой и нетвердой походкой направился на поиски следов.

Белый выпил с братьями и посмотрел на застывшего в нескольких шагах майора.

– Иди выпей, Максимыч, – предложил он.

Майор отрицательно покачал головой. Он полагал, что напиваться сейчас нельзя. Если они сейчас нажрутся, как Карагодин, то могут навсегда остаться в тайге. Попросту говоря, замерзнуть. Было уже плохо видно, следы не просматривались, и найти их сейчас было практически невозможно. Но что-то надо было делать. Карагодин шлялся где-то неподалеку, издавая время от времени нечленораздельные выкрики. Майор окликнул его.

– Дай пистолет, – он протянул руку.

Карагодин глядел на него непонимающим взглядом. Но все же искра здравого смысла мелькнула в его глазах. Он достал оружие и, держа его за ствол, протянул майору. – Правильно, Максимыч, – он уронил голову на грудь.

Карагодин вдруг снова встрепенулся и, словно загнанное животное, напряг слух.

– Вертолет, – пробормотал он, поднимая вверх руку.

Сняв шапку, чтобы не заслоняла уши, майор тоже прислушался. Действительно, откуда-то издалека доносился звук вертолетных двигателей. Звук становился все явственней. Наконец загрохотало где-то совсем близко. Значит, шли они правильно и только в самом конце немного отклонились от курса.

Было слышно, как вертолет опускается. Майору даже показалось, что он увидел между кронами на фоне серого неба тень вращающегося винта.

– Туда, – показал он рукой и пошел вперед.

Карагодин, петляя, как очумевшая от длительного бега лошадь, двигался следом. Боясь упустить начальников, ребята подхватили осточертевшие носилки и поспешили за удалявшимися силуэтами. К вертолету вышли минут через пятнадцать. Пришлось еще в темноте огибать болото. Когда, затолкав сперва подмерзший труп Димыча, все забрались в машину, Белый достал последнюю бутылку водки.

Глава 18

Вилен Михайлович проснулся, когда в комнате было еще темно. Ему показалось, что он слышит отдаленный рокот вертолета. Чертыхнувшись, он посмотрел на часы. «Пора», – решил он, поняв, что рассвет уже скоро. Нацепив шлепанцы на босу ногу, он добрел до туалета, чувствуя в голове тупую ноющую боль после вчерашнего самогона. – Пашка, вставай, – крикнул он в сторону гостиной, где на диване спал сын.

Сам он, не умываясь, прошлепал на кухню. Поморщился, увидев на столе грязную посуду, сухие корки хлеба и остатки салатов. Поднял со стола бутылку. Самогона оставалось на донышке.

– От дьявол, – ругнулся он и поплелся в кладовку. – Пашка, мать твою! – снова по дороге крикнул он.

Во рту было сухо и тоскливо.

«Сейчас, сейчас», – бормотал Вилен Михайлович, выгребая с верхней полки стеклянные банки.

Там, в самом дальнем углу у него была спрятана заначка – литр лучшего первача в пластиковой бутылке. Нащупав бутылку, он удовлетворенно хмыкнул. Его душу затопила сладкая волна предвкушения. Банки он оставил на полу, а с бутылкой вернулся на кухню.

Наконец, словно корабль после хорошего шторма, на кухню выплыл Пашка.

– Батя, – протирая заспанные слипшиеся глаза, он посмотрел на отца, – чего ты поднялся ни свет ни заря? Темень еще!

– Нас ждут великие дела, Паша, присаживайся. – Яковенко-старший открутил пробку и наполнил стаканы.

Прикрываясь от лампы, бьющей прямо в глаза, Пашка провел пятерней по непослушным волосам.

– Какие еще дела? – Он неприязненно посмотрел на стакан с мутноватой жидкостью.

– Ну, Паша, – отец бросил на него раздраженный взгляд. – Я вчера перед тобой полночи изгалялся, а ты еще меня спрашиваешь!

– А-а, – зевнул Пашка, – камушки, что ли?

– Ладно, – махнул рукой отец, – делаю скидку на то, что ты еще не проснулся. Давай выпьем и примемся за сборы.

– Какие сборы, батя? Водички бы попить.

Он поднялся и, прихватив стакан, набрал из крана воды. Отец подождал, пока он утолит жажду, а потом все равно заставил сесть за стол.

– Давай, – поднял он стакан, – один я не пью, а здоровье подправить нужно.

Пашка попытался было улизнуть, но Вилен Михайлович так зыркнул на него по старой конвойной привычке, что тот как подкошенный рухнул на табурет.

Выпив стакан до дна, Вилен Михайлович медленно выпустил из легких воздух и потянулся за пупырчатым огурчиком. Он взял его прямо рукой и, откусив половину, принялся с удовольствием хрустеть. Немного выждав, отрезал кусок ржаного хлеба и положил на него толстый шмат сала.

– Пей, не держи посуду-то, – прикрикнул он на сына, который все еще не мог опрокинуть в себя самогон, – это лекарство, а лекарство сладким не бывает. Зато потом будешь целый день как вот этот огурец. Учи вас, молодежь! Не держи, я сказал!

Пашка, стараясь не вдыхать запах самогона, с большим усилием сделал несколько глотков и хотел опустить стакан, но отец не позволил ему.

– До конца, я сказал.

Пашка снова наклонил стакан, и самогон потек у него из уголков рта.

– Теперь выдыхай, Паша, и закусывай. В нем градусов семьдесят будет, так что закусить просто необходимо, а то слизистую сожжешь.

Почти бросив стакан на стол, Пашка поднял банку и принялся пить огуречный рассол.

– Можно и так, – кивнул Вилен Михайлович и поднялся, чтобы поставить на плиту чайник.

Больше пить не стали. Вилен Михайлович сразу ожил, как будто выпил живой воды. Стал прибираться на столе, заваривать чай, резать сало. Да и Пашке полегчало.

После завтрака отец начал выгребать из шкафов вещи, что-то выбирать и откладывать в сторону, что-то складывать обратно. Из дальнего угла он достал аккуратно завернутый в тряпку «зауэр», купленный по случаю у одного спившегося охотника. Вилен Михайлович развернул двустволку, разломил пополам, посмотрел стволы на свет.

– Отличная машина, – он защелкнул ружье и прикинул его на руке, – и патрончики имеются.

Он достал несколько коробок с разноцветными патронами. Сын непонимающе глядел на него, сидя на диване.

– Ну, чего расселся? – повернулся к нему Вилен Михайлович.

– А чего? – Самогон слегка ударил Пашке в голову.

– Собирайся.

– Может, это... – неуверенно произнес Пашка, – завтра поедем?

– А чего тянуть? – бодро продолжал разбирать вещи отец. – Раньше сядешь, раньше выйдешь. Давай, давай, не спи. Поедем к Мирному, найдем тот улус, где Кюкюр жил.

– И чего мы там будем делать?

– Скажем, на охоту приехали. Может, и вправду пока поохотимся. Ружьишко опробуем. Походим, посмотрим, послушаем. Я так думаю, полярник туда не скоро доберется. Дороги наверняка все перекрыли, так что будет сам добираться...

– Пешком, что ли? – недоверчиво спросил Павел.

– Может, и пешком.

– Так это ж больше тыщи километров.

– Ничего, Паша, люди и не такие расстояния проходили. Тем более есть за что страдать. Знаешь, сколько там алмазов?! А, ну я уж тебе говорил.

* * *

Выехали под вечер. Вилен Михайлович хлебнул подсолнечного масла, чтобы не несло перегаром, и выбрался из дома. Бодро добрался до гаража, стоявшего в том же дворе. Он прихватил с собой пару ведер кипятка, чтобы не мучиться с двигателем. Отпер дверь гаража, оставив ведра снаружи, потом, забравшись в промерзший салон, открыл капот.

Протащив ведра с кипятком вдоль стены, начал лить на патрубок. Пар поднимался к потолку, заволакивая все пространство.

Вылив ведро, принялся за второе. Когда вода кончилась и во втором ведре, Яковенко отставил его и сел за руль. Провернувшись пару раз с натягом, стартер крутанул двигатель со всей мочи. Вилен Михайлович не выводил машину из гаража почти два года. То, что она завелась с пол-оборота, приятно взбудоражило его.

Подождав, пока прогреется двигатель, Яковенко вывел машину и запер гараж. Подогнал машину к подъезду. Загрузить собранные вещи не составило большого труда. Пашка сел рядом на переднее сиденье. Особого вдохновения он не испытывал. Но противоречить отцу не стал.

– Поехали, сын. – Яковенко-старший был бодр как никогда.

– Поехали, – отозвался Пашка.

Миновали КП. На небе загорелись первые звезды. «Зауэр» покоился в чехле на заднем сиденье. Сотню километров проехали молча. Пашке говорить не хотелось, Вилен Михайлович тоже молчал, думая о своем. Перед его глазами, словно звезды в якутском небе, ясно и чисто горели алмазы.

Вдруг Яковенко нажал на тормоза.

– Ты чего? – Пашка повернулся к отцу.

– Слышишь? – Вилен Михайлович опустил стекло и почти полностью высунул наружу голову.

– Чего слышать-то? – Пашка почти дремал, укачавшись на переднем сиденье.

– Неужели не слышишь?

– Не-а, – покачал головой Пашка.

– Вертолет, – Вилен Михайлович снова нырнул в машину.

– Мало ли здесь вертолетов летает, – пробубнил Пашка.

– Дурак ты, Пашка, – без злобы ответил отец.

Он сидел без шапки, позволяя морозу врываться через опущенное окно автомобиля.

Гул вертолета стал на некоторое время явственней, после чего на фоне сумеречного неба стало возможно разглядеть винтокрылую машину. Сделав круг над определенной точкой тайги, вертолет пошел на посадку.

– Твою мать, – выругался Вилен Михайлович.

– Батя, ты чего? – не понял Пашка.

– Какого хрена! – огрызнулся Вилен Михайлович, вглядываясь в темнеющую высь. – Не видишь, что ли?

Павел пригнулся, пытаясь рассмотреть вертолет. Вскоре он увидел эту стрекозу, которая повертевшись над тайгой, опустилась между деревьев.

– Поехали, что ли, – Пашка устало зевнул.

– Куда ехать, дурак? – Вилен Михайлович даже не пошевельнулся. – Надо ждать.

Пашка недовольно пожал плечами и откинулся на спинку сиденья. Ему было наплевать. Папаша вытащил его на ночь глядя, а теперь мудрит, услышав какой-то вертолет, который здесь – чуть ли не единственное транспортное средство.

Вилен Михайлович рассуждал по-другому. Вертолет, садящийся на ночь глядя посреди тайги, наталкивал его на определенные мысли. Он почему-то явственно представил себе путника, пробирающегося среди леса, которого обложили охотники. Конечно, он не мог даже представить себе, что произошло в тайге за эти несколько дней, но почему-то не сомневался, что посадка вертолета как-то связана с Егором Родионовым. Ему не хотелось верить, что тот попал в другие руки, но в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Яковенко-старший не сомневался. Ехать дальше не имело смысла. Они стояли еще около часа, до тех пор, пока вертолет не поднялся в воздух. Было уже почти совсем темно. Если его «протеже» схватили, то какого черта ехать дальше? Если схватили... Необходимо было это выяснить.

– Ну чего, батяня? – Пашка каким-то шестым чувством угадал напряжение отца. – Едем, что ли?

– Едем, – Вилен Михайлович врубил скорость и, резко развернувшись, погнал «Ниву» в сторону города. Туда, где в серой пелене пропадали звуки удалявшегося геликоптера.

– Ничего не понимаю, – Пашка незадачливо покачал головой.

– Подрастешь – поймешь, – усмехнулся Яковенко-старший.

* * *

В город прибыли далеко заполночь. Пашка дремал на сиденье, склонив голову набок. Вооружившись двадцатикратным биноклем, Вилен Михайлович принялся за знакомое дело. Он наблюдал. После почти сорока лет еще несколько дней не имели почти никакого значения. Просто где-то в сердцевине свербило, подсказывая, что эти дни являются самыми важными. Он, естественно, не успел за вертолетом, но встретил на полпути джип Шепелева, возвращавшийся с аэродрома. Врубив скорость, он двинул следом. Внимательнейшим образом рассматривал объект сквозь окуляры бинокля, боясь и надеясь... Родионова среди выходивших из джипа не было.

– Пашка, – толкнул он кулаком задремавшего сына, – все в наших руках.

– Чего ты, батя? – очнувшись, не понял тот.

– Родионов ушел, – радостно сообщил ему отец.

* * *

Три здоровенных снегохода едва втиснули в вертолетное нутро. Потратили на это много сил. Вспотели как негры на плантации. Карагодин наблюдал за погрузкой, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Ему не хотелось даже вспоминать о разговоре с Шепелевым. Он был весь как на иголках. Предчувствовал удачный день. Сегодня они возьмут этого беглого полярника. Ему просто некуда уйти. Не семи же он пядей во лбу. Обыкновенный мужик, приспособившийся к северным условиям. Баки снегоходов были до предела залиты бензином. Успели приготовить и очки, чтобы защищать от холодного ветра глаза.

Лопасти вертолета начали медленно вращаться, превратившись в сверкающее призрачное колесо.

– Садимся, – показал он и первым двинулся к дрожавшей в нетерпении машине.

Но, опередив его, к вертолету первым подошел Захаров. Длинный как веретено, он неуклюже поднялся по трапу и забрался в вертолетное брюхо. Сегодня их снова было шестеро. Илья Александрович Захаров выполнял обязанности облеченного верховной властью соглядатая в этом их рейде. Карагодин клял себя за уступчивость, что не смог устоять против указаний Шепелева, приказавшего взять Захарова с собой. В качестве кого? Черт его знает. По должности он выше Карагодина, но в этой экспедиции Карагодин чувствовал себя вожаком и ни перед кем не хотел приседать.

Владик с Эдиком, Белый, майор забрались следом за Захаровым. Николай Павлович поднялся по трапу последним. Как и вчера, еще не рассвело. Солнце лишь осторожно нащупывало краски на утренней палитре. Горизонт стыдливо подернулся химерическим золотом и розоватой пылью.

– Пошел. – Карагодин все еще воспринимал себя как главное действующее лицо.

Захаров как бы не возражал.

До места вчерашней стоянки добрались довольно быстро. Раскрыв карту, Карагодин ткнул пальцем в отмеченную точку. Пилот, сделав круг над болотом, повел машину по указанному маршруту.

Захаров, согнувшись в три погибели, молча наблюдал за действиями начальника охраны. Карагодин ощущал это холодное внимание кожей. Он пытался не смотреть на Илью Александровича, но глаза то и дело натыкались на худое аскетичное лицо зама Шепелева.

«Хорошо еще, что Сам не поехал», – саркастически подумал Карагодин.

Минут через пятнадцать внизу, в пойме замерзшей реки появился якутский улус. Дюжина изб-пятистенок, отстоявших друг от друга на значительном расстоянии. В стороне, на поляне громоздилось что-то наподобие большого чума с дырой в верхней части, из которой поднимался слабый дымок.

– Давай вниз, садимся. – Карагодин опустил большой палец, показывая пилоту, что нужно делать.

Тот отрицательно покачал головой.

– Не могу, – губами показал он, – слишком большой уклон.

– Садись, твою мать! – заорал Карагодин, поглядывая краем глаза на Захарова.

Тот или ничего не заметил, или сделал вид, что ему все безразлично.

«Скотина!» – про себя выругался Карагодин.

Присутствие Захарова его угнетало.

– Давай садись где хочешь, – заорал он, пытаясь перекричать рев двигателей.

Внизу забегали люди в пестрых длинных одеждах, появившиеся неизвестно откуда. Карагодин внимательно вглядывался в их лица, одежды, пытаясь разглядеть знакомое лицо или движение. Ничего.

– Садись! – взвизгнул он.

Пилот кивнул и повел машину к окраине поляны, где было наиболее ровное место. До улуса отсюда было около километра.

«Сука! – буркнул про себя Карагодин. – Упустим же гада!»

Он почему-то не сомневался, что Родионов именно здесь.

Карагодин окинул нетерпеливым взглядом салон вертолета. Майор, как ему показалось, тоже засуетился, пробуя кобуру, застежки на форменном тулупе, шапку-ушанку. Братья – Эдик с Владиком – сидели, отстраненно глядя в иллюминаторы, а Захаров почему-то наблюдал за ним – Карагодиным.

«Черт бы тебя побрал», – подумал Николай Павлович, отводя взгляд от заместителя Шепелева.

Наконец, пилот выбрал удобное место. Перед этим он долго кружил над замерзшей рекой, над ее пологими берегами, не решаясь приземлиться. Качнувшись, тяжелая машина начала сбавлять обороты. Гул двигателей быстро пошел на убыль.

– Выгружай, – Карагодин показал на снегоходы, – и за мной.

Сам выбрался первым и быстро зашагал к улусу.

Он уже был на полпути к поселку, когда сзади донеслось въедливое урчание первого снегохода. Карагодин не остановился, продолжал двигаться вперед. Он нащупал в кармане пистолет, думая, что пустит его в ход при первой же необходимости. «Родионова не убивать», – вертелось у него в голове приказание Шепелева. Карагодин надеялся, ох как надеялся, что полярник находится именно здесь. Нет, он был в этом совершенно уверен.

Снегоход «Буран» чихнул несколько раз двигателем, словно подавился бензином, и заглох.

«Вот мерзавцы, – не оглядываясь, подумал Карагодин, – ничего не могут сделать как следует».

Это его замечание относилось неизвестно к кому, так как снегоходы взяли практически безо всякого предварительного осмотра. Проверить их просто не оставалось времени. Но механик на базе заявил, что «заводятся с полпинка».

Вскоре двигатель снова визгливо взрезал тайгу. Следом еще один. Карагодину было не до этого. Он видел, что впереди мечутся какие-то люди в народных одеждах. Понимая, что вертолет сюда залетает не слишком-то часто, он все же придавал их мельтешению совершенно определенный смысл.

– Засуетились, гады, – пробормотал он сквозь зубы.

Стало жарко идти, и он рванул верхнюю пуговицу полушубка.

Когда Карагодин добрался наконец до улуса, «Бураны» все еще прогревали двигатели. Люди, совсем недавно сновавшие по маленькому поселку, куда-то подевались. Над улусом облаком стоял туман, выползший из буорджие. Карагодин ворвался в буорджие и остановился, переводя дыхание и давая глазам привыкнуть к тусклому свету, перемешанному с запахом дыма.

Несколько пар глаз удивленно и опасливо уставились на Карагодина.

«Боятся, это хорошо», – решил он.

– Кто главный в этой вонючей дыре? – Он вытащил из кармана пистолет и передернул затвор.

Раздался короткий женский вскрик. Но тут же оборвался. Сидевший на помосте якут в головном уборе с болтавшимися вдоль щек украшениями поднялся со своего места. Невозможно было определить его возраст. Лет сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? В его глазах страха не было. А может, Карагодин просто не сумел его рассмотреть?

– Как зовут? – Он шагнул в сторону поднявшегося якута.

– Ланах.

– Мы ищем мужчину, русского, лет тридцати. Где он?

Ланах никак не прореагировал на его вопрос. Может, он просто его не понимает? Тогда почему он ответил на первые вопросы?

– Этот мужчина совершил преступление в городе, а теперь скрывается от закона, – угрожающе пророкотал Карагодин, размахивая пистолетом. – Тот, кто его скрывает, – соучастник преступления. Вас всех посадят в тюрьму.

– В тюрьме тоже люди живут, – философски заметил якут, никак не прореагировав на угрозу.

– Кончай выделываться, – заорал на него Карагодин. – Где он? Где этот мудак? Я знаю, он ранен. Все равно далеко не уйдет, замерзнет в тайге. Так что подумай о его жизни, если не хочешь думать о своей.

– Тайга сурова, но справедлива, – негромко произнес якут.

– Ну ты, философ, твою мать! – Карагодин подскочил к нему и схватил за грудки. – Говори, где он? Он здесь был?

– Его здесь нет, – покачал головой Ланах, отворачиваясь от пистолетного дула, смотревшего прямо ему в лицо.

– Хорошо, здесь его нет, – Николай Павлович отпустил Ланаха, – но он здесь был? Только не ври мне. Лучше не ври. Врать – самое последнее дело.

Ланах молчал.

– Ладно, – Карагодин толкнул якута в грудь и принялся рассматривать других якутов, находящихся в помещении, – значит, не хотите говорить?

Все они отводили глаза, встречаясь с ним взглядом, но никто не сделал попытки подняться или сдвинуться с места. Карагодин подходил к каждому по очереди.

– Где Родионов? Говори.

Молчание. Следующий.

– Встать! Он был здесь?

Снова нет ответа.

В этот момент Боотур, желая подвинуть ногу, задел валявшуюся на полу миску. Карагодин обернулся, словно ужаленный, и бросился к нему. Он схватил якута за плечи и принялся трясти с такой силой, словно поставил себе задачей вытрясти из него внутренности.

– Ты что-то знаешь, тварь! Я тебя расколю! У меня и не такие раскалывались.

Он вдруг перестал мотать молодого якута за плечи и прижал к его щеке ствол своего «тэтэшника».

– Где он, ты знаешь? – вкрадчиво спросил он, вглядываясь в застывшее лицо Боотура. – Как тебя зовут?

– Боотур.

– Значит, понимаешь, – удовлетворенно выдохнул Карагодин.

Глава 19

С улицы послышался приближающийся шум снегоходов, когда в буорджие ворвался Митрич. Полушубок был нараспашку, шапка набок, в руках ружье.

Он спал в ближайшей к буорджие избе, и его разбудил шум вертолетных двигателей. Приоткрыв глаза, он почувствовал в голове дикую, ломящую боль, а во рту противную сухость. Сперва он решил, что шумит у него в голове, вертолет померещился с похмелья. Тем более что шум вскоре затих, а потом и совсем смолк. Но когда начали заводить снегоходы, он не на шутку перепугался. Не оставалось никаких сомнений, что вертолет прибыл за его гостем. Нужно было срочно найти Родионова и предупредить.

Вскочив как ошпаренный, Митрич второпях оделся, схватил двустволку и вылетел на улицу. Пробежав шагов двадцать по морозу, он различил замутненным взглядом, что к поселку приближаются снегоходы. Сперва он увидел два, потом еще один. И кинулся к буорджие.

– Ланах, – заорал он севшим голосом, – где Е?..

Он осекся, заметив в помещении постороннего. Еще через секунду Митрич увидел в руках у незнакомца пистолет. Тот тыкал им в Боотура.

– Епть. – Митрич быстренько все понял и, долго не раздумывая, рванул назад, но ему в грудь уперся ствол пистолета.

– Стоять! – Майор перехватил его ружье за ствол, продолжая другой рукой наставлять на Митрича «макаров». – Куда? Что за спешка?

Митрич ошалело уставился на милицейскую форму майора. Тот не церемонясь затолкал его в буорджие.

– Дай сюда, – вырвал он у Митрича двустволку. – Милиция. Всем оставаться на местах.

Следом за майором в помещение, пригибаясь, вошел Захаров. Он неторопливо распрямился и обвел внимательным взглядом собравшихся.

– Они что-то знают, – Карагодин бросил Боотура и шагнул к Захарову, – нужно прочесать всю деревню. И выставить посты, чтобы ни одна падла не ускользнула.

– Согласен, – кивнул Захаров, тем самым показав, кто здесь главный.

Карагодин выругал себя за оплошность, и, как только на пороге появились ребята из его бригады, он тут же подозвал их к себе, пытаясь таким образом перехватить инициативу.

– Влад, Эдик, – кивнул он братьям, – берете «Бураны» и марш патрулировать оба конца этого гребаного улуса. Чтобы ни одна собака не улизнула. Ты, – ткнул он пальцем в Белого, – охраняешь вход.

– Понятно, – все трое быстро вышли на улицу.

Вскоре оттуда послышался звук отъезжавших снегоходов. Воодушевленный Карагодин продолжал суетиться. Он вспомнил, что Митрич на пороге что-то произнес, и быстро осекся. Николай Павлович собирался сам вести допрос, но, взглянув на майора, тут же изменил свое решение.

– Давай, Максимыч, спроси у него, что он знает о беглеце?

Майор расстегнул верхнюю пуговицу форменного бушлата, ослабил портупею. После короткого пробега с ветерком он начал согреваться. Осмотревшись, он нашел что-то вроде табурета и, поставив его на ножки, удобно устроился. Проверил, заряжено ли ружье, положил его рядом с собой. Передвинул болтавшуюся на поясе планшетку к себе на колени. Он действовал по привычке, даже не до конца осознавая, что таким образом влияет на психику задержанных.

– Да быстрее ты, Максимыч, – не выдержал Карагодин и подошел к Митричу вплотную. – Про кого ты спрашивал, дядя, когда влетел сюда, а? – Его глаза вонзились в лицо Митрича.

– Погоди, Палыч, – майор чувствовал себя как рыба в воде, – будем действовать в соответствии с законом. Фамилия, имя, отчество? – поднял он глаза на Митрича.

– Супонин Игорь Дмитриевич, – немного помолчав, ответил тот. – А что случилось-то, товарищ начальник?

Майор повторил почти слово в слово карагодинское сообщение о сбежавшем преступнике, а потом напомнил об ответственности за его укрывательство. Кроме того, он добавил, словно присутствовал на суде, об ответственности за дачу ложных показаний. Митрич в процедурных тонкостях не разбирался, но про себя решил Егора не выдавать.

– Ну, гражданин Супонин, – майор поднял на Митрича томный взгляд, – кого вы здесь искали?

– Не кого, а чего, – поправил майора Митрич. – Вчерась чуток перебрал – подлечиться нужно.

Собственно, это была половина правды, голова у Митрича действительно раскалывалась.

– Чего ты несешь? – встрял Карагодин. – Ты спросил, где Е... Е – это Егор, ведь так?

– Нет, – с трудом покачал головой Митрич, – я хотел спросить, где, елы-палы, кумыс.

– Не крути, дед, – майор перешел на «ты», – мы все равно все узнаем, тогда хуже будет. Хочешь на зону?

– Дальше Чукотки все равно не сошлют, – невесело пошутил Митрич.

– Такой умный, падла?! – взбесился Карагодин.

Он размахнулся и всадил кулак Митричу в живот. Тот охнул и переломился пополам, так что голова почти упала на колени. Тут же последовал удар ногой в лицо. Митрич откинулся назад, закатил глаза и упал навзничь. В буорджие раздались женские крики.

– Молчать, суки! – заорал Карагодин, злобно оглядываясь вокруг.

В помещении снова повисла гнетущая тишина.

– Николай Павлович, зачем же так? – проговорил в наступившей тишине Захаров.

– Старая привычка, – покачал головой Карагодин, – чую, что они знают, а молчат.

– Если знают, то расскажут, – тонкая садистская усмешка появилась на губах Ильи Александровича.

К этому времени Митрич пришел в себя и сел на полу, вытирая кровь, текущую из разбитых губ.

– Вы чего, охренели, что ли? – морщась от двойной боли – удара и похмелья, пробормотал он.

– Очухался? – Карагодин присел рядом с ним. – Будешь говорить?

– Подлечиться бы, – простонал Митрич.

– Сперва скажи, где Родионов? – продолжал давить на него Карагодин.

– Палыч, – позвал его майор.

– Ну? – Карагодин подошел.

– Нужно как-то по-другому, – шепнул ему майор, – нельзя же на виду у всех. А если убьешь? Понаедут из города... В конце концов, если что всплывет, мне отвечать придется.

– За свою шкуру трясешься? – сквозь зубы процедил Карагодин. – Если бздишь, то катись отсюда, и без тебя справимся.

От едва сдерживаемого гнева лицо майора стало красным, как раскаленная жаровня.

– Ты, Палыч, выбирай слова-то. – Майор поднялся с табурета и направился к выходу.

– Ладно, погоди. – Карагодин понял, что перегнул палку.

Он двинулся следом за майором. Словно только и ждал такой возможности, Митрич перекатился по полу к табурету, где лежала его двустволка, и двумя ловкими движениями вставил в стволы патроны. Щелкнув ружьем, он взвел курки и медленно поднялся.

– Никому не шевелиться, – предупредил он, отступая в другой конец буорджие, где, как он знал, был второй выход.

Намерение у него было простое. Выскочить наружу и броситься к лесу, чтобы отвлечь на себя основные силы противника. Тогда Егор мог бы этим воспользоваться и незаметно ускользнуть из улуса. Митрич ни секунды не сомневался, что рано или поздно эти люди из города начнут обыскивать избы. Хотя он и не знал, где точно находится Родионов, но предполагал, что тот сможет правильно понять его задумку.

Карагодин и майор обернулись одновременно. Митрич держал двустволку направленной на вход и постепенно отходил к печке, рядом с которой, словно изваяние, высился Ланах.

Митрич контролировал движения майора и Карагодина, но его беда была в том, что одолевавшее его похмелье позволило ему упустить из поля зрения Захарова. Пока Митрич отступал, тот незаметно вытащил из-за пояса девятимиллиметровый «вальтер» и почти не целясь выстрелил туда, где он находился. Но в Митрича не попал, а угодил в Ланаха. Ланах рухнул на пол как подкошенный. Под потолок взвились крики. Наркусэ схватилась за виски и застыла со стеклянным, устремленным на мужа взглядом.

Митрич быстро пригнулся и помчался к выходу. Хоть голова и болела, но жизнь была дороже.

Карагодин и Захаров, как он и рассчитывал, бросились следом за ним. На выстрелы в буорджие влетел Белый, замерзавший снаружи.

– Туда, – майор показал в противоположную сторону.

Майор тоже было дернулся, но на минуту задержался, склонившись над распростертым на полу телом Ланаха.

– О господи! – пробормотал он и собирался двинуться дальше, но кто-то его окликнул.

– Товарищ майор.

Он обернулся, сжимая в руке табельный «макаров».

– Не стреляй, я знаю, где этот человек, – прошептал Боотур.

– Знаешь? – Глаза майора расширились от предвкушения успеха.

Мысль о том, что было бы славно самому завладеть спрятанными алмазами, появилась у майора почти в тот же миг, когда он узнал об их существовании. Это была даже не мысль, а мыслишка, белым червяком выедавшая ему мозг. Если бы майору удалось первым добраться до Родионова, он бы своего шанса не упустил. Уж он бы смог разговорить этого полярника, пообещав тому жизнь взамен на алмазы. И тогда весь клад оказался бы у него в руках. Но существуя на подачки Шепелева и выслушивая всякие гадости от его прихвостня – Карагодина, майор был просто обязан выполнять их распоряжения. Конечно, можно было бы плюнуть на все и жить на одну зарплату. Но разве это жизнь? Вечное недовольство начальства, ночные дежурства, угрюмые взгляды подчиненных, вопли жены, сопли детей. И все упирается в деньги. Вернее, в их почти полное отсутствие. Настоящая жизнь представлялась майору совсем иначе. Почти как у Остапа Бендера. Рио-де-Жанейро, белые штаны... Пожалуй, можно будет купить морскую яхту, майор видел такие в журнале. Плюс сигары, водка и девочки... На большее фантазии майора не хватало. Но это было и не так важно. Уж он бы нашел куда потратить деньги.

– И где же этот человек? – вкрадчиво улыбаясь, повторил свой вопрос майор.

– В доме Куырсэн.

– Хорошо, – кивнул майор, – пошли, покажешь, где это. Всем оставаться на местах, – рявкнул он и повел Боотура к главному входу.

Глава 20

– Вертолет, – снова произнесла Куырсэн.

Она вздрогнула, словно от холода. Девушка не знала о том, что Егору угрожает опасность, что его ищут какие-то люди, но интуитивно, женским чутьем поняла, что над ее другом нависла угроза. Бросившись к Егору, она повисла у него на шее.

– Мне нужно уходить, – он оторвал от себя ее руки.

Роняя что-то из домашних вещей, подлетел к окну, отдернул занавеску. С этого места ничего видно не было. Егор стремительно отошел от окна и принялся быстро натягивать одежду. Девушка стояла в стороне, потом вдруг спохватилась, поняв, что Егор сейчас уйдет, и кинулась в сени.

– Куда? – бросил он ей вдогонку, надевая куртку.

– Сейчас, – она даже не обернулась.

Через минуту она возвратилась с узелком в руках.

– Вот, – протянула узелок Родионову.

– Что это?

– Продукты. Идти далеко, – лаконично пояснила она.

– Спасибо.

Егор готов был уже выйти наружу, но на какое-то время задержался. Оставался маленький шанс, что вертолет прилетел не за ним, Егором, а по каким-то посторонним делам. Но даже если и так, рисковать было нельзя. Что-то ему подсказывало, что это именно по его душу. Нельзя было подвергать опасности жителей улуса. Если его найдут здесь, им не поздоровится. Впрочем, он даже не был уверен, не расскажут ли они прибывшим, что он здесь, у них. В любом случае нужно было уходить, и как можно скорее.

– Где карабин? – он посмотрел на Куырсэн.

Она метнулась в противоположный угол дома.

– Я взяла, вчера... – протянула карабин Егору.

– Патронов бы, – больше для себя пробормотал Родионов, но девушка опять побежала в сени.

– Вот, – вынесла она увесистый холщовый мешочек, – это дядины.

Егор сунул руку в мешок и вытащил пару картонных цилиндриков. Тот же калибр, что и у карабина. Он высыпал патроны в карман, застегнул клапан.

С улицы донесся звук приближающегося двигателя. «Что это?» – удивился Егор. Выглянув в окно, он увидел, что к избе на полной скорости несется снегоход, за рулем которого сидит здоровенный парень в красном пуховике.

– А-а, черт! – выругался Родионов.

Но ярко раскрашенный «Буран» пронесся мимо. Егор понял, что ему перекрывают пути к отступлению, потому что с другого конца улуса донесся рокот еще одного снегохода. Положение становилось безвыходным. Но, может быть, еще не поздно? До леса напрямик не больше двухсот метров. Только их еще нужно пройти. На снегу останутся следы, если снег не покрыт плотным настом. Он уже не помнил, какая погода снаружи. «Чертовы мухоморы!». – Егор все еще ощущал в голове странное кружение.

Дольше ждать было нельзя. Егор надел шапку, прошел в сени, осторожно приоткрыл входную дверь.

– Ты вернешься?

Господи, он совсем забыл о Куырсэн. Она стояла позади него, кутаясь в пятнистую шкуру.

– Вернусь. – Он притянул ее к себе и на мгновение застыл, ощущая под руками дрожащую плоть.

– Нужно идти, – Егор отстранил девушку и выглянул наружу.

Кажется, никого. Со стороны буорджие раздался грохот пистолетного выстрела. Что-то там случилось, но разбираться было некогда.

– Запри дверь и никого не впускай. – Он на секунду обернулся к девушке и, держа карабин за цевье, двинулся вдоль дома.

Обогнув его, вышел к задней стене. Теперь до спасительного леса оставалось двести метров открытого пространства.

* * *

Митрич выкатился из буорджие и быстро перебирая ногами, кинулся через дорогу к лесу. Вслед ему неслись выстрелы. Пули ложились рядом, застревая под снегом в промерзшей земле. Перебежав дорогу, Митрич метнулся под защиту ближайшей избы. На мгновение обернулся, поднял ружье и пальнул, целя над головами. Преследователи упали в снег.

– Ага, не нравится! – Митрич перехватил двустволку поудобней и кинулся бежать.

На ходу наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню мерзлого снега. Продолжая бежать, растер снегом лицо. В висках стучало, будто там работала дизельная сваезабивная баба. Открыв пошире рот, он, помогая себе руками, начал взбираться на небольшой пригорок. Сзади снова послышались выстрелы. На их звуки с двух сторон улуса помчались «Бураны». Водители снегоходов заметили маленькую фигурку, медленно приближавшуюся к лесу, и на полной скорости двинули свои машины ей наперерез.

Даже если бы Митрич добрался до леса быстрее своих преследователей, вряд ли ему удалось бы уйти. Тайга в этом месте была не слишком густой, и снегоходы вполне могли двигаться между стволами, не рискуя врезаться в дерево. Впрочем, у Митрича и не было такого желания. Он только надеялся, что, пока все силы прилетевшей на вертолете команды будут заняты его персоной, Егору удастся ускользнуть.

Карагодин перестал стрелять, понимая, что Митрич и так никуда не денется. А тот все бежал к лесу. Когда снегоходы были уже совсем близко, он остановился и, подняв ружье вверх, нажал на курок. Снегоходы резко развернулись и застыли как вкопанные.

– Козлы позорные, – орал Карагодин, стараясь перекричать рев двигателей, – вперед, у него нет патронов!

Вообще-то патроны у Митрича еще были. Но только они лежали в кармане, и, чтобы их достать и вставить в стволы, нужно было время. Воспользовавшись тем, что снегоходы замерли на месте, он переломил двустволку и сунул начавшую замерзать руку в карман.

– Вперед, кретины! – продолжал орать Карагодин своим прихвостням.

Услышали ли они его или, скорее, поняли, что ружье у Митрича не заряжено, когда тот полез за патронами, но, врубив скорость, парни понеслись на старика. Тот видел, что не успевает, и теперь даже не старался двигаться в сторону леса.

– Сдаюсь, сдаюсь, – он покорно опустил ружье на снег.

Влад, добравшийся до него первым, соскочил со снегохода, сбил Митрича с ног и принялся метелить, целя в лицо. Митрич повалился на спину, потом свернулся клубком, стараясь прикрыть голову руками. Но жесткие точные удары Влада градом сыпались на него, выбивая остатки похмелья. Митрич пытался ему что-то говорить, чтобы остановить, но разбитые губы не слушались. Вскоре подскочил Эдик и тоже принялся долбать Митрича ногами.

– Отойди, – кричал он брату, мешавшему как следует ударить, – сейчас я его уделаю.

* * *

Когда Митрич выскочил из буорджие, Родионов был уже позади избы. Прячась за надворными постройками, он пригнулся и начал осторожно пробираться к лесу. Оглядываясь по сторонам, Егор хотел оценить обстановку, когда услышал новые выстрелы. Он замер, выглядывая из-за поленницы дров, и увидел маленького человечка, бежавшего к лесу. В человечке он узнал Митрича. Сомнений не было – стреляли в него. А во всем виноват он, Егор, и эти чертовы алмазы!

Снегоход, вздымая за собой клубы снега, серебрящегося в солнечном свете, пронесся совсем близко от дома Куырсэн. Водитель в красном пуховике не заметил Родионова только по чистой случайности. Он слишком сильно был занят другим человеком – Митричем. Тот выстрелил, как показалось Егору, просто в направлении преследователей, в одном из которых Родионов узнал Карагодина.

Последовавшие затем поимка и избиение Митрича заставило сердце Егора сжаться от жалости, а вслед за тем вскипеть от ненависти к преследователям.

– Скоты! – прорычал Егор.

Необходимо было срочно что-то делать. Вдруг он услышал осторожный стук. Стучали в окно, явно с наружной стороны.

– Куырсэн, это я, открой, – узнал он голос Боотура.

Егор прокрался назад и заглянул за угол. Рядом с Боотуром стоял человек в милицейской форме.

– Стучи еще, – подтолкнул тот якута, когда ему не ответили.

Он узнал голос мента, вместе с Карагодиным останавливавшего на трассе «КамАЗ». «Жаль, что не застрелил тебя тогда, на болоте, продажная тварь», – подумал он.

Мент толкнул Боотура в бок. Якут с новой силой забарабанил в окно. Куырсэн не открывала и не отвечала.

– Открывай, Куырсэн, – якут продолжал долбить рукой по стеклу, – я знаю, что ты дома.

Менту надоело ждать, и он присоединился к якуту.

– Открывай, это милиция. Именем закона. В вашем доме преступник, – кричал он в окно.

Ответом им обоим было долгое молчание.

– Открывай, сука, – взвизгнул майор, – пойдешь за соучастие! Ломай дверь, – повернулся он к Боотуру.

Тот послушно пошел к двери, которая после его же буйства еле держалась на петлях. Майор остался на углу дома, боясь, как бы преступник не убежал через окно. Боотур саданул в дверь плечом (Родионов услышал глухой удар), и вскоре она поддалась. Изнутри раздался выстрел, и Боотур выскочил наружу как ошпаренный.

Мент плашмя бросился на снег, выставив вперед пистолет. Боотур подбежал и упал рядом.

– Она стреляет, – якут тяжело дышал открытым ртом.

– Откуда у нее ружье?

– Это мое, Егор отобрал, – с сожалением проговорил Боотур. – Ну ты и лох, – раздраженно пробормотал майор. – А Родионов там? – спросил он громче.

– Не знаю, не видел.

– Что ты вообще видел? – презрительно скривился майор.

Сзади послышалось какое-то рычание, похожее на рычание волка или тявканье лисицы. Майор с якутом одновременно обернулись. Словно не замечая их, мимо пробежал Нурсун. Нет, все-таки он заметил людей возле избы и замер на какое-то мгновение, глядя на них горящими глазами. С другой стороны к дому спешили Захаров и Карагодин. Они услышали новый выстрел и бросились к избе, где уже разворачивалось другое действие.

Нурсун заметил открытую дверь и рванул в избу. Неизвестно, что он там делал, но уже через полминуты он стоял в дверях, водя ружьем из стороны в сторону. Он вертел головой, словно она была на шарнире.

– Это что еще за придурок? – Майор покосился на Боотура.

– Нурсун, дядя Куырсэн.

– Иди успокой его, скажи, что милиция.

Нурсун хоть и был не вполне нормальным по общепринятым меркам, но, однако, вполне мог себя содержать, охотясь и летом и зимой на мелкого и крупного зверя. Естественно, с оружием обращаться он тоже умел. Но никогда в улусе не было такого, чтобы он наставлял оружие на человека, тем более на своего земляка. Поэтому Боотур подошел к нему безо всякого страха. Он жестом остановил Захарова с Карагодиным, показав, что сам справится с сумасшедшим.

Майор приподнялся на колено, чтобы совсем уж не выглядеть идиотом.

Боотур взялся за ствол ружья, которое держал Нурсун, и потянул на себя.

– Отдай, Нурсун, – мягко сказал он, мы не сделаем тебе ничего плохого.

– Куырсэн, – резко ответил тот, дернув ружье за приклад.

– Да отдай ты, дурья башка, – настаивал Боотур.

И тут он чего-то не рассчитал, слишком сильно потянув за ствол. Раздался выстрел, и в животе Боотура образовалась небольшая дырка. Он свалился на подернутый голубоватыми тенями снег, прикрывая рану руками, последний раз взглянул на солнце и испустил дух. Кровь, толчками вытекающая из раны, окрасила снег в грязный бурый цвет.

Нурсун, не ожидавший такого, уставился на поверженного Боотура дико вращающимися глазами. Он вдруг выскочил наружу и помчался в ту сторону, откуда только что так внезапно появился. Но тут прогремел еще один выстрел. Замедлив бег, Нурсун сделал еще несколько заплетающихся шагов и повалился лицом на снег. Шапка слетела с его головы, обнажив редкие седые волосы.

– Вы что, здесь всю деревню собираетесь перестрелять? – Майор зло посмотрел на Захарова, в руке которого дымился пистолет.

– Он псих и с оружием, это опасно, – холодно ответил Захаров. – Родионов там? – покосился он на дверь.

– Не знаю, – покачал головой майор.

– Дядя! – из избы вдруг выскочила Куырсэн.

Захаров снова вскинул оружие, но стрелять не стал, так как понял, что девушка не опасна. Она едва не споткнулась о труп Боотура и побежала к мертвому Нурсуну. Опустилась перед ним на колени и уткнулась головой в его затылок.

– Дя-а-дя, дя-а-дя, – бормотала она.

Вдруг ее тоскующий взгляд упал на ружье, которое выронил Нурсун. Она медленно протянула к нему руку и, взяв за ремень, поволокла к себе.

– Я убью тебя, – четко проговорила она, направив ствол на Захарова. – Дядя Нурсун учил меня стрелять. Я белку в глаз бью, так что не шевелись.

– О, еще одна сумасшедшая, – ухмыльнулся Захаров. – Я не хотел стрелять в твоего родственника, – громко сказал он, – но он ведь тоже убил человека. И потом, он же сумасшедший... Рано или поздно ему пришел бы каюк.

– Он не нарочно, – ответила Куырсэн, держа Захарова на мушке. – Он хороший...

Палец Куырсэн дрожал на спусковом крючке.

– Опусти ружье, Куырсэн, – раздался четкий голос.

Куырсэн вздрогнула. Из-за избы вышел Егор. Повисла пауза. Все немного растерялись.

– Опусти, – повторил внушительным тоном Егор, – я тебе говорю...

Куырсэн отрицательно помотала головой. Ее палец, съехавший с курка, снова уверенно лег на него. Она держала двустволку нацеленной на Захарова, а тот продолжал глумливо усмехаться.

На лбу Куырсэн, несмотря на морозное утро, выступила испарина. Карагодин начал отклоняться вправо, стараясь обойти приближавшегося Егора с фланга. Оставив Митрича на попечении Владика, к избе на снегоходе подъехал Эдик. В лицо Егору ударила мощная освежающе-колючая волна снежной крошки.

– Мы там старика пытаем, а он здесь, мудила... – заулыбался Эдик.

– Закрой пасть, – истерически взвыл Карагодин.

– Послушай, что говорит тебе твой е..рь, – восковое лицо Захарова плыло перед Куырсэн как в тумане.

Слезы, полившиеся из глаз, мешали ей целиться. Захаров был начеку. Он следил за пальцами Куырсэн и в то же время позволял себе нагло шутить и смеяться.

– Видишь, убить человека не так уж просто, особенно слезливой бабе!

– Перестаньте ее провоцировать! – вскипел майор.

– А вам бы, наверное, жутко хотелось, чтобы она меня пришила, – парировал Захаров.

Майор закусил губу от досады.

– Не слушай его, Куырсэн! – кричал Егор. – Брось ру...

– А ну-ка, бросили все ружья! – рявкнул Карагодин, которого эта щекотливая ситуация изрядно нервировала.

Он и так-то не отличался особой выдержкой. Эдик застыл, озадаченно переглядываясь с начальниками. На всякий случай он наставил на Егора пистолет. Это была цель номер один. Девчонку они не принимали всерьез. Майор замешкался.

Куырсэн упрямо мотнула головой в ответ на приказ Егора и плотнее прижала палец к курку. Егор перехватил движение Захарова. Тот струхнул и, держа пистолет на уровне пояса, направил его на Куырсэн.

Секунда растянулась в вечность. Грянул выстрел. Перед заплаканными глазами Куырсэн пронесся вихрь огня, а потом все застыло в ледяном оцепенении. Захаров гулко рухнул на смерзшийся снег. Пистолет вылетел из его руки и как некий одушевленный предмет юркнул майору под ногу.

Эдик засуетился.

– Не стрелять! – гаркнул Карагодин.

Парни нехотя опустили пистолеты, опасливо косясь на Егора. Куырсэн разжала пальцы. Двустволка ерзнула по снегу. Девушку бил нервный озноб, из глаз катились слезы. Она закрыла лицо руками и, медленно опустившись на колени, приникла лицом к земле.

Егор опустил дымившийся карабин. Куырсэн оторвала лицо от снега и тревожно взглянула на Егора.

– Он убил Захарова! – округлил глаза Эдик.

– Заткнись, – рявкнул Карагодин. – Берите этого фраера и – в избу. У меня к нему деловой разговор. А Захаров сам виноват, можно сказать, напросился.

Сперва Карагодин испугался, увидев Захарова с пробитой грудью. Что на это скажет Шепелев? Будет во всем винить его, Карагодина, мол, не углядел, допустил трагическую оплошность и так далее. Но, поразмышляв пару минут, успокоился. На войне как на войне, в конце концов! Главное – результат. А результат был. Родионов схвачен, и не будь он Карагодин, выложит все свои секреты. Алмазы, считай, в кармане. А этот мудила, – Николай Павлович сплюнул на снег в двух метрах от тела Захарова, – сам виноват.

– И что мне теперь делать? – взвился майор. – Я так этого оставить не могу.

– Да остынь ты, – почти умиротворенно сказал Карагодин, – всякое бывает.

– Бывает! – ерепенился майор. – Три трупа за одно утро. Кто будет отвечать?

– Шепелев ответит, – скривил губы в ухмылке довольный Карагодин, – и тебе ответит. Ты не забывай, чей, в натуре, хлеб жрешь!

– Ну вы, полегче, – резко вздернул подбородок майор, – не забывайтесь.

– По-моему, это ты забываешься, – презрительно глянул на мента Карагодин и закричал на Эдика: – Ну, я чего тебе сказал? В избу!

Егор не сопротивлялся. Он дал скрутить себе руки и втолкнуть в сени. Карагодин и майор вошли в пропахшие сухими травами и кислым молоком сени.

– Ну и хоромы, – усмехнулся Карагодин, окидывая насмешливым брезгливым взором тусклое помещение избы.

В избе было занавешено только одно окно – то, в которое выглядывал Егор. Эдик с деловитым видом связал Егору руки и не церемонясь толкнул его. Тот упал на ложе.

– Усади его на стул, – поморщился Карагодин. – Найди что-нибудь, – раздраженно передернул он плечами в ответ на недоуменный взгляд Эдика.

Эдик пошарил по избе и за оленьей занавеской нашел старый табурет. Егора усадили на него. Карагодин приказал своим амбалам оттащить труп Захарова к телу Боотура. «Чтоб не маячил без надобности», – цинично выразился он.

Майор переминался с ноги на ногу.

– Надо население предупредить, – сказал он Карагодину, – а то натворят чего-нибудь.

– Вот и займись, ты же у нас тут власть, – с ухмылкой процедил Карагодин, – а я пока с парнем пообщаюсь.

– Дай мне кого-нибудь из ребят, а то кто его знает...

– Страшно? – По губам Карагодина скользнула усмешка. – Бери Белого.

Майор нервничал не потому, что за одно утро было убито три человека, а потому, что не хотел оставлять Карагодина наедине с Егором. У мента возник простой и дерзкий план, и он отдал бы все на свете, лишь бы он удался. Для начала он врубил рацию и, пренебрегая удивленными взглядами Белого, проговорил в трубку с антенной:

– Пятый, пятый, я третий, мне нужна бригада ОМОНа и представители прокуратуры.

– Какой ОМОН? – отозвался диспетчер. – Ни пилотов, ни керосина...

– У меня ЧП, в Кировском улусе, – настаивал майор, – три трупа. Задержан особо опасный преступник. Срочно нужно подкрепление.

– Хорошо, – раздалось в ответ, – что-нибудь придумаем.

– Думай быстрее. Свяжись с подполковником Стаценко, скажи, что, мол, Осипов просит...

Майор спрятал рацию под бушлат и стремительно зашагал к буорджие. Белый почесал в затылке и, пожав плечами, пошел следом.

В буорджие толпились якуты. Мертвый Ланах лежал на столе, на том самом, где прежде громоздились праздничные закуски. Его руки были сложены на груди, тело накрыто белой холщовой простыней. Эргис тихо лила слезы в углу, а Наркусэ плакала навзрыд. Ей вторили три немолодых якутки, что-то бормоча и воздевая очи к закопченному пологу балагана. Статуей застыла, уткнувшись лицом в вороха шкур, Куырсэн. Ее лицо горело от злости и стыда. Сельчане прямо не обвиняли ее в происшедшем, но на их угрюмых лицах она прочла безоговорочное осуждение. Она знала, что не избегнет по крайней мере морального остракизма, как только будут погребены Ланах и Боотур. Задыхаясь от слез, прибежала она в буорджие и кинулась в объятия подавленной и горюющей Эргис. А потом просто упала на шкуры и замолкла, словно потеряла сознание.

Мужчины отрешенно молчали. Глаза в пол, руки на коленях. Появление мента и Белого вызвало шквал ненависти. Первой вскочила со своего места Наркусэ, заплаканная, с всклокоченными волосами, с перекошенным от боли и злобы лицом.

– Зачем убили Ланаха, он никому ничего не сделал! Он был шаман! Вы подняли руку на шамана! Духи вас покарают.

Белый перекрыл дорогу разъяренной женщине. Она рвалась к майору, чтобы выплеснуть на него свой гнев. Белый схватил женщину, не давая ходу ее проклинающим рукам. Та забилась в его железных объятиях, визжа и воя.

Вскочил Тыгын, вслед за ним Сэсэн. Тыгын было кинулся на Белого, но майор поднял пистолет дулом вверх и закричал, перекрывая буйные возгласы Наркусэ:

– Стоять! Ни с места! Кто шевельнется, башку прострелю!

Сэсэн замер, косясь на сельчан. Те сдержанно роптали.

– Бунтовать вздумали?! Мы ждем дополнительные силы из города. То, что случилось с вашим шаманом, – досадное недоразумение. Мы во всем разберемся. А пока прошу вас соблюдать спокойствие и всем оставаться здесь. До прибытия комиссии.

Глава 21

Майор не мог дольше оставаться в буорджие. Он боялся, что Карагодин выпытает у Егора «алмазную» тайну, а он, Осипов, останется ни при чем. С гибелью Захарова у него, как он понимал, появилась дополнительная возможность взять инициативу в свои руки. Что сулит лично ему, если Карагодин найдет клад и передаст его Шепелеву? Довольствие его не увеличится. Ну, может, и швырнут какую-нибудь подачку, куш крупнее обычного. И все. А он, между прочим, рискует жизнью. Этот свинья Шепелев сидит в своем кабинете, хлещет коньяк, жрет бутерброды с икрой, с девками развлекается, а он, Осипов, бродит по тайге без отдыха, терпит хамство Карагодина!

Майор ускорил шаг. Белый следовал за ним как пришитый. Войдя в избу, Осипов сразу понял, что Егор упирается. На его скуле красовался кровоподтек, из угла губ текла алая струйка.

– Козел вонючий, – неистовствовал Карагодин, – ты у меня заговоришь! Я ведь могу неделю подряд тобой заниматься! Знаешь что это такое? У тебя не останется ни глаз, ни рук! Сначала я вырву твои ногти – все до единого, потом стану отрезать пальцы, а потом уже – отпиливать руки. Мои ребята – мастаки по этой части.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Егор, – иначе бы они сдохли с голоду.

– Заткнись, ублюдок. – Карагодин наотмашь ударил Егора по щеке.

Табуретка едва не опрокинулась, увлекая за собой узника.

– Ты же, наоборот, хочешь, чтобы я говорил! Тебя, дядя, не поймешь!

– Где Кюкюр зарыл алмазы? – глядя на Егора холодными жадными глазами, повторил в очередной раз свой вопрос Карагодин.

– Понятия не имею, – Егор сплюнул на шкуру кровавую жижу.

– А ты – парень хваткий, времени зря не теряешь! И ни одной занюханной якутки не пропустишь! Похоже, вы здесь кувыркались. – Он обошел расстеленные в виде ложа шкуры. – Как она в постели, истеричка?

– Козел, – снова сплюнул Егор.

– Любовь до гроба? А как же дочка Кюкюра? Где-то она теперь? Я ведь все равно своего добьюсь, парень. Так что лучше тебе рассказать мне, где алмазы. Не помогут вырванные ногти, приволоку сюда эту идиотку, а Белый с Эдиком на твоих глазах будут ее трахать. Как тебе это? Посмотри на этих бугаев, они с живой с нее не слезут.

– Что-то я сильно сомневаюсь в их сексуальных способностях. Похоже, их в детстве перекормили анаболиками. Внешний вид обманчив, – усмехнулся Егор.

Внутри у него полыхала ненависть. И еще его мучил страх за Куырсэн, да и за других. Что скажет Ланах? Егор не знал, что того уже нет в живых, что сбылось содержавшееся в его гадании предупреждение, о котором шаман умолчал.

Егор очнулся на полу. Карагодин, пылая садистским азартом, выбил из-под него табуретку. Со связанными руками Егор был бессилен оказать сопротивление.

– Шеф, – скривился Белый, видимо, желая продемонстрировать свою способность юморить, – на хрен нам эту вонючую уродку трахать? Протухнем еще. Мы лучше с нее скальп снимем.

– Заткнись, кретин, – взвизгнул Карагодин, – тебе слова не давали!

Он носком ботинка пихнул Егора.

– Ты ведь вляпался, парень, по самое не хочу. На тебе смерть Кюкюра и нашего товарища. Шансов у тебя никаких. А если скажешь, где алмазы, выйдешь сухим из воды. Уж Семен Никанорыч постарается. Ну так как? Я предлагаю сделку. Плюс еще кое-что из камней получишь. По-моему, замечательная сделка.

Карагодин, как хороший актер, выдержал паузу, во время которой обводил победоносным взором присутствующих.

– И ты думаешь, что я тебе поверил? – вскинул брови Егор.

Перед ним нервно ступали ноги Карагодина, обутые в теплые ботинки на рифленой подошве.

– А у тебя выбора нет, нету выбора, – с наслаждением выговорил Карагодин. – Мы ведь все можем. И село это сжечь, и с твоей узкоглазой, как Белый сказал, скальп снять. Тут, милый мой, тайга.

В мозгу у Егора работал счетчик. Обстановка все больше становилась тупиковой. Так что же, раскрыть тайну? Предать Кюкюра, Ирину, дать этим негодяям шанс обогатиться? Они подставили его, убили Кюкюра, избили Митрича. О Боотуре и Захарове Егор, понятное дело, не сожалел. О гибели Ланаха еще не знал.

Что они сделали с Куырсэн? Он скривился как от боли. Чувство досады и собственного бессилия парализовало мысль, причиняло невыносимое страдание.

Он попал в западню. Если он скажет, где эти проклятые, вот уж действительно проклятые алмазы, то один шанс из тысячи, что его оставят в живых. Еще меньше шансов, что его не засадят в тюрягу.

Карагодин приказал поднять Егора. Тот снова принял вертикальное положение. В голове у него размножились жужжащие черные точки, потом поплыли дрожащие круги. Слабость, или мухомор Ланаха, или слишком быстрый подъем? На миг лицо Карагодина исчезло, растаяв в черно-белой маслянистой жидкости. Егор не успел упасть, сознание отключилось лишь на какие-то доли секунды.

– Ну? – Карагодин наклонился к Егору, который сидел с упавшей на грудь головой, и резким движением приподнял его подбородок двумя пальцами, стараясь не запачкаться в крови. – Как мы поступим?

– Не спеши, Палыч, – вмешался майор, – такие дела быстро не делаются.

– Какого хрена! – вскипел Карагодин. – Не мешай мне дело делать. Я ведь запачкаться не боюсь. Это вы все трясетесь, представители власти! А я человек служивый, я ради справедливости и деревни не пожалею.

– Это все-таки произвол, – смело продолжил майор. – Ты лучше по-хорошему поговори.

Осипов ждал подкрепления, кроме того, ему было невыгодно в данных обстоятельствах признание Егора. «Ни к чему Карагодину знать, – думал он, – где спрятаны алмазы». Тайну он надеялся выведать у Родионова сам. Когда будет нейтрализован Карагодин. И он был уверен на все сто, что «по-хорошему» парень ничего не расскажет.

– Шеф, он это... – опасливо поглядывая на Карагодина, заговорил Белый, – ОМОН вызвал.

– На хрен здесь менты нужны? – взревел Карагодин.

– А как я жмуриков оформлять буду? – не сдавался майор. – Это вам все по хрену.

– Убрались бы отсюда, вот и вызвал бы, – Карагодин забегал по тесному пространству, – остался бы и вызвал!

Карагодин от досады аж заприседал, а потом вдруг остановился и впился подозрительным взглядом в мента. Как будто почувствовал подвох.

– Я на службе, – бурчал Осипов, – мне необходимо придерживаться установленных норм.

– Ты, мент гребаный, – заорал на него Карагодин, – думаешь, я не знаю, о чем ты мечтаешь? Прикарманить камушки?! Пидор вонючий.

Майор тут же перешел на официальный тон.

– Кончай чушь пороть, Николай Палыч, – хорошо поставленным голосом произнес он. – Опрос задержанного и свидетелей буду проводить я, как представитель власти. Оскорбления в свой адрес считаю поклепом на власть. Кстати, – он поглядел по сторонам, – где задержанный свидетель? Где Супонин?

– О свидетеле запел, – ухмыльнулся Карагодин, – его задержали мои ребята.

– Получат благодарственную грамоту от городской администрации. Давай его сюда. И девку давай, – вспомнив, добавил майор.

Карагодин растерянно поглядел на майора:

– Ты чего несешь, мент поганый?! Я ж тебя здесь грохну и в тайгу выкину диким зверям на съедение. Никто и не хватится, где это наш заслуженный майор Республики Саха. Ты же всю жизнь объедками питался, а теперь пасть на хозяйский кусок разеваешь, гнида?! Предлагаю тебе по-хорошему: берем парня, сажаем в вертолет и везем в Якутск. Будет тебе премия за содействие и, если Шепелев согласится, процент от... сам знаешь чего.

Посчитав разговор исчерпанным, он шагнул к Егору, схватил его под локоть и попытался поставить на ноги.

– Пошли, полярник.

– Всем стоять! – Майор выхватил «макаров», который просто-таки мухой оказался у него в руке, и наставил на Карагодина. – Отпусти его. – Майор бурно дышал, словно ему не хватало кислорода.

Карагодин медленно разжал руку и выпустил джемпер Родионова. Майор опустил собачку на пистолете, из чего начальник охраны сделал вывод, что тот не шутит. «Вот козел», – мелькнуло у него в голове. Он все еще стоял рядом с Родионовым, думая, как ему поступить. Скомандовать: «Фас!» он не решался: в схватке могут убить полярника, тогда все дело насмарку. Да и не был он уверен, что его ребята поднимут руку на майора. Хоть они и отмороженные, но поднять руку на представителя власти...

– Ну чего стоишь, – крикнул майор, – двигай отсюда. И гавриков своих забирай. Надоели хуже горькой редьки.

– Смотри, майор, не пожалей, – Карагодин шагнул к двери. – Пошли, ребята.

– Не пожалею, – буркнул ему вслед майор.

* * *

Когда дверь за людьми Карагодина закрылась, Осипов осмотрелся в сенях и, найдя какой-то кол, подпер им дверь изнутри.

Не обращая внимания на Родионова, который продолжал сидеть на табурете со связанными за спиной руками, он достал рацию и попробовал снова связаться с дежурным. Тот почему-то не отзывался.

– Пятый, Пятый, – давя на кнопку, орал он, – ответь Третьему.

Промучив рацию минут пятнадцать, он бросил ее на стол и только тогда посмотрел на Родионова. Егор был в его руках, и это было самое главное. Сообщение он послал. Рано или поздно группа поддержки будет здесь. Если только дежурный ничего не напутает...

Майор почувствовал, что у него засосало под ложечкой. Он вспомнил, что не ел с прошлого вечера. А скоро опять начнет смеркаться. Как летит время! Но лучше об этом не думать.

Майор отправился в сени. Там он нашел кое-какие продукты, консервы, бадейку с кумысом, краюху хлеба. Вынес все это в горницу, поставил на стол. Нашел в шкафу нож.

– Ну что, Родионов, пообедаем? – глянул он на Егора, нарезая хлеб толстыми ломтями.

Тот молча пожал плечами. Он понимал, что с момента его задержания ситуация кардинально изменилась. Если до последней минуты главным здесь был Карагодин, или, скорее, тот длинный, которого он пристрелил, то теперь власть в свои руки взял майор. Как бы то ни было, нынче у него есть надежда на рассмотрение его дела на законных основаниях.

– Знаешь, майор, – повернулся он к Осипову, – а ведь Таныгина я не убивал.

– Ага, – кивнул майор, – и Захарова тоже не убивал.

– Это тот длинный, что ли?

– Он самый.

– Он же хотел застрелить Куырсэн, дядю ее убил. За что?

– Разберемся, – майор нашел две глиняных пиалы и наполнил их кумысом.

– Ты же сам видел, – упорствовал Родионов.

– Видел, видел, – буркнул майор, – мало ли что я видел...

Он открыл банку кильки в томате, вспоров ее ножом.

– Карагодин меня подставил с Таныгиным, – продолжал Родионов. – Сам подумай, зачем мне его убивать.

– Как это зачем? – вкинул брови Осипов. – Он тебе про алмазы рассказал, ты его убрал, чтобы не делиться.

– Да не нужны ему были эти алмазы, – поморщился Егор, – он ведь сорок лет знал, где они зарыты. Сам же их и прятал. Он мне сказал, чтобы я приданое его дочери принес, понимаешь?

– Я-то понимаю, – согласился вдруг Осипов, – только вот начальство, не знаю, поймет ли? Ты, может, жрать хочешь? – посмотрел он на Родионова.

Резкое изменение в действиях Осипова, который из подчиненного, которым он был в команде Карагодина, превратился вдруг в главное действующее лицо, навело Родионова на мысль. Если уж он попался, то с любой стороны лучше было отдать себя в руки какой ни на есть, а власти, чем отморозкам Карагодина. Хоть он и относился к ментам без особой любви, но все же в этом случае у него было больше шансов остаться в живых. И тем не менее пока он еще не в заключении, и у него оставалась возможность вырваться на свободу. Хотя он сам смутно представлял, как это может произойти. Сейчас необходимо было наладить контакт с майором, а там видно будет. Тем более что майор и сам проявлял к нему интерес. Родионов понимал, чем он продиктован, но, может, тем оно и лучше.

– Пожрать бы не мешало, – согласился он, – только вот как? Может, руки развяжешь? Куда мне здесь деваться-то?

* * *

С пунцовым от бессильной злобы лицом Карагодин вышел на улицу, где заметно потеплело. Но даже при десяти градусах мороза переминаться с ноги на ногу перед избой, где забаррикадировался майор с полярником, было не слишком приятно. Он огляделся по сторонам. Труп Захарова продолжал лежать на том месте, где его оставили. Тела Нурсуна и Боотура забрали якуты.

Стоять перед избой было как-то не по себе. Карагодин ощущал себя как побитая собака. И это при том, что вожделенная цель была здесь, под боком.

– Иди проверь тот дом, – Карагодин показал на избу, стоявшую через дорогу.

Ему нужен был наблюдательный пункт, а тот домишко как нельзя лучше для этого подходил. Он, конечно, понимал, что никуда майор не денется, пока не прибудет вертолет с ОМОНом, но нужно было держать все под контролем. Вскоре Эдик вернулся.

– Пусто. Наверное, все в своем чуме, – покосился он на буорджие.

– Пошли, – кивнул Карагодин.

Устроились в доме. Карагодин вытащил из кармана трубку спутникового телефона. Набрал номер. Шепелев ответил не сразу.

– Да, – голос, напряженный от ожидания.

– Это я, Семен Никанорыч.

– Ну, что там у тебя?

– Есть хорошая новость: полярник нашелся.

– Я знал, что ты справишься, Палыч.

Карагодин представил себе, как Шепелев потирает от удовольствия руки и улыбается.

– Ты где? – поинтересовался босс.

– В Кировском улусе.

– Замечательно. Грузи полярника в вертолет и двигай сюда. Я жду.

– Есть проблема, Семен Никанорыч, – с тоской в голосе сказал Карагодин.

– Что еще за проблема может быть, Палыч? – радости в голосе Шепелева поубавилось.

– Максимыч, этот мент поганый выдрючивается. Засел с полярником в избе и вызвал вертолет с ОМОНом. – Карагодин произнес эту фразу на одном дыхании.

– Что-о?! – заорал в трубку Шепелев. – И ты позволил?! Какого черта?

– А что я мог сделать? Он же за пушку схватился.

– Козлы, ну, козлы, – взбесился Шепелев. – А что Захаров? Ну-ка, дай ему трубку.

– Не могу, Семен Никанорыч, – побледнел Карагодин, – Захаров мертв. Полярник его пристрелил.

В трубке повисла долгая пауза, видимо, босс собирался с силами для очередной вздрючки.

– Делай, что хочешь, Карагодин, – произнес наконец Шепелев почти спокойным голосом, – но чтобы полярник был у меня. И живой, слышишь? Живой!

– Придется нейтрализовать майора, – намекнул Карагодин.

– Я же сказал, делай, что хочешь! – гаркнул Шепелев.

– А если придется... Ну, вы понимаете? Вы берете на себя ответственность? ОМОН может прибыть с минуты на минуту.

– Вертолет я попробую задержать, – голос Шепелева перешел в регистр делового, – если не получится, даю тебе полную свободу действий. Мне нужен результат. Если что, я тебя вытащу, но при условии, что полярник будет у меня.

«Как же, ты вытащишь, – мелькнуло в голове у Карагодина. – Когда полярник будет у тебя, ты про все на свете забудешь».

– Ты меня понял, Палыч? – снова заговорил Шепелев, не услышав ответа. – Я все для тебя сделаю, только привези мне Родионова.

– Понял, – отозвался Карагодин.

– Давай, действуй. Я жду.

В трубке зазвучали сигналы отбоя.

«Хорошо тебе там за столом в кабинете», – раздраженно подумал Карагодин. Он бросил трубку в карман и сжал голову руками. Через несколько минут тяжкого раздумья он поднял голову и оглядел свою команду.

– Ну что, пацаны, пошли?

– Чего делать-то? – подал голос Влад.

– Будем мента выкуривать. Запалим эту избу к чертовой матери. Потом берем полярника и сматываемся.

– А мент? – настороженно посмотрел на него Эдик.

– Если будет выдрючиваться... – Карагодин щелкнул пальцами и провел ладонью руки по горлу. – Всем понятно? Ответственность я беру на себя. Действовать нужно быстро, пока не прибыл ОМОН.

Глава 22

– Действительно, куда ты денешься? – поигрывал бровями майор. – Удерешь от меня, нарвешься на этих отморозков. Они с тобой фамильярничать не будут. Гляди, как физию тебе разукрасили. Это еще цветочки...

Он вынул из кобуры пистолет, положил на стол рядом с собой и взялся за нож.

– Ну-ка, поворотись, полярник.

Нож чиркнул по веревке, и Родионов почувствовал, как кровь постепенно начала приливать к кистям. Он долго растирал запястья, прежде чем приняться за еду. План побега начал созревать постепенно. Егор не торопясь пережевывал хлеб, глядя на тяжелую глиняную миску, стоявшую на столе.

Майор быстро работал челюстями, предчувствуя скорое прибытие ОМОНа. Тогда никакой Карагодин не сможет ему помешать. Он сам займется делом Родионова... А с алмазами его никто никогда не найдет.

Он слишком замечтался. Очередной раз потянувшись за хлебом, Егор взял миску за край и что было сил метнул в майора. Майор сидел по левую руку от него, поэтому Родионов фактически ударил краем миски его по лбу. Глиняные осколки посыпались на стол, в консервы, на ломти...

Ничего не успев сообразить, майор свалился с табурета назад. Схватив «макаров», Егор сунул его за пояс и наклонился над ментом. Кажется, тот дышал. Егор перевернул его на бок, снял с пояса наручники и защелкнул их на запястьях владельца. Потом пошарил в кобуре и карманах бушлата, который валялся здесь же на полу. Нашел запасной магазин к «пээму» и горсть патронов россыпью.

– Запасливый мент, – удовлетворенно кивнул он и увидел, что тот зашевелился. – Не спеши, – усмехнулся Егор.

– Сука-а, – простонал майор, приподнимая руки с окольцованными кистями, – я тебя все равно достану.

– Попробуй, – беззлобно отозвался Егор, мысли которого уже неслись в тайгу.

* * *

Не имея понятия, что происходит в избе, и страшно нервничая, Карагодин чуть ли не пинками вытолкал братьев на улицу. Оставшись в доме с Белым, они нашли какие-то гнилые тряпки, намотали их на валявшиеся во дворе колья и сучья и с этими импровизированными факелами пошли к избе, где оставались майор и Родионов.

Владик, подогнав один из снегоходов, схватился за длинное полено. Намотанные на сучья тряпки обмакнули в бензин, заглянув в бак одного из снегоходов.

– Щас я тебе устрою зрелище почище казни Жанны д'Арк, – зло бубнил Карагодин.

На его толстых губах расцвела садистская усмешка. Эдик и Белый заулыбались.

Владик решительно подошел к избе и, широко размахнувшись, ударил поленом в окно. Стекло с острым треском вылетело из рамы, рассыпалось на осколки.

Внутрь избы полетел запаленный факел. В этот момент Егор уже выбегал в сени. Он держал пистолет дулом вверх, в поднятой руке. Пока Владик трудился над вторым окном, Егор выскочил из дома, оглашая округу пистолетными выстрелами.

Расчет его был прост – он знал, что палить по нему не будут, и таким образом, припугнув оружием людей Карагодина, он мог рвануть в тайгу.

– Назад! – пронзительно рявкнул он, направляя пистолет на кинувшегося было к нему по приказу Карагодина Эдика.

Белый растерялся. Он взглядывал на осатаневшего от злобы Карагодина и не мог сдвинуться с места.

– Берите его, чего встали? Вперед, трусливые мудозвоны!

Бросивший в окно факел Владик набросился на Егора сзади. Егор саданул его локтем в живот. Амбал согнулся пополам. В этот момент к Егору устремились Белый и Эдик.

– Вязать его, падлу! – орал Карагодин.

Егор выпустил несколько пуль парням под ноги. Одна угодила Белому в икроножную мышцу. Он рухнул на снег всей своей тушей как подкошенный. Эдик резко притормозил.

– Назад, скоты! – кричал Егор.

Он пробежал несколько метров и прыжком взлетел на снегоход. Обернулся. За ним гнался сам Карагодин. Егор выстрелил, не целясь. Пуля просвистела рядом с виском Николая Павловича. Тот упал от страха. Егор пальнул еще и еще.

Надсадно взвизгнул двигатель. Оседланный Егором снегоход понесся прочь. Егор крепко держал руль и выкручивал рукоятку газа до предела.

– Суки! – истошно орал Карагодин. – За ним!

Очухавшийся Владик и Эдик влезли на снегоход и бросились в погоню.

Мучаясь одышкой, Карагодин поднялся со снега и дал волю своему гневу. Кропя снег алой жижей, неподалеку от крыльца запаленного дома лежал Белый. На него и излился ушат карагодинской ярости.

– Мудак! – вопил Николай Павлович, едва сдерживая себя, чтобы не пихнуть парня ботинком. – Козел вонючий. Ни хрена не можешь! Осел! Придурок! Кретин!

Изба меж тем занялась. Из окон валил густой едкий дым. Древесина полыхала с сухим треском, балки рушились одна за другой. Пламя косматыми языками устремилось в небо.

Из сеней вывалился откашливающийся майор. В пылу разборок Карагодин совсем забыл про него. И теперь, в наручниках, еле дышащий, майор стал очередной мишенью для карагодинского гнева.

– Это из-за тебя, мудозвон кастрированный, мы его упустили! Ублюдок! Допрыгался?! Ничего себе видок!

– Пошел ты на хрен! – прорычал майор и снова задергался в надсадном кашле.

Белый отполз подальше от полыхающего дома.

– Ты еще свой рот раскрываешь, гнида ментовская! Вздумал в игры со мной играть! Да я тебя в бараний рог скручу.

– Лучше помоги наручники снять, – после очередного приступа кашля сказал майор.

– Что? – Глаза Карагодина зло и насмешливо сузились. – Я тебе, знаешь, в чем помогу? На тот свет отправиться, козел обтруханный! Наручники ему сними! Нет, вы видали!

Майор не намерен был терпеть издевательства Карагодина. Поразмыслив, что помощь ему могут оказать только люди в буорджие, он поплелся туда. Уже издалека Осипов увидел, что часть якутов покинула балаган и, столпившись у задней его стены, наблюдает за пожаром.

– Тушить надо! – бормотал Митрич, стоящий в гуще якутов.

Его распухшее от побоев лицо приобрело синюшно-багровый оттенок. Тяжесть похмелья смешалась с болью, причиненной карагодинскими братками.

– Поздно, – угрюмо сказал Нюргун, – хорошо еще, что дом на отшибе.

* * *

Сперва у Егора возникла мысль добраться до вертолета. Он гнал снегоход туда, где на опушке леса виднелись винты буро-зеленой машины. Но приблизившись к ней, Родионов понял, что его затея обречена на неудачу. Люки вертолета были задраены, и надежда на то, что пилот их откроет, причем сделает это быстро, была чрезвычайно мала. Сзади уже поджимали братья, гоня свои снегоходы следом за снегоходом Егора.

Обогнув винтокрылую машину, Родионов направил «Буран» к замерзшему руслу реки, где было свободное от деревьев пространство. Он выжимал из машины все, на что она была способна, рискуя каждую секунду опрокинуться на присыпанных снегом кочках. Снегоход бросало из стороны в сторону, подрессоренные лыжи едва выдерживали предельные нагрузки. В лицо бил обжигающий ветер, но Егор его почти не ощущал.

Пару раз он успел оглянуться и заметил, что братья несутся следом за ним, почти не уступая ему в скорости. Расстояние хотя и не сокращалось, но и не увеличивалось. Кроме того, они имели возможность обойти его с двух сторон. Они и приступили к этому маневру, хотя простора для него было не слишком много. К этому моменту Егор выехал на покрытое льдом русло. Снега было немного, как и вообще в Якутии, а здесь его еще сдувало ветром. Поэтому снегоход шел практически по голому льду.

Руль бился в руках, словно пытаясь вырваться, когда лыжи попадали даже на небольшие наросты на поверхности льда. Стоило больших усилий удерживать его в нужном положении. Родионов продолжал гнать машину вперед, следуя причудливым изгибам речного русла. На каждом повороте он мог наткнуться на очередное вздутие реки, где вышедшая из-подо льда вода намерзала коварными буграми.

Так дальше продолжаться не может. Сколько он еще сумеет выдерживать такую бешеную гонку? Все равно рано или поздно его настигнут. Нужно было сворачивать в лес, где была возможность затеряться.

Выбрав место, где берег подходил ко льду наиболее полого, он направил «Буран» к лесу. Зарывшись лыжей в сугроб, снегоход взревел и подпрыгнул, будто необъезженный жеребец, едва не выкинув Егора из седла. Заметив его маневр, Влад с Эдиком бросились наперерез. Вернее, срезать путь решил Эдик, Влад же продолжал преследовать Родионова по прямой. Таким образом, на каждом повороте они хоть ненамного, а сокращали расстояние. Но начался лес. Здесь не было такого простора для маневра, как на реке, к тому же свисавшие вниз ветви больно хлестали по лицу. Но мешали они не только Егору. Теперь он двигался среди деревьев, которые могли оказаться препятствием для его преследователей, если они вздумают срезать углы.

Тайга стала сгущаться, когда Егор попытался отклониться подальше от реки, поэтому пришлось снова вернуться к берегу. Вскоре он смог опять уйти глубже в лес. Он находился на вершине небольшого холма и теперь двигался вниз, где, как ему показалось, деревья росли не так густо. Кедры и лиственницы быстро расступались перед снегоходом, и Егор порадовался, что ему удалось найти удобную дорогу.

«Бураны» преследователей грохотали двигателями все дальше и дальше. «Если так будет продолжаться и дальше, – успел подумать Егор, – то вполне возможно, что удастся скрыться от этих охломонов».

Но это была преждевременная радость. Он был уже у подножия холма, пытаясь выбрать более удобную дорогу, как вдруг нос «Бурана» зарылся в снег. Прибавив газа, чтобы вытащить машину из сугроба, Егор только усугубил положение. Место, в которое он попал, оказалось незамерзающим болотом. Лыжа, выбравшись однажды на поверхность, снова ушла вниз, а следом за ней и вся передняя часть снегохода. «Буран» резко остановился, едва не выкинув Егора из седла. Если бы это произошло, он бы наверняка погиб. А так, взобравшись на сиденье, он оттолкнулся что было сил и прыгнул назад.

Внизу хлюпнула вязкая жижа, и ноги по щиколотку оказались в воде. К счастью, промокнуть они не успели. Родионов метнулся в сторону, но ему наперерез мчался Эдик. Влад, просчитав ситуацию, неторопливо подкатывал с другой стороны. Пути отхода были отрезаны. Егор скинул рукавицу и достал пистолет.

Оставив снегоходы, братья спрыгнули на землю и бросились на снег, перебегая от одного толстого ствола к другому. Через секунду тайга огласилась грохотом пистолетных выстрелов. Эдик с Владом стреляли в Егора, в этом не оставалось никаких сомнений. А ему даже негде было спрятаться. По берегу болота росли только чахлые березки. Егор пальнул несколько раз по братьям, пытаясь отойти в сторону, но под ногами снова захлюпала вода. Уходить было некуда.

Выстрелы на некоторое время смолкли.

– Полярник, сдавайся, а то пристрелим, – заорал Эдик.

– Я вам нужен живым, – безрадостно усмехнулся Егор.

– Это ты Палычу нужен живым, а нам легче тебя кончить, чем рисковать собственными шкурами.

– Он вас тогда порвет на куски.

– Может, порвет, а может, и нет, – ухмыльнулся Эдик.

«Буран» Родионова издал чавкающий вздох и ушел под воду. Егор с ужасом подумал о том, что было бы с ним сейчас, если бы он вовремя не выскочил. Он поежился от возникшей в его воображении картины. А эти кретины и в самом деле могут его пристрелить!

– Ну что, полярник, – орал Эдик, – бросай пушку.

Он выстрелил в Егора почти не целясь. В нескольких сантиметрах от ног Егора пуля подняла фонтанчик снега.

– Ладно, ваша взяла, – Егор поднял руки вверх, продолжая держать в правой руке «макаров».

– Бросай пушку, я тебе сказал.

– Бросаю. – Егор понял, что его хитрость не удалась, и разжал пальцы.

Пистолет упал к его ногам. Если теперь братья выйдут из-за своих укрытий, он сможет попытаться схватить пистолет при падении. Тогда шансы хоть немного сравняются: парни тоже будут на открытом пространстве.

– Иди вперед. – Эдик лишал его последней возможности на бегство.

Понимая, что больше такого шанса не представится, Егор с сожалением шагнул вперед. Пистолет остался сзади. Рассудив, что теперь они вне опасности, братья выбрались из-за деревьев.

Подойдя к нему вплотную, Эдик наотмашь ударил его по лицу.

– Вздумал здесь гонки устраивать, сука! – зло зыркнул он на Егора.

Влад поднял пистолет и сунул в карман пуховика. Эдик собирался еще раз ударить Егора, но его остановил брат.

– Кончай, Эдик, – покачал он головой, – вяжем его и едем обратно.

Они быстро скрутили ему руки спереди, подумав о том, что ему нужно будет как-то держаться на снегоходе.

– Садись. – Эдик устроился за рулем одного «Бурана» и показал взглядом на место у себя за спиной.

* * *

Солнечный диск уже коснулся верхушек деревьев, когда Егора доставили в улус. Обратный путь занял немногим больше времени, так как приходилось ехать медленнее, чтобы он не свалился со снегохода.

Дом Куырсэн уже догорел. На его месте остались только тлеющие головешки. По всему улу-су расползался запах гари. Карогодина нашли в том же доме, где он устроил себе наблюдательный пункт. Услышав рокот снегоходов, он выскочил на улицу. Когда же он понял, что его парни привезли Родионова, лицо его расплылось в улыбке.

– Никуда ты от нас не денешься, голубчик, – довольно произнес он. – Где третий «Буран»? – покосился он на Влада.

– Утонул в болоте, – ответил тот. – Еще немного, и полярник ухнул бы следом.

– Черт, – покачал головой Карагодин. – Ладно, хрен с ним, потом вычтем из зарплаты, – усмехнулся он.

– Куда его, Палыч? – Эдик поглядел на Родионова.

– Все, улетаем, – резюмировал Карагодин, – и так слишком много времени потратили на этого полярника. Ты иди пешком, – посмотрел он на Белого, устраиваясь на снегоходе позади Влада. – Кто-нибудь за тобой подъедет.

Белый кивнул и, сильно прихрамывая, двинулся к вертолету, когда возле буорджие показалась фигура бегущего человека. Он бежал, махая одной рукой, а в другой сжимая двустволку.

– Черт бы побрал этого мента, – буркнул Карагодин.

Он достал пистолет и показал ребятам, чтобы те сделали то же самое. Амбалы вытащили оружие, но пока держали его дулами вниз.

– Стойте, вы не имеете права, – задыхаясь кричал майор.

Наручники с него сняли, и теперь он снова мог жестикулировать.

– Чего ты, Максимыч, орешь? – неприязненно посмотрел на него Карагодин.

– Этот человек – преступник, – заявил майор. – Его нужно отдать в руки правосудия. Если вы ему помогаете, я вас всех арестую.

Он поднял ружье и направил ствол на Карагодина.

– Как ты мне надоел, Максимыч, – вздохнул Карагодин. – Если ты сейчас же не уберешься, я тебя убью и выброшу в тайгу. Кто тебя будет искать, ты подумал?

– Все должно быть по закону, – продолжал хорохориться майор, видя, что на него смотрят четыре пистолета.

– Нам он не нужен. Мы тебе его отдадим завтра, – кивнул Карагодин, – если ты будешь себя хорошо вести. Тогда ты сможешь доложить начальству, что задержал опасного преступника. Ты даже сможешь получить назад свое табельное оружие. – Он достал из кармана «ПМ», который передал ему Владик.

– Дай сюда, – процедил сквозь зубы майор.

– Нет, – Карагодин покачал головой, – не сейчас. Завтра. Опусти ружье.

Он шагнул к майору и одной рукой опустил направленный на него ствол. Майор не сопротивлялся, но в эту секунду воздух над улусом прорезал дальний гул вертолетных двигателей. У майора загорелись глаза, он понял, что наконец-то прибыла бригада ОМОНа и он становится хозяином положения. Только Карагодин сдаваться не собирался. Схватив двустволку за ствол, Осипов резко потянул ее на себя и в сторону. Грохнул выстрел и заряд ушел куда-то вбок, никого не задев. Братья бросились на майора и быстренько его обезоружили.

Тот орал как резаный, видя, что добыча уходит у него из-под носа.

– Бандиты, преступники, – дико кричал он, – всех засажу за решетку. Будете у меня землю жрать, сволочи!

Получив удар под дых, он согнулся пополам и замолчал, хватая ртом морозный воздух.

– По машинам, быстро, – скомандовал Карагодин, не обращая на него внимания.

Белый устроился третьим вместе с Эдиком и Родионовым. Карагодин сел позади Владика. Взревев двигателями, «Бураны» рванули с места, оставив майора восстанавливать дыхание.

Через несколько минут они домчались до вертолета. Карагодин все время косился вправо. Там, за кронами сосен опустился вертолет с ОМОНом. По-прежнему был слышен гул вертолетных лопастей.

– Загружайте, быстрее, – крикнул нервничающий Карагодин.

Забаррикадировавшийся в вертолете пилот открыл люк. Владик с Эдиком принялись запихивать снегоходы. Когда с ними было покончено, в вертолет влезли люди. Первым подталкивали Егора. Владик взял с сиденья валявшийся там «узи».

– Давай, – рявкнул Карагодин.

Шум винта заглушил все отдаленные звуки. Лопасти разгоняли морозный воздух. На соседней опушке приземлялся вертолет с ОМОНом. Взбодрившийся майор уже бежал к нему, придерживая шапку и пригибаясь к земле. Люк открылся, из него высунулся старший лейтенант Журавлев.

– Помоги, – крикнул в запале Осипов и с помощью старлея влез в вертолет. – Уходят, падлы... Потом все объясню, – ответил он на недоуменный взгляд Журавлева.

Вертолет был набит людьми в камуфляже и черных масках с прорезями для глаз и рта. Несмотря на критичность ситуации, не допускающей ни секунды промедления, Осипов оценил абсурдность такой конспирации. Кто здесь запомнит лица парней? Кругом только тайга и болота. А местные жители настолько запуганы, что обращать внимание на индивидуальные черты омоновцев – выше их сил.

– Взлетаем, – крикнул возбужденный Осипов, – за тем вертолетом.

Машина с командой Карагодина и Родионовым уже оторвалась от земли и начала набирать высоту. Карагодин уже праздновал победу.

– Так их, мать их, – весело затараторил он, сразу помолодев и поглупев. – Давай, Жора, – хлопнул по плечу пилота, довольного хорошим настроением шефа, – двигай в Якутск. – Вишь как? – посмотрел он на Родионова. – А ты сомневался!

Николай Павлович издал короткий самонадеянный смешок. Пятачок, с которого поднялся вертолет, превратился в темное пятно посреди заснеженной тайги. Поселок напоминал домики из конструктора «Лего». Все бы хорошо, но слева зависла зелено-бурая машина с ОМОНом.

Люки были задраены, но Егор почти физически ощущал шквал холодного ветра, кругоообразно расходящийся от соседнего вертолета.

– Ну, бля, боевик! – качнул крупной головой Владик.

– Не-ет, – угрожающе протянул Карагодин, – этот пидор напрашивается на неприятность.

Пока пилот маневрировал тяжелой машиной, стараясь уйти от преследователя, Карагодин связался по мобильнику с Шепелевым.

– Да, – услышал он рявкающий голос шефа.

– Полярник у нас, – лаконично доложил Карагодин, – мы в вертолете, летим в Якутск.

– Молодцы, – удовлетворенно буркнул Шепелев.

– У нас на хвосте вертолет с ОМОНом – мент вызвал. Что нам делать? – перекрикивая шум двигателя, прижал рот к трубке Карагодин.

– Все, что хотите, только доставьте полярника в Якутск.

– А если... – начал было Карагодин.

– Все, что угодно, – резко оборвал его Шепелев и отключился.

Между тем вертолет с ОМОНом настигал их машину.

– А побыстрее? – недовольно воскликнул Карагодин.

– Делаю все возможное, – орал летчик.

Внизу простиралась сонная тайга. Насколько хватало глаз тянулось ее бахромчатое зелено-белое пространство. Открывавшийся с высоты полета вид мог пробудить как чувство гордости и величия, так и вогнать в депрессию. У Карагодина не было времени вглядываться в этот монотонный ландшафт. Его тревожило назойливое соседство другого вертолета.

Осипов был полон азарта. Победа мерещилась ему за каждой сопкой, над которой пролетал вертолет. Он вкратце, перебивая стоящий в кабине шум, в выгодном для себя ключе рассказал Журавлеву о происшедшем в улусе. Майор выдавал себя за поборника справедливости, не удосуживаясь задуматься о том, что у старлея мог возникнуть законный вопрос: как майор вообще оказался в улусе вместе с командой Карагодина?

Переговариваться в вертолете было делом неблагодарным – грохот двигателя заглушал самый громкий голос. Старлей сделал вид, что поверил майору. Он был простой служивый парень – выполнение приказа для него являлось смыслом жизни. А дальше собственного носа он никогда не заглядывал.

Расстояние между машинами сокращалось. Это беспокоило Карагодина. Внизу раскинулась широкая сеть небольших болот, как раз та самая, в которой едва не погиб Егор.

– Разворачивай! – завопил Карагодин и выхватил у Владика «узи». – Я эту падлу урою!

Пилот продолжал уходить от погони, словно и не слышал приказа Карагодина.

– Кому сказал! – орал тот.

– Нельзя! – кричал пилот. – Рискованно.

– А так нас этот говнюк прикончит! – не отступал Карагодин. – Давай на три-четыре! Быстро!

Пилот молча сопротивлялся, ведя машину в обычном режиме. Тогда Карагодин наставил на него автомат.

– Ну! – рявкнул он.

Пилот пожал плечами.

Машина гулко и тяжело накренилась и, не сбавляя темпа, пошла на опасный вираж. Нос преследующего вертолета едва не пропахал брюхо машины, в которой Карагодин, бешено матерясь, приноравливался к «узи». Доля секунды решила исход затяжного поединка. Забыв даже о собственной безопасности, Николай Павлович открыл люк и высунул наружу короткое дуло автомата. В лица пассажирам ударил ледяной ветер. Физиономия Карагодина то ли от жгучего морозного урагана, то ли от злобы и торжества стала пурпурной, как зимний закат перед ветреным днем.

– На, сука, получи! – простонал он в пылу азарта.

Его голос разорвал ветер и окончательно поглотил рев мотора. Раздалась короткая очередь. Пилот заложил еще один, более дерзкий вираж, и Карагодин принялся опять дырявить воздух автоматными очередями, осатанело гогоча.

Вертолет с ОМОНом чуть не протаранил машину Карагодина. Но пилот вовремя произвел хитрый и смелый маневр, в результате которого ему удалось вывернуться из-под машины-преследователя. А перед Карагодиным, со звериной злобой жмущим на курок «узи», открылось благодатное поле для обстрела.

С сухим треском лопнуло стекло милицейского вертолета. Пуля вонзилась в лоб пилота. Оставшийся без управления вертолет стал быстро терять высоту.

– Черт! – крикнул Осипов.

Он тряс пилота, но тот, завалясь на правый бок, не подавал признаков жизни.

– Надо что-то делать! – воскликнул Журавлев.

– Ты умеешь управлять? – обернулся к нему Осипов.

– Нет, – ответил тот.

Майор стал наугад двигать рычаги. В этот момент вертолет Карагодина сильно тряхнуло. Один из омоновцев обрабатывал его из «калаша». Пассажиры подскочили.

– Что это? Идти сможем? – крикнул Карагодин.

Пилот озадаченно приподнял брови и пожал плечами. Машину стало качать, словно в нее вселился бес.

Карагодин следил, как петляет и падает милицейский вертолет. Тот исполнял в воздухе диковинный танец, полный безрассудного отчаяния и обреченности. Его днище с гулким скрежетом проехалось по верхушкам гигантских лиственниц. Меся хвою и дерево, как в гигантской мясорубке, машина чудом продрейфовала еще несколько десятков метров и грохнулась в схваченное у берегов хрусткой ледяной коркой болото.

– Так их! – вопил Карагодин, трясясь от возбуждения и перебирая руками ствол автомата.

Вертолет быстро погружался в темную болотную муть. Чавкающие толчки – точно болото жадно глодало металл – сменились плотоядным втягивающим чмоканьем, уносящим на дно людские мольбы и протесты.

– Хрен с ними, – Карагодин подпрыгивал на своем сиденье, – давай в город.

Но пилот был явно чем-то озабочен. Машина шла неровно, то и дело кренясь набок и едва не задевая кроны деревьев.

– Давай вверх, вверх, – Карагодин выставил большой палец сжатой в кулак руки, – какого черта!

Пилот только пожимал плечами. Машина теряла управление.

– Ты что, угробить нас хочешь, падла?!

– Кажется, топливопровод нарушен, или еще какая-то херня, – прокричал пилот, перекрывая захлебывающийся гул вертолета.

– Я тебя урою, козлина, – во все горло орал Карагодин.

– Ничего не могу сделать! – кричал пилот. – Нужно садиться, пока не поздно.

Карагодин зашелся дикой бранью. Но пассажиры слышали только ее судорожные отголоски – вертолет тарахтел как сумасшедший. Егор приготовился к самому худшему. Проклятие, лежавшее на алмазах, больше не вызывало у него сомнений. Для чего он ввязался в эту игру?

Вертолет страшно тряхнуло. Пассажирам даже показалось, что они падают в тайгу. Но пилот кое-как выровнял машину, и она продолжила свой медленный рискованный полет над верхушками сосен.

Глава 23

В мрачном, пропитанном запахом кислой капусты кафе сидели несколько человек. В основном рабочие с соседней лесопилки и служащие мелких контор. Среди них нервозностью выделялись пожилой крепкий мужик и парень лет двадцати с небольшим, ерзавший на стуле своей мощной задницей. Пластиковый стул под ним мерзко скрипел, что побуждало его сотрапезника кривиться от досады и делать ему замечания. На застеленном липкой клеенкой столе перед ними стоял обед. Щи, котлеты с картофельным пюре, салат из капусты и компот.

– Чего бы покрепче, – заныл Яковенко-младший.

– Не хера крепче, нам нужны свежие головы, – прорычал Яковенко-старший и пододвинул к себе солонку.

Он посолил салат, потом щи. Макнул ложку в коричневато-томатную жижу и поморщился.

– Как будто гнилой капусты наложили, – брезгливо произнес он.

– Может, запасы из машины принести? – отозвался Пашка.

– Ни хрена! – прорычал Яковенко-старший. – Запасы не трожь.

– Давай я в распивочную сгоняю, – заерзал Пашка. – Тогда и эта бурда, – указал он подбородком на щи, – легче пойдет.

Яковенко-старший сделал резкий запретительный жест.

– Холодно, блин! – роптал Паша и озирался по сторонам.

Рабочий класс за соседними столиками, не стесняясь, потреблял горячительную жидкость, разливая ее в выпрошенные у кассирши стаканы.

– Они все вначале в «Прокат» идут, а потом уже сюда, – не унимался Паша, которому афера отца казалась все более бесперспективной.

Его утомила езда по ледяной трассе, а потом еще сидение в этом гадюшнике, как он с первого взгляда охарактеризовал кафе, больше напоминавшее паршивую совдеповскую столовку.

Яковенко-старший был неумолим. Он слышал над тайгой и видел вертолеты – сначала один, спустя какое-то время другой. Он был уверен, что Родионов где-то неподалеку. Вилена Михайловича вел охотничий нюх, и он даже сам не подозревал, насколько этот нюх был безотказным.

– Ну, батя, ну ладно тебе с ума сходить, – просил Паша, жадно ловя глазами мелькающие стаканы с хлюпающей в них мутноватой жидкостью.

– Иди уж, – с гневным разочарованием воскликнул Вилен Михайлович, зачерпнув вилкой капустную стружку.

Паша побежал в «Прокат», как на местном жаргоне называлась дешевая распивочная. Раньше в здании и правда располагался прокат. Сколько воды утекло с тех лет! Вывеска осталась, а заведение приобрело зловещую для местных жительниц известность, как рассадник пьянства и несанкционированное место сборища жаждущих демократичного общения граждан, то бишь их мужей, братьев, отцов и сыновей.

Павел, не обращая внимания на гурьбу подозрительно не работающих и не обедающих мужиков, норовящих заполучить в его лице лишнего собеседника, направился к стойке. Это не была стойка в привычном смысле слова. Просто окошко в металлических джунглях решетки, отгораживающей «зал» от полок с пойлом. Паша взял бутылку «Столичной» с подозрительно-бледной этикеткой и поспешил в столовку.

– Это, блин, не поселок, а пьяный шабаш, – критично выразился он, опуская на стол бутылку с водкой и два выпрошенных, вернее, купленных у кассирши за два рубля стакана. – А эта бабуся, – незаметно покосился он на кассиршу, – тоже пригрелась – бизнес делает.

– Демократия, – саркастически усмехнулся Яковенко-старший.

Павел разлил водку. Они махнули граммов по сто пятьдесят и тогда только принялись за еду. Безвкусный салат пошел легче.

– Зря мы тут торчим, – начал вещать Пашка, почувствовав в груди приятное жжение, – не видать нам этого полярника как своих ушей.

– Тише ты, – кидал опасливые взгляды по сторонам Вилен Михайлович.

– Да чего там, – махнул вилкой Паша, – эта братва давно все свои мозги пропила.

– Тише, – воздел указательный палец Яковенко-старший.

– Да чего? – недовольно посмотрел на отца Пашка.

– Винт! – торжествующим шепотом произнес Вилен Михайлович.

– И правда, – кивнул Пашка, – ну и что?

– Тихо ты! – цыкнул на него Вилен Михайлович.

Он выскочил из-за стола. Они вместе вышли наружу. Запахнули полушубки. Ничего видно не было, но издали доносилось призрачное жужжание.

– Думаешь, это шепелевская братва? – спросил отца Пашка.

Ему не терпелось продолжить выпивку. Яковенко-старший молчал, вслушиваясь в шум.

– Даже если это они, ну и что? Повезут полярника к Шепелеву, в Якутск.

Рокот, все еще смутный и размытый, приближался.

– Сюда летит, – затаив дыхание, прошептал Вилен Михайлович.

– Да, может, какой-нибудь местный... Ну, который жрачку или газеты привозит...

– Может быть, может быть... – пожал плечами Яковенко-старший и пошел в кафе. – Какая почта на ночь глядя?..

Пашка следовал за отцом, наконец-то удовлетворенный. Они выпили еще по сто, и бутылка печальным образом закончилась. Вилен Михайлович приуныл. Он думал о том, насколько мизерны их шансы достать эти проклятые алмазы. Прав Пашка, ох прав!

– Может, еще за одной слетать? – предложил чуть захмелевший Пашка. – Мало одной-то.

– Ты что сюда, напиваться приехал? – вспылил Вилен Михайлович.

Сомнения пожирали его, он был неспособен думать о чем-либо, кроме окаянных камней. Не встречая понимания у сына и к тому же тайно принимая его скепсис, он злился на него за невнимание и недоверие.

– Нет, кому скажешь, не поверят, – усмехался Пашка, – сорок лет сторожить клад, до которого теперь хрен доберешься. Мне бы, батяня, твое упорство!

– Что ты понимаешь в жизни, – печально вздыхал Вилен Михайлович. – Был у меня на зоне фраер. Коллекционер в обычной жизни. Так он двадцать лет за серебряным чайником охотился. Этот чайник принадлежал одной старухе. Он к этой ведьме двадцать лет ходил чай пить. А старуха-то никак не соглашается с вещицей расстаться и не умирает, сущая селедка! Фраер ждал-ждал да запаниковал. Кончилось тем, что чайник украл и получил пятерик. А ты говоришь! Если уж люди из-за какого-то чайника в тюрягу идут, то чего уж говорить о двадцати кило алмазов!

Шум вертолета между тем нарастал. Причем создавалось такое ощущение, что машина вот-вот приземлится – ее захлебывающийся рокот стелился над самой землей.

Яковенко-старший снова поспешил к выходу. Сын кинулся за ним.

* * *

– Негде сесть! – сокрушался пилот.

Карагодин все еще матерился, когда внизу блеснула дорога.

– Трасса! – взревел он. – Садись на трассу.

Но пилот, сориентировавшись, видел дальше Карагодина. Он хотел дотянуть машину до поселка. Тот вскоре появился – отчетливо видные деревянные и каменные дома, здание администрации, еще пара вытянутых на манер бараков строений.

У здания администрации стояли два «УАЗа», у одного из длинных домов – «Нива».

– Поселок, – пилот пальцем тыкал вниз.

– Сможешь?

– Попробую.

Вертолет снова опасно накренился набок, потом поднялся и стал неторопливо, подрагивая, как паралитик, опускаться на площадку перед школой. К площадке поспешили те из жителей поселка, кто заметил вертолет. Если бы не морозные узоры на стеклах, пассажиры вертолета могли бы видеть, какое оживление вызвало это приземление у учеников и преподавателей.

К площадке уже направлялся милицейский «УАЗ». Карагодин открыл люк.

– Сидите как мыши! – цыкнул он на парней. – И за этим присмотрите, – кивнул он на Егора.

Из «уазика» вылез молодой усатый лейтенант. Шапка на затылке, невинные голубые глаза.

– Все нормально, парень, – обратился к нему Карагодин, – у нас с вертолетом небольшая проблема.

– Участковый Крылов. Что случилось? – деловито осведомился лейтенант.

– Что-то с топливопроводом, техническая неисправность.

– А это что? – лейтенант указывал на изборожденную пулями обшивку вертолета.

– Да это старая машина, списанная... Послушай, брат, нам бы машину. Мы в Якутск летели, а тут эта дрянь, – показал он носком ботинка на вертолет, – слушаться перестала.

– Я тебе не брат, – осадил Карагодина лейтенант.

– Да я так, по-дружески, – заулыбался Карагодин.

Куда девались его заносчивость и высокомерие!

– Да ты не переживай, если у тебя какие-то сомнения, позвони, – протянул он участковому сотовый, – операцией руководит майор Осипов. Знаешь такого?

Участковый не стал одалживаться, а самостоятельно связался с Якутским отделом. Карагодин прикинул, что об исчезновении вертолета, на котором летел ОМОН, там еще не знают. Он надеялся, что Осипов не успел сообщить начальникам о грозящей им опасности. Сам же майор, запрашивая вертолет, толком не разъяснил расстановку сил в этой игре.

Карагодин вместе с лейтенантом слышал вибрирующий в радиопомехах, торопливый голос дежурного. Потом голос какого-то милицейского начальника. Тот подтвердил, что Осипов возглавляет операцию. Но до сведения лейтенанта было доведено тревожное недоумение начальства, а именно подполковника Стаценко по поводу отсутствия связи с вертолетом майора.

Участковый вперил в Карагодина пронзительный взгляд.

– А где сам майор Осипов?

– В улусе оставался, – соврал Карагодин, поняв, что нужно как можно быстрее делать ноги.

– В каком?

– В Кировском, – беззаботно пожал плечами Карагодин. – Ну так как насчет машины? У вас-то есть наверняка, – покосился он на «УАЗ».

– Мы – не таксисты, – с достоинством ответил участковый.

– До Якутска не больше двухсот километров, – принялся умасливать участкового Карагодин, – довезешь, я в долгу не останусь.

– Взятку предлагаешь? – с крестьянской недоверчивостью воззрился на Николая Павловича лейтенант.

Карагодин заметил алчный блеск в глазах участкового.

– Да что ты, чур меня! – натужно рассмеялся Карагодин. – Предлагаю сотрудничество. Ты мне делаешь любезность, а я тебя за нее благодарю. Вот и все – делов-то куча!

– Не могу, – чуть мягче произнес лейтенант.

Теперь в его глазах читалось сожаление.

– Ну что ж, – вздохнул Карагодин, – тогда я позвоню своему начальнику.

Он набрал на сотовом номер Шепелева. Говорил недолго. Шепелев пообещал машину и техника. Карагодин взглянул на часы. Об упавшем вертолете в виду близости Крылова он сообщать не стал.

– А с вертолетом что делать? Мне ведь по шапке за такую самодеятельность надают! – деловым тоном сказал участковый.

– Ты же слышал, – зевнул Карагодин, – приедет техник. Если понадобится, машину транспортируют. Тебя это не касается.

– Меня касается все, что происходит в поселке, – с упрямым видом заявил участковый.

– Смотрю я на тебя, – сожалеюще покачал головой Карагодин, – что-то тебя гнетет. Чего ты не успокоишься? – над его деланой шутливой фамильярностью стало брать верх спесивое раздражение. – На вот, успокойся.

Он быстро сунул в карман лейтенанта стодолларовую купюру.

– К вечеру вертолета здесь не будет, даю слово, – проникновенно взглянул на смущенного участкового Карагодин.

Тот слегка приподнял плечи.

– Только до вечера, – недовольно пробубнил он и побежал к «УАЗу». – Чего столпились! – рявкнул он фальцетом на собравшихся людей. – Расходитесь!

Любопытные с неохотой стали расходиться. Вилен Михайлович и Пашка, первыми пришедшие поглазеть на вертолет, некоторое время еще оставались на своих местах.

– Пошли, а то подозрительно как-то, – еле сдерживая охватившую его радость, прошептал сыну Вилен Михайлович.

– Так это еще ничего не значит, – бормотал Пашка, – этот человек, я понял, работает на Шепелева, но что это нам дает?

– Заткнись, – огрызнулся Яковенко-старший, – это же Карагодин. Я тебе говорил.

Он не стал вступать с сыном в дискуссию. Карагодин не выглядел раздраженным или взбешенным, а это, размышлял Вилен Михайлович, знак того, что он задержал полярника. В вертолет, конечно, не заглянешь, – вздыхал он, – но кажется, шанс есть...»

Отец и сын вернулись в столовку. Они пересели поближе к окну, позволявшему наблюдать за школьной площадкой.

– Думаешь, он у них? – уловил волнение отца Пашка.

– Надеюсь. Что-то не так с вертолетом. Вот они и сели. Бог меня услышал, – высокопарно выразился он.

– И что нам делать теперь? – Пашка не разделял отцовского энтузиазма. – Шепелев – серьезный конкурент.

– Будем ждать, – лаконично отозвался отец, – пока все складывается неплохо.

Карагодин, закончив разговор с лейтенантом, прошел в столовую. Поморщился от кислого запаха и приметил свободный столик, стоявший в самом углу. Посетители столовой немного утихомирились после неожиданного появления вертолета и снова вернулись за свои столики, чтобы продолжить прерванный обед.

Николай Павлович вернулся к вертолету. К тому времени милицейский «УАЗ» куда-то исчез вместе с лейтенантом. Карагодин не придал этому большого значения.

– Палыч, блин, – Эдик встретил его недовольным вопросом, – что делать-то? Так и окоченеть можно.

В вертолете действительно стало почти так же холодно, как и на улице.

– Ну что у тебя? – Карагодин, не обращая внимания на замечание Эдика, обратился к пилоту.

– Кажется, это надолго, – тот озабоченно почесал в затылке.

– Ничего, – успокоил он летчика, – скоро должен техник приехать.

– Пошли пока перекусим, – теперь он посмотрел на Эдика. – Берите Родионова, только так, чтобы связанные руки никто не заметил. Сядете за угловой столик. Да, и прихватите чего-нибудь из консервов – там не ресторан.

Братья стали энергично собираться. Белый заканчивал перебинтовывать рану на ноге. Она оказалась не слишком опасной.

Проследив, как Влад с Эдиком вывели Егора, держа его с двух сторон и прикрывая связанные руки шарфом, Карагодин двинулся следом за ними. Последними из вертолета выбрались пилот и Белый. Последний сильно хромал, но держался неплохо.

Родионова усадили в самый угол. С одной стороны от него, ближе к выходу, посадили Белого, с другой устроился Эдик. Владика отправили на раздачу. С ним, продолжая морщить нос, пошел Карагодин. Пилот занял соседний стол, так как за одним все не помещались. Эдик достал из сумки консервы и несколько бутылок водки, предусмотрительно прихваченные из города.

Пока Карагодин с Владиком выбирали закуски, Вилен Михайлович неотступно наблюдал за Родионовым. Он, конечно, его узнал. От радости и напряжения у него громко забилось сердце.

– Это он, – толкнул он под локоть сына. – Только не смотри так, – зашипел он, – заметят.

Пашка повернул голову, продолжая коситься на Егора. «Парень как парень, ничего особенного, – подумал он, – как ему удалось столько времени провести в тайге?»

Егор заметил внимание к своей персоне. С того самого момента, как его схватили у болота, лихорадочно соображал, как ему выбраться на свободу. «Эти двое, – покосился он на Яковенко – отца и сына, – явно не местные. Сидят особняком, одеты если и не совсем по-городскому, то и не в рваные тулупы и телогрейки. Возможно, охотники. Скорее всего, это их „Нива“ стоит рядом со столовой».

Мысли Егора прервали возвратившиеся от стойки Карагодин с Владиком. Начали выставлять на стол с подносов тарелки со жратвой, хлеб, нарезанный грубыми ломтями. Эдик к тому времени вскрыл несколько банок консервов.

– Что за параша! – Карагодин брезгливо рассматривал еду, неаппетитно разложенную по тарелкам.

– Иди бери жрачку, – Владик кивнул пилоту, чтобы тот сам себя обслуживал.

Пилот поднялся и без особого энтузиазма поплелся к раздаче.

Карагодин более-менее успокоился. После перипетий последних нескольких дней, кажется, все сложилось как нельзя лучше. Часа через три-четыре прибудет машина из города, и тогда эпопея с полярником закончится. Вернее, закончится один из ее этапов. Но главное было сделано – Родионов у него в руках. Теперь полярник никуда не денется.

Николай Павлович позволил себе несколько расслабиться. Он пару раз выпил со своими подручными, предпочитая закусывать консервами, а не столовской едой. Парни налегали на водку. А что еще делать? Оставалось только дождаться машины... Через час за окнами совершенно стемнело. Столовая почти совсем опустела. Оставались только двое у окна. Кассирша уже начала с тоской поглядывать на заезжих. Пора было закрываться.

– Мы посидим еще пару часиков, – Карагодин порылся в бумажнике и сунул ей две сторублевки.

Та быстренько отправила деньги в карман передника и удалилась, теперь уже с равнодушным видом. Проходя мимо стола, за которым сидели Яковенко, она покосилась и на них, видимо, тоже ожидая подачки. Но Вилен Михайлович решил по-другому.

– Мы уже уходим.

Глава 24

Выйдя на свежий воздух, Вилен Михайлович вздохнул полной грудью и направился к машине.

– Чего-то задумал? – Пашка не отставал от него.

– Посмотрим, – Вилен Михайлович отпер машину и запустил двигатель.

Потом снова выбрался на улицу и, обогнув машину, открыл заднюю дверцу. Внимательно поглядев по сторонам, достал «зауэр», завернутый в холщовую тряпицу. Несколько раз взвел и спустил курки, затем вставил патроны.

Снова завернув «зауэр», Вилен Михайлович положил ружье на поклажу, которой было забито заднее отделение «Нивы», и высыпал оставшиеся в коробке патроны в карман тулупа.

– Садись в машину, – приказал Вилен Михайлович Пашке.

С того самого момента, когда Яковенко-старший увидел Родионова, алкогольные пары мухой выветрились из его головы. Она стала ясной, как зимнее якутское утро. Увидев, что озадаченный Пашка забирается на переднее сиденье, он покачал головой:

– Назад садись.

Пашка ничего не понял, но устроился сзади. Вилен Михайлович закрыл заднюю дверцу и сел за руль, положив «зауэр» себе под ноги.

* * *

Егор сидел на своем месте в углу, глядел, как постепенно напивается команда Карагодина. Ему выпить никто не предлагал, хотя Владик с пилотом еще раз ходили к вертолету за спиртным. Покупать местную водку Карагодин категорически отказался. Сам он почти не пил, чувствуя на себе ответственность за Родионова. И все же он расслабился. Откинувшись на стуле, он выудил откуда-то из-за пазухи толстенную сигару и долго ее раскуривал.

Остальные сидели с раскрасневшимися физиономиями. Поговорив немного «за жизнь», Владик с Эдиком задремали на своих стульях, склонив головы на грудь. Белый ворочался, то и дело трогая рану на ноге, которая стала все больше о себе напоминать.

Егор шевельнул руками, пробуя, сможет ли он незаметно дотянуться до бокового кармашка на штанах, в котором лежал нож. Как ни странно, его даже не обыскали. В улусе, когда его втолкнули в избу Куырсэн, Карагодин тут же начал его пытать, а когда его схватили у болота, братья тоже этим не озаботились, а просто скрутили ему руки. Потом же этим заниматься было попросту некогда. Так что все патроны, которые ему отдала Куырсэн, оставались в карманах куртки, а нож продолжал покоиться в боковом кармашке штанов, около ко-лена.

Руки Егора были скручены впереди и прикрыты шарфом, и это оказалось кстати.

Он потянулся к кармашку, и ему почти сразу удалось его расстегнуть. Покосившись на Карагодина, Егор понял, что тот на него не смотрит, продолжая дымить сигарой. Средним и указательным пальцами Егор нащупал нож и принялся тянуть его наружу. Когда тот наполовину вылез из кармашка, он перехватил его всей ладонью и медленно начал двигать руки, чтобы положить их между ног. Его глаза постоянно следили за присутствующими. Белый снова наклонился, чтобы погладить рану на ноге, и Родионов замер, боясь выдать себя неосторожным движением.

Наконец нож оказался у него в ладони, лезвием кверху. Осталось только раскрыть его. Но сделать это со связанными запястьями было не так-то просто. Он уцепил лезвие за бороздку ногтем и потянул вверх. Шарф, накинутый на кисти, начал вдруг сползать на пол. Егор сжал колени, чтобы остановить это скольжение. Слава богу, получилось! Родионов слегка смежил веки, притворяясь, что тоже задремал, и снова потянул лезвие вверх. Оно открылось до половины, но дальше мешал шнур, стягивающий запястья. Он понял, что нужно развернуть нож на сто восемьдесят градусов, тогда лезвие будет открываться на себя.

Он даже вспотел, занимаясь такой, казалось бы, несложной работой. Теперь нож снова надо закрыть, иначе развернуть его не удастся. Он подставил один палец под лезвие, чтобы оно не щелкнуло, увлекаемое мощной пружиной. Вскоре эта операция была завершена. И пришлось начинать сначала. Но теперь он был уверен, у него получится. Пальцы слушались плохо: кровь к кистям почти не поступала, поэтому каждое движение давалось ценой огромных усилий. И все-таки ему удалось! Лезвие оказалось открытым и было направлено прямо ему в живот.

Напрягая руки, чтобы еще больше натянуть стягивающий запястья шнур, Егор стал водить лезвием взад-вперед. «Погоди, не торопись», – успокаивал он сам себя. Действительно, необходимо взять тайм-аут. Он вздохнул, продолжая сжимать нож вспотевшей ладонью. Просидев так минуты две, снова принялся за дело. Самое главное, чтобы никто ничего не заподозрил. Иначе все пропало. Нельзя показать, что ты двигаешь руками. Это было самое трудное.

Наконец он почувствовал, что рукам стало свободнее. Шнур ослаб, но еще продолжал крепко держать запястья. Дав себе еще небольшую передышку, Егор продолжил «пилить». Еще несколько минут – и еще один виток перерезан. Вскоре его руки были свободны. Как ему хотелось бросить нож и растереть запястья, чтобы быстрее возобновить ток крови! Пальцы вдруг закололи миллионы тончайших иголок. Нужно терпеть. Скоро кровь сама восстановит свое движение по капиллярам.

Снова дернулся Белый. Егор замер, но тому было не до него. Белый огладил икроножную мышцу, выпрямился и плеснул водки себе в стакан.

– Хорош пить. – Карагодин собирался остановить его, но вспомнив, что тот ранен, сменил гнев на милость: – Ладно, только не напивайся. – Ну что, полярник, – он с усмешкой посмотрел на Родионова, – добегался? Может, тоже выпить хочешь?

Карагодин сейчас ощущал себя барином, вольным карать или миловать.

– С тобой не хочу, – Егор отрицательно покачал головой.

– Ох, какие мы гордые, – совсем не обиделся Карагодин, – ну-ну.

Он снова развалился на стуле. Эдик с Владом даже не прореагировали на эти короткие реплики, продолжая дремать.

Выбрав момент, когда Карагодин от него отвернулся, Егор резко поднялся и, схватив Эдика за лицо, с силой ударил его затылком о стену. Тот начал сползать со стула на пол. Возвращая руку назад, Родионов поймал за горлышко бутылку, стоявшую на столе и опустил ее на голову Владику. В отключке. Эти два движения заняли у Егора не больше полусекунды. Карагодин успел только повернуть голову на шум, который произвела голова Эдика, едва не разбившая стену. Егор жалел, что не может дотянуться до самого Карагодина – тот сидел слишком далеко.

Моментально оценив ситуацию, Николай Павлович потянулся за пистолетом, думая, что с одним ножом Родионов сделать ничего не сможет. Только Егор на несколько мгновений опередил его. Выпустив «розочку», оставшуюся у него в руках, после того, как он опустил бутылку на голову Владика, он обхватил сидевшего рядом с ним Белого предплечьем за горло и приставил острие ножа к его горлу. Он стоял, заслоняясь Белым, словно живым щитом, одновременно свободной рукой шаря в его кармане, куда, как он видел, тот положил пистолет.

– Не дергайся, – прошептал Егор ему в ухо, прижимая лезвие ножа к его горлу.

Тот и не собирался дергаться. Он безвольно опустил руки вдоль тела, пытаясь сообразить затуманенной головой, что вообще происходит. Родионов вытащил пистолет одновременно с Карагодиным. Пилот начал медленно сползать под стол, чтобы случайно не попасть под пулю. Его эти разборки касались меньше всего.

– Все равно ты никуда не денешься! – прошипел Карагодин. – Ты же сам понимаешь. Брось пушку, будь хорошим мальчиком.

– Все же еще немного я побегаю, – Егор подтащил Белого ближе к выходу, продолжая прикрываться его телом.

Он понимал, что Карагодин не должен был в него стрелять, но лучше было перестраховаться. Освободив горло Белого, он с силой толкнул его в сторону стула, на котором все еще продолжал сидеть начальник охраны, и выскочил за дверь. Здесь, в тамбуре, он приметил швабру. Схватив ее, Егор закрыл дверь и сунул древко швабры в ручку. Попробовал, как работает новый запор. Дверь держалась мертво. Открыв вторую дверь, он выскочил на улицу. Замерев на несколько секунд, дожидаясь пока глаза привыкнут к темноте, Егор рванул к «Ниве», все еще стоявшей у входа в столовую. Он не думал о том, почему «охотники» не уехали, просто не хотел упускать подвернувшуюся возможность.

Подбежав к машине, Егор рванул правую дверцу, которая была ближе. Только теперь он заметил, что в машине кто-то есть. Да и двигатель у машины работал на холостых оборотах. Тем лучше.

Дверь оказалась незаперта, и он запрыгнул в салон.

– Гони, – сунул ствол пистолета в висок мужику, сидевшему за рулем.

Мужик беспрекословно подчинился. Он нажал на газ и рванул с места, будто только того и ждал.

– Не бойся, я ничего тебе не сделаю. А, да вас здесь двое, – он услышал, что кто-то шевелится на заднем сиденье.

– Это мой сын, – сказал водитель. – Если вам в сторону Мирного, можете на нас рассчитывать.

– Вот как? – Егора несколько насторожил такой ответ.

– Это будет лучше, чем если бы вы отобрали у нас машину, – ответил водитель.

Объяснение удовлетворило Родионова, тем более что самому вести машину в его состоянии было бы трудновато. Хоть он и был возбужден удавшимся побегом, но усталость прошедших дней и раны еще давали о себе знать.

Вообще-то все это было довольно странно, но чего только он не видел с тех пор, как отправился на поиски алмазов!

– Меня зовут Вилен Михалыч, – представился водитель, – а это Пашка, сын.

– Егор, – сказал Родионов и опустил пистолет.

Держать оружие перед лицом хозяина машины после знакомства было как-то не очень.

– Вы и правда в Мирный? – поинтересовался Егор.

– Да, – кивнул Яковенко, – собрались вот родственников проведать да поохотиться заодно в тех краях.

– А сами откуда?

– Из Якутска, – все прибавляя скорость, ответил Яковенко.

– За мной может быть погоня, – предупредил Егор.

– Ты, парень, не думай, я не дурак, – ответил Вилен Михалыч, – видел, что тебя в столовку силком привели. Жрать не давали. Да и руки у тебя были связаны.

– Вы прямо следопыт, Вилен Михалыч, – усмехнулся Родионов.

Глава 25

– Я в этих краях родился и вырос, – качнул головой Вилен Михайлович, – а здесь внимание, почитай, первое средство остаться в живых.

– Да вы философ! – улыбнулся Егор.

– Приходится, – печально вздохнул, пряча окрылявшую его радость, Яковенко-старший.

– Батя, за нами, видишь? – раздался тревожный голос Пашки.

Яковенко-старший увидел в зеркальце заднего вида набиравший обороты милицейский «уазик», показавшийся из-за поворота.

– Это менты, – зевнул Вилен Михайлович.

– Не думаю, – покачал головой Егор, оборачиваясь назад.

* * *

Егор не ошибался. Придя в себя, Карагодин стал метаться, как зверь в клетке. «Реанимировав» Эдика, он выбежал с ним из столовой, выломав дверь. Заметив выгружавшегося из «УАЗа» участкового, Николай Павлович выхватил свой «ТТ» и подлетел к лейтенанту. Тот от неожиданности лишился дара речи.

– Ты чего? – наконец раскрыл он рот, но было поздно.

Карагодин отбросил его в сторону, да так резко, что участковый потерял равновесие и упал в снег.

– Какого хрена! – орал мент.

– Садись, – кивнул Эдику Карагодин, уже сидя за баранкой.

Парень влез в машину. Карагодин что есть мочи вдавил педаль в пол.

– Куда! – визжал участковый, перевернувшись со спины на живот и доставая непослушными пальцами из кобуры табельный «макаров».

«УАЗ» был уже далеко. Карагодина едва от бешенства не хватил удар. Он отчаянно матерился, нервно дергая руль. Машину мотало из стороны в сторону – дорога была не из лучших. Это окончательно вывело Карагодина из себя.

– Убью, падлу! – рычал он. – Так надежнее будет! Ну выблядок сучий, опять ушел! Ничего, – убеждал он себя, – я тебя все равно достану!

«УАЗ» не мог, конечно, тягаться в скорости с «Нивой» на трассе, но на проселочной дороге шансы были. Расстояние постепенно сокращалось.

– Стреляй, – Карагодин рявкнул на Эдика.

– Так убить ведь можно... – пожал он плечами.

– Стреляй по колесам! – заорал Карагодин.

Но из «УАЗа», если кто пробовал, не так-то легко стрелять: окна не открываются. Эдику пришлось открыть дверку. Поток встречного ветра пытался ее снова закрыть, но Эдику удалось привстать и высунуть верхнюю часть туловища наружу. Держась левой рукой внутри салона, он прицелился и несколько раз выстрелил в сторону габаритных огней маячившей впереди «Нивы». Пули ушли куда-то в ночь, не причинив машине никакого вреда.

Егор высунул руку с пистолетом в опущенное окно. Стрелять приходилось с левой руки. Он, почти не целясь, выпустил несколько пуль по преследующей машине. К его удивлению, одна или две пули с забористым треском прошили корпус «УАЗа».

– Ну сука! – истошно орал Карагодин, петляя по дороге.

Эдик выпустив последние патроны, забрался в салон.

Егор выстрелил еще раз. «УАЗ» дернуло, руль вырвался у Карагодина из рук. Машина накренилась вправо и набок и, проскользив несколько метров в сторону, едва не угодила в кювет. Одна из выпущенных Егором пуль пробила шину у «УАЗа».

– Хана! – Карагодин выпустил руль и даже не стал материться.

Молча, со стиснутыми зубами и прыгающими желваками сидел он, опустив руки и глядя вдаль, туда, где таяли, превращаясь в черную точку, ускользающие контуры «Нивы». Он не мог сразу заставить себя набрать номер Шепелева, зная, какая у того будет реакция. Спустя четверть часа он, правда, сделал это и в который раз выслушал гневную шепелевскую отповедь.

– Захарова нет, технику угробил, да еще теперь разбираться с ментами, – задыхаясь от ярости, дрожал в трубке голос Семена Никаноровича, – а хлеб жрешь! Ты чей хлеб жрешь, скотина? Где теперь этого мудилу искать? Здорово он тебя сделал! – не удержался от язвительного замечания Шепелев.

– Он все равно никуда не денется, – бормотал Карагодин.

– Не денется! – вскинулся Шепелев. – Только это и слышу. Я сыт твоими обещаниями! Какая машина?

– «Нива», бежевая какая-то... – ответил Карагодин.

– Ты мне номер скажи.

– Да где здесь, к черту, номер, – не выдержал Николай Павлович.

– Ладно, буду думать, – в ответ на робкий вопрос Карагодина о том, что намеревается он предпринять, сказал Шепелев и нажал «отбой».

Карагодин поймал сочувствующе-злорадный взгляд Эдика и обрушил на него каскад истерической ругани.

А между тем пассажиры «Нивы» праздновали победу.

– Это кто такие? – едва смолк веселый смех, спросил у Егора Яковенко-старший.

– Да шьют мне одно дело, которого я не делал, – уклончиво ответил Егор.

Вилен Михайлович понимающе кивнул.

– Думаю, мне не раз еще придется с ними встретиться, – усмехнулся Егор.

– Это как сказать, – возразил Яковенко-старший, – тайга большая.

– Тайга-то большая, да дорог не много, – качнул головой Егор.

Из-под колес машины летела белая стружка. По ту и другую сторону от трассы шла густая тайга. На ум Егору пришли дурацкие строчки, над которыми бился Митрич. «Сосны и ели... ту-ту в колыбели...» Как он, таежный стихотворец? Егор вспомнил его румяное детское лицо. Вслед за Митричем в его воображении всплыла растерянная Куырсэн. Чего он там ей наплел?

Егор поморщился как от боли. По его милости девушка осталась теперь без избы. Конечно, сельчане найдут ей какое-нибудь жилье. Конечно, Егор не поджигал ее дом. Но косвенно виноватый в происшедшем, он брал на себя всю вину. А что, если на самом деле вернуться в улус и зажить простой природной жизнью. Вот и Толстой писал об одном периоде своей жизни, мол, живу в степи, пью кумыс, живу животной жизнью. А он, Егор, хочет ли он такой жизни?

Что он будет делать в городе? Опять валяться на диване и проедать Иринины деньги? Ему больше была бы по нраву, если уж на то пошло, жизнь в улусе.

«Ну ты, парень, замечтался, – мысленно ущипнул себя Егор, – ты вначале из этой передряги выберись. Жить в городе – это еще нужно заслужить. На тебя пытаются повесить убийство, которого ты не совершал, а потом еще этот длинный мерзкий выродок, который едва не уложил Куырсэн. С ним-то что делать?»

Сегодняшняя драма в улусе, как это ни парадоксально, казалась Егору далеким по времени событием. Порой ему даже мерещилось, что все происшедшее случилось не с ним, что он только что вернулся из театра, где давалось представление. Одним из героев был его двойник. Он видел лица якутов сквозь дымку вымысла, точно ему вдруг в лицах показали эпизод из их знаменитого эпоса – «Олонхо«.

А что, если вернуться в улус и стать олонхосутом? Это значит обречь Куырсэн на бедность. Ведь сказители, как она рассказывала, обычно жили в нищете, не занимались своим хозяйством. Им было некогда – нужно было разучивать тысячи строк, а потом репетировать, подбирать интонацию, тембр, импровизировать.

Егор снова усмехнулся.

А как же алмазы? «А что алмазы?» – ответил он себе. Алмазы само собой. Он отдаст большую часть Ирине, кое-что оставит себе. За труды, так сказать. На эти деньги можно не только избу – несколько поселков построить! Куырсэн не придется бедствовать. Так что же, он вернется в улус? – с тревогой спросил себя Егор.

А Ирина? Любит он ее или нет? Любил ли?

Первый раз Егор ответил себе на этот вопрос отрицательно. Со всей прямотой и решительностью. Испытания, тайга и встреченные им люди придали ему мужества больше не лгать самому себе.

Родионов стряхнул с себя бредовые мечтания об алмазах, улусе, «Олонхо« и попытался взглянуть на свою историю трезвым взглядом. Он пока жив, относительно здоров, у него есть оружие, патроны, он едет в теплом автомобиле, а не скитается по лесу пешком.

Неплохо. Но расслабляться не следует. Шепелев так просто не отстанет. Он вообще, по всей видимости, не отстанет. Егор запретил себе углубляться в анализ возможных перспектив подобного соперничества. В этом ему помог водитель «Нивы».

– Тебе до самого Мирного? – Вилен Михайлович бегло посмотрел на Егора.

– Нет, не до самого, – зевнул Егор, – для начала мне...

Он осекся. И виновато улыбнулся. Ему было стыдно за тот контроль, которому он подвергал теперь свои высказывания, но последние события навязывали необходимость быть предельно сдержанным и осторожным.

– Да я так просто спрашиваю, – вкрадчиво заулыбался Вилен Михайлович.

Егор никак не прореагировал на эту улыбку. Он не стал говорить, что поселок, куда он держит путь, находится неподалеку от того места, где Вилюй, обойдя Мирный с севера, устремляется на юг и, делая крюк, поднимается к Нюрбе, лежащей чуть выше Мирного. Поселок носил символическое название: «Надежда». Именно туда переехала молочная сестра Кюкюра, у которой тот оставил план. Егор с трудом представлял себе встречу с этой женщиной. Его не заботило, конечно, как она выглядела. Егора волновало ее отношение к нему, а более всего – сохранила ли она клочок оленьей шкуры, на который нанесены приметы местности, где Таныгин зарыл клад.

Как только Егор задумался об этом, его положение, его надежды представились ему призрачными.

Ехали всю ночь. А на рассвете в густой морозной дымке перед ними забрезжил незнакомый поселок. Не больше того, который они покинули. На въезде они прочли на совершенно непрезентабельной вывеске: «Новый».

Колючий туман затопил округу. Деревья едва выступали в его липком серебряном облаке.

– Нюрба недалеко, – сказал Вилен Михайлович, – здесь так: если даже не знаешь точно, где какой крупный город, то по туману всегда догадаешься.

Яковенко-старший был прав: подобный густой туман висел вкруг якутских городов, распространяясь на многие километры вокруг. Своим происхождением он был обязан активной людской деятельности. Промышленные предприятия выбрасывают в воздух разнообразные отходы. На морозе эти теплые потоки и образуют густые туманные дымки.

– Спасибо, – Егор собрался вылезать из машины.

– Может, поедим чего, – предложил Вилен Михайлович.

– Мне некогда. – Егор понимал, что обрекает себя на новый голодный переход, но свобода была дороже сытого желудка.

Яйца и хлеб, прихваченные у Митрича, он оставил в его избе, когда вернулся с охоты на шатуна. Узелок Куырсэн оказался слишком неудобным для предпринятых им маневров. Перед тем как разобраться с Боотуром, Егор выложил его на неказистую угловую тумбу.

– Вообще-то столовка, наверное, еще закрыта. Время-то раннее, – извиняющимся тоном произнес он.

– А нам столовка не нужна... Хотя выпить чего-нибудь крепкого не помешало бы. Но в таких поселках обычно торгуют самогоном. Пашка, – разбудил он сына, – давай на разведку. Постучи в окна, узнай, где тутошние самогон берут.

Пашке вылезать на мороз было, конечно, не в кайф, но перспектива выпить согрела его душу. Он медленно выполз из машины. Для этого ему пришлось побеспокоить Егора. Тот выпрыгнул из «Нивы» и только здесь почувствовал, что нога еще болит. Рана на руке тоже дала о себе знать. Егор сделал резкое движение и поморщился.

– Что? – с жадным сочувствием глянул на него Вилен Михайлович.

– Старые раны, – пошутил Егор.

– Садись, щас Пашка самогон пригонит, выпьем, закусим. У нас мясо вяленое, консервы...

Егор пожал плечами и сел в машину. Вскоре явился Пашка, неся в трех пластиковых поллитровых бутылках самогон.

– Тут пьют почище, чем в Якутске, – довольно улыбался он.

– Ты куда, блин, столько набрал? – гаркнул на него отец.

– А что? Нас же трое! – обиженно воскликнул Пашка.

Пашка влез на заднее сиденье. На этот раз, чтобы впустить сына в салон, из машины вылез Вилен Михайлович. Потом с молодцеватой бодростью занял свое место. Пашка зашевелился на заднем сиденье. Вскоре на коленях у Вилена Михайловича появились две банки консервов, шмат сала и три пластиковых стаканчика.

– Но я все равно уйду, – сказал Егор, когда выпили по одной.

– Это твоя воля. Нам тоже не мешало бы ноги размять. А то получается, не охотимся, а катаемся на колесах, – усмехнулся Яковенко-старший.

– Ага, – вторил ему Пашка, решив подыграть отцу.

Хотя мотаться по лесу ему ох как не хотелось.

Самогон оказался не слишком крепким, но довольно сносным на вкус. Вилен Михайлович продолжал разливать и предлагать Егору закуски. Тот с удовольствием пил и ел, краем глаза наблюдая за своими попутчиками.

Они действительно выглядели обычными охотниками, но что-то Егора настораживало в их поведении. Что-то уж слишком легко они приняли его в свою компанию, даже не поинтересовавшись, что с ним случилось. Да и дальше, судя по словам старшего, собираются его сопровождать. Все это чушь, – Егор отогнал от себя нелепую мысль, – они просто не могут ничего знать о цели его путешествия. Это нормальные люди, живущие пусть и не в тайге, но знающие ее законы. Они помогли ему выбраться из передряги, но их машина оказалась перед столовой совершенно случайно.

Дальше Егор собирался идти один – как раз потому, что не хотел подвергать их опасности. Если уж проклятие, лежащее на алмазах, касается тех, кто за ними охотится, то другие люди тут совершенно ни при чем. К тому же, если он придет в «Надежду» пешком, это не привлечет к нему такого внимания, как если он въедет туда на машине, да еще с двумя попутчиками. Он не исключал, что его фотографии на стенде «Их разыскивает милиция» вывешены и там.

Единственное, о чем он жалел, – это что карабин, так вовремя подаренный ему водителями тягача, остался в улусе. У него, конечно, был пистолет Белого и патроны, которые он выгреб у майора, но в тайге с пистолетом не слишком-то надежно. Даже подстрелить что-нибудь на обед будет проблематично... До «Надежды» идти придется около суток.

Такие мысли вертелись у Егора во время завтрака с хлебосольными охотниками. Неожиданно в поток Егоровых мыслей вклинился Вилен Михайлович.

– Это, конечно, не мое дело, – кашлянув в кулак, спросил он, – но, если не секрет, ты что, в самом деле собираешься в тайгу вот так, без ружья идти?

– У меня пистолет, – пожал плечами Егор, хотя и чувствовал правоту мужчины.

– Нет, так дело не пойдет, – решительно заявил Вилен Михайлович, – мы пока тоже вместе с тобой пойдем, ты уж на нас не обижайся. Нам все равно, в какой стороне охотиться, а тебе, думаю, будет полегче. Давай, Пашка, хватит жрать, собирайся.

И не слушая никаких протестов Родионова, отложил клеенку, на которой был разложен завтрак, и сам первым принялся упаковывать вещи.

Егор, немного поотнекивавшись, смирился с его напором и энтузиазмом. Он подумал, что, может, так оно и лучше, может, благодаря помощи этих людей ему проще будет пройти хотя бы часть пути до «Надежды».

Минут через двадцать все было готово. Вилен Михайлович уложил два больших рюкзака, в которых, впрочем, не было ничего лишнего. Родионов оценил это профессиональным взглядом полярника.

В рюкзаках были спички в специальном непромокаемом футляре, немного сала, банка тушенки, буханка хлеба. Потом еще маленькая аптечка, две оставшиеся бутылки самогона и два легких спальника. Еще кое-что из мелких, но необходимых на охоте предметов и большой морской бинокль. За голенище утепленного сапога Вилен Михайлович предусмотрительно засунул большой охотничий нож.

Родионову показалось странным, что Яковенко-старший взял с собой бинокль, но спрашивать об этом было как-то неудобно. Он и без того доставил этим людям много хлопот. Хочет человек взять с собой бинокль – пожалуйста, тем более что все остальные вещи могли действительно оказаться необходимыми. Кроме того, на правой руке Яковенко Родионов заметил хороший компас на коричневом кожаном ремешке.

– Ну все, – Вилен Михайлович без особого труда закинул себе за спину рюкзак, который был поменьше, – можем идти.

Он запер машину и, проверив все дверки, взял с капота автомобиля ружье. Родионов собирался надеть второй рюкзак, но Вилен Михайлович покачал головой.

– Это Пашке.

– Может, я тоже что-нибудь понесу, – застыл в недоумении Родионов.

– У тебя, кажется, старые раны, – иронично заметил Яковенко. – На вот, если так хочешь, – он бросил ему «зауэр».

Егор поймал двустволку и оценивающе поглядел на серебряные чеканные накладки.

– Знатный «зауэр», – похвалил он, вешая двустволку на плечо.

– Да, – довольно улыбнулся Вилен Михайлович, – по случаю купил.

Он развернулся и бодро, словно не провел бессонной ночи за рулем, направился к опушке леса. Пашка подхватил рюкзак и двинулся за ним. Родионов тронулся следом.

Сперва двигались по густой тайге, но часа через полтора лес начал редеть, и вскоре путешественники выбрались в полосу лесотундры. Снег был неглубокий, и идти было нетрудно. Ночью, правда, выпал небольшой снежок, но это только помогало различать свежие звериные следы.

Ориентируясь по солнцу, которое бело-желтым диском горело в голубом небе, Родионов неуклонно двигался на запад. Его спутники не возражали, только Вилен Михайлович иногда сверялся с компасом, поглядывая на запястье.

Родионова тревожило сейчас лишь одно: если его снова будут искать с вертолета, то скрыться здесь будет невозможно. Нужно было как можно скорее преодолеть тундровый участок с чахлыми, редко стоящими березками, перемежающимися кустами багульника и дриады.

Как назло, Вилен Михайлович наткнулся на заячий след.

– Дай-ка, – он потянулся за ружьем.

Заяц выскочил из-под куста багульника, к которому направлялся Яковенко. Он вскинул двустволку и, выставив вперед правую ногу, направил на косого ствол. Чувствуя опасность, заяц бежал то быстро, то останавливался, припадая к земле.

Вилен Михайлович дал ему немного успокоиться и нажал на курок. Заяц на ходу перекувыркнулся через голову и упал метрах в пятидесяти от стрелка.

– Отличный выстрел, – кивнул ему Родионов, обрадовавшись, что все закончилось так быстро и можно продолжать путь.

За зайцем отправился Пашка. Вскоре он вернулся, держа его за уши.

– Есть обед, – хищно улыбнулся Вилен Михайлович, – сейчас спустим кровь, а разделать можно и позже.

Он вытащил нож и одним ловким движением надрезал животному горло. Пашка перехватил зайца за задние ноги, и снег вокруг них окропился еще теплой кровью. Минут через десять, когда кровь стекла, привязав зайца к Пашкиному рюкзаку, отправились дальше.

Несколько раз они натыкались на волчьи следы. Егор вспоминал о ночных нападениях серых хищников. Он подумал о том, что скорее всего ему снова придется ночевать в тайге, если он до нее доберется. Возможно, здесь, на границе с тундровой зоной, у волков больше пищи; такой, как полевки, например, от которой они наедают жир. Может, они не рискнут нападать на человека. Он не то чтобы боялся, просто ему было жаль убивать таких сильных и красивых животных.

Родионов расстегнул куртку: стало совсем тепло. Лицо обдувал легкий, дующий с юга ветерок, и он решил, что теперь-то обязательно должен добраться до этих чертовых алмазов, из-за которых погибло столько людей. Хотя зачастую животные, даже хищники, лучше людей. Да и какие это люди, если основное предназначение их – убивать себе подобных. Ни одно животное в природе так не поступает, за редким исключением, лишь подтверждающим правило. «Я доберусь».

– Чего? – Вилен Михайлович, который шел рядом с Родионовым, слегка сбавил шаг.

Егор даже не заметил, что последнюю мысль он произнес вслух.

– Я говорю, скоро, что ли, до леса доберемся? – выкрутился он.

– Скоро, – Вилен Михайлович вынул из кармана сложенную в несколько раз карту, – километра три осталось.

– Вы прям заправские путешественники, – удивленный его предусмотрительностью покачал головой Родионов.

– В тайге по-другому нельзя, – серьезно сказал Вилен Михайлович.

– Батя, вы жрать не хотите? – их догнал Пашка. – У меня уже второй час в желудке катавасия.

– До леса дойдем, устроим привал, – согласился Вилен Михайлович. – Если ты не возражаешь, – он посмотрел на Родионова.

– Не возражаю, – кивнул тот.

– Давай, двигай вперед, – Вилен Михайлович подтолкнул Пашку в спину, а сам слегка придержал Родионова.

– Я вот что хотел у тебя спросить, парень, – начал он как бы смущаясь, когда Пашка не мог его услышать, – ежели ты скрываешься от этих, ну, от которых ушел, когда к нам в машину подсел, то, может, тебе лучше было в Якутске скрываться? Это ведь дело такое, у себя под носом они бы искать тебя не догадались. А в тайге каждый человек на виду. Это только кажется, что здесь легко затеряться. Ты сам-то, видать, по-другому кумекаешь?

– Не понимаю, – улыбнулся Родионов, – почему вы обо мне так заботитесь?

– А мы не заботимся, совсем не заботимся, – замотал головой Вилен Михайлович. – Ты сам подумай, разве это забота? Ну, подбросили мы тебя на машине, ну, поделились продуктами там, так это от чистого сердца. Нам это ничего не стоило. А завтра ты нас встретишь, разве не поделишься куском хлеба? Вот то-то и оно, брат. В тайге всегда себя на место другого ставить нужно; а вдруг сам в сложном положении окажешься!

– Ну а вдруг я преступник, убийца? – не отступал Родионов.

– Убийц в наручниках и под конвоем возят, а не с первыми попавшими отморозками. Я сам в конвойных войсках работал, знаю. Да и какой ты убийца? Вон я зайцу по горлу полоснул – у тебя морда скривилась. Аль не так?

Егору пришлось согласиться с доводами охотника. Про себя он отметил его наблюдательность. Он сам себе не мог объяснить, но эта замечательная черта в Вилене Михайловиче почему-то начинала его раздражать.

Глава 26

Лесотундра с ее хилой растительностью закончилась, и они вступили сначала в редкий ельник, а потом вышли в тайгу. Настроение у Егора улучшилось. Здесь вертолету труднее будет его обнаружить, да и приземлиться негде. Преодолев еще километра два, путешественники решили пообедать. Пашка в течение всего времени ныл, ссылаясь на спазмы в желудке. Но Егор не хотел тормозить движение, рассчитывая уйти как можно дальше от холмящейся лесотундры в густую зелень тайги. Вилен Михайлович, понятно, не желал отставать от Егора. Из-за этого Пашка все никак не мог пообедать.

Но все же черед отдыху настал. Путешественники подустали. Идти по тайге – не то же, что прогуливаться по ровному асфальту. Поэтому дружно решили сделать привал и перекусить.

Егор помог Вилену Михайловичу и Пашке заготовить дров для костра и, когда те стали разводить огонь, отправился в лес.

– Не устал пока? – окликнул Егора Вилен Михайлович.

На его широком мясистом лице цвела слащавая улыбка.

– Да так, пройдусь... А ружье ваше можно?

– Бери, чего уж! – с готовностью ответил Вилен Михайлович.

Егор поднял «зауэр» и повесил на плечо. Вскоре он исчез за зарослями кедрового стланика. Вилен Михайлович развел огонь.

– Давай-ка зайцем займись, – сказал он Пашке, – сам же говорил, что жрать хочешь.

– Может, для сугрева пропустим по стакан-чику? – предложил Пашка.

– Вот приготовишь зайца, тогда и пропустим, – недовольно глянул на сына Вилен Михайлович.

Пашке ничего не оставалось, как заняться дичью. Но действовал он неумело. Вилен Михайлович, критическим взглядом сопровождая его неуклюжие торопливые движения, отпускал замечания. Пашка раз двадцать хотел бросить зайца, но надежда на выпивку заставила его стиснуть зубы и довести работу до конца.

Тушка повисла над низкими языками пламени, точно малая копия жарящегося барана.

– Смотри не спали, – криво усмехнулся Вилен Михайлович.

– А ты не боишься, батя, что этот полярник того...

– Чего того? – нахмурился Вилен Михайлович.

– Ноги сделает с нашим «зауэром».

– Брось, – зевнул Яковенко-старший, – никуда он не побежит. Меня другое тревожит: не похоже, что он к Мирному идет.

– Думаешь, он не за камнями собрался, а просто от бандюг скрывается? – насторожился Пашка.

– Черт его знает, – приуныл Вилен Михайлович. – С другой стороны, как-то нелогично так по тайге бродить, если хочешь от бандитов сбежать. Нет, все-таки похоже, что парень наш за алмазами охотится. Вот только почему он не прямо к Мирному движется?

Вилен Михайлович закурил, прислушиваясь к лесу.

Егор прошел около ста метров, когда перед ним из кустов взлетела большая серовато-коричневая птица. Он сначала даже не понял, что произошло. Глухо плеснули огромные крылья, словно сгущая воздух. Егор быстро прицелился и выстрелил. Птица замертво упала в кусты, повиснув крыльями на слабо шевелящихся прутьях.

– Стреляет! – отозвался Вилен Михайлович.

– Ага, – Пашка крутил над огнем тушку.

Вскоре от костерка остались одни угольки. Поднимающийся от них дым застилал глаза, от него щипало в носу. Пашка морщился и недовольно поглядывал на переминающегося с ноги на ногу Вилена Михайловича.

Из зарослей вышел Егор, держа трофей.

– О-о-о! – радостно воскликнул Вилен Михайлович. – Тетерев! Вот это удача!

– Чуть ли не сам в руки прыгнул, – улыбнулся Егор.

Он занялся птицей. Спустил кровь, ощипал, вынул потроха и только потом упаковал в пакет, который ему дал Вилен Михайлович. Торчащая из рюкзака бутылка самогона завладела Пашкиным вниманием. Но Вилен Михайлович и сам решил немного выпить. Заяц был готов. Яковенко-старший достал из рюкзака котелок, кусок брезента, на который выставил бутылку и стаканчики. Заяц был разрезан на куски и сложен в котелок. На брезенте появились консервы из морской капусты и хлеб.

– Витамины – в первую очередь, – весело провозгласил Вилен Михайлович.

Он принялся открывать ножом банку. Пашка разлил по стаканчикам самогон – ему не терпелось выпить.

– Задубеешь так, – сказал он в оправдание своей алкогольной жажды.

– Ты ж у костра сидел, – с легкой издевкой улыбнулся Вилен Михайлович.

Улыбка вообще не очень шла к его продубленной таежными ветрами, застывшей в настороженно-недовольной гримасе физиономии. Да и не часто он улыбался, отличаясь резко выраженным холерическим нравом. И было особенно странно, как ему хватило сил и терпения так долго выслеживать Кюкюра. Но человек соткан из противоречий, и Вилен Михайлович подтверждал эту вполне банальную истину.

Обед прошел в приподнятом настроении. Заяц получился хоть куда. Кедровый самогон был тоже неплох.

После обеда было решено немного отдохнуть возле огня. Привал продлился не дольше двух часов. Нужно было идти дальше. Тем более что ясная небесная гладь начала бледнеть. Эта исподволь размывающая синеву сероватая дымка означала, что скоро начнет смеркаться.

Группа проделала еще несколько километров по тайге, прежде чем наступили сумерки. Идущий первым Вилен Михайлович засветил фонариком. Одинокий луч запетлял среди косматого леса. То здесь, то там мелькали выхваченные его внезапным интересом отделанные снежной бахромой лапы лиственниц и сосен.

Где-то ухала сова, наполняя пространство размеренно-тоскливой жалобой. Обнаружив небольшую полянку, группа стала устраиваться на ночлег. Запалили костер, достали из рюкзаков спальники.

К вечеру у Егора начала ныть нога. Он ее сильно натрудил за день. Рана на руке тоже давала о себе знать, отзываясь на каждое движение колющей болью. И Егор был рад этим сумеркам, часу покоя и отдыха. Он вспоминал, как днями и ночами валялся на диване и время проходило в каком-то тусклом оцепенении. Словно и не шло вовсе, а стояло. Менялись только декорации – день, ночь. Тогда он не ценил так каждый прожитый день, каждую минуту расслабленного покоя и сна. Наоборот, он стремился избавиться от этого неподвижного существования. Или не стремился? Или ему нравилось это сонное отупение? Постой, какое отупение? Он же читал, слушал джаз, иногда – жалобы Ирины. А чтение, не занимательное, а серьезное, глубокое, умное – это тоже работа.

Мысли Егора стали путаться. Перед тем как окончательно провалиться в дебри сна, он порывал с действительностью вспышками знакомого бреда. Он был уверен, что находится у себя дома в Свердловске, и будто Ирина его будит, уходя на работу, а он все обещает подняться, но тело не слушается, валится словно ватное на кровать. Ему кажется, что он встает, несмотря на дикую слабость, идет умываться... Шум воды слился с потоком сна. И вскоре другие сновидения затопили усталое сознание Егора.

Ночь прошла без сюрпризов. Весь следующий день группа продвигалась в обычном режиме. Тетерева съели на обед. Пашке удалось подстрелить двух куропаток.

За обедом Егор сказал, что дальше он пойдет один. Вилен Михайлович напустил на себя обиженный вид. Он принялся уверять Егора, что после того, как они так сдружились, даже породнились, негоже прямо сейчас расставаться. Егор возразил, намекнув, что, мол, непонятно, зачем так глубоко забираться в тайгу, когда можно охотиться и в нескольких километрах от поселка.

– А мы, если пойдем в том направлении, – Вилен Михайлович указал пальцем на заросли багульника, – и выйдем к поселку. Я эту местность неплохо знаю.

Егору ничего не осталось, как признаться, что в поселок он и направляется.

– В «Надежду»? – с недоумением спросил Яковенко-старший, точно поблизости был еще один населенный пункт.

Егор кивнул.

Пока шли до поселка, Вилен Михайлович терялся в догадках. Первой его мыслью было предположение, что Кюкюр спрятал сокровища рядом с «Надеждой». Второй – что так далеко от Мирного Кюкюр за одну ночь не добрался бы. Третьей – сомнение: а что, если он спустя какое-то время перепрятал алмазы, вывез их подальше от Мирного?

У Вилена Михайловича засосало под ложечкой. В нем поселилась сладкая тревога. Что, если не сегодня завтра они выйдут к тайнику?! Он даже не стал думать, как нейтрализовать Егора, словно тот был априори согласен отдать все камни ему.

Яковенко-старший намеренно не реагировал на вопросительные взгляды Пашки, боясь выдать свои нечистые намерения. Егор мог заметить эту стрельбу глазами и почувствовать опасность.

Пока в груди у Вилена Михайловича клокотала надежда на скорое обогащение, мысли Егора вертелись вокруг «за» и «против» совместного с охотниками ночлега в поселке. Захочет ли вообще сестра Кюкюра оставить их в своем доме? А его самого, Егора, согласится ли она впустить в дом?

Егор знал, что условия края обязывают жителей оказывать гостеприимство. «Не обязывают, – поправился Егор, – а побуждают. Гостеприимство живет у них в крови». На это он и надеялся.

Общество охотников стесняло Егора, и он решил отделаться от них завтра. Если уж суждено ему вместе с ними заночевать у сестры Кюкюра, черт с ним, ладно. Но дальше он намерен был обходиться без их помощи.

* * *

Неудачно завершившаяся погоня за бежевой «Нивой» повергла Карагодина в уныние. Отзвонившись Шепелеву, он набросился на Эдика.

– Ну, чего расселся? Колесо я за тебя менять буду?! Вылезай, посмотри инструменты.

Менять колесо на снежной трассе да еще в темноте – удовольствие не из приятных. Хорошо еще, что было не слишком холодно. Минут через сорок «УАЗ» стоял ровно, как и прежде.

Когда вернулись к столовой, навстречу машине как бешеный метнулся участковый. Он уже было бросился в погоню на другом «УАЗе».

– Ты чего, шкура, – распахнул он дверку «уазика», за рулем которого сидел Карагодин, – машину захотел угнать?!

Он ухватил Николая Павловича за отвороты тулупа и потянул на себя, пытаясь вытащить из машины.

– Остынь, служивый, – ударил тот его по рукам. – На вот, держи, – он сунул ему две стодолларовые купюры. Это пока я добрый. Может, хочешь посмотреть мое служебное удостоверение? – добавил он.

Насчет удостоверения он, конечно, лукавил, он сдал его еще несколько лет назад, когда увольнялся из органов, но упоминание о нем подействовало. Сыграли свою роль и шуршащие зеленые бумажки. А также тон, каким Карагодин научился разговаривать за годы службы.

Лейтенант засуетился, забегал вокруг «уазика». Заметив пулевые отверстия, снова заныл.

– Кузов попортили...

– На, подавись, – Карагодин протянул ему еще сто баксов.

– Только хамить не надо, – пробормотал лейтенант.

Из здания столовой вышли и молча стояли на крыльце Владик и Белый. Пилот почему-то прятался за их спинами, хотя в происшедшем он был виноват меньше всех.

Неожиданно вдалеке запрыгали фары приближающегося автомобиля. Через минуту огромный черный джип остановился возле собравшихся. Из джипа выбрался водитель Шепелева – Гурьянов и незнакомый Карагодину мужик. Карагодин пошел им навстречу.

– Это техник, – Гурьянов ткнул пальцем в мужика. – Там в багажнике кое-какие запчасти.

Карагодин не стал долго объясняться с техником, оставив его на попечение пилота. Оставив им деньги на случай, если еще что-то понадобится, он вместе со своей командой погрузился в «Линкольн».

* * *

С Шепелевым он встретился на следующее утро в его кабинете. К удивлению Карагодина, начальник был не так сильно раздражен, как обычно. Глядя на осунувшееся лицо начальника охраны, Шепелев весело рассмеялся. Это еще больше насторожило Карагодина. Он подумал, что его босс тронулся умом из-за этих алмазов.

«Все, – решил Карагодин, – крыша поехала». Он с ужасом думал, что может еще выкинуть его ненормальный шеф, если и в здравом уме он орал как сумасшедший. Но босс повел себя довольно корректно.

– Что, Палыч, – со спокойствием удава глядел на него Шепелев, – снова полярник тебя провел?

Карагодин всплеснул руками и хотел было начать с заготовленной фразы, но Шепелев вызвал секретаршу.

– Нина, сделай-ка нам кофе.

Пышнотелая хохлушка с коротким каре и в не менее короткой черной юбке, лихо развернулась и вышла за дверь.

– Значит, так, – Шепелев поднялся и направился к шкафу, где хранился коньяк, – дела идут паршиво, – резюмировал он, – но могли быть и хуже.

Он достал бутылку, два стакана и наполовину наполнил их коньяком. На этот раз он сам подал стакан Карагодину, чем удивил того еще больше.

– Да не трясись ты, Палыч, – поднял он свой стакан, – давай лучше выпьем.

Начальник охраны привстал со своего стула, чтобы чокнуться с боссом. Они выпили, Шепелев налил еще. Нина принесла кофе на маленьком серебряном подносе и поставила на стол.

– Что-нибудь еще, Семен Никанорыч?

– Нет. Вали. – Он смачно шлепнул ее ладонью по туго обтянутой заднице.

Она только шевельнула бедрами и, хихикнув, выскочила в приемную. Семен Никанорыч тоже плотоядно хохотнул и вдруг посерьезнел.

– Ты пей кофе-то, пей, – сказал он, поднимая стакан, – только давай сперва еще по соточке.

Выпив еще, он снова занял свое кресло и придвинул к себе чашку.

– Давай подытожим, что мы имеем на настоящий момент, – сухо произнес он. – Вертолет с ОМОНом и майором, это раз. Захаров это два. Да, еще Димыч, это три. Ну, с ним все понятно – напоролся на зверя. И четыре – это то, что ты упустил полярника, когда он несколько раз был у тебя в руках.

Карагодин сжался, ожидая очередного разноса. Но разноса не последовало.

– Начнем по порядку. Где вертолет? – посмотрел он на начальника охраны.

– Упал, Семен Никанорыч, в болото свалился.

– Выбраться кто-нибудь сможет?

– Какое там выбраться! Его на моих глазах почти всего засосало. Туда и не подобраться никак.

– Это хорошо, – закивал Шепелев. – Нет трупов – нет дела. Значит, с вертолетом все ясно. Я узнавал, на базу сообщить они ничего не успели. Теперь Захаров.

– Его труп остался в улусе, – начал пояснять Карагодин, – ей-богу, я ничего не успел, Семен Никанорыч.

– Это плохо, – как о самом обыденном продолжал Шепелев. – От трупа нужно избавиться. Сегодня же отправишься туда и займешься этим. Чтобы к нам никаких претензий не было. Неважно, что полярник его пристрелил, нам с этим возиться некогда. На нем и так смерть Таныгина, хватит с него. Что думаешь делать с Захаровым?

– Может, его тоже в болото? – предположил Карагодин.

– В болото... Что ж, Палыч, неплохая мысль, – Шепелев растянул в улыбке губы. – Не зря я тебе деньги плачу. Значит, бери вертолет, его, кстати, уже отремонтировали, и занимайся Захаровым. Погоди, – остановил он Карагодина, который привстал, собираясь уходить, – куда ты? Мы ж еще не все решили.

– Так ведь насчет Димыча вы уже сказали... – растерянно произнес начальник охраны, боясь, как бы Шепелев снова не затронул тему полярника.

– А что ж ты про полярника не спрашиваешь? – словно прочитав его мысли, спросил босс.

Карагодин провел ладонью по лицу. Он молчал, не зная, как реагировать на вопрос Шепелева.

– С полярником все нормально, Палыч, – успокоил его Шепелев. – Если он такой фартовый, пускай себе идет. Не будем больше ему мешать. Думаю, до места он доберется суток через двое-трое.

– Так мы же не знаем куда он...

– Это ты не знаешь, Палыч, – усмехнулся Шепелев, – а я знаю. Я ведь тогда, в шестьдесят третьем, тоже хотел на дело идти, но меня по малолетству дома оставили. Как я рвался на это дело, Палыч, ты себе представить не можешь! Ну а потом, когда все так обернулось, я начал насчет камушков этих выведывать. Там ведь, по слухам, должны были быть самые отборные алмазы.

Окунувшись в воспоминания, Шепелев размяк. Он налил себе еще коньяку, забыв о Карагодине, и выпил одним махом, утерев рот рукавом дорогого английского костюма.

– Алмазы тогда не нашли, – вздохнув, продолжил он свой рассказ, – а семью Таныгина взяли на следующее утро. Смекаешь? Не могли они далеко ящик запрятать. Просто не успели бы.

– Если вы знаете, – с напряжением в голосе поинтересовался Карагодин, – почему же до сих пор...

– Дурак, – резко оборвал его Шепелев, – не могу же я всю тайгу перерыть в радиусе нескольких километров! Нужно знать точное место.

– А может, их кто-то другой?.. – Карагодин слушал в оба уха.

– Нет, – Шепелев покачал головой.

– Из них бы все в органах вытрясли, – недоверчиво мотнул головой Карагодин. – Я же сам знаю, какие там порядки.

– Ты мыслишь слишком прямолинейно, Палыч, – усмехнулся раскрасневшийся босс. – Там какая-то тайна, что-то вроде проклятия. Поэтому они об этом даже под страхом смерти никому бы не рассказали.

– Под страхом смерти – может быть, но если применить специальные методы...

– Да пошел ты со своими методами, – вспыхнул Семен Никанорыч. – Я тебе говорю, алмазы на месте, значит, на месте. Куда, по-твоему, полярник движется? То-то и оно, – закончил он. – Значит, давай занимайся Захаровым, а завтра вместе полетим. Полярник сам нас приведет на место.

– Есть еще одна проблема, Семен Никанорыч.

– Ну? – Шепелев напрягся.

– Пилот вертолета. Он же все видел.

– Это моя проблема, я сам с ним поговорю. От него требуется, только чтобы держал язык за зубами. Дадим ему денег и припугнем немножко для верности.

– Понял, Семен Никанорыч.

Глава 27

Село встретило Родионова и его спутников неяркими огоньками в окнах и тишиной на пустынных улицах. Очевидно, жители семьями сидели у телевизоров. Село было электрифицировано – под козырьком здания администрации дрожали две тусклых лампы.

В поселке трудно было потеряться. Путешественники прошли по центральной улице и, осветив фонариком белую табличку, свернули направо. Улица Сосновая была намного уже центральной, названной в честь якутского писателя Ойунского.

Именно здесь жила молочная сестра Кюкюра, которую он назвал Туярымой-младшей. Родионов, подгоняемый ощущением близости цели, шагал быстро, не обращая внимания на боль в ноге, так что Вилен Михайлович с Пашкой с трудом за ним поспевали.

Наконец, Егор затарабанил в тускло освещенное окно. Дрогнула светлая занавеска и в окне мелькнула тень. Егор увидел лицо якутки. На лице женщины было недоумение. Егор шевелил губами, выговаривая по складам имя Кюкюра. Но женщина, видно, ничего не поняла. Вскоре, правда, дрогнула калитка, и Егор увидел хозяйку дома в наброшенном на плечи старом полушубке. Справа во дворе стояла баня и загон для скота. Слышалось тревожное блеяние овец.

– Меня послал Кюкюр, – сказал Егор, и женщина понимающе закивала.

– Проходите, – она покосилась на стоящих рядом с Егором Вилена Михайловича и Пашку.

Егор не заметил, как хищно сверкнули глаза Яковенко-старшего и какая робкая усмешка забрезжила на лице Пашки, когда он упомянул Кюкюра.

Вслед за женщиной путешественники вошли в дом. Здесь не было оленьих занавесок. Высокая русская печь делила избу на две комнаты. В загнанном между двух небольших окошек столике работал черно-белый «Рекорд». Изображение тряслось как в лихорадке, звук был приглушен. В противоположном углу громоздились какие-то ящики, коробки, по полу катались, точно котята, клубки шерсти. Туярыма вязала. Продавленное кресло с деревянными подлокотниками было повернуто к экрану. На сиденье валялись два разноцветных клубка.

Егор оставил обувь на полосатом коврике и прошел в залу. Туярыма указала рукой на диван. Сама сбросила полушубок и уселась на маленькую скамеечку. Вилен Михайлович и Пашка последовали примеру Егора.

Туярыма минуту молча созерцала гостей, а потом взяла висевшую на цепочке трубку и, чиркнув спичкой, принялась ее раскуривать.

Сестра Кюкюра выглядела лет на шестьдесят. Ее грузное тело вяло колыхалось под бесформенным длинным балахоном неопределенного цвета. На шее, кроме трубки, висели какие-то мелкие бусы. Седые волосы собраны в неаккуратный узел. Лицо спокойное и отрешенное. Егор завел разговор о жизни в Якутске, о своем решении жениться на Ирине, стараясь расположить к себе женщину. Спросил о ее жизни. Туярыма тускло улыбнулась и, пожав плечами, ответила:

– Сын и внуки живут на Ойунского, а я здесь. Десять лет, как похоронила мужа. А сама вот жива.

Егор не стал говорить Туярыме о смерти Кюкюра. Зачем расстраивать якутку? Об оставленном Кюкюром клочке шкуры он тоже не стал спрашивать, решив отложить разговор до более удобного момента.

Туярыма, похожая своим отстраненным видом на статую Будды или на Чингисхана, бесстрастно глядящего на движущееся мимо холма бесчисленное войско, даже не поинтересовалась, куда держит путь Егор и как он оказался в этих краях. Егор был признателен ей за такое мудрое равнодушие. Ему надоело врать.

– Устали с дороги, – неуловимо улыбнулась Туярыма-младшая, – может, баню?

Улыбка растаяла в ее многочисленных морщинах.

– Хорошо бы, – обрадовался Егор, проводя ладонью по подбородку, заросшему многодневной щетиной.

Туярыма кивнула с неизменным флегматичным видом и тяжело поднялась со скамейки. Попыхивая трубкой, посмотрела неожиданно внимательно на Вилена Михайловича.

– А твое лицо мне кажется знакомым, – усмехнулась она так, словно не доверяла своей памяти, – хотя...

Она выпустила сизое колечко дыма и, покачав головой в ответ на свои неспешные раздумья, вышла из избы.

– Чудная бабка, – передернул плечами с насмешливой улыбкой Вилен Михайлович. – Знакомая?

– Знакомая знакомого, – нехотя процедил Егор.

Общество охотников несказанно его раздражало. Из-за них он не мог поговорить с Туярымой-младшей об интересующем его деле. Приходилось выгадывать и беспокоиться.

– Как они тут живут! – отвесил глупую реплику Пашка, решив поддержать разговор.

– А про баньку она хорошо напомнила, – удовлетворенно крякнул Вилен Михайлович. – Что может быть лучше бани и самогона?

– Ага, – поддержал Пашка.

– Пойду помогу ей. – Егор выскользнул из избы.

– Мы не ошиблись, – подмигнул сыну Вилен Михайлович, когда они остались одни.

– Может, он просто зашел к ней по пути, обогреться и помыться, – сомневался Пашка.

Егор нашел Туярыму в предбаннике.

– Кюкюр сказал мне, что когда-то давно просил вас сберечь кусок шкуры, – начал он.

Туярыма разогнулась над тазом и внимательно посмотрела на Егора. Ее прищуренные глаза и горькая складка у рта свидетельствовали о том, что вопрос Егора пробудил в ней нерадостные воспоминания.

Но Егор по-прежнему не мог понять, известно ли Туярыме что-нибудь о зарытых алмазах или нет.

– Да, он оставлял мне кое-что, – спокойно сказала она, – какой-то клочок, но не знаю, сохранился ли он еще.

– А как узнать?

– Надо посмотреть, – усмехнулась женщина. – Из-за этого клочка, думаю, и пострадали его родители, – печально добавила она.

Егор про себя дополнил список пострадавших самим Кюкюром.

– Так ты говоришь, что женишься на его дочери? – пронзительные черные глаза-щелочки с легким недоверием смотрели на Егора.

Родионов кивнул. На душе у него стало уныло и сиротливо.

– А те двое? – спросила Туярыма.

– Охотники, повстречались в лесу...

Якутка с сомнением покачала головой.

– Лицо старого мне кажется знакомым, – раздумчиво повторила она.

– Такое иногда бывает: человека никогда не видел, а чудится, что видел, – смущенно улыбнулся Егор.

– Да, – как-то неопределенно произнесла старуха, затапливая печь, – давно это было...

Егор не понял, о чем она говорит, но переспрашивать не стал. Они вместе вернулись в избу. Разговор не клеился. Туярыма ни о чем не спрашивала, а Егор, который, сам не зная, почему не сказал о смерти Таныгина, чувствовал себя неловко. Поэтому все бездумно пялились в подрагивающий черно-белый экран.

Хозяйка изредка отрывалась от своего вязания, вставала и куда-то выходила, наверное, проверить печь, мимоходом принося и выставляя на стол какие-то продукты.

– Ну, идите, баня готова, – вернувшись в дом в очередной раз, сказала Туярыма.

Попариться и смыть с себя пот и грязь многодневного путешествия оказалось для Егора жутко приятным делом. Его спутники, взглянув на раны Егора, только уважительно кивнули.

Вытеревшись чистыми полотенцами, которые они нашли в предбаннике, Яковенко томно откинулись на деревянных лавках. Егор в это время занимался стиркой нижнего белья. Повесив его над горячей печкой, он натянул одежду прямо на голое тело и вернулся в избу.

– Мы еще разик зайдем, – сказал ему Вилен Михайлович.

– Ладно, – согласился Родионов.

Когда он зашел в дом, стол был накрыт, а хозяйка сидела перед телевизором все с тем же отстраненным видом. Егор не напоминал ей о куске шкуры с планом, и решил уже, что старуха забыла о его просьбе. Но Туярыма подняла с колен небольшую берестяную шкатулку с орнаментом и, открыв крышку, достала оттуда грязно-серый лоскут.

– Иди сюда, – поманила старуха Егора крючковатым пальцем.

Он медленно подошел и встал сбоку от кресла.

– Вот, – протянула она ему лоскут, – это то, что оставил мне Кюкюр. Не знаю, зачем я его все время хранила... Когда он приезжал, никогда о нем не заговаривал. А я тоже не напоминала, думала, забыл. Оказывается, нет.

Туярыма закрыла шкатулку, поставила ее под кресло и снова принялась за вязание.

Егор, не сходя с места, развернул лоскут, который оказался куском шкуры размером с тетрадный листок. На ней химическим карандашом была нарисована схема. Детская неуверенная рука дрожала, и рисунок получился не слишком профессиональным, но все было изображено на удивление понятно. Кучерявыми завитушками был обозначен лес, среди которого было оставлено пустое пространство. Сперва Егор подумал, что это поляна, но кустики осоки, разбросанные тут и там, давали понять, что это болото. Поляна была рядом. Какое-то странное дерево с раздвоенной вершиной почти на краю болота. И другое дерево, с пышной кроной, на противоположном берегу. Оба дерева соединяет пунктирная линия, которая, пройдя сквозь дерево с двойным стволом, оканчивалась крестиком. Между крестиком и стволом стояла цифра «Десять».

В стороне от болота были нарисованы несколько кривых домиков. Егор понял, что таким образом маленький Кюкюр изобразил улус, в котором он жил.

В другой стороне было изображено полукружье с отходящими от него прямыми линиями. Было ясно, что это солнце. Вот только что оно обозначает? Если бы солнце было нарисовано полным кругом, тогда это, без сомнения, был бы юг. А солнце восходящее, – скорее всего, направление на восток.

Теперь становилось понятным, куда надо двигаться, чтобы отыскать болото и отмеченные на плане деревья.

Скрипнула входная дверь, и Егор быстро сунул лоскут в карман штанов. Он не знал, сколько времени он простоял, разглядывая план, но вспомнил только, что даже не поблагодарил старуху.

– Спасибо, – шепнул он ей на ухо.

– Красота, – отец и сын ввалились в комнату с раскрасневшимися мордами.

Пашка в руках держал бутылку самогона, которую поставил на стол.

– Садитесь. – Туярыма поднялась с кресла и вынула из печи большой чугунок, от которого исходил мясной запах.

– Присаживайтесь, – весело поправил ее Вилен Михайлович, первым устраиваясь за столом.

Хозяйка никак не прореагировала на его реплику, поставила чугунок на стол и принялась раскладывать еду по тарелкам.

Пашка быстро наполнил стаканы и только после этого опустился на стул. Егор сел, как только Туярыма закончила раскладывать горячую пищу. Она тоже села к столу и подняла стакан.

– Давайте выпьем за родственников и просто за хороших, добрых людей, – сказал Родионов.

Он быстро выпил и накинулся на еду. Когда, после второго стакана, самогон кончился, Пашка начал поглядывать на отца. Тот пытался делать ему знаки, мол, хватит пить, но Пашка, кажется, ничего не хотел понимать. Его уморило долгое хождение по тайге, ночевки под открытом небом, и он желал расслабиться. Когда его красноречивые взгляды заметила хозяйка, она поднялась и, достав откуда-то стеклянную поллитровую бутылку зеленого цвета, поставила ее на стол.

– Сама делала, – лаконично пояснила она.

* * *

Спать все трое легли на полу, на шкурах. Туярыма-младшая погасила свет, и в комнату вплыла глухая якутская ночь. Над поселком висел промышленный туман, поэтому звездное сияние было бессильно справиться с надвинувшимся на избу пепельным сумраком.

Егор долго не мог уснуть – сказывалось нервное перевозбуждение. Даже спиртное, обычно расслаблявшее его и навевавшее дрему, оказалось бессильно. Он пробовал отключиться, закрывал глаза, считал до ста, думал о приятных успокаивающих вещах, мечтал о чем-то постороннем, но ничего не помогало. Глазные яблоки ломило, как будто он не спал несколько суток кряду, в голове жужжали связанные с кладом мысли. Во всем теле Егор ощущал противную дрожь, то переходящую в нервный озноб, то превращавшуюся в горячие волны молниеносно накатывающей слабости.

Он мысленно ругал себя за неспособность дать мозгу и телу покой. Вилен Михайлович и Пашка, казалось, уснули, как только их головы рухнули на подушки. Вилен Михайлович тихо всхрапывал, будя в Егоре зависть.

«Вот люди, – думал он, ворочаясь и вздрагивая, – ни о чем таком не думают. Свободны от каких-либо обременительных мыслей. Здоровый аппетит, здоровый сон. А тут ни баня, ни выпивка не помогают, хоть плачь». Отдых был необходим – завтра ему опять пробираться сквозь тайгу. Неизвестно, как сложатся обстоятельства, что его ждет... Он должен набраться сил...

Чем больше он думал о необходимости выспаться, тем труднее ему удавалось уснуть. Наконец, открыв глаза, он стал смотреть в потолок.

Туярыма на своей койке не то чтобы храпела или сопела, а как-то смешно всхлипывала во сне. Ее дыхание, проходя меж расслабленно приоткрытых губ, после короткого глухого щелчка перерастало в какой-то шелест, приглушенное биение кусочков шкуры на ветру.

Егор умирал от тоски. Что же ему, всю ночь так валяться?

Сон пришел незаметно. Егора окружила тайга. Она была какой-то хмурой и угрожающей. У Егора родилось чувство потерянности и страха. Почему, он не знал. Только ощущал в сердце сосущую пустоту. Он не ведал, куда идти, сбился с пути. На него наползали деревья, точно хотели раздавить его своими лапами. Раздирая сомкнутые ветки, на глазах превращавшиеся в прочные завесы, он шел и шел...

Егор напрягся. В комнате ощущалось какое-то шевеление. Но проснулся он не от этого. Шаркающие шаги Туярымы перекрыл тяжелый рокот вертолета.

Он сел на шкуре. В глаза ему ударило неожиданное отсутствие его спутников.

Ну, может, во двор вышли – снегом обтереться или еще чего...

– А где они? – спросил он у Туярымы.

Она лишь невозмутимо пожала плечами.

– Ушли? – хлопал глазами Егор, прислушиваясь к вертолетному рокоту.

– Ушли, – кивнула Туярыма, – завтрак на столе.

Егор вскочил. Ему было не до завтрака. Его беспокоил вертолет. Гул между тем стал уноситься, стихать. «Может, это не за мной», – подумал он и от сердца у него немного отлегло.

Он нашарил нижнее белье, заботливо принесенное из бани Туярымой, а потом штаны. Сунул в них ноги. Не натянув их толком, залез рукой в правый карман. Карты не было. Внутри у него все похолодело. Он проверил другой карман – с тем же результатом. Шкуры не было в помине. Он точно помнил, что спрятал клочок в кармане штанов.

У Егора на лбу выступила испарина. Он вскочил и стал рыться в своих вещах. Ничего не найдя, он поднял глаза на удивленно наблюдавшую за ним Туярыму. Удивление ее, конечно, было, если можно так выразиться, спокойным, созерцательно-насмешливым.

Так показалось Егору, потому что он внезапно понял, что над ним самым нахальным образом посмеялись.

«Когда они узнали?» – мелькнуло у него в сознании. А может, знали с самого начала? Он им ничего не говорил. Подслушали? Но как они могли знать, о чем идет речь? Что изображено на шкуре? «Нет, – Егор машинально сжал кулаки, – они знали все с самого начала!» И пасли его. А он поддался на их удочку. Бубнил о доброте, о благодарности, а его просто нагрели!

Но откуда они пронюхали про сокровища?

Егор моментально собрался.

– Давно они ушли? – снова посмотрел он на Туярыму.

Та лишь пожала плечами и пожаловалась:

– Собаки нету... Не слышала...

– Черт, – Егор побежал к двери, где стояли его ботинки.

Туярыма быстро упаковала еду в узелок. Протянула спешащему Егору.

– Я вспомнила, – печально сказала она, – где видела старшего...

Егора это мало беспокоило. Он скрежетал зубами от досады, и ему не терпелось покинуть приютивший его дом.

– Он ездил к нам в поселок, когда увезли родителей Кюкюра. Узнавал что-то...

– Что-о? – изумленно воскликнул Егор. – Он знал семью Кюкюра?

– Может быть, – меланхолично ответила Туярыма.

– Спасибо, – Егор выскочил из избы.

Он помнил сделанное на шкуре изображение. Оно стояло у него перед глазами. Настроение было паршивое, но сдаваться он не собирался. Егор вышел на центральную улицу. Увидел отъезжающий от сельмага « ГАЗ-66».

– Стой! – Он метнулся на дорогу, рискуя быть раздавленным.

– Ты что! Дурья башка! – крикнул водитель, коренастый мужик в старой ондатровой ушанке.

Машину кинуло вбок. Она пролетела несколько метров, едва не сбив Егора. Сноп острой снежной крошки взметнулся из-под колес. Егор подлетел к кабине.

– Куда едешь?

– В Калакан, – ответил мужик, удивленно таращась на Егора.

– Это где?

– Ленское направление, – пожал плечами увалень за баранкой.

– Идет, – Егор забрался в кабину.

– Ну ты рисковый, – покачал головой мужик.

На его обветренных губах заиграла ироничная усмешка.

– Куда бежишь?

– По делу, – отмахнулся Егор.

– А-а-а, – скосил на Егора хитрые глаза водитель и нажал на газ.

Машина помчалась по белой дороге. Егор кусал губы, не реагируя на реплики шофера. Тот бы не дурак поговорить, а Егор был сейчас меньше всего склонен общаться. Мужик обиженно замолчал.

Мысли с быстротой одуревшей карусели вертелись у него в мозгу. Он-то думал, что у него единственный соперник – Шепелев. А тут вдруг вырисовалась еще одна инфернальная парочка. Теперь понятно, почему они оказались такими радушными и заботливыми, почему напросились с ним в тайгу. Что же это, они ждали его в поселке? Как они могли все предусмотреть? Ага, Туярыма сказала, что Вилен Михайлович приезжал после ареста родителей Кюкюра в селение, что-то разведывал. Этот старикан знал об алмазах еще тогда, когда его, Егора, еще и в проекте не было.

«Наивный! – мысленно воскликнул Егор. – Думал, что ты один интересуешься кладом»!

Итак, эти негодяи выкрали у него карту и теперь идут по указанному на карте направлению. А у него, у Егора, единственный выход – опередить их.

Дело осложнялось тем, что он не знал, когда Яковенко покинули дом Туярымы. Наверное, не могли дождаться, когда он, Егор, уснет. А он-то, глупец, думал, что охотники спят, не мучимые лихорадочными мыслями, подобными тем, что скакали у него в голове!

Егор до крови прикусил губу.

– Эк, чего затеяли, – не в силах молчать больше десяти минут, водитель плюнул на оскорбленное самолюбие и снова заговорил: – ралли! Ну я понимаю, в южных краях, в пустынях там... А тут, блин, по морозу колесить... А сейчас еще реки вскрываться будут. Знаешь, что это такое?

Егор кивнул. Но то ли водитель не поверил в то, что тот понял смысл вопроса – взгляд Егора был отсутствующим, – то ли не признавал в нем местного жителя, только он покачал головой и принялся объяснять:

– Читал о наводнении в Ленске? Все на хер снесло! – с смесью какого-то зловещего ликования и страха воскликнул он. – Потоки выше крыши... Люди на домах сидели, как в какой-нибудь Греции...

– Венеции, – поправил Егор.

– Один черт, – еще больше оживился мужик, – скот уплыл, добро – на хер... Вот так, – он перевел дыхание, – а тут какое-то ралли! Они не знают, что такое эта, мать ее, Саха! Она их всех засахатит, – он разразился сиплым смехом, – Лена, мать ее, как из берегов выйдет... река строптивая... Ей на все плевать – люди, хозяйство, скот... А они ра-алли...

Мужик торжествовал. Очевидно, натурфилософия с элементами дидактики была его коньком. Он витийствовал еще минут пятнадцать, приводил примеры, проводил аналогии, делал широкие обобщения.

Егор его не слушал. Водитель же, увлекшись потоком собственного красноречия, не замечал его равнодушия. Он сам бурлил и пенился, как река в период половодья.

– А знаешь, куда впадает? – повернул голову мужик.

Егор нахмурился.

– То-то, – вздохнул словоохотливый водитель, – в море Лаптевых. Это тебе не Черное море, это, брат, почище Антарктиды!

Далее мужик разразился панегириком морю Лаптевых.

«А вдруг они уже там? – размышлял Егор. – Значит, все мытарства – понапрасну?»

Егор вспомнил свой сон. Вещий сон!

Водитель разошелся не на шутку. Егор краем глаза следил за его шевелящимся ртом и тут вдруг до него долетел отзвук вертолетного рокота. «Только этого еще не хватало!» – поморщился Егор.

Шум приближался.

– Ишь, разлетались, – качнул головой мужик, – властелины гребаные!

Он пригнулся, заглядывая вверх. Егор тоже смотрел в небо, наклонившись вправо, уперевшись щекой в стекло. Вертолета видно не было, но о его неумолимом присутствии говорил противный, затягивающий в воронку тревожного предчувствия звук.

Проехав около двухсот метров, водитель и пассажир грузовика увидели винтокрылую машину, чуть наклонно рассекавшую воздушное пространство над тайгой.

Конечно, из вертолета не могли видеть, кто находится в кабине грузовика, но Родионов инстинктивно отпрянул от окна. Его рука нащупала в кармане холодную сталь пистолета.

Егор не разглядел бортового номера, но почему-то решил, что это тот самый «Ми-8», на котором его вывозили из тайги. Винтокрылая машина слегка накренилась и, изменив направление, пошла в сторону Мирного.

Глава 28

Вилен Михайлович с трудом дождался, когда заснет Родионов. Егор долго ворочался. Но Яковенко привык ждать. Теперь, когда звериное чутье подсказывало ему, что до заветного клада было рукой подать, он готов был всю ночь пролежать, дожидаясь, пока уснет его попутчик. Он бы и несколько ночей пролежал, прикидываясь спящим. Даже выпитый самогон не мог его сломить. Он слушал неровное дыхание Егора, которое постепенно все же стало успокаиваться. Когда дыхание окончательно выровнялось и Егор засопел, Яковенко выждал еще минут двадцать и откинул старое лоскутное одеяло.

Пашка давно уже спал. Мягко ступая в шерстяных носках по застеленному шкурами полу, Яковенко-старший на ощупь двинулся туда, где Родионов положил свои штаны. Это место Яковенко приметил, еще когда в комнате не потушили свет. Теперь он двигался медленно, но уверенно к этому месту.

Подняв штаны, он сунул руку в карман, и тут же его рука наткнулось на что-то мягкое. Осторожно вытащив лоскут, он сунул его за пазуху и принялся проверять карманы дальше. Он был почти уверен, что то самое, что ему необходимо, уже у него, но все же нужно было еще раз убедиться.

Обыск занял не больше десяти минут. Больше ничего, что могло бы его заинтересовать, в карманах он не обнаружил. Аккуратно сложив штаны, Вилен Михайлович на цыпочках вышел в сени. Достав лоскут из-за пазухи, чиркнул спичкой. Есть! Без сомнения, он держал в руках план местности. Крестиком помечено место, где зарыты алмазы. Теперь он будет богат. Как саудовские шейхи, сидящие на морях нефти! Как султан Брунея!

Догоравшая спичка обожгла пальцы. «Черт!» – Яковенко выпустил скрюченный огарок из рук.

Когда первая волна эйфории прошла, Вилен Михайлович принялся размышлять. Мелькнула мысль – снять с плана копию, а карту вернуть на место. Потом расстаться с попутчиком, который теперь уже ему не нужен, и первым добраться до клада. А вдруг Родионов его опередит?! Нет, этого допустить нельзя. Пусть он знает, что карту мы у него вытащили. Хрен с ним. Когда мы доберемся до алмазов – это уже не будет играть никакой роли. К черту сантименты и сопливые размышления о морали. Мораль придумали люди, стоящие у власти. Чтобы защитить свои деньги и свое положение. К тому же если не возвратить карту, то остается шанс, что Егор вообще не найдет место, где спрятаны алмазы.

С благоговейным трепетом Вилен Михайлович положил кусок старой кожи себе на грудь и прижал обеими ладонями. Постояв так несколько секунд, он вернулся в избу. Прислушался. Ровное дыхание, раздававшееся с половины хозяйки и с места, где расположились гости, говорило о том, что все спят. Яковенко склонился над сыном. Прикрыв ему рот ладонью, начал его тормошить. Почувствовав, что тот очухался, прислонился губами к его уху.

– Пашка, вставай, только тихо! Уходим, – жарко прошептал он.

Пока Пашка протирал глаза, Вилен Михайлович собрал одежду и вынес в сени. Вернулся назад, чтобы поторопить сына. Но тот уже поднялся. Они вместе прокрались в сени и принялись одеваться. Рюкзаки стояли здесь же в сенях, рядом на крючке висел «зауэр».

– Сколько времени? – Пашка одевался словно во сне, он еще окончательно не проснулся.

– Какая разница? – Вилен Михайлович даже не посмотрел на часы. – План у меня, понял ты или нет?

– Ну? – До Пашки постепенно доходил смысл сказанного отцом.

Они надели полушубки, помогли друг другу нацепить рюкзаки и крадучись, аки тати в ночи, вышли из избы. Вилен Михайлович осторожно прикрыл за собой входную дверь.

– Вперед, Паша, – бодро проговорил он, набрав в легкие побольше воздуха, – нас ждут великие дела.

Перекинув ремень двустволки через шею, он быстро зашагал по слабо скрипящему снегу. Пашка едва поспевал за ним. У него болела голова.

– Куда торопиться, – недовольно буркнул он, догнав отца, – если карта у нас?..

– Боюсь, что этот путешественник, мать его, запомнил схему. Нужно его опередить.

– А может, его того?.. – предложил вдруг Пашка.

– Тогда и старуху придется замочить, – Вилен Михайлович замедлил шаг, переваривая Пашкино предложение. – Нет, – вскоре ответил он, – кипеж поднимется. Искать нас будут. А так – мы чистенькие. Он сам в бегах, в милицию не сунется. Мы его на несколько часов опередим. Если даже он место найдет, будет уже поздно.

Вилен Михайлович прибавил шагу.

– А старуха чуть меня не раскусила, старая карга, – пожаловался он сыну. – Надо же, память какая! Столько лет прошло, а запомнила меня, сука. Еще бы немного, и хана. Плакали бы тогда наши камушки. А этот дурень даже ничего не заподозрил.

Пашка шел молча, сопя в две дырочки. Он все еще сильно сомневался, что вся эта отцовская затея с алмазами закончится удачно. Но сейчас, кажется, что-то сдвинулось.

– Покажи карту, батя.

– Не сейчас, – отмахнулся он, – вот сделаем привал, тогда...

– А далеко идти-то?

– Километров семьдесят, – легко, словно говорил не о километрах, а о метрах, произнес Вилен Михайлович.

Пашка чуть не сел от неожиданности.

– Сколько, сколько? – потерянно переспросил он.

– Может, семьдесят пять, – поправился отец, – я уже не помню. Ходил-то я здесь летом.

– Ты что же, думаешь пешком до места добираться?

– Может, попутку поймаем, – успокоил его Вилен Михайлович. – А нет, так пешком пойдем. За такие деньги, Паша, можно и походить немного.

– На хрена мы машину бросили? – ныл Пашка. – Могли бы на колесах добраться.

– Дурак ты, Пашка, – беззлобно осадил его Вилен Михайлович. – Ты что, не видел, что этот путешественник, мать его, собирался от нас отделаться? Видно, все-таки что-то почувствовал. Если бы мы машину не оставили, не видать бы нам карты как своих ушей.

Они добрались до выхода из поселка в ускоренном темпе и остановились на развилке двух дорог. Задрав рукав, Вилен Михайлович освободил стрелку компаса и посветил на запястье фонариком. Сверив направление, он решительно зашагал на запад. Пашка вздохнул и двинулся следом.

* * *

С трупом Захарова Карагодину удалось управиться довольно быстро. Якуты убрали его в холодный сарай, где он неплохо сохранился. Как и было решено, его сбросили с вертолета примерно в том же месте, где утонул вертолет с ОМОНом и майором Осиповым.

Сразу после обеда Карагодин с чувством выполненного долга поднимался в кабинет босса. Выйдя из лифта, он вошел в приемную.

– У себя? – Он остановился перед столом секретарши.

– У себя.

Нина соединилась с шефом по внутренней связи и кивнула Карагодину:

– Проходите.

Доложив о завершении операции, Карагодин замолчал, ожидая дальнейших инструкций. Они не заставили себя ждать. В планах Шепелева произошли некоторые изменения. Он собрался вылететь завтра в Мирный на самолете, чтобы не болтаться несколько часов в гудящем и трясущемся «Ми-8». Вертолет же следовало отправить заранее, чтобы он был на месте к появлению Шепелева.

– Да, – добавил он, – много народа с собой не бери. Парочку, я думаю, будет достаточно. Лишние глаза и уши нам ни к чему.

* * *

Как и говорил Шепелев, вылетели рано утром на его личном реактивном самолете, на котором он регулярно летал в Москву. Самолет ни в чем не уступал президентскому, разве что размерами был поменьше. Эдик с Владом, которых Карагодин взял с собой, уважительно рассматривали роскошный салон. Пышная и задастая, во вкусе Шепелева, стюардесса предложила им алкогольные напитки, но они, взглянув на Карагодина, дружно отказались, спросив минералки.

Шепелев всю дорогу молчал, погруженный в свои мысли, и Карагодин не стал его ни о чем расспрашивать. Меньше чем через два часа самолет совершил посадку на военном аэродроме города Мирный. Там возглавляемая Шепелевым команда перебралась в салон «Ми-8», прибывшего туда накануне. Туда снова были погружены два «Бурана» и закреплены растяжками, чтобы не сдвинулись со своего места во время полета.

Пока двигатели не запустили, Шепелев подозвал пилота к себе. Взяв у него карту, ткнул пальцем в точку неподалеку от Мирного.

– Вот улус Октябрьский, – пояснил он, – покружишь над ним, потом будешь уходить от него по спирали. Если не заметим ничего интересного, вернемся к улусу. Там где-нибудь сядешь. Что дальше делать, скажу потом.

Карагодин поражался его спокойствию, зная, о чем идет речь. Ведь если он упустит полярника, то плакали его денежки. Но Шепелев действовал так, как будто был уверен, что Родионов обязательно даст о себе знать.

Поднялись в воздух, когда солнце уже висело над горизонтом, окрашивая небо в лилово-красные цвета. Братья, с «узи» под куртками, сидели у иллюминаторов, внимательно вглядываясь в раскинувшуюся под ними тайгу.

Вскоре после того, как поднялись, пилот показал вниз. Шепелев кивнул ему в ответ, мол, все ясно.

Внизу белели заснеженными крышами несколько десятков домов. Это и был улус Октябрьский.

* * *

Егор вышел из кабины на одном из поворотов. Водитель предупредил его, что дальше маршрут пойдет в противоположном от Мирного направлении. Егор поблагодарил многоречивого мужика и, хлопнув дверцей, оказался на белом насте ветвящейся дороги. Никакого указателя не было, но шофер перед тем, как остановил машину, объяснил вкратце (принимая в расчет его болтливость, это было с его стороны мужественным поступком), куда идти. Егор уныло выслушал, что ради того, чтобы сократить расстояние, придется пересекать Вилюй аж два раза. Река в этом месте делает крутой изгиб, и если у Егора нет желания следовать по течению, за рекой, то переход по льду неизбежен.

Оказавшись на относительно открытом пространстве дороги, он почувствовал себя неуютно. Егор почти побежал к лесу. Его опять приняла в свои объятия тайга. Снег под ногами стал более мягким, а потому идти было труднее. Егор спешил, он с ожесточенным упорством отбрасывал нависавшие над головой лапы лиственниц.

Ему не давала покоя пропавшая карта. Он костерил себя за излишнюю доверчивость, за глупость, за остатки веры в людскую доброту. Чтобы не отчаяться вконец, он убыстрял и убыстрял шаг, пытаясь заглушить ритмом ходьбы навязчивые мысли.

Просвистевшая у самого уха пуля впилась в ствол кедра, высившегося у него за спиной. Он мгновенно упал в снег, перекатился и спрятался за лохматыми клешнями лиственницы. Еще один выстрел заставил его втянуть голову в плечи и не высовываться. Кто-то целил в него, причем стрелял удивительно метко и, если можно так сказать, с выдержкой. Неторопливо, но настойчиво – как опытный охотник, целящий в тетерева или куропатку.

Егор слышал свое сердце, которое тоже, казалось, затаилось и глухо стучало в разреженном пространстве страха. Он попробовал шевельнуть рукой ветку, быстро откатившись вправо, в глубь зарослей. Прогремел еще один выстрел, и ветка упала на снег.

Егор нащупал в кармане пистолет. Его глаз нашел крохотный прогал меж изумрудных веток. Егор стал ждать. Так прошло несколько минут. Наконец, он заметил Вилена Михайловича. Тот, высунув вперед ружье, показался из зарослей стланика. Через разрез прицела он внимательно глядел в ту сторону, где только что исчез Родионов. Егор вскинул пистолет и выстрелил, почти не целясь. Голова Яковенко-старшего исчезла меж ветвей, и сразу же оттуда прозвучал выстрел. Егор уже успел сменить позицию.

Местоположение Вилена Михайловича он запомнил хорошо, но чтобы выстрелить в ту сторону, нужно было поднять голову. Едва Егор привстал, как возле его головы с сухим треском была сбита зеленая ветка. Снова на долю секунды возник Вилен Михайлович, но прежде чем Егор успел нажать на курок, тот исчез за стлаником.

«Что ж, – подумал Егор, – уже хорошо. Значит, отец и сын его не обогнали. Это он, по всей видимости, едва их не обогнал, и они, заметив грузовик или увидев его, Егора, в тайге, решили от него избавиться».

Переговоры были неуместны. Сложившаяся ситуация не оставляла возможности мирного решения. Это отчетливо понимали и Егор, и Яковенко. А посему таежная дуэль могла закончиться лишь гибелью одной из сторон.

Егор не спешил стрелять. Он хотел дождаться такого момента, когда Вилен Михайлович хоть на сантиметр покажется из-за кустов, и тогда уже нажать курок. Правда, пистолет не слишком-то подходил для охоты в тайге, но другого оружия у Родионова не было. Поэтому он терпеливо ждал, когда противники выдадут себя.

Но те тоже не торопились. Становилось холодно лежать на снегу, но после всего того, что Егор пережил, это было не таким уж принципиальным неудобством. Он сунул пистолет за пазуху и надел рукавицы, чтобы согрелись руки.

Проползли еще долгих полчаса. Егор вспомнил о вертолете. Если он застрянет тут с Яковенко, его могут обнаружить люди Шепелева, и тогда уж он точно не увидит сокровищ. Теперь за алмазами гонялись уже не только он и команда Шепелева, но и эти двое. С ними нужно что-то решать, не лежать же здесь до вечера.

Повременив еще немного, Егор решил пойти на смелый шаг. Он отполз немного назад, прячась за толстыми стволами лиственниц, и начал продвигаться в том направлении, в котором раньше шел. Владлен Михайлович тут же заметил его движение и снова открыл пальбу.

Но Егор полз и полз, то замедляя, то убыстряя движение, то вообще застывая. Риск был громадный, но терять времени с Яковенко Егор был не намерен.

Вилен Михайлович тоже стал передвигаться. Когда Егор оглядывался, то видел его темную пригибающуюся к земле фигуру, перебегавшую от одного укрытия до другого.

Пашка, видать, получил приказ оставаться на месте или тащился где-то далеко позади. Несколько раз Егор стрелял, но пули не достигали цели, а только сбивали попавшиеся на пути ветки. Когда Егор прикинул, что в магазине осталось всего два патрона, а может, даже один, он быстро поднялся на ноги и побежал, резко бросаясь из стороны в сторону, скрываясь за стволами и ветками.

Вслед ему неслись выстрелы. Пули с каждым разом ложились все ближе и ближе, точно смерть сдвигала вокруг него свой железный круг. Проваливаясь в снег, припадая на колени, валясь, перекатываясь и снова поднимаясь, Егор убегал от погони.

Его выручило то обстоятельство, что у Яковенко была двустволка, а не карабин. То есть после каждых двух выстрелов он должен был вынимать гильзы и вставлять в стволы новые патроны. В эти промежутки Егор и делал наиболее длинные рывки.

И тут вдруг тайга начала стремительно и гибельно редеть и уходить вверх по склону. Егор, таким образом, находился на дне глубокой лощины. Он отчаянно заработал руками, хватаясь за ветки, подтягиваясь, цепляясь за стволы берез. Если Яковенко застигнет его в этот момент, он уж точно не промажет.

Егор оглянулся. Внизу бежал Вилен Михайлович. Он только что перезарядил свой «зауэр» и теперь метался то к одному, то к другому дереву, выбирая удачную позицию. Нужно хоть на время остановить его. Держась одной рукой за ствол чахлой березки, Родионов рванул зубами рукавицу с руки и вскинул пистолет. Его движение было замечено. Вилену Михайловичу тоже некуда было особенно спрятаться, поэтому, не успев спустить курок, он метнулся к другому деревцу. Егор выстрелил в его сторону и, бросив пистолет в карман, сделал последний рывок и оказался наверху.

Выбравшись из лощины, он оказался прямо на дороге. Теперь Вилен Михайлович достать его не мог. Во всяком случае, пока не мог.

По обе стороны от лощины шел редкий ельник. Кое-где клонилась к земле ива, росла осока. Все говорило о близости реки. В воздухе чувствовалась освежающая влажность. Егор пересек дорогу и побежал вниз по пологому склону холма. Овраг изобиловал березами. Егор поскользнулся и кубарем покатился на дно.

До его уха донесся сбивчиво-глухой, надсадный рев мотора. Егор не стал оглядываться, а вскочил и побежал дальше. Самое главное для него сейчас – уйти от погони.

И тут пространство разорвали два ярых выстрела. Ветер донес до Егора крики. Кажется, это был голос Вилена Михайловича.

* * *

Выскочив на дорогу в воинственном настроении, Вилен Михайлович уже хотел было ринуться в овраг за Егором, как услышал приближавшийся шум автомобильного двигателя. Это был не совсем обычный двигатель. Его гул был похож на рев небольшого самолета. Мотор рычал как зверь, глухо и упорно, то и дело ускоряя обороты. В нем чувствовалась мощь, готовая пробиться и сквозь тайгу и сквозь пустыню. Вилен Михайлович стоял посреди дороги с красным, перекошенным от злобы лицом и вглядывался в стремительно увеличивающуюся точку.

Точка приняла очертания машины. Потом уже Вилен Михайлович рассмотрел яркую окраску джипа. Да, это был исполосованный оранжево-черным могучий джип. Огромная цифра «восемь» украшала дверцы и крышу.

Увидев машину, Вилен Михайлович решил прекратить бесплодную погоню за Егором, тем более что уверенности в успехе у него не было. Родионов был явно выносливей его, а он уже начал выдыхаться. Нет, гонки по пересеченной местности – это не для него. Единственное преимущество Вилена Михайловича перед Родионовым было в ружье, которому пистолет сильно уступал в убойной силе и в точности прицеливания.

Но патроны к «зауэру» тоже были на исходе. Поэтому бывшему конвоиру пришла в голову другая идея. Тем более что она просто-таки ехала ему в руки. Дождавшись, пока машина подъедет так, чтобы его было видно на дороге, он поднял «зауэр» стволом вверх и выстрелил.

Пашка вслед за отцом тащился с двумя рюкзаками. Один был у него на спине, а другой он волочил за собой по снегу. Тяжело дыша, он уже начал подниматься вверх по склону, когда джип затормозил перед отцом. Он не видел, что отец держал «зауэр» направленным в лобовое стекло, но водитель джипа видел это слишком хорошо. Еще бы немного, и его усиленный бампер двинул бы Яковенко-старшего в живот, но водитель вовремя ударил по тормозам. Тяжело и грозно урча, джип замер перед Виленом Михайловичем.

– Выходи! – орал Вилен Михайлович, поводя из стороны в сторону стволом «зауэра». – Выходи, сука! Я приказываю!

Из машины выполз долговязый парень в шлеме и ярко-красном комбинезоне. На рукаве была тройная оранжево-черно-белая полоса, такая же полоса проходила по нижней части комбинезона.

– Руки! – закричал Вилен Михайлович, наставляя на парня ружье.

– И ты, и ты тоже! – Вилен Михайлович кивнул в сторону сидевшего на пассажирском сиденье штурмана.

Долговязый что-то по-немецки сказал своему напарнику. Тот сидел с вытаращенными от изумления глазами.

– Давайте, нехристи, выметывайтесь, – злорадно вопил Вилен Михайлович, поняв, что перед ним иностранцы. – На хер из машины, на хер! – с расстановкой говорил он, полагая, что так его лучше поймут.

Неизвестно, что больше напугало немецких спортсменов – «зауэр» или истерическая злоба Яковенко-старшего. Напарник долговязого понял, что от них требуется. Он открыл дверку и спрыгнул с подножки. Он был в точно таком же красном комбинезоне, пониже водителя, крепкий, с веснушчатым лицом простофили.

– Пашка, давай в машину, – скомандовал Вилен Михайлович сыну, который только появился у дороги.

Пашка тяжело дышал, с него градом катил пот. Он подтянул наверх второй рюкзак и бросил его рядом с джипом.

– Быстро в машину, Паша, кому говорю! – рявкнул Вилен Михайлович, видя, что сын несколько замешкался.

– Найн, найн, ноу, нэ-эт, – приблизившийся к Яковенко-старшему долговязый водитель показывал с огорченным видом на часы, пытаясь вспомнить хоть какие-то слова.

– Батя, может, не надо? Ну их к черту! – Пашка растерянно пялился на отца. – Пусть катят отсюда.

– Я, я, нэ нада, – закивал долговязый немец, силясь улыбнуться и продолжая стучать по массивным часам на руке, – мы есть апаздать!

– Вам есть пиздец, – взвизгнул Вилен Михайлович, – отойти от машины к чертовой матери! Хенде хох, фриц швайн! – Он снова направил ружье на водителя.

Тот понял сакраментальную фразу и руки поднял.

– Пашка, садись за руль, – зыркнул на сына Вилен Михайлович. – Иди, сказал! Чего ждешь?!

– Нэ-эт, – замахал руками штурман, – нэ-эт, найн, ноу!

– Ну-ка, не мешайся! – Вилен Михайлович направил на него «зауэр», – знаешь, как бьет! Фьюить – и нету! Немецкая штуковина, кстати.

Он заржал. Немцы недоуменно переглянулись. Пашка, поняв, что отец находится не в том состоянии, когда можно ему перечить, приблизился к джипу. Коренастый немец проводил его долгим непонимающим взглядом.

– Мы не воры, – хохотал Вилен Михайлович, – мы бандиты с большой дороги.

– А они, батя?

– Ничего с этими жлобами не случится, товарищи подберут. Так вот, дорогие нацисты, – презрительно глянул он на стоявших с поднятыми руками немцев, – ваши соревнования подошли к концу. Мы, понимаете ли, тоже опаздываем, не можем ждать.

– Но эта наш, – показал долговязый на джип, старательно подбирая русские слова.

– Был ваш, стал наш, понял, фриц? – усмехался Вилен Михайлович.

– Он нэ эст Фриц, – сказал штурман.

– Да мне насрать, кто он! – победоносным тоном произнес Вилен Михайлович, обходя коренастого.

Забравшись в салон, Вилен Михайлович убрал ружье.

– Давай, Пашка. – Он взял карту, по которой ориентировался штурман. – Да тут ни хрена не поймешь!

Пашка открыл заднюю дверку джипа и увидел легкие теплые куртки с такими же эмблемами, как на рукавах комбинезонов. Он выкинул куртки на снег, а на сиденье бросил рюкзаки.

Потом устроился за рулем и надавил на педаль акселератора. Джип взвыл. Казалось, это конь, почуявший незнакомого седока, хочет вырваться на свободу.

– Ну и силища! – воскликнул Пашка.

– Давай по дороге, там недалеко поворот к реке, – Вилен Михайлович кое-что все же разобрал.

Немцы о чем-то энергично переговаривались, с неарийской пылкостью жестикулируя и показывая на машину. Джип рванул с места, и вскоре спортсмены превратились в два едва различимых на горизонте пятнышка.

* * *

Избавившись от преследователей, Егор вздохнул полной грудью. Он не знал, что произошло на трассе, но каким-то шестым чувством понял, что опасность миновала. Он пошел напрямую, сквозь тайгу, которая постепенно начала редеть. В кармане лежала завернутая Туярымой еда. Он решил перекусить, пока совсем не выбрался из леса. Был полдень – Егор определил время по солнцу, стоявшему в высшей точке небосвода.

Пообедав, он зачерпнул ладонью снег и принялся его сосать. Немного утолив жажду, он вынул пистолет и принялся снаряжать магазин патронами, лежащими в кармане россыпью. Когда с этим было покончено, он пересчитал оставшиеся патроны, бросил их в карман рядом с пистолетом, поднялся и быстро зашагал, оставляя солнце с левой стороны.

Глава 29

Пашка гнал джип по дороге, которая становилась все менее накатанной. Но это его не слишком смущало. Он был доволен тем, что не придется снова тащиться пешком, и с удовольствием управлял послушной машиной. Сидящий рядом отец крутил в руках карту, оставленную штурманом немецкой команды, ничего в ней не разбирая. Наконец он опустил стекло и выкинул карту вместе с планшеткой за окно.

– Уроды, – пробормотал он, – ни хрена не разберешь. Не могли по-русски написать.

Он вынул свою карту и принялся ее внимательно разглядывать. Дорога тем временем совсем закончилась. Пашка остановил «Лендровер» и посмотрел на отца.

– Теперь куда? – растерянно спросил он.

– Сейчас, – тот уткнулся в карту, – должно быть, уже недалеко.

Джип стоял посреди открытого пространства, на котором тут и там торчали кочки с оголенными вершинами. Солнце за несколько последних дней успело растопить на них снег, и теперь они, словно головы неведомых чудовищ, чернели среди белого покрывала.

– Давай туда, – Вилен Михайлович махнул рукой вперед, – там должен быть Вилюй, если я не ошибаюсь. Мы не могли его проехать.

Пашка тронул машину, объезжая кочки, маленькие березки и елочки. Через несколько минут он остановил машину на вершине пологой сопки. Внизу раскинулся огромный алас – полувысохшая или высохшая озерная котловина. Летом такие места зарастают сочной травой и используются как выгоны и пастбища. Но сейчас это был просто опасный участок дороги, в центре которого могло быть болото.

– Давай по гребню, – Вилен Михайлович показал вправо.

Пашка повернул руль и направил машину туда, куда показал отец. Вскоре внизу вырисовалась долина реки.

– Ну вот он, Вилюй, – обрадованно произнес Вилен Михайлович. – Где-то здесь недалеко и Октябрьский. Давай вон до того леска, – показал он еще правее. – Там бросим машину и отправимся пешком.

– Ты че, батя, – Пашка остановил вдруг машину, – опять пешком топать? Я на такое не подписывался.

– Делай, что тебе говорят, – повысил голос отец.

– Давай хоть еще немного проедем, – начал ныть Пашка. – Все равно ведь никого нет. Переберемся на тот берег, а там видно будет. Вон там есть пологое местечко.

Врубив скорость, Пашка двинул джип к реке. Вилен Михайлович не стал возражать, тем более что сам не был уверен, что улус Октябрьский находится прямо под боком.

– Черт с тобой, – пробурчал он, – только на берегу тормозни, нужно лед проверить.

– Ха, батя, да здесь такой лед – хоть танк выдержит.

– Танк, может, выдержит, – покачал головой Вилен Михайлович, – а джип – не знаю.

Он вышел из машины и пошел вперед, подпрыгивая на льду, словно заяц.

– Давай, – показал он рукой, – двигай помаленьку.

Машина медленно въехала на лед передними колесами. Лед выдержал. На мгновение остановившись, она двинулась дальше. Вилен Михайлович шагал впереди, показывая путь. Пашка понял, что лед еще крепкий, и, надавив на газ, начал набирать скорость. Он принял немного в сторону, чтобы не задеть отца, и еще больше надавил на газ. Проезжая мимо, он помахал отцу рукой через опущенное стекло.

– Я же говорил, танк выдержит, – усмехнул-ся он.

– Пашка, не дури, – прикрикнул на него Вилен Михайлович, но джип был уже на середине реки, где самое сильное течение.

Когда передние колеса тяжелого джипа с хрустом начали уходить под лед, выдавив на поверхность черную ледяную воду, Пашка еще не понял всей опасности своего положения. Он увидел, что что-то не так, и надавил на тормоз. Машина еще больше проломила лед. Теперь передние колеса были почти полностью погружены в воду. Врубив заднюю скорость, Пашка попытался выбраться назад, но широкие колеса скользили по льду, смазанному водой, как по нагретому маслу.

– Наружу, – орал Вилен Михайлович, бросившись к джипу, – вылезай наружу, Паша!

Но тот как будто не слышал его. Если бы он не промедлил и, открыв дверь, выпрыгнул на лед, возможно, спасся бы, но Пашка все давил на газ, пытаясь освободить джип. Эти его усилия только усугубили положение: кроша лед, начали проседать и задние колеса. Вскоре под тяжестью двигателя передок еще больше ушел под лед.

– Вылазь оттуда, на хрен, – вопил Яковенко-старший, бегая вокруг полыньи.

До Пашки наконец дошел смысл его слов. Он понял, что нужно бросать машину и спасаться самому. Он дернул за рукоятку, но дверь оказалась зажата льдом, а автомобиль медленно, но верно погружался в черную пучину. Пашка попытался выбраться через окно, но было поздно: джип погрузился в воду до уровня стекол. В салон хлынула ледяная вода, перемешанная с осколками льда. Салон окутало паром от соприкосновения раскаленного двигателя с холодной водой. Пашка кинулся назад. Перелез через спинки на заднее сиденье и начал опускать стекло, но не успел. Сделав еще одно судорожное движение, джип, словно большое животное, ушел под лед. Несколько секунд ледяное крошево, сомкнувшееся над его крышей, еще бурлило от выходящего из салона воздуха, но вскоре всякое движение прекратилось.

Словно соляной столп стоял Вилен Михайлович в нескольких шагах от кромки разрушенного льда, еще не до конца осознав, что его сын утонул. Он надеялся, что, может быть, тот выберется из джипа под водой и сумеет подняться на поверхность. Прошла минута, другая...

Вилен Михайлович не научился плавать за свои пятьдесят с лишним лет. Да даже если бы и умел. Глубина здесь была такая, что даже хороший пловец и при нормальной температуре воды не смог бы достать дна...

– Господи, за что? – Ноги у Вилена Михайловича сами собой подогнулись, и он опустился на колени, сложив руки на груди.

Под одеждой он нащупал старый кожаный лоскут.

– А-а-а-а-а, – тихо завыл он, сорвав с себя шапку и принялся раздирать одежду на груди.

Он выхватил старый лоскут и собирался бросить его следом за ушедшим под воду джипом, но замер с занесенной рукой. Медленно опустив руку, он спрятал карту в карман полушубка.

– Паша, – он смахнул слезу, катившуюся по его морщинистой щеке, – я тебе памятник поставлю. Самый лучший памятник. Самый дорогой памятник, Паша. Из чистого золота.

Что-то решив для себя, Вилен Михайлович больше не медлил. Он поднялся с колен, подобрал шапку и, застегивая на ходу полушубок, направился к улусу, который, по его расчетам, должен был находиться за ближайшей сопкой.

* * *

Егор разжег костер и с удовольствием протянул над огнем руки. До Вилюя еще идти и идти. Егор чувствовал себя теперь спокойнее. Вилен Михайлович с сыном остались позади. Можно было перевести дух. Его все еще заботил вертолет, который мог появиться в любой момент. Но пережитое волнение и усталость делали его сейчас не особенно восприимчивым к этой опасности.

Егор еще несколько минут погрелся у огня, потом примял угли подошвой ботинка и отправился дальше. До Вилюя он рассчитывал добраться к вечеру.

* * *

Яковенко-старший в трансе дошел до Октябрьского. Он всю дорогу что-то бормотал себе под нос, потом вдруг разражался в чей-то адрес гневной филиппикой, снова умолкал, стирал слезу и брел дальше. Перед его взором стоял Пашка. Это воспоминание он пытался отогнать от себя либо спрятать за памятником из чистого золота.

Россыпи алмазов выжгли своим сатанинским блеском из его сознания слезливые сожаления. Приближаясь к улусу, он все больше походил на робота, в которого заложена определенная программа.

Несмотря на опьянение горем и близящимся богатством, мозг Вилена Михайловича работал четко. Для того чтобы достать ящик из промороженной почвы, требовалось ее вначале разогреть. Вилен Михайлович подсчитывал в уме, сколько ему понадобится для этой операции времени. Не менее четырех-шести часов.

Долго. Но терпения у него было хоть отбавляй. Он старался не думать о Пашке. Главное – это алмазы. Ведь если он их не добудет, считай, вся жизнь насмарку. Все жертвы окажутся тщетными. Пашкина смерть будет выглядеть бессмысленной.

Вилен Михайлович постучался в первую же попавшуюся на пути избу. Ему не ответили. Он прошел к другому дому. Дверь открыл седой старик, с трясущимся подбородком и плохим слухом.

– Мне бы лопату и лом, – прокричал деду на ухо Вилен Михайлович.

Дед замотал головой с совершенно бессмысленным видом.

Вилен Михайлович раздраженным тоном повторил вопрос – с тем же результатом. Тогда он снял с запястья часы и помотал ими перед носом у деда.

– Часы отдам, – сказал Яковенко-старший, но выживший из ума старик только пожал плечами.

Поняв, что зря теряет время, Вилен Михайлович направился к следующей избе. Ему открыла молодая якутка.

– Лопату и лом, – простонал Вилен Михайлович.

– Лопату и лом? – невозмутимо переспросила она.

Вилен Михайлович терпеливо кивнул, хотя у него дрожали руки от желания задушить эту тупую бабу.

– Часы отдам, – Яковенко достал из кармана полушубка спрятанные туда часы.

Якутка несколько секунд пребывала в растерянности. Потом кивнула.

– Пройди в дом, – пригласила она.

Вилен Михайлович обрадовался. Но в горнице наткнулся на главу семейства. Это был якут лет тридцати пяти. В его хитрых узких глазах светились язычки меркантильного интереса.

– Лопату и лом нужно, – лаконично пояснила якутка.

Тот кивнул с понимающим и в то же время ироничным видом. Вилен Михайлович в который раз потряс часами.

– Мало, – издевательски улыбнулся якут.

– Мало? – взвыл Вилен Михайлович.

На стене он заметил двустволку. Он распахнул широким жестом полушубок, залез за пазуху и дернул за золотую цепочку. В руке у него появился православный крест из золота. Вилен Михайлович протянул его якуту. Тот усмехнулся.

– Мало, – покачал якут головой.

Вилен Михайлович удержался от крика. Бешеная злоба клокотала у него в груди. Он прошел столько верст, потерял сына, потерял сорок лет жизни, охотясь за кладом, а эта тварь над ним издевается. Мало и мало!

Не помня себя от гнева, он ударил якута под дых так, что тот согнулся пополам, и, подбежав к стене, схватил ружье.

– Я тебе сейчас башку прострелю, мало не покажется. – Вилен Михайлович обрел, казалось, свою прежнюю наглую повадку. – Стой где стоишь, а то и твоей курве достанется.

Он перевел на миг ствол ружья на замершую от испуга якутку. Ее муж ловил ртом воздух.

– Если через минуту не будет лома и лопаты, всех вас тут порешу, – злобно прорычал он. – Давай инструменты, чурка вонючая!

Якут все еще не мог отдышаться.

– Ну как, съел? – ухмыльнулся Вилен Михайлович, почувствовав себя хозяином положения. – Дыши-дыши, ты мне еще понадобишься, – усмехался Вилен Михайлович.

Он уже не ощущал ни злобы, ни досады. Все отлично. Кроме лопаты и лома, теперь у него будет еще и двустволка!

– Иди за лопатой, – приказал Яковенко якуту, придав своему голосу угрожающую звучность.

Тот медленно разогнулся и, подняв руки, попятился к сеням. Вилен Михайлович последовал за ним, аккуратно пятясь к выходу и держа в поле зрения обоих. Он остановился в дверях. Якут возился недолго. Вскоре в руке у Вилена Михайловича появилась лопата, а еще через мгновение якут прислонил к косяку лом. Вилен Михайлович расплылся в счастливой, покровительственной улыбке.

– Живите, – бросил он, уходя. – А если задумаете на меня настучать, вернусь и всех вас положу.

Он быстро углубился в лес. Алмазный бред захватил его с невиданной силой. Он чувствовал себя победителем. По телу пробегала сладкая дрожь. Яковенко не ощущал ни пространства, ни времени. Все заслонило собой жгучее сияние камней.

* * *

Шепелев вылез из кабины вертолета и огляделся.

– Неуютно тут как-то, – передернул он плечами.

Карагодин спешил получить инструкции. Он замер в выжидательной позе. Это не укрылось от цепкого взгляда Шепелева и вызвало у него ухмылку.

– Давай-ка, Палыч, на разведку, – сказал он. – Нам нужны два наблюдательных пункта, чтобы не упустить полярника. Договорись с хозяевами, пообещай вознаграждение. Возьми с собой Эдика. Владик останется при мне.

Семен Никанорович стал прохаживаться, разминая ноги, а Карагодин с Эдиком двинулись к стоявшей на опушке избе.

Им сразу же повезло. Хозяин – одинокий алкоголик, хваставшийся тем, что он полукровка, был рад появлению «сограждан», как тут же поименовал Карагодина и Эдика. Правда, согласие и радость он проявил не сразу. Когда визитеры изложили ему цель своего посещения, мужик закуражился. Тогда Карагодин молча достал из кармана сто долларов – американских купюр меньшего достоинства у него в портмоне просто не было.

Глаза алкаша жадно блеснули. Он затряс головой, но выразил пожелание:

– Ты это, дай наших рублей, тут с такой бумажкой некуда податься.

Карагодин порылся в карманах, достал сторублевую купюру. Алкаша затопило детское счастье. Он поведал гостям, что должен немедленно отлучиться. Карагодин остался в избе, а Эдик пошел на другой конец поселка. Вскоре он отзвонился Карагодину, рапортовав, что найти избу удалось. Карагодин приказал ему вести наблюдение, а сам вернулся к вертолету, за Шепелевым.

– Все в норме, – доложил он начальнику, – Эдик на месте.

Владику было приказано донести рюкзак с продовольствием до избы, где собирались дежурить начальники, и присоединиться к брату. Когда Шепелев с Карагодиным вошли в избу алкаша, того все еще не было. В нос Семену Никаноровичу ударил запах кислятины и запустения. Жилище не отличалось ни чистотой, ни комфортом. Под низенькими окнами стояли батареи запыленных, с оплетенными паутиной горлышками, бутылок. На потолке налипла копоть. Проржавевшая раковина, располагавшаяся у выхода в сени, держалась на честном слове. В ней громоздились алюминиевые миски и тарелки с объедками. Все это распространяло чудовищную вонь.

– Лучше ничего не мог найти? – Шепелев обвел неприязненным взором помещение.

– Чем меньше свидетелей, тем лучше, – оправдывался Карагодин. – Неизвестно еще, как другие аборигены среагируют. А этот – за милую душу. Может, еще и час и два не вернется.

– Мы тут, на хер, задохнемся, – покачал головой Шепелев, доставая платок из кармана дубленки с норковым воротником.

– Думаю, недолго ждать осталось, – с фальшивым воодушевлением продолжал Карагодин.

Он подвинул к шефу низкое продавленное кресло, которое жалобно скрипнуло под грузным телом Семена Никаноровича. Сам примостился на рассыхающейся табуретке. Окно давало отличный обзор, но Карагодин не пренебрегал биноклем.

Октябрьский стал вдвое больше с тех пор, как его покинул Кюкюр. Но как только в стране забрезжила перестройка, молодежь стала стремиться его покинуть и выбраться в город. В основном здесь жили люди преклонного возраста, имевшее свое хозяйство, скот, огороды.

Шепелев закурил.

– Налей-ка, – небрежно сказал Шепелев, – мне коньяку. И сам выпей.

Карагодин нашел в рюкзаке бутылку «Карафа», два пластиковых стаканчика. Он протянул один шефу, наполнив его. Потом наполнил свой стакан. Исходящий от коньяка аромат на миг перебил затхлый запах комнаты. Шепелев жадно дышал шедшей от коньяка горячей пряностью. Потом сделал медленный глоток.

В этот момент в сенях послышались шаги, и в комнату влетел хозяин. В изрядном подпитии, с двумя поллитровыми бутылками самогона. Он с каким-то веселым заговорщическим лукавством посмотрел на сидящих и распивающих коньяк гостей.

– Не угостишь? – фамильярно подмигнул он Шепелеву.

Того от подобной наглости передернуло. Он со сдержанным негодованием смотрел в это широкое, ухмыляющееся, отекшее, приобретшее неискоренимый красновато-лиловый оттенок лицо.

– Тебе это не поможет, – кивнул он на стоявшую на шатком столе бутылку коньяка.

– А все же для приличия, – с вызовом сказал хозяин.

– Валяй, – Шепелев кивнул Карагодину.

– Стакан у тебя есть? – с брезгливой миной спросил тот у алкаша.

– А как же! – с нарочитым воодушевлением воскликнул тот и полез на завешенную давно не стиранной занавеской полку.

Вскоре в его грязной руке вырисовался тусклый граненый стакан.

Карагодин налил ему граммов пятьдесят.

– Так мало?

– Разжуешь, много будет, – огрызнулся Карагодин, которого развязность пьянчуги начала бесить.

– Не нервничай, – скосил глаза на Карагодина Шепелев. – А ты пей, пей...

Хозяин опрокинул коньяк в глотку и издал животный звук, символизирующий не то радость, не то разочарование.

– Еще? – с наигранным участием посмотрел на алкаша Шепелев.

– Клопами несет, – поморщился тот.

– Вот видишь, – нравоучительно изрек Семен Никанорович, – каждому – свое.

– Ага, – мужик успокоился, закивал, потом исчез в сенях.

Вскоре объявился со свертком и небольшой кастрюлькой в руках.

– Тебя как кличут? – «пошел в народничество» Шепелев, рукой приказывая Карагодину перейти к безотрывному наблюдению за окрестностями.

– Тимофеем, – сказал алкаш. – Мать назвала, она у меня русской была. А вот отец – юкагир, родом из Батагая. А знаете, кто такие юкагиры? Великий народ! – набрав в легкие воздуху и опустив свой груз на стол, произнес он.

– Понятно, – с легкой усмешкой ответил Шепелев.

Заметно повеселевший после возвращения Тимофей принялся рассуждать о своем происхождении. Одновременно он вывалил на стол пару картофелин и поставил их вариться на керосинку. Периодически он наполнял стакан уже из своих бутылок, и когда картофель был готов, хозяин «готов» был тоже. Он попытался нарезать сало, чтобы поджарить его на прокопченной сковородке, но у него это получалось не слишком хорошо. Куски были очень уж крупными. Он все равно бросил их на сковороду, которая грелась на освободившейся керосинке. Раздалось шипение, и маленькая комнатка наполнилась едким дымом.

К тому времени, как сало поджарилось, Тимофей, принявший еще пару стаканов пойла, свалился с табурета под стол. Картошка так и осталась неочищенной.

– Убери, – Шепелев показал Карагодину на сковороду с шипящим салом.

Он достал платок и прикрыл им свой чувствительный нос.

Карагодин нашел какую-то грязную тряпицу и, ухватив ей сковороду, чтобы не обжечь руки, поставил ее рядом на деревянную столешницу.

Некоторое время было спокойно. Отключившийся юкагир похрапывал под столом, а на улице, за которой беспрестанно наблюдал Карагодин, люди появлялись исключительно редко. Солнце уже перевалило за полдень, когда заверещал карагодинский мобильник.

– Да, – он быстро вытащил трубку из кармана.

– Эдик, – коротко представился один из братьев. – Здесь у нас один тип объявился.

– Родионов? – едва не сорвался на крик начальник охраны.

– Не-ет, – протянул Эдик, – другой.

– Что за тип? – уже спокойнее спросил Николай Павлович.

– Помнишь, Палыч, когда в столовке кантовались? – в свою очередь спросил Эдик.

– Ну, помню. – Карагодин озлобился, ему было неприятно вспоминать тот злополучный вечер, когда от них сбежал Родионов. – Чего ты тянешь, как кота за яйца? Не можешь яснее выражаться?

– Я чего базарю-то, – спокойно ответил Эдик. – Этот тип, он, похоже, чего-то задумал. Во-первых, как-то странно появился – откуда, непонятно, во-вторых, без вещей, а в-третьих, зашел в соседний дом и потом вышел оттуда с ружьем, ломом и лопатой. Вот я и думаю, зачем ему лопата – огород копать вроде рано.

– А при чем здесь столовая? – начал напирать на Эдика Карагодин.

– А, я ж забыл совсем, – торопливо пробормотал Эдик. – Этот тип тогда в столовке парился с молодяком.

– Чего? – вскричал Карагодин. – Что ж ты раньше не сказал, придурок!

– Ну, так я и говорю, – замялся Эдик. – Может, проверить его, как ты считаешь?

– Погоди.

Карагодин прикрыл трубку рукой и передал рассказ Эдика Шепелеву.

– Что будем делать, Семен Никанорыч? – спросил он в конце. – Чую, неспроста этот тип тогда в столовке ошивался. Может, прошмонать его или допросить с пристрастием?

– Значит, говоришь с ломом и лопатой? – задумчиво вскинул брови босс.

– И с ружьем, – уточнил Карагодин.

– Трогать его не надо, – рассуждал вслух Шепелев, – а вот проследить – не мешает. Пусть ребята по-тихому за ним приглядят. Что-то не нравится мне этот прохожий, который случайно оказывается в том же месте, что и полярник. Не его ли это дружок?

– Тогда где сам полярник?

– Думаю, мы это вскоре выясним, – Шепелев хлопнул ладонью по столу.

– Ага, – кивнул Карагодин и поднес трубку к уху: – Эдик, слушай сюда. Мужика не трогать.

– Так ведь с лопатой... – попытался возразить Эдик, но Карагодин не дал ему договорить.

– Не трогать, я сказал, – рявкнул он, – попасите его, только осторожно, чтобы он вас, не дай бог, не заметил. Докладывай каждые пятнадцать минут. Поглядим, огород он собирается копать или могилку. Понял меня?

Карагодин спрятал трубку в карман и задумался.

– Ты чего? – поинтересовался Шепелев.

– Этот тип из столовки был там не один, – озабоченно морщил лоб Карагодин, – с ним еще молодой отирался. Вроде как сын. Я еще тогда подумал, чего они так долго сидят? И все время в нашу сторону поглядывали, как будто ждали чего. Вот я голову и ломаю, если они с Родионовым заодно, то где сам Родионов и где молодой, что с этим хмырем в столовке сидел?

– Ты же сам говорил, что Родионов в наших краях первый раз, – взглянул на него Шепелев. – Откуда у него здесь подельники?

– Первый, Семен Никанорыч, это я точно знаю, – закивал головой Карагодин. – Но он все-таки несколько дней в Якутске провел. Мало ли что?

– Нет, – Шепелев покачал головой, – что-то здесь не так. Если бы у полярника были сообщники, они бы попытались удрать вместе с ним, как я понимаю. Но раз он ударился в бега один, тогда получается, что эти люди тоже что-то об алмазах знают. Откуда? Может, их кто-то навел, а, Палыч?

Он так пристально смотрел на Карагодина, что у того побежали по спине мурашки.

– Вы что, Семен Никанорыч, думаете, что это?.. – Он ткнул большим пальцем себе в грудь.

– Получается, что информация как-то просочилась... – щурясь, проговорил Шепелев. – Кто о камешках знал, кроме тебя?

– Ну, ребята мои в двух словах знали, но они же не враги себе, чтобы трепаться об этом! – мямлил Карагодин.

– Ладно, забудем, – махнул рукой Шепелев. – Я-то в тебе уверен, знаю, что не подведешь, только ты старайся доверие оправдать.

– Да я всегда, Семен...

– Забудем, я сказал. Если все получится, как я предполагаю, получишь хорошую премию, – Шепелев довольно улыбнулся, – сможешь съездить куда-нибудь в теплые края. А, Палыч? – Он вопросительно поглядел на Карагодина.

– Конечно. – Николай Павлович машинально склонил голову в знак благодарности.

Кровь прилила к лицу, и он отвернулся к окну, чтобы не показать свою растерянность и негодование. «Премию!» – про себя передразнил он босса. Он рассчитывал совсем не на премию, хотя, по правде говоря, Шепелев ничего большего ему и не обещал. Но Карагодин считал, что заслужил гораздо большего. Он бегал за этим полярником по тайге, рискуя головой, а тут – какая-то премия! Он жизнью рисковал, в конце концов! Сколько он вынес, сколько перетерпел, а этот, блин, гребаный пес собирается отделаться от него премией. Ничего, мы еще посмотрим,

Карагодин поднял бинокль, стоявший на подоконнике, и принялся смотреть в окно.

Глава 30

Выйдя на окраину улуса, Вилен Михайлович воткнул лом в снег, бросил рядом лопату и вытащил из кармана заветный лоскут кожи. Так, кажется, нужно начинать отсюда. Вот поселок, вот солнце, восход. Где восток? Яковенко задрал рукав и сориентировал компас. Все правильно, идти нужно туда. Он подхватил лопату, вытащил лом и закинул их на плечо. Ружье больно ударило по бедру. «А, чтоб тебя», – выругался Вилен Михайлович.

Теперь он держал верный курс. Дорога через некоторое время привела в лес. Здесь идти стало труднее, но Вилен Михайлович не останавливался ни на секунду. До заветного места, чувствовал он, оставалось совсем немного. Спустя полчаса тайга начала редеть. Яковенко внимательно оглядывался по сторонам, чтобы не пропустить отмеченные на карте ориентиры. Он шел и шел, как заведенный, и в то же время все его чувства были обострены до предела. Уши ловили каждый звук: шорох упавшего с лиственницы снега, уханье совы или треск веток, потревоженных пробирающимся сквозь заросли зверем. Однажды ему даже показалось, что он в лесу не один. Где-то сзади послышался скрип снега...

Он остановился, внимательно прислушиваясь. Нет, показалось. Кто еще будет ходить здесь по тайге? Кому это нужно? Он все-таки постоял немного, напрягая слух, но вскоре двинулся снова. Азарт заядлого игрока овладел им. Теперь ему застилал глаза только блеск алмазов. Горы алмазов. Он представлял себя купающимся в бассейне, доверху наполненным сверкающими камнями. Все же он отдавал себе отчет, что алмазы необработанные, но в его представлении они сверкали и переливались всеми гранями.

Наконец он оказался на поляне, и взгляд его уперся в раздвоенное дерево. Он снова застыл, затая дыхание и не веря собственным глазам. Через секунду резким движением вытащил из кармана кусок шкуры с нарисованным планом. Не было никаких сомнений: это то самое дерево. Его глаза остервенело забегали по большому радиусу. На пологом склоне, стремящемся ввысь, он обнаружил одиноко стоящее дерево с пышной кроной. «Ну, блядь, попались», – произнес он вслух.

Бросив лом и лопату, он кинулся к дереву с раздвоенным стволом, потом, когда до него оставалось несколько шагов, начал сдвигаться в сторону, чтобы в его развилке появилось дерево с пышной кроной. Словно мушка в прицеле винтовки. Он едва не закричал от радости, когда понял, что план и местность в точности совпадают.

Когда карта оказалась в его руках, он на некоторое время впал в задумчивость. Ему казалось невероятным, что два дерева, бывших взрослыми уже сорок лет, могут дожить до наших времен. Но вспомнив, что в Якутии деревья растут медленно и живут до трехсот-четырехсот лет, немного расслабился. Но сама мысль, что ориентиры могли погибнуть, унеся с собой тайну клада, до сих пор не давала ему покоя. Теперь, когда он почти на сто процентов был уверен, что где-то поблизости зарыты несметные сокровища, он успокоился.

Держа в поле зрения оба дерева, он подошел вплотную к кедру и встал к нему спиной. Снова вынул карту и посмотрел на рисунок. «Десять», – прочитал он. Наверное, десять шагов. Он начал считать шаги. Раз, два, три, четыре... С каждым шагом, несмотря на все его усилия сохранять спокойствие, сердце билось все сильней и сильней. ...Пять, шесть, семь... От напряжения у Яковенко закружилась голова. Он остановился и присел, стараясь прийти в себя.

– Семь, – повторял он, – семь, семь.

Когда в голове прояснилось, Вилен Михайлович поднялся и сделал еще три шага.

– ...восемь, девять, десять.

Он снова достал карту. Так и есть, все сходится. Вилен Михайлович вырвал из снега лом и снова ткнул. Почва под снежным настом напоминала затвердевший цемент. Яковенко тяжело вздохнул, но тут же лукаво улыбнулся. А ведь он обошел всех!

От этой мысли на душе у него потеплело. Он снова воткнул лом и, вернувшись к кедру, еще раз отсчитал от него десять шагов. Потом на несколько секунд задумался. Когда Кюкюр зарывал алмазы, он был еще мальчишкой. Поэтому и шаги у него должны быть меньше. Вилен Михайлович что-то прикинул в уме и сделал два шага назад. Вот отсюда он начнет раскопки. Но костер все-таки разложит от восьмого до десятого шага. Мало ли что.

Взяв лопату, он воткнул ее черенок в том месте, где кончился его восьмой шаг. Чтобы легко было найти отмеченное место после того, как он разогреет его при помощи костра, Яковенко начертил на снегу прямую линию перпендикулярную той, которая соединяла кедр и сосну. Теперь, даже когда прогорит костер, и снег вокруг отмеченного места растает, он легко найдет заветное место.

Он отставил лом и пошел к зарослям стланика. Наломав ветвей, он вернулся к обозначенному месту. Свалил в гору. Потом отправился на поиск более крупных веток. Чтобы прогреть почву, костер должен быть приличный, не какие-то там угли для шашлыка.

На мгновение прервав нарезку ветвей – Вилен Михайлович работал охотничьим ножом, – он прислушался. Ему показалось, что где-то хрустнула ветка. Он выпрямился так быстро, что кольнуло в пояснице. Яковенко некоторое время стоял без движения, вытягивая шею и всматриваясь в таинственную густоту.

Ничего не заметив, Вилен Михайлович продолжил собирать сучки для костра.

Ветка хрустнула не случайно. За действиями Яковенко из-за деревьев наблюдал посланный специально для этой цели Эдик. Но в этот момент он не смотрел на Вилена Михайловича, а осторожно пробирался сквозь сосновый полог, потому что у него в кармане пиликал сотовый.

Говорить, находясь на таком близком расстоянии от объекта наблюдения, он не мог. Поэтому и решил отойти на десяток метров.

Ветка хрустнула вторично. Вилен Михайлович снова замер. С высоких крон струилась пронзительная тишина. Он потащил ствол к тому месту, где надумал жечь костер.

В этот момент Эдик достал из кармана трубку и сразу наткнулся на недовольный голос Карагодина:

– Что там у тебя?

– Костер готовит, – зашептал Эдик.

– Чего? – не разобрал Карагодин. – Громче не можешь говорить?

– Не могу, я рядом с мужиком, – просипел Эдик. – Он костер складывает.

– Понятно.

– Что делать-то?

– Веди наблюдение, – приказал Карагодин.

Эдик спрятал трубку и стал бесшумно пробираться по направлению к готовящемуся костру.

Яковенко тем временем принялся раскладывать костер, принявший у него вытянутую форму.

Эдик тоскливо наблюдал за его действиями, а в его мозгу потихоньку рождался самостоятельный проект.

* * *

Карагодин доложил обстановку Шепелеву. Тот повеселел.

– Вот ведь как – не всегда побеждает сила, – философски заметил он, – хотя все же только с силой и можно считаться.

Карагодин не скрывал своего нетерпения.

– Так , может, этого мужика повязать?

– Ну ты и торопыга! – усмехнулся Шепелев. – Плесни-ка еще коньяку.

Карагодин открутил пробку на «Карафе» и на треть наполнил стаканчик шефа.

– Пусть он выкопает, – продолжал Шепелев, – флаг ему в руки! Да нет, я не то чтобы о наших братьях забочусь, боюсь, как бы они не перетрудились. Я вот о чем думаю: а вдруг приятель наш где-то ошибся, что-то не так понял? Давай подождем – время есть.

– А полярник? – беспокойно забегали глаза Карагодина.

– Или ты в штаны кладешь? Чем он тебя так запугал? Ты его не поймал не потому, что он такой неуловимый, а потому, что ты такой нерасторопный!

Карагодин проглотил колкость.

– Так что не рыпайся. Эдик нас предупредит. Да потом, чтоб такую землю разморозить, нужен не один час.

Шепелев хлебнул коньяку и потянулся.

Карагодиным овладело чувство обиды. Его труд, его старания, его верная служба, значит, яйца выеденного не стоят. Он бросал неприязненные взгляды на потягивающего коньяк шефа. Так, чтоб тот не видел, конечно. Тимофей глухо сопел под столом. Теперь у Шепелева всегда будет повод поиздеваться над ним. Мол, не поймал полярника, не нашел камней. Это я, Семен Никанорович, собственной персоной, и полярника нейтрализовал, и сокровища добыл.

Шепелев подозревал, что его подчиненный обижен. Но ему не было до этого никакого дела. Как большинство людей, наделенных психологической проницательностью, но эгоистичных и самонадеянных, в момент, когда заветная цель кажется достижимой, Шепелев становился нечувствительным к чужим эмоциям, ослепленный уверенностью в собственной непотопляемости.

* * *

Егор продвигался к Октябрьскому. Отсутствие вертолета радовало его, но и немного беспокоило. За все это время у него появилось представление о том, что борьба с Шепелевым неминуема, а тут вдруг затишье. Не задумали ли чего эти негодяи?

Как бы то ни было, он не намерен был отступать. Уже начало смеркаться, когда он подошел к реке.

Противоположный берег был почти неразличим в дыму ледяного тумана. На миг Егора захватила пугающая белизна пейзажа. В этом подавляющем все живые оттенки белом цвете была некая бесстрастная самодостаточность, полное отрицание природного ритма, спокойное и упорное противостояние наступающей весне.

Снег смерзся со льдом, образовав сплошное покрытие. Кое-где маячили полыньи, окруженные пепельными полукружьями влажного снега. Издалека они не были заметны, но вблизи затаенное коварство их изломанных зеркал гипнотизировало взгляд.

Егор ступил на лед.

* * *

– Он там у нас не замерзнет? – по прошествии двух часов спросил у Шепелева Карагодин, имея в виду Эдика. – Надо бы его заменить Владиком.

– Ничего с ним не случится, – кривил рот Шепелев. – Мне не нужна возня. Как же продавцы на улицах выстаивают в мороз весь день? Небось коньяк из флажки тянет.

– А как же без этого, – качнул головой Карагодин.

– Лучше позвони Владику, как он там, не заснул?

Карагодин кивнул и набрал номер.

– Слушаю, – отозвался парень.

– Ты как там?

– Нормально. Сижу в доме. Полярник не появлялся.

– Лады. – Карагодин вырубил связь. – Все в порядке, – доложил он Шепелеву.

* * *

Вилен Михайлович грелся у костра в то время, как мысли его грели лежавшие в земле алмазы. Он по-детски отрешенно улыбался. На миг выныривал из мягкого сияния теплых грез и прислушивался к тайге. Его рука тогда непроизвольно тянулась к двустволке. Не услышав ничего подозрительного, он снова простирал руки над огнем и опять погружался в мысли об открывающихся перед ним перспективах.

Эдик хлебал коньяк из фляжки. Он позвонил Карагодину, попросил, чтобы его сменил Владик. Но начальник почему-то был против. Эдика это взбесило. И потом у него при взгляде на дрожащее пламя костра родился собственный план.

Он снова отошел на изрядное расстояние – огонь был виден и отсюда – и набрал номер Владика.

– Чао, – сказал он в трубку.

– Чего тебе? – отозвался брат.

– Дело есть. Вали сюда через часок, все объясню на месте.

– Куда идти-то? – оживился Владик.

Эдик объяснил, как добраться до него.

– Огонь издалека виден. Я на опушке, – закончил Эдик.

– А чего конкретно надумал?

– Вали, сказал, узнаешь. Только тихо, не вспугни этого, блин, охотника.

Владик вырубил сотовый и поспешил выйти из избы. Он прокрался вдоль стены дома и вышел через заднюю калитку. Предосторожности были излишними. Ни Шепелев, ни Карагодин не смотрели в окно, занятые каждый своими размышлениями.

Так прошло два часа.

– Надо бы проведать Эдика, – сказал наконец Шепелев.

Карагодин с готовностью стал собираться.

– Я тоже пойду. – Шепелев встал с кресла и направился к выходу.

Они вышли в серые морозные сумерки и отправились на противоположную оконечность деревни. Шепелев шел быстро, несмотря на выпитое. Карагодин достал по дороге сотовый и связался с Эдиком. Тот заверил, что все нормально, дядька греется у костра.

Навстречу им попадались редкие жители улуса. Они с провинциальным удивлением косились на двух решительно ступающих по снегу незнакомцев.

– Глазеют, как на сусликов, – не удержался Карагодин.

– Спокойно, Палыч. Что-то ты нервный стал, – усмехнулся Шепелев.

– Станешь тут! – воскликнул Карагодин.

Для начала они решили проведать сидящего в доме Владика. Карагодин настойчиво задергал калитку. На собачий лай вышла хозяйка – средних лет русская женщина.

– А парень ваш ушел, – пожала она плечами.

– Давно? – насторожился Шепелев.

– Ага...

Карагодин выхватил мобильник и набрал номер Влада.

– Как дела? – стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался он.

– Да нормально, – после некоторой паузы ответил тот.

– Ничего нового?

– Нет, Палыч, полярник не появлялся.

– Ты там не устал сидеть?

– Да мне-то что, я в тепле, – как-то неуверенно проговорил Влад.

– Смотри внимательно, – едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, приказал Карагодин.

– Твари, – бросив мобильник в карман, он посмотрел на Шепелева, – кинуть нас задумали.

– Пошли, – они едва не бегом направились в лес.

– Твои люди, – гневно зыркнул на начальника охраны Шепелев.

– Ну, гнилье, – рычал Карагодин.

– Я им яйца отрежу, – зло цедил Шепелев.

– Ничего, я этих козлов на чистую воду выведу!

Они погрузились в черную толщу тайги, ориентируясь по следам. Следов было целых три пары: Яковенко, Эдика и Влада. Карагодин достал фонарик. В небе стояла полная луна, но кроны деревьев не оставляли ее лучам возможности пробиться к земле. Через двадцать минут такой ходьбы Шепелев начал задыхаться.

– Погодь, не беги, – тормознул он Карагодина. – Время еще есть.

Они постояли, вдыхая колючую свежесть таежного воздуха.

– Суки, – не мог успокоиться Карагодин, – никому нельзя верить. Такие в тайге загрызут почище дикого зверя.

– Да, не повезло нам, – без надсады произнес Шепелев.

На его мясистых губах забрезжила злорадная усмешка. Он был уверен, что найдет и покарает неблагодарных.

Глава 31

Заходить в улус Родионов не стал. Карта была перед его внутренним взором, и он, сверившись на местности, двинулся в тайгу. По его расчетам, идти было не так далеко. Спустя некоторое время он наткнулся на три пары свежих, как ему показалось, следов. Чиркнув спичкой, он внимательно их рассмотрел и убедился в истинности своей догадки. Сперва он подумал, что это следы Вилена Михайловича и Пашки, но кто тогда был третий? Потом решил, что следы эти совсем не их. Да и вели они немного в сторону от помеченного на плане места. Егор не пошел по следам, а взял немного правее, тем более что деревья там росли не так густо и взошедшая луна позволяла хоть как-то ориентироваться.

Двигался он медленно, постоянно оглядываясь по сторонам и ища отмеченные на карте деревья. Он не сомневался, что сразу узнает их. Вскоре дорога пошла немного вниз, и идти стало легче. Лес начал редеть. Это обнадеживало, ведь он помнил, что Кюкюр закопал алмазы на большой поляне, примыкавшей к болоту.

Неожиданно ему показалось, что слева что-то блеснуло. Он остановился и прищурился. Нет, он не ошибся, и оттуда действительно пробивается какой-то свет. «Как в сказке про двенадцать месяцев», – подумал Егор. Двинувшись на свет, он понял, что там что-то горит. Для обычного костра пламя было слишком большим. Сначала он даже испугался, решив, что в лесу начался пожар. Только подойдя ближе, он увидел, что никакого пожара нет. Под здоровенным кедром на куче сосновых веток сидел Вилен Михайлович и напряженно вглядывался в пламя огромного костра. Его отблески яркими оранжевыми всполохами плясали на сосредоточенном лице Яковенко.

Вилен Михайлович устроил себе привал у кедра с раздвоенным стволом. «Все-таки он меня опередил, – с досадой подумал Родионов. – Ну что ж, я, кажется, еще не опоздал». Он начал пробираться по краю поляны влево, туда, где деревья ближе подходили к костру. Как он будет действовать и что предпримет, он еще не знал, но был уверен, что просто так алмазы он ему не отдаст.

– Тихо, братан, – что-то тупое и твердое уперлось Егору в спину.

Он вздрогнул и хотел обернуться, но его лицо обхватила рука с надетой на нее рукавицей.

– Лучше не шуми, а то дырку проделаю. – Он почувствовал, что его увлекают куда-то назад, и понял, что упирающийся ему в спину предмет – пистолет.

Он подчинился. Но вспомнил о пистолете, лежащем в кармане куртки, и поймал себя на том, что голос уткнувшего в спину оружие человека ему знаком.

Через пару минут все выяснилось. Державший его субъект отвел его подальше от костра. Там его дожидался напарник. В бледном свете луны, пробивавшемся сквозь кроны деревьев, Егор узнал Влада. Значит, тот, кто его держит, скорее всего – Эдик. Через секунду догадка Егора подтвердилась, но легче от этого ему не стало: он увидел, что на плече у Влада болтается «узи».

– Ба, старый знакомый, – с наигранным удивлением произнес Влад, – где ты его откопал?

– Блин, не тайга, а какой-то проспект, – насмешливо ответил Эдик, – не успеешь поссать отойти, как на кого-нибудь наткнешься. Ну-ка, прошмонай его.

Влад закинул «узи» за спину и принялся обыскивать Родионова. Наткнувшись на пистолет, он вытащил его и сунул в карман своего пуховика. Туда же ссыпал оставшиеся патроны.

– Неплохо затарился, – прокомментировал он, продолжая досмотр.

Он расстегнул куртку, облапил грудь и спину, потом перешел к штанам. Вынул нож из бокового карманчика.

– Больше ничего, – сказал он выпрямляясь.

– Где карта? – Эдик, державший все это время Егора за шею, еще сильнее ткнул ему в спину стволом.

– Какая карта? – Егор непонимающе глядел на парня.

– Не ври, падла, – тот сдавил горло Егору так, что ему трудно стало дышать.

– Ладно, черт с ним, – сказал Влад, – его кореш уже нашел место, как я понимаю.

– Только вот что нам с ним теперь делать? Не таскать же его за собой, – хмыкнул Эдик.

– Шлепнуть его, и вся недолга, – усмехнулся Влад. – Только дождемся, пока его дружок камушки выкопает.

– Тогда свяжи его, не сторожить же его всю ночь.

– Чем? – Влад начал копаться у себя в карманах. – Нет ни хрена.

– Сними с него шарф, больше он ему не пригодится. Покойникам холодно не бывает, – сказал Эдик и рассмеялся собственной шутке.

Рассмеялся негромко, так как от поляны, где Яковенко жег костер, было не слишком далеко. Отблески пламени иной раз долетали до места, где стояли братья и Родионов.

Влад сорвал с Егора шарф и принялся стягивать ему руки за спиной. Когда он его разворачивал, Родионов наконец увидел Эдика и такой же тупорылый пистолет-автомат, который тот держал в руке. Шансов на спасение становилось все меньше и меньше.

– Покарауль его, пойду гляну, как там у нас дела идут. – Эдик развернулся и, осторожно ступая, направился к поляне.

– Ну что, братан, – с усмешкой проговорил Влад, оставшись с Егором наедине, – сколько ты ни бегал, а добегался. Теперь будешь в тайге волков кормить. А мы с Эдькой загорать в теплые страны отправимся.

– Как же, в теплые страны, – иронично взглянул на Влада Егор, – думаешь, вам с брательником что-нибудь обломится?

– Эдик – голова, – уважительно произнес Влад, – правильно смикитил. – Нам ведь необязательно с начальниками делиться, когда брюлики, считай, уже у нас в кармане.

Вскоре вернулся Эдик.

– Уже копать начал, – его глаза горели, – скоро, Влад, все будет наше.

– Он же не знает, где копать, – с тонкой улыбкой заметил Егор. – Я ему совсем другое место указал.

– То есть как другое?! – Эдик ткнул стволом автомата Егору в грудь.

– А так, – Егор продолжал блефовать, – что я дурак, чтобы первому встречному докладывать об алмазах?

Родионов собирался внести в стан братьев разлад и, если получится, воспользоваться неразберихой. Он понимал, что братья на самом деле прикончат его, как только алмазы будут в их руках. Сейчас он смотрел на них и видел, что его финт, кажется, удается.

– Чего ты плетешь, полярник? – встрял Влад и посмотрел на брата: – Он что, правду говорит? Карагодин же от нас мокрого места не оставит, если узнает, что мы решили его пробросить. Он уже звонил на мобилу, ты знаешь.

– Не психуй, – зыркнул на него Эдик. – Полярник нам лапшу на уши вешает.

– Как же, лапшу, – снова вмешался Родионов, – ждите. Может, Вилен Михайлович выкопает пару булыжников.

Эдик ничего не сказал, а метнулся в сторону поляны.

– Сука, где бриллианты? – Влад схватил Родионова за грудь и принялся трясти. – Говори, а то пристрелю!

– Стреляй, – улыбнулся Егор, – тогда вы точно останетесь ни с чем, а ваши добрые дяди, когда все узнают, вас-то и бросят на съедение волкам.

– Гад, – прошипел Влад и со злостью всадил кулак в живот Родионову.

Егор согнулся от боли, думая, не переборщил ли он в своем розыгрыше. Влад собирался наподдать ему коленом в лицо, но вернувшийся Эдик остановил его.

– Кончай, придурок, – он оттолкнул его от Егора, – он нам еще может пригодиться.

– Чего там? – Влад помотал головой, оставив Егора в покое.

– Копает, – ответил тот и насторожился. – Что это?

Егор явственно услышал, что к ним кто-то приближается.

Братья подняли свои «узи», направив их на шум ломающихся веток. Через минуту на снегу заплясал юркий белесый овал от карманного фонарика, и еще две фигуры вышли на утоптанную площадку.

– Вы что, охренели? – Карагодин злобно пялился на братьев и на автоматы, смотрящие им с Шепелевым в живот. А это еще что? – он заметил Родионова.

Первым опомнился Эдик.

– Вот, Палыч, поймали полярника, – доложил он, выталкивая Егора вперед.

– Значит, поймали... Молодцы, – казалось, этот факт Карагодина не слишком обрадовал.

– Ну-ка, пушки опустили, – вышел из-за Карагодина Семен Никанорович.

Братья переглянулись и... подчинились. С них слетела вся спесь, как только они увидели своих начальников.

– Дай сюда, – Шепелев протянул руку к автомату, который держал Эдик.

Тот снял с плеча ремень и, с недоумением взглянув на Карагодина, отдал автомат.

– Ты тоже.

Влад повторил в точности движения своего брата.

– Где наш землекоп? – не предвещавшим ничего хорошего голосом поинтересовался Шепелев.

– Там, – Эдик кивнул в сторону поляны, – сотня метров отсюда.

Шепелев один «узи» бросил на снег, у своих ног, а второй взял за рукоятку и, передернув затвор, направил Эдику в голову.

– Сука, – отрывисто произнес Семен Никанорович. Короткая очередь раздробила Эдику череп. Эдика откинуло назад, и он замертво свалился на снег.

Влад с ужасом смотрел на своего брата, догадываясь, что его ждет та же участь. Он метнулся в сторону, но успел сделать лишь пару шагов. Очередь из автомата прошила ему горло, он умер еще до того, как повалился на землю. Даже при слабом свете луны было видно, как почернел снег от крови.

Переведя ствол «узи» на Родионова, Шепелев на секунду замер, держа палец на спусковом крючке.

– Семен Никанорыч, – Карагодин брезгливо отвернулся от трупов и тронул босса за плечо, – он может еще пригодиться.

– Ты прав, – согласился Шепелев, опуская автомат. – Пошли посмотрим.

Отодвинув Егора в сторону, он пошел в указанном Эдиком направлении, оставив Родионова на попечение Карагодина. Егор решил, что лучшего случая, чтобы вырваться на свободу ему не представится. Карагодин шагнул к нему, Егор отступил, показывая, что собирается двинуться следом за Шепелевым. Потом резко нагнулся, наклонил голову и ринулся вперед, стараясь попасть Карагодину в живот. Тот растерялся и среагировал не сразу. Когда же он понял намерение Родионова, то было уже поздно. Врезавшись в Карагодина, Егор повалил его на снег и, быстро перекатившись в сторону, вскочил на ноги.

Бежать со связанными за спиной руками было трудно, но все же лучше, чем лежать с простреленной головой посреди заснеженной тайги. Егор мчался вперед, не разбирая дороги, не обращая внимания на хлещущие по лицу колючие ветви. Через несколько секунд за спиной послышались пистолетные выстрелы. Это Карагодин, очухавшись, принялся палить ему вслед. Пули свистели где-то рядом, но не слишком близко. Было ясно, что Карагодин уже не видит его и стреляет наобум.

Родионов упал и притаился за стволом толстенного кедра, чтобы Карагодин не мог определить его местонахождение по шуму веток. Сердце колотилось, словно паровой молот. Выстрелы прекратились. Егор сел на снег и принялся освобождать руки. Хотя шарф был довольно эластичным, но Влад стянул его с такой силой, что быстро высвободить руки не удавалось. В каком-то фильме Егор видел, как герой буквально протащил себя через связанные за спиной руки так, что они оказались спереди. Он решил было повторить этот трюк, но вскоре понял, что для этого нужно быть гибким, как гуттаперчевый мальчик. Бросив это бесполезное занятие, Родионов снова попытался ослабить запястья, напрягая руки до боли в суставах. Наконец, он почувствовал слабину и принялся работать с удвоенной энергией. Вскоре ему удалось высвободить одну руку.

Развязав узел, Егор намотал шарф на шею и прислушался. Как раз в это мгновение откуда-то донесся звук, похожий на удар металла по металлу. Затем все снова смолкло, потом раздались более глухие удары.

Родионов встал на ноги и, пригибаясь, пошел в сторону, откуда доносился этот странный шум. Пока бежал, он потерял ориентировку и теперь совершенно не представлял, в какой стороне находится поляна. Но ему повезло. Через пару минут он наткнулся на целую цепочку следов. Он начал двигаться по ним и вскоре увидел, что впереди что-то темнеет. Когда он приблизился, то понял, что это труп Эдика. Немного в стороне, раскинув руки, с полуоторванной головой, распластался труп его брата.

И тут вдруг Егору что-то попало под ноги. Наклонившись, он поднял «узи», брошенный Шепелевым. Это была удача. Теперь у него тоже есть оружие. Чтобы не нарваться на Шепелева с Карагодиным, он стал пробираться к поляне не по свежепроложенной тропинке, а параллельным курсом, немного свернув.

Между стволов деревьев и низко свисающих ветвей уже видны были языки пламени – сбиться с курса было невозможно. Егор вышел к поляне примерно в том же месте, где его обнаружил Эдик. Да, точно, вот и его следы. Егор лег на снег и выглянул из-за кустов.

Вилен Михайлович, освещаемый дрожащим пламенем костра, с ожесточением орудовал лопатой. Он был в одной рубашке, полушубок и свитер валялись рядом. Его лицо, штаны и рубашка были в грязи, потому что он то и дело вставал на колени в оттаявшую землю и помогал себе руками. Глаза его горели дьявольским огнем, в них отражалось пламя. Он то и дело бросал лопату и хватался за лом. Ударив с ожесточением ломом в очередной раз, Яковенко бросил и его и подхватил валявшееся неподалеку ружье. Он внимательно прислушался, водя стволом из стороны в сторону, и, не обнаружив опасности, снова принялся за свое дело.

По его лицу градом катился пот, рубашка выбилась из-под штанов, но Вилен Михайлович, казалось, ничего этого не замечал. Вскоре он, в очередной раз бросив лопату, снова встал на колени. Видно было, как напряглась его спина, когда он вытягивал что-то из выкопанной ямы.

Ржавый металлический ящик, стоявший перед ним, совершенно не походил на хранилище несметных сокровищ. Дико озираясь, Вилен Михайлович придвинул к себе ружье и попытался открыть ящик, но крышка не поддавалась. Яковенко несколько раз ударил по крышке прикладом двустволки и снова наклонился над ящиком. Он взялся за нее двумя руками, и, скрипя проржавевшими за десятилетия петлями, она поддалась. Вилен Михайлович плюхнулся перед ящиком на колени, словно язычник перед фигуркой божка, и открыл крышку до конца. Замерев на целую минуту, Яковенко смотрел на содержимое ящика, словно загипнотизированный удавом кролик. Опомнившись, он запустил в ящик обе руки и поднял их вверх. Из ладоней обратно в ящик посыпались блестящие камушки. Крупные и помельче, они играли в свете костра своими острыми краями. Егор тоже поддался на этот ослепительный блеск. Он постарался отогнать от себя наваждение, но тут на другой стороне поляны громко хрустнула ветка.

Вилен Михайлович задрожал всем телом, он тоже услышал этот пугающий хруст. Он схватил пригоршню алмазов и принялся засовывать их в карманы штанов. Одну горсть, вторую, третью. Поняв, что не сможет распихать по карманам все содержимое ящика, он стал набивать алмазами рот, работая словно безумный экскаватор. Его осатанелый взгляд пробовал разглядеть чудившуюся ему во мраке угрозу. Блестящие камни просачивались между его трясущимися пальцами и падали назад, он подхватывал их снова и снова.

Когда он схватил очередную горсть алмазов, раздалась автоматная очередь. Пули пробили запястье, рука раскрылась, и камни высыпались в ящик, перемешиваясь с кровью, ударившей из раненой руки. Вилен Михайлович схватил ружье неповрежденной рукой и направил на вышедшего на поляну Шепелева, но выстрелить так и не успел. Шепелев, держа «узи» у бедра, хладнокровно надавил на курок. Очередь прошила Яковенко грудь, но он еще был жив. Он закашлялся, отхаркивая кровь вместе с алмазами, но сил, чтобы нажать на спусковой крючок, уже не было. Повалившись вперед, Яковенко выронил двустволку и уткнулся лицом прямо в раскрытый ящик.

Когда Шепелев подошел к нему, Вилен Михайлович был уже мертв. Шепелев брезгливо оттолкнул труп носком сапога и посмотрел на содержимое ящика. По его лицу пробежала довольная ухмылка. Он не видел, что сзади, с пистолетом в вытянутой руке, к нему приближается Карагодин. Но Семен Никанорович все же что-то почувствовал. Резко обернулся. Пламя костра не давало ему рассмотреть стоявшего во мраке Карагодина.

– Палыч, – успел сказать он прежде, чем пуля из «ТТ» пробила ему живот.

Он почувствовал, как теплая кровь толчками вытекает из него, смачивая одежду. Шепелев затуманившимся взором глядел на Карагодина, до тех пор, пока его колени не подогнулись и он не свалился набок.

– Па...лыч?.. – удивленно прошептал он.

– Палыч, Палыч, – Карагодин спрятал пистолет в карман и подошел к лежащему в грязи боссу, – я уже сорок с лишним лет Палыч.

Он перевел вожделенный взгляд на ящик с алмазами.

– Ты думал, что будешь всю жизнь мной помыкать, а, Семен Никанорыч? – снова посмотрел он на Шепелева. – Нет, шалишь. Премию, говоришь, мне выпишешь, да? Вот тебе твоя премия.

Карагодин склонился над ящиком, по-хозяйски выровнял лежащие там алмазы и закрыл крышку.

– Все достанется тому, – нравоучительным тоном произнес он, – кто больше работает. Каждому – по труду.

Поднапрягшись, он поднял ящик и взвалил его себе на плечо. Оставалось только добраться до улуса и сесть в вертолет. Можно было, конечно, спрятать ящик на время где-нибудь здесь, сходить в улус налегке и вернуться сюда на снегоходе, но очень уж не хотелось расставаться с алмазами. Даже ненадолго.

– Палыч, – Егор вышел на поляну, держа «узи» так, чтобы он был хорошо виден Карагодину, – положил бы ящик. Нехорошо трогать чужое.

– Это мое, мое. – Карагодин прижал ящик к себе обеими руками и попятился, лихорадочно прикидывая, как бы половчее достать свой «тэтэшник».

– Положь на место, – приказал Родионов, щелкнув затвором.

– Нет, нет, – Карагодин качал головой, продолжая отступать, – давай поделимся. Здесь много, на всех хватит.

Он миновал раздвоенный кедр и вдруг, выйдя из круга, куда падал свет костра, развернулся и бросился бежать.

– Стой, – заорал Егор и выстрелил в воздух.

Он побежал следом, понимая, что с такой ношей Карагодин далеко не уйдет. Егору пришлось на какое-то время остановиться, давая глазам привыкнуть к темноте. Карагодина он увидел уже в самом низу. Тот бежал, смешно расставляя ноги, так как бежать нормально мешал ящик.

– Стоять! – Егор выпустил в воздух еще одну короткую очередь.

Ноги Карагодина, освещаемого полной луной, замелькали еще быстрее. Вдруг произошло нечто, чего Егор никак не мог предвидеть.

Николай Павлович по колено провалился в снег, тогда как в округе снега было едва по щиколотку.

Карагодин угодил в болото. В то самое болото, на противоположном берегу которого высилась сосна, отмеченная на плане Кюкюра.

Даже провалившись в холодную жижу, Николай Павлович не сразу понял, что попал в болото. Он едва не упал, но сумел сохранить равновесие и продолжил идти вперед. Ему показалось, что он нащупал твердую почву, но, сделав еще несколько шагов, провалился по пояс.

Карагодин бешено заработал ногами, пытаясь на что-нибудь опереться, но опоры не было. Ни растительности, чтобы он мог зацепиться за нее руками, ни кочки, торчащей на поверхности. Ящик же он выпускать из рук не хотел.

Болото быстро затягивало Карагодина в свои гнилые недра. Он погружался, изо всех сил прижимая ящик с алмазами к груди, впавший в какой-то транс. Лицо его окаменело, глаза смотрели в одну точку.

Когда Карагодин погрузился в ледяную жижу по горло, он открыл рот и заорал голосом кастрата:

– Помогите, помоги...

Он захлебнулся, и дальше было слышно одно только бульканье. Через несколько секунд на поверхности болота появился большой пузырь, который лопнул с противным хлюпающим звуком.

Егор замер на месте. Потом, когда смысл произошедшего дошел до него, он вдруг почувствовал страшную слабость. Присел на корточки. Сердце бешено стучало.

Прислушиваясь к его гулким ударам, он начал приходить в себя.

Оставаться здесь не имело смысла. Он встал, оглянулся. Швырнул автомат в болото. Он ушел под воду почти беззвучно.

Егор вдруг вспомнил о Яковенко. Вспомнил, как тот заталкивал алмазы в карманы.

Он вернулся к костру, который почти уже прогорел, но в одном месте еще полыхала большая ветка. Преодолевая брезгливость, Егор выгреб камни из карманов Вилена Михайловича. Алмазы обжигали пальцы. Егор лихорадочно, стараясь не смотреть на Яковенко, собрал рассыпавшиеся алмазы.

Сунул их в карманы куртки. Это было целое состояние. Если ему удастся реализовать их, а он в этом почему-то не сомневался, можно будет на всю оставшуюся жизнь забыть о житейских заботах.

Он знал, что в Свердловске жить не останется. Городская жизнь его не привлекала. Ощутив в карманах драгоценную тяжесть камней, Егор не испытал эйфории. Лишь подобие облегчения – слишком дорогой ценой дались ему эти алмазы.

Их холодные грани согревали его мысли только на расстоянии. Теперь же другие мечты овладели его сознанием. Он шел сквозь тайгу, а видел себя в доме с Куырсэн, видел себя на охоте, у костра, танцующим на празднике ысыах.

Он отблагодарит Митрича, купит карабин водителям тягача, построит дом для Куырсэн, потом вернется в улус, потому что городская рутина – не для него. Люди в городах утратили очарование жизни, свежесть ощущений, богатство фантазии.

Егор шел и казался себе гером «Олонхо«, уцелевшим в неравной схватке с духами тьмы.


home | my bookshelf | | Алмазы Якутии |     цвет текста