Book: Естественный отбор



Естественный отбор

Естественный отбор

Пролог

Продавливая пучеглазые облака, серебристый «Боинг» громом небесным обрушивался на идиллический мир альпийской гармонии. Взгляду красивой молодой блондинки открывалась величественная панорама царства заснеженных каменных исполинов. Вспарывая сияющую хрустальную тишину, самолет опускался все ниже и ниже, и все четче и четче вырисовывались контуры ущелий и рек, все более ощутимым становился бренный мир утраченных иллюзий.

А когда под крылом поплыли тронутые пастельными тонами осени горные долины с синими прожилками рек и ручьев, блондинка вплотную приникла лицом к стеклу иллюминатора. Сквозь цепляющийся за вершины рваный туман проступили перевал и мост, перекинутый через стремнину, зажавшую в отвесных скалах бурную реку. «Сен-Готард, — догадалась она. — А это — Чертов мост, на штурм которого полусумасшедший старик Суворов под градом пушечных ядер и картечи гнал своих двухметровых гренадеров-фанагорийцев… Да… было племя!» — подумала блондинка и, сделав большой глоток кампари, покосилась на дремавшего рядом соседа.

На покрытой цыплячьим пушком голове господина, похожей на перезрелую тыкву, поблескивали капельки пота, а в такт легкому храпу подрагивали розовые обвислые щечки. Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза и, взглянув в иллюминатор, проворковал:

— На подлете, Ольга Викторовна, на подлете, голубушка вы наша ненаглядная! Скоро будете лицезреть драгоценного папашу. И дитятко свое обнимете… Соскучилась, поди, по Виктору Ивановичу, сознавайтесь, голубушка!..

Блондинка, бросив через плечо: «Сознаюсь. Соскучилась, Николай Трофимович», — опять отвернулась к иллюминатору.

«Ишь, нос воротит при упоминании отца родного! — с раздражением подумал господин. — Да на такого фазера богу молиться… Слава богу, мой Тотоша хоть и рос без матери, а с этой не сравнить. Конечно, Тотошка не без греха… Но так уж ведется: новое поколение — новые песни… Войдет в возраст, наносное отлетит, как шелуха, — привычно успокоил себя он. — Достается моему мальчику, поди, ныне в Одессе на переговорах с кавказцами!.. Ишь, как вопрос ставят: оружие — утром, доллары — вечером. Да-а, лиц «кавказской национальности» на паршивой козе не объедешь, но слово держат… Сказали — к такому-то числу баксы за «сухое молоко» будут в женевском банке, и они, слава богу, все сполна поступили».

Господин снова кинул заинтересованный взгляд в спину блондинке. «Хороша, породиста, стерва, а лиса лисой, в папашу!.. Сделала вид, будто не знала, что в пакетах из-под сухого молока ушла к клиенту пластидная взрывчатка. Не поняла, видите ли, каким ветром сумму с шестью нулями в швейцарский банк на ее счет надуло. Ох, хитра!.. С другой стороны, без хитрости ныне сомнут и ноги об тебя вытрут. Эх, сбросить бы годков десять, оприходовал бы я тебя, Ольга Викторовна. По нынешнему твоему положению лучшего мужа, чем Походин, тебе не сыскать, не век же с этим Серафимом Мучником вековать. Еще побесишься чуток и сама поймешь, что к чему… А не поймешь, отец понять поможет. У Виктора Коробова не забалуешь».

И вдруг от острой тревоги у Походина испарина выступила на розовых щечках.

«Скиф, вурдалак ее отмороженный, на днях из Сербии в Россию возвращается, — вспомнил он. — Не приведи господи, полыхнет пожар на старом пепелище!.. Надо дать указание, чтобы его мимо Москвы транзитом в Сибирь переправили. И то сказать: Ольга ныне — звезда телеэкрана, миллионерша, а он кто? Подумаешь, герой Балканской войны! Как был сапог армейский, сапогом небось и остался».

Поймав острый, как укол, взгляд спутницы, застигнутый врасплох Николай Трофимович расплылся в приветливой улыбке и жарко зашептал ей на ухо:

— Не извольте беспокоиться, Ольга Викторовна!.. Свидание с папашкой пройдет, так сказать, на высшем уровне. Но совета старого чекистского пса, генерала Походина, послушайте. Не ворошите прошлого, голубушка. Еще древние говорили: «Не возвращайся на старое пепелище». Чего вам в нем, прошлом-то?.. Демократия вон какие возможности деловым людям открыла…

— «Демократию время от времени надо купать в крови», — перебила его Ольга. — Так считает генерал Пиночет, а вы как думаете, мон женераль?

— Я с вами серьезно, а вы… — поджал губы Походин.

— И я вполне серьезно, — усмехнулась собеседница и, отпив глоток кампари, продолжила: — А вдруг прав Пиночет, а?..

— И еще дам совет, голубушка, — гнул свою линию Походин. — Пользуясь выпавшей оказией, переведите свои счета в Швейцарии на отца. Папаша ваш — голова! За год-другой состояние родной дочери он удвоит и утроит. Плохо ли вам без забот и тревог?..

— С его подачи в уши жужжите? — отстранилась Ольга.

— Как можно, Ольга Викторовна! — вспыхнул Походин. — Совет на правах старого друга, поверьте, ненаглядная моя.

— Не поверю, Николай Трофимович! — без злобы ответила Ольга и кинула на него долгий насмешливый взгляд из-под опущенных ресниц.

— Отказываюсь понимать ваш… извините, ваш гонор, Ольга Викторовна! — обиженно пробормотал тот.

— Поймете когда-нибудь, — усмехнулась Ольга и пригубила неразбавленного кампари, давая понять, что тема разговора исчерпана.

Походин с его прагматизмом, выработанным за многие годы работы в КГБ СССР, действительно не всегда понимал эту красивую, взбалмошную, а порой и вызывающе наглую особу. Еще в восемьдесят девятом году он привлек к сотрудничеству Ольгу Коробову, никому не известную тележурналистку, выпускницу журфака МГИМО, и специально создал под нее торгово-закупочную фирму «СКИФЪ» с практически неограниченными уставными возможностями. В предчувствии худших времен, по замыслу папаши Коробова, тогда еще функционера аппарата ЦК КПСС, фирма «СКИФЪ» должна была аккумулировать деньги, вложенные в подставные коммерческие структуры, и служить легальным каналом для их перевода в зарубежные банки.

Жизнь на стыке десятилетий сложилась для Походина не лучшим образом. Стараниями одного из самых влиятельных лиц родной Конторы он на семь лет загремел за решетку. За время отсидки у Походина умерла долго болевшая раком жена. Правда, воздух свободы он уже смог вдохнуть через два года, когда с развалом СССР его бывшие подельники в одночасье переместились в еще более высокие кабинеты.

Мог ли тогда подумать Походин, что за эти два года начинающая тележурналистка Ольга Коробова станет не только звездой телеэкрана — любимицей публики, но и еще удачливым предпринимателем. Ученица далеко обошла своего учителя и теперь ни в грош не ставила его мнение, но по настоянию отца согласилась все же на негласное участие Походина в делах своей фирмы.

Подмяв под себя компаньонов, в том числе и его единственного сына Анатолия — Тотошу, и собственного мужа Серафима Мучника — а тот жох, каких поискать, — Ольга развила бурную коммерческую деятельность и фантастически преуспела в ней. Посредничала в сделках других и сама торговала всем: нефтью, металлом, списанными кораблями, ширпотребом, просроченными продуктами, поступающими из Европы под видом гуманитарной помощи. А накануне войны в Персидском заливе даже ухитрилась поставить в Ирак списанную из-за срока годности большую партию противогазов.

Папаша Коробов мог гордиться дочерью. Его замысел Ольгой успешно претворялся в жизнь. Из многих структур, созданных им в свое время, деньги поступали в фирму дочери и, отмытые на ее коммерческих сделках, потоком текли в зарубежные банки. Но этого ему было мало… Используя свои связи в бывшей Западной группе войск (ЗГВ) и в государственных структурах развалившейся империи, он завязал фирму «СКИФЪ» на тайных поставках оружия в «горячие точки» постсоветского пространства через «третьи» страны. Благо что «горячих точек» было много, а желающих заработать на продаже плохо учтенного оружия выведенной из Европы голодной Российской армии было пруд пруди. К тому же оформить сделку под легальную за пачку «зелени» у изначально вороватого чиновничьего племени при связях Походина, бывшего в России негласным представителем Коробова, было совсем несложно.

По опыту своей бурной жизни Походин хорошо знал: мораль крупного чиновника и его личный солидный счет в швейцарском банке — понятия малосовместимые. «Слаб человек, — рассуждал Походин. — И глупо его слабостью не пользоваться…» А мораль? Мораль — «лапша на уши» для смердов, не понимающих величия исторического момента — перехода собственности государственной, то бишь ничейной, в руки образованных и предприимчивых людей, таких, как дочь его старого приятеля и компаньона по их прошлым, не подлежащим огласке еще многие годы делам, Виктора Коробова…

О побочной «коммерции» фирмы «СКИФЪ» знали лишь ближайшие компаньоны Ольги, но и они не были посвящены во все детали и тонкости, как и в то, что за всеми сделками фирмы, как тень отца Гамлета, стоит сам Виктор Иванович Коробов. Именно он находил клиентов и обеспечивал доставку стреляющего и громыхающего «товара» адресату.

До поры до времени в подобных сделках Ольгу интересовала только сумма прописью, но… Но в последнее время, к удивлению Походина и ее отца, она стала проявлять не свойственную ей ранее щепетильность. К тому же какие-то горячие кавказские парни на Боровском шоссе обстреляли ее машину. То ли стрелки были плохие, то ли в их планы входило лишь предупредить ее — она не пострадала. Походин по своим каналам охладил пыл джигитов, но история эта не на шутку встревожила его, потому что впредь Ольга зареклась иметь с Кавказом дело.

Были у Походина и другие веские поводы для тревоги. Из-за чрезмерной тяги к спиртному, проявившейся у Ольги в последние годы, и непредсказуемости ее авантюрного характера хорошо отлаженный механизм поставок оружия в «горячие точки» стал давать ощутимые сбои и не приносить того гешефта, на который рассчитывали заинтересованные лица. Все, вместе взятое, и явилось поводом для приглашения ее в Цюрих, на ковер к папаше. Предлогом было выбрано семейное торжество по случаю крестин пятилетнего сына Коробова Карла, сводного брата Ольги. Она, конечно, догадывалась о причинах неожиданного желания папаши лицезреть дочь в своих швейцарских пенатах, но не слишком тревожилась по этому поводу.

«Плешивый настучал что-то папашке, — подумала Ольга. — Но, как президент фирмы, в каждой сделке голову в петлю сую я, а они-то все в случае чего сухими из воды выйдут… Хорошо устроились, ребята!.. А не пошли бы вы все с вашими претензиями!»

Походин обиженно сопел и подрагивал розовыми щечками.

«А он все в душу залезть норовит. Может, по приказу папаши, а может, сам какую-то очередную комбинацию задумал?» — размышляла Ольга. Не найдя ответа, она отпила глоток кампари и, выдохнув, примирительно сказала:

— Не берите близко к сердцу, Николай Трофимович.

— Дело ваше, Ольга Викторовна, — сухо кивнул Походин. — Я о вашем благе пекусь и о благе вашей дочурки. Жизнь-то в России какая… То взлет, то посадка, голубушка. Того гляди, коммунопатриоты на престол сядут… А Виктор Иванович Коробов придумал, не только как обезопасить капиталы, но и как заставить их принести скорую сумасшедшую прибыль.

— Договаривайте, Николай Трофимович, коли начали, — заинтересованно глянула на него Ольга. — Что за способ?

— Терпение, терпение, голубушка. Думаю, он сам карты перед дочерью раскроет, — скупо улыбнулся Походин. — Я лишь советую прислушаться к его доводам и перевести на него все свои капиталы.

— Спасибо за совет, мон женераль, — пряча улыбку, кивнула Ольга. — Я обдумаю предложение отца, когда услышу рассказ об открытии им сказочной страны Эльдорадо.

— А ведь вы, голубушка, попали в десятку, — хихикнул Походин и наклонился к ее уху. — К твоему папаше летит в нашем самолете, подумай, народ все ушлый. Летят, извиняюсь, как мухи на говно, потому что запах долларов почувствовали. Ох как их интересует открытая Коробовым, как вы говорите, страна Эльдорадо. А вы все раздумываете, голубушка…

— Где же находится страна Эльдорадо? — засмеялась Ольга. — Сейчас же покажи мне ее на карте, старый плут и интриган!

— В Африке, — ответил Походин и оглянулся назад: не подслушивает ли кто. — И зовется она Танзанией. Еще при Советах наши геологи открыли там нефть, газ, а золото и алмазы хоть лопатой греби…

— Хотите сказать, мон женераль, что у алмазного спрута «Де Бирс» в эту Тарзанию еще не дотянулись руки? — насмешливо спросила Ольга.

— Не в этом дело. «Де Бирс» приходит на все готовенькое, а тут надо вкладывать капитал в добычу и инфраструктуру. Вот Коробов и задумал объединить капитал некоторых «новых русских» и выхватить под носом у американцев эту Эльдораду.

— Не знала, что папаша в лучших советских традициях продолжает в Африке соперничество с американцами, — опять засмеялась Ольга. — А что об этом сами тарзанийцы думают?

— Танзанийцы, — поправил Походин. — В том-то все дело, голубушка. Они хотят иметь дело не с китайцами и американцами, а с нами. Почти вся их нынешняя элита если не говорит по-русски, то хорошо понимает.

— Учились у нас?

— В вузах, военных академиях, аспирантурах. У нас они прошли, так сказать, и идеологическую подготовку. Кроме того, мы не были в Африке работорговцами, как американцы, и колонизаторами, как европейцы.

— Если папашино дело не лопнет как мыльный пузырь, то дивиденды оно принесет лет эдак через десять… Как же быстро он рассчитывает получить на мой капитал скорую и сумасшедшую прибыль?

— Танзания забита гнилым китайским товаром или дорогим американским и европейским. Мы могли бы сбыть туда через фирму «СКИФЪ» наши добротные, но дешевые неликвиды. В том числе неликвиды наших воинских складов. Кстати, я прямо из Цюриха махну через Найроби в Дар-эс-Салам для предварительных переговоров на эту тему. Поняла, голубушка, какая голова у твоего папаши?

— Не голова, а компьютер, — засмеялась Ольга и, отпив кампари, проворковала: — Но, мон женераль, я дама на головку слабая, мне нужно время, чтобы… чтобы обдумать его просьбу.

— Обдумай, голубушка, но учти — свято место пусто не бывает, — снисходительно кивнул Походин.

«Ай да папашка! — усмехнулась Ольга своим мыслям. — Девчонкой еще сам вдалбливал мне: «Не верь никому, даже отцу родному!» А теперь перевести на него то, что заработано многолетним хождением по лезвию бритвы?.. Это все равно что голову положить в пасть крокодила… Ха-ха!..»

* * *

В августе девяносто первого года по чьему-то приказу свыше, а может быть, и по велению собственного чувства самосохранения Виктор Иванович Коробов за четыре дня до путча ГКЧП спешно покинул Страну Советов и прочно осел в Цюрихе.

Сразу же после путча при весьма загадочных обстоятельствах сиганули из окон своих номенклатурных квартир Павлов и Кручина — два бывших шефа Общего отдела ЦК КПСС, унеся с собой на тот свет многие тайны. В том числе и тайны вкладов КПСС в зарубежные банки. То, что Виктор Иванович Коробов владеет этими тайнами или по, крайней мере, частью их, было для многих, в том числе и для его дочери Ольги, секретом Полишинеля, но выяснить что-то у отца она никогда не испытывала желания.

Оказавшись в Швейцарии, бывший «слуга народа» с удовольствием сменил униформу партийных клерков — скромный серый костюм в полоску — на тройку от Версаче, цековский «членовоз» — на «Мерседес-600», а закаленные как сталь коммунистические убеждения — на буржуазное загнивание с вышколенными лакеями и поварами, с конюшнями породистых лошадей, с шикарными яхтами и с закрытыми от посторонних глаз клубами для особо избранных, в которых за чашкой кофе или за бокалом шампанского решаются порой судьбы целых народов.

В Швейцарии Виктор Коробов обосновался в одном из пригородов Цюриха. Устроившись в шикарном строении, возведенном в стиле раннего Ренессанса, и заявив Ольге, что той надо думать о карьере, а не о пеленках, затребовал к себе полуторагодовалую внучку.

Время после путча ГКЧП было бурное, шальное. Бушевали на улицах и площадях митинговые страсти, взлетали и падали кумиры ошалевших от свободы толп, в воздухе носился призрак гражданской войны. Хотелось везде успеть, быть в эпицентре событий, а дочь сковывала свободу действий Ольги. И она с легкостью согласилась отдать Нику отцу, несмотря на слезы и протесты своей матери.

Коробов поместил внучку в один из самых престижных пансионов и далее мало интересовался воспитанием ребенка. На просьбы Ольги и ее матери прислать Нику на каникулы в Москву он неизменно отвечал отказом и не разрешал Ольге часто навещать дочь в Швейцарии. Отдавая Нику отцу, Ольга знала, что тот ничего не делает без пользы для себя, но смысл его поступка дошел до нее много позже — с помощью Ники в сделках с оружием держать строптивую дочь на коротком поводке.

Отношения между папашей Коробовым и его дочерью никогда не отличались особой теплотой, но черная кошка между ними пробежала, когда отец развелся с оставшейся в Москве без средств к существованию женой, матерью Ольги, и скоропалительно женился в Цюрихе на молоденькой секретарше из разорившейся вдрызг германской ветви остзейских баронов Унгерн фон Штернберг. На пятьдесят пятом году его жизни пухленькая немочка-баронесса одарила его наследником, нареченным Карлом в честь какого-то ее воинственного далекого предка.



«Интересно, в какую веру окрестишь, папашка, своего долгожданного наследника? — размышляла Ольга. — В лютеранскую, как у твоей немочки, или в нашу — православную?.. Впрочем; твоя вера, милый папочка, — доллары, фунты, марки… Ни богу свечка твоя вера, ни черту кочерга», — зло усмехнулась она.

На крестины пятилетнего потомка косопузых рязанских мужиков-лапотников и надменных прусских баронов папаша Коробов пригласил из России еще десятка два «новых русских», повязанных с ним узами более крепкими, чем толстые корабельные канаты. И не в тайном масонстве тут было дело.

Ольга отлично знала, что холеные господа, развалившиеся в креслах салона первого класса, именно ее отцу и тем, кто стоит рядом с ним, обязаны их нынешними финансово-промышленными пирамидами, группами, компаниями и концернами. Их сумасшедшими счетами в банках Европы и Америки. Их безвкусными, роскошно обставленными виллами и дворцами, разбросанными по нищим подмосковным весям.

Сидя безвылазно в Швейцарии и лишь время от времени покидая ее для чтения лекций по современной истории в университетах Старого и Нового Света, папаша Коробов и иже с ним именно через этих «новых русских» тайно и умело влияли на новейшую историю не такой уж далекой исторической родины.

Если кто-то из его клевретов проявлял строптивость и забывал, кому он обязан всем, чем владеет, то тогда… То тогда уставшие от криминального беспредела, царящего в стране, следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры России с тоской в глазах констатировали, что очередное громкое убийство, — по-видимому, заказное. Вероятно, оно связано с коммерческой деятельностью потерпевшего и выполнено на высочайшем профессиональном уровне…

* * *

Промелькнуло внизу затянутое легким золотистым туманом Цюрихское озеро, остались позади прильнувшие к подножью Цюрихберга кварталы богатых особняков, и «Боинг» мягко коснулся бетонной полосы аэропорта.

Прилетевших встречал седовласый мужчина спортивного телосложения с фарфоровой «американской» улыбкой на скуластом славянском лице — сам Коробов. Закончив объятия с «новыми русскими», он обворожительно улыбнулся стоящим в стороне дочери и Походину, показал им на автомобиль.

— Нашим друзьям приготовлены апартаменты в лучшем отеле Цюриха. Пусть они почувствуют Рай на Озере. Именно так называется отель, в котором они будут жить — «Эдем о Лак» («Edem au lac»), — сказал он. — Но любимую дочь и друга я забираю к себе. Фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф и Карл Коробофф будут рады поупражняться в русском языке.

— Прошу прощения, папа, но я бы хотела поупражняться в русском языке со своей дочерью, — решительно заявила Ольга. — Думаю, для нас с Никой найдется хоть маленький кусочек рая в этом отеле?

Нахмурив лоб и поразмышляв несколько секунд, папаша Коробов опять обворожительно улыбнулся:

— О'кей! Я предвидел такое… Апартаменты в «Эдем о Лак» ждут вас. Машина за Вероникой уже ушла. Надеюсь, хозяин пансиона разрешит ей завтра присутствовать на церемонии крещения ее… ее… Ее, о, черт!..

— Ее дальнего родственника, — так же обворожительно улыбнувшись, подсказала Ольга.

Папаша Коробов, крутанув желваки по загорелым скулам, молча показал Походину на сиденье роскошного «Мерседеса».

«Стороны обменялись первыми взаимными ударами, и, кажется, мой удар точнее попал в цель, — вспомнив перекосившуюся физиономию отца, по дороге в отель подумала Ольга и рассмеялась. — Твоя школа — кушай, дорогой папуленька!..»

Разместившись в роскошных апартаментах отеля, Ольга наскоро привела себя в порядок и, договорившись с дежурным администратором, что Нику с бонной в ее отсутствие проводят в номер, бросилась в водоворот цюрихских улиц, сверкающих витринами роскошных магазинов, запруженных автомобилями и туристами со всего света. Она особенно любила правобережную часть города, так называемый Большой город, в котором сохранилось много следов старины, а отдельные кварталы имели не тронутый временем средневековый облик.

Выйдя на центральную магистраль Банхофштрассе, Ольга, забыв о времени, переходила из магазина в магазин, от витрины к витрине, не замечая следующих за ней на некотором расстоянии увешанных фотоаппаратами молодого человека и девушку и того, что по противоположной стороне улицы следовал автомобиль с затененными стеклами, из-за которых наблюдал за ней мужчина азиатского типа с коротко стриженной бородой и с платком, закрывающим шею.

Когда Ольга, перейдя улицу, остановилась у витрины с детскими игрушками, мужчина из автомобиля встал за ее спиной и, наклонившись к уху, спросил хриплым прерывистым голосом:

— Как поживаете, Ольга?

Обратился он к ней по-русски, но с заметным азиатским акцентом.

Ольга отстранилась. В любой стране встреча на улице бывших врагов — русских и афганцев — не сулит ничего хорошего, а в том, что жадно смотрящий на нее улыбающийся мужчина был афганец, она не сомневалась, несмотря на его модную европейскую одежду и изысканные манеры. Лицо с правильными чертами, правда, отвыкшее от сжигающего кожу афганского солнца, волосы с проседью, белозубая улыбка. Его можно было назвать красивым, если бы не жестокое выражение глубоко посаженных, черных как ночь миндалевидных глаз. Но Ольга не испугалась их. Они почему-то показались ей очень знакомыми. Увидев стоящих на углу двух полицейских, она еще более успокоилась и осторожно спросила:

— Мы знакомы?

— Почти десять лет, — прохрипел мужчина, зажав ладонью повязанную платком шею. — Афганистан. Лето восемьдесят шестого года.

— Я вас не понимаю…

Мужчина усмехнулся и кивнул на пакеты с ее покупками.

— Давайте, я вас подвезу к «Эдем о Лак». Кстати, я остановился в этом же отеле. Я знал, что вы прилетаете из России, и снял номер рядом с вашими апартаментами, — пояснил он в ответ на ее удивленный взгляд, чем еще больше заинтриговал Ольгу.

— Поедемте, — решительно сказала она, направляясь к машине. — А то я умру от любопытства. Кстати, воспитанные люди не забывают представиться даме.

— Хабибулла. Неужели вы меня не узнали?..

Не веря своим ушам, Ольга остановилась как вкопанная в двух шагах от машины.

— Я не сделаю вам ничего плохого, — взяв ее за руку, Хабибулла в ответ на затравленный взгляд Ольги рассмеялся хриплым, булькающим смехом. — Хвала Аллаху, я не оборотень и не посланец ада…

* * *

Взрывы и гортанные крики ворвались в тишину утра. Всадники Хабибуллы вихрем налетели на селение. Факелами вспыхнуло несколько шатров и глинобитных домишек. Застрочили пулеметы с БТРов, заблокировавших выход из селения в ущелье.

В ответ — ни выстрела. Объехав селение, всадники доложили Хабибулле:

— Никого нет!

— Кто-то предупредил их! Догнать! — вскричал тот в гневе и направил коня в сторону своих БТРов, к ущелью.

Но при приближении всадников те взлетели в воздух, а дорога, по которой бандиты ворвались в селение, оказалась заблокированной громоздкими арбами и вооруженными бородачами.

— Хабибулла! — послышался чей-то голос сверху. — Хабибулла, ты не сдержал слова!

Моджахед поднял голову и на краю скалы увидел Скифа. Помощник Хабибуллы Меченый, душман со шрамом через все лицо, метнулся за камни и занял позицию для выстрела.

— Нам не нужна ваша кровь, — крикнул со скалы Скиф. — Ты считаешь себя смелым воином. Подтверди это, Хабибулла. Сразись со мной. Можешь выбрать любое оружие.

— Не верь шакалу! Будь осторожен, — крикнул Скифу вождь Стражей Гинду.

Хабибулла спешился и взял в руки гранатомет.

— Я предпочитаю оружие, которое бьет наверняка! — крикнул он. — Спускайся, Скиф, ты же не горный козел!

Тот стал спускаться. Хабибулла выхватил пистолет и мгновенно выстрелил в него. Скиф упал за валун. Для верности Хабибулла всадил в валун гранату. Взметнулся взрыв.

Победно вскинув руку, Хабибулла, отбросив в сторону гранатомет, направился к коню.

— Я стреляю только один раз! — крикнул он, но шум падающих камней привлек его внимание. Он оглянулся.

На обрыве стоял Скиф.

Хабибулла снова выхватил пистолет, но выстрелить не успел. Брошенный Скифом нож вонзился в горло душмана…

Выстрел Меченого заставил Скифа схватиться за плечо. Но не успел тот снова прицелиться, как был наповал сражен пулей одного из Стражей Гинду…

Захватив с собой отбитых у душманов пленных и Ольгу со Скифом, Стражи Гинду скрылись в пещере, а отряд Хабибуллы через узкий проход между горящими БТРами ушел в ущелье…

В одном из залов пещеры Стражи Гинду расставили фигурки древних божков, возвращенные им Скифом. Называя их мамандами, они стали молиться. Ольга и Скиф с удивлением наблюдали за ними. Внезапно послышался мелодичный звон. Один за другим из рук маманд выпали шары, и под сводами пещеры засверкали исходившие от маманд голубые молнии. Грозный гул откуда-то из недр горы заполнил пещеру.

— Зензеля!.[1]. Зензеля!!! — заметались в ущелье, между отвесными скалами, душманы Хабибуллы.

Огромные камни, сметая все на пути, обрушились на них. Через несколько секунд душманы, не успевшие укрыться в пещерах, были погребены под камнепадом.

— И часто ваш Гинду устраивает такую перетряску? — спросил у вождя Стражей Гинду один из пленных.

— Когда Гинду хочет очиститься от скверны, он всегда поступает так, — сказал Ольге и Скифу вождь, не приняв его шутливого тона.

* * *

— Можно взглянуть на твою шею? — Ольга, отгоняя воспоминания, тряхнула головой и приподняла платок на шее улыбающегося мужчины.

Рваный шрам бугрился на его смуглой коже.

— Разве после такого выживают, Хабибулла? — вырвалось у нее.

— На все воля Аллаха! Нож твоего Скифа повредил трахею и вену, но, хвала Аллаху, не задел сонную артерию. Пакистанцы оперативно прислали из Пешавара на вертолете хорошего хирурга, и он спас мне жизнь.

Сидя в плетеном кресле за столиком уютного ресторанчика, Хабибулла продолжал удивлять Ольгу:

— С мистером Коробовым, твоим отцом, меня познакомил в Москве генерал Походин. Он у нас, в Высшей школе КГБ, читал курс по тактике подрывных операций на территории противника. По окончании школы я возвратился в Афганистан. Провинция на севере Афганистана, откуда я родом, примыкала к памирской границе. Я создал отряд моджахедов и стал контролировать приграничные перевалы и ущелья. Вот тогда-то мы с мистером Коробовым и стали партнерами в тайном бизнесе.

— В те годы отец занимался бизнесом? — удивилась Ольга. — Я ничего не знала об этом!

— Я производил «продукт», генерал Походин обеспечивал его доставку через вашу границу.

— А отец?

— Твой отец переправлял «продукт» в Европу и обеспечивал его сбыт оптовым покупателям.

— Наркотики? — выдохнула Ольга. — Я не верю тебе, Хабибулла!..

Хабибулла снисходительно склонил голову и улыбнулся:

— Европа была вашим потенциальным противником. «Продукт» создавал большие проблемы с ее молодым поколением и дестабилизировал обстановку.

— Мой отец?.. Генерал Походин? — во все глаза смотрела Ольга на Хабибуллу. — Ничего не путаешь, Хабибулла?

В ответ тот хрипло засмеялся, зажимая ладонью горло:

— Хабибулла клянется пророком Мохаммедом, да благословит его Аллах и приветствует.

— Это было поставлено у нас на государственном уровне? — с журналистской напористостью спросила Ольга, чувствуя, как у нее начинает покалывать кончики пальцев.

— Я тоже долгое время считал, что наш бизнес — часть подрывной работы вашего государства против стран НАТО. Походин на конспиративных встречах всегда подчеркивал это. Но когда Инквизитор внезапно посадил на хвост Походину и его людям своих ищеек, я понял, что бизнес осуществлялся втайне от КГБ и к государственным интересам шурави не имел никакого отношения.

— К чему же он имел отношение? Хабибулла опять снисходительно усмехнулся.

— Твоя великая страна тогда уже умирала, — сказал он. — Когда умирает больной лев, шакалы и гиены сбиваются в стаи и, не дожидаясь, когда он испустит дух, рвут от него куски мяса. Таков закон жизни, Ольга.

— И ты хочешь сказать, Хабибулла, что стаю шакалов тогда возглавлял мой отец?

— Мистер Коробов, несомненно, был из крупных хищников, но не думаю, что тогда — самым крупным…

— Кто же тогда был самым крупным?

— Точно не знаю, — пожал плечами Хабибулла. — Ваши десантники блокировали мой отряд в ущелье, и я не мог проследить весь путь «продукта» и круг лиц, причастных к нему.

— А кто такой Инквизитор?

— Генерал Дьяков из Управления контрразведки КГБ. Говорят, в прошлом он был одним из самых лучших русских разведчиков-нелегалов. Человек Инквизитора, майор Шведов, добыл у моих врагов доказательства причастности к бизнесу генерала Походина и ряда подчиненных ему особистов. Назревал скандал. Но твоему отцу каким-то чудом удалось сделать козлами отпущения совершенно непричастных к нашему бизнесу офицеров десантного полка, в котором служил твой муж.

— Чудо тут вряд ли замешано, — задумчиво протянула ошеломленная рассказом Хабибуллы Ольга. — Просто такой исход был тогда скорее всего удобен всем…

— В конце концов люди Инквизитора перекрыли границу моим караванам, и бизнес мне там пришлось свернуть, — сказал Хабибулла и провел ладонями по лицу. — Заметая следы, Походин подставил тогда командира десантного полка Павлова, помнишь его?

Ольга кивнула.

— Говорят, он потом застрелился, — вздохнул Хабибулла. — Он хорошо относился к нашему населению. Жаль полковника.

— Жаль врага, Хабибулла?

— Мой отряд, если угодно — банда, не вел активной войны с русскими. Для вас я был враг, потому что афганец — враг и потому что учился в русской школе КГБ. Они мне не доверяли, и я никому не доверял. Я делал бизнес и ничем другим не интересовался.

— Мое похищение — тоже бизнес? Хабибулла утвердительно кивнул головой.

— На Востоке сохранился аманат — заложничество, — пояснил он. — Я отправил через границу пять караванов с «продуктом». Мне была нужна гарантия от мистера Коробова, что я получу за «продукт» свои доллары.

* * *

После трех суток пребывания в десантном полку мужа, на которое ее отец подозрительно легко получил разрешение в Министерстве обороны, Ольга возвращалась на военном автобусе в аэропорт. Автобус с офицером и двумя вооруженными солдатами конвоя трясся по пыльной горной дороге. Кроме них, в аэропорт из полка ехали по своим делам с десяток вольнонаемных женщин — связисток, поварих, прачек — и два солдата-дембеля. Ольга с любопытством рассматривала афганский пейзаж и с затаенной улыбкой вспоминала три ночи и три дня их сумасшедшей любви со Скифом.

Из-за поворота показался караван верблюдов, и вдобавок к нему выскочил желтый автобус, у которого неожиданно заглох мотор. К окнам прильнули смуглые лица его пассажиров и с интересом смотрели на остановившийся на обочине автобус шурави.

Верблюды важно шествовали по дороге, огибая автобус со всех сторон. На животных висели тюки с шерстяными покрывалами для шатров, мешки с провизией, домашний скарб — на каждом из них было по полтонны груза. И когда один из верблюдов остановился и прижался мордой к стеклу, за которым сидела Ольга, другой неожиданно провалился в расщелину. Все в автобусе с сочувствием наблюдали за попытками погонщиков вытащить несчастное животное. В том числе и сопровождающие автобус офицер, два вооруженных солдата и два дембеля.

Никто не заметил, как на противоположной стороне из свисающих с верблюдов закрытых коробов по-кошачьи выскользнули вооруженные «духи». Все мужчины в автобусе были перебиты прицельным огнем в считанные секунды, уцелел лишь подросток, которого мать закрыла своим телом.

Выбив дверь, в автобус вошел рыжебородый душман. Он взглядом победителя окинул белые от ужаса лица женщин.

— Откуда у тебя это кольцо? — спросил он Ольгу, заметив у нее на пальце золотое кольцо с лазуритом.

— Дуканщик Мирзо подарил во имя исполнения обета перед Аллахом, — ответила Ольга, чувствуя, что страх покидает ее.

— Знаю я, кто подарил тебе это кольцо! — засмеялся рыжебородый. — Пошли со мной.

Несмотря на отчаянное сопротивление Ольги, «духи» затолкали ее в короб самого крупного верблюда. Рыжебородый ткнул его палкой, и верблюд резво побежал в горы. А на дороге горел автобус, зажженный пулеметной очередью рыжебородого…

* * *

— Когда я уезжала из Москвы, отец знал, что ты похитишь меня и сделаешь заложницей? — пристально вглядываясь в лицо сидящего напротив человека, спросила Ольга.

Спросила, а у самой все сжалось внутри в предчувствии ответа, который она уже знала.

— Такой вариант не исключался. Но окончательное решение я принял после того, как увидел тебя на базаре, — ответил Хабибулла. — Очень большой суммой я тогда рисковал… Один особист, работающий на Походина, сообщил мне по рации, когда автобус с тобой пойдет в Кабул, и мои люди похитили тебя на горной дороге. Но… — начал было он и замолчал, вспоминая события почти десятилетней давности.



* * *

Ольга в сопровождении Скифа, старшего лейтенанта Василько и двух вооруженных солдат-десантников пробиралась по шумному, переливающемуся всеми красками радуги восточному базару. Сквозь витрину дукана за ними наблюдал Хабибулла.

— Мирзо, кто эта женщина? — спросил он у дуканщика, кивнув на остановившуюся у витрины Ольгу.

— Жена Скифа. Прилетела из Москвы.

Хабибулла, не сводя с Ольги жадных глаз, удовлетворенно кивнул:

— Та ханум, которую я жду.

К его уху наклонился рыжебородый душман и тихо сказал:

— Здесь ханум брать нельзя, хозяин. Базар кишит хадовцами. И Скиф с аскерами убьют много наших.

Хабибулла хмуро кивнул, соглашаясь с доводами.

— Позови ее в дукан и подари ей это кольцо, — протянул он дуканщику золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо поспешил пригласить Ольгу и ее вооруженное сопровождение в дукан, а Хабибулла с тремя моджахедами исчезли через черный вход и растворились в базарном столпотворении.

— В счастливый для себя день вы посетили мой дукан, — запел Мирзо вошедшей Ольге. — Я дал великий обет перед Аллахом, что первая женщина, появившаяся в моем дукане, получит дорогой подарок во славу Аллаха: золотое кольцо с лазуритом.

Мирзо достал футляр с кольцом и с поклоном протянул Ольге. Она растерялась, не зная, как поступить.

— Любой обет надо уважать, — пришел ей на помощь старлей Василько.

— Уверен, Мирзо, что за кольцо не надо платить? — озадаченно спросил Скиф. — Может, какую-то часть?

— Что вы, что вы! — замахал тот руками. — Всевидящий и всемогущий Аллах накажет!

Дуканщик беспрерывно кланялся, когда они покидали дукан.

* * *

— Если бы тогда сумасшедший Скиф не вырвал тебя из моих рук, твоя судьба сложилась бы иначе, — быстро угадав мысли Ольги, Хабибулла исподлобья кинул на нее жадный взгляд.

— Ага-а, — засмеялась она. — Я стала бы пятой женой в твоем гареме.

— Любимой женой! — уточнил Хабибулла. — Когда я впервые увидел тебя на базаре, то сразу потерял сердце и голову.

— Я это поняла немного позже! — засмеялась Ольга и поймала себя на мысли, что ей приятно признание в любви сидящего напротив нее в центре Европы бородатого человека с жестокими азиатскими глазами.

— Поняла? — удивился Хабибулла.

— В твоем плену. Помнишь нашу встречу у ручья? — опять засмеялась Ольга.

* * *

У горного ручья судачили несколько женщин в паранджах. К ним подошли с кувшинами на плечах Ольга и ее надзирательница.

— Аллах акбар! — приветствовала надзирательница женщин. Ей ответил нестройный хор.

На обратном пути им встретился Хабибулла с телохранителями. Он пристально смотрел на Ольгу.

Ей стало не по себе. Держащие кувшин руки напряглись. Усилием воли она заставила себя быть спокойной и гордо прошла мимо… А он еще долго стоял на дороге и, поигрывая камчой, смотрел ей вслед…

* * *

— Надеюсь, с твоими женами и детьми у тебя нет проблем? — спросила собеседника Ольга и удивилась появившимся на его щеках скорбным складкам.

— Зейну и Сухроб с детьми убили русские вертолеты, — спокойно ответил Хабибулла. — Зульфию и Алию убили люди Дустума. Их дети ушли с талибами, и я ничего о них не знаю. Аула моего больше нет, а мои нукеры погибли или нашли себе другого хозяина.

— Мне очень жаль всех, — сказала Ольга, смутившаяся от такого ответа.

— Ты думаешь, что сегодня здесь, в Швейцарии, мы встретились случайно? — спросил вдруг Хабибулла.

— Не думаю, — покачала головой Ольга. — Но как ты узнал о моем приезде?

— За деньги можно узнать все, — усмехнулся Хабибулла. — Знаю, что сумасшедшего Скифа посадили из-за меня в тюрьму, а твой отец почему-то не вытащил его оттуда. Знаю, что у тебя новый уважаемый муж-бизнесмен. Знаю, что ты сама занимаешься бизнесом и стала известной звездой на вашем телевидении. Я видел много передач с тобой… Особенно я испугался за тебя в девяносто третьем году, когда ты снимала гражданскую войну в Москве… Это было очень опасно, Ольга…

— Откуда ты все знаешь, Хабибулла? — изумилась она.

— У меня теперь бизнес в одной из стран Ближнего Востока, — улыбнулся Хабибулла. — Иногда он связан с Кавказом…

— С армянами или чеченами? — вспыхнула Ольга, опасливо отстраняясь от собеседника. — Поставляешь им душманов-наемников или опять свой «продукт»?

— О нет, нет! — замахал руками Хабибулла. — Аллах покарал меня за грехи, и теперь я поставляю детям учебники, а верующим — Кораны…

— Так я и поверила! — скептически усмехнулась Ольга. — Волк не станет овцой, даже если натянет на себя ее шкуру.

Хабибулла внимательно посмотрел на нее своими азиатскими глазами и промолчал.

— Мы еще встретимся, Хабибулла, — поднимаясь, пообещала Ольга. — А сейчас, извини, у меня дела.

Он встал и поцеловал ей руку, к ужасу трех азиатов, увидевших это из припаркованной машины.

Ольга упругой походкой победительницы уходила по заполненной туристами улице, не совсем еще понимая, зачем ей эта победа. Хабибулла неотрывно смотрел ей вслед, не замечая, что из уютного скверика его самого и его охранников снимают увешанные фотоаппаратами парень и девушка.

Когда Хабибулла сел в машину, самый пожилой из охранников, костистый и рыжебородый, кивнул на уходящую Ольгу и сказал:

— Прикажи, хозяин, и, клянусь Аллахом, Хафиз сегодня ночью привезет к тебе русскую ведьму. Тогда нечестивому гяуру Коробову придется выложить за дочь сполна все, что он тебе должен.

Хабибулла ожег рыжебородого взглядом своих смоляных глаз.

— Мне нужна его жизнь, Хафиз, — сквозь стиснутые зубы прохрипел он. — Клянусь Аллахом, только его жизнь!

* * *

В отеле Ольгу ждала дочь с бонной-немкой, почти не понимающей русской речи. При виде матери гибкая как лоза девчушка сделала было к ней шаг, но остановилась, застеснявшись своего порыва.

— Как дела у юной леди Вероники Скворцофф? — прижав ее к груди, спросила Ольга.

— Ихь шпрехе руссиш нихт, — ответила девчушка и спряталась в коленях бонны, добродушной и улыбчивой фрау Марты.

Ольга владела английским языком, фарси и дари, но не знала ни немецкого, ни французского, поэтому ее попытки на русском наладить контакт с дочерью, практически не знающей родного языка, не имели большого успеха.

Пару часов они побродили вместе с фрау Мартой по магазинам, и Ольга под осуждающим взглядом бонны покупала Нике все, на что та показывала. Делала она это механически, не всматриваясь в вещи. В голове осенними мухами бились путаные мысли: «Неужели тогда отец расплатился за наркотики Хабибуллы своей единственной дочерью?.. Чудовищно!.. Не верю, не верю!.. Не хочу верить…»

Чтобы отогнать черные мысли, Ольга переключилась на Нику: господи, как она похожа на Скифа!.. Его глаза, губы, нос… Тот же гордый поворот головы… «Стоп! — вдруг пронзило ее. — Если бы папаша Коробов не расплатился с Хабибуллой своей дочерью, то Скиф не сел бы в тюрьму за дезертирство и угон вертолета…» Выходит, ее первому мужу и вот этой кареглазой девочке, ни слова не говорящей на родном языке, испоганил жизнь ее, Ольгин, родной отец?.. «А твою жизнь, хоть ты и многого в ней добилась, разве не испоганил твой папаша?» — спросила Ольга сама себя.

Но что-то ей мешало ответить на этот вопрос категорично.

«Ты предъявляешь отцу завышенный счет, — убеждала она себя. — Разве его вина, что жизнь — это гонка по вертикальной стене?.. Что там летит под колеса: судьба ли чья или даже чья-то жизнь — рассмотреть времени не дано… Отвлекся — с грохотом вниз, и дуйте в траурные трубы, господа!.. И вообще, какое у тебя право судить отца?.. Разве ты сама не шла к нынешнему благополучию по чьим-то изломанным судьбам?!»

Незаметно они оказались на берегу Цюрихского озера, окращенного лучами закатного солнца. В розовой дымке просматривались остроугольные вершины Альп. Их контрастные отражения мирно качались на маслянистой глади озера. Казалось, перевернутые вершины Альп вот-вот доплывут до их берега и коснутся древних камней набережной.

Ника с радостным смехом бросилась кормить лебедей, стаями плавающих у берега. Гордые белые птицы с царственным достоинством брали пищу из рук людей и так же достойно отплывали в сторону, уступая место собратьям.

По набережной неспешно прогуливались с детства хорошо кормленные, хорошо одетые, спокойные люди. Пожилые церемонно раскланивались при встрече со знакомыми, молодые приветливо улыбались друг другу, парочки, не обращая ни на кого внимания, целовались. Но проделывали они это пристойно, без вульгарной нарочитости…

Они здесь, в Европе, давно научились на ярмарке тщеславия, именуемой жизнью, делать ставки спокойно, без эмоций. «И рыбку съесть, и не уколоться, — подумала Ольга. — Славяне необузданны… Нам важен даже не результат, а чтобы во всем были страсти в клочья…»

Увидев грустный взгляд мамы, подбежала Ника. Ласковым котенком потерлась о колени Ольги, и у той захолонуло сердце. «Кровиночка моя!.. Увидел бы тебя Скиф… Узнать, в какой братской могиле закопали его сербы, свозить бы Нику… Стоп, стоп! — одернула она себя. — Не наматывай сопли на кулак!.. Скиф погиб, и ему больше ничего не надо. Европа чистеньких любит… Узнают в пансионате Ники, что ее отец сербский войник, шарахнутся от нее, как от прокаженной…»

* * *

В огромном доме, очень похожем на замок, в большом зале со старинными портретами баронов фон Унгерн, жарко полыхал камин. Папаша Коробов подкинул в него поленьев и повернулся к сидящему в средневековом резном кресле Походину.

— Ты, Николай Трофимыч, плохие вести, как сорока на хвосте, носишь! — насмешливо бросил он. — То у Скифа в Сербии голова в кустах, то Скиф — чуть ли не русский Рембо — возвращается и вся грудь в крестах…

— Он с сербской фронтовой контрразведкой якшался… А у контриков как: может, специально дезу пустили, — оправдывался Походин. — Интерпол и Международный трибунал в Гааге Скифа тоже проворонили. По моим сведениям, они даже национальность его установить не смогли.

— Чем он им насолил?

— Считают, что он без почтения к американским офицерам относился. Его босняки оглушенного захватили и американам отдали. Он очухался и деру из тюрьмы, а при побеге какого-то — чуть ли не полковника ЦРУ — в преисподнюю отправил…

— Что ж ты не подкинул им его национальность? — насмешливо скосил на Походина глаза Коробов. — Расчет у тебя вроде был…

— Накладочка вышла, Виктор, накладочка, — развел ладошками тот. — Хотел уж было расшифровать им его, а потом подумал: уроют они его там — куда ни шло… а если в Гаагу, в трибунал потянут?.. А Скиф им в трибунале: мол, бывший твой зятек… А надо, чтоб журналисты твое имя полоскали? Солидные партнеры осторожничать начнут. Те же танзанийцы могут отказаться от контракта. Нет уж, подумал я, пусть на родную земельку ступит. Она многих надежно укрыла, наша родная-то…

— Правильно подумал, — обнажил зубы Коробов. — То, что бывший зятек жив, для меня, Николаша, не новость. Моя служба безопасности даже устранение его готовила, но в последнюю минуту я отбой дал. Никогда не поздно, а вот присмотреться к Скифу не мешало бы… С его-то боевым опытом, а?..

— Ох, не знаю! — затряс щечками Походин. — Перехлестнется с Ольгой, на старом пепелище пожар вспыхнет — не зальешь. Бабы непредсказуемы, а твоя-то красавица вообще меры ни в чем не знает — кинет к его сапогам свое состояние…

— Я ей кину! — нахмурился Коробов. — И не такая Олька дура.

— Нет, Виктор, от греха подальше, вопрос с вурдалаком Скифом советую решать кардинально. Чтоб голова потом ни у кого не болела.

— А с чего она так болит у тебя? — усмехнулся Коробов. — Аль не оставил мысли взнуздать мою бизнес-леди?

— Куда уж мне! — ткнул пальцем в свою плешивую голову Походин. — О тебе думаю, Виктор, о тебе… На правах, так сказать, старого друга семьи. На всякий случай я дал своим людям команду переправить вурдалака транзитом в Сибирь, с Ольгиных глаз подальше.

— Скиф мне в Москве нужен, — вскинулся Коробов. — Его бы на твое «Славянское братство», может, из него и был бы толк, а так, понимаешь, шайка пьяниц и робингудов в засаленных офицерских погонах… Помнится, он из донских казаков?

— Из них. Морока одна с новоявленными казаками и этим гребаным «братством», — вздохнул Походин. — Грызутся промеж собой, как кобели в сучью течку. Раскололись на белых и красных, на монархистов, анархистов и еще черт знает на кого. А часть и вовсе к фашистам переметнулась.

— Пусть пока грызутся. Так-то их держать в узде легче… Скоро кинем им, как собакам, кость — и замаршируют по Эсэнговии все в одном строю. Русские любят, когда им указывают, куда маршировать. А насчет Скифа… В Чечне-то, когда пришлось воевать в городских кварталах и в горах, обосрались там наши хваленые генералы. Я специально справки навел — в городах и в горах Скиф сам воевать умеет и других научить может. Смекаешь, о чем я, Трофимыч?

— А что, скоро? — шепотом спросил Походин.

— События в России развиваются сам видишь как, — уклончиво ответил Коробов. — А не брешут, что Скиф предсказывать будущее может?

— Этого не отнимешь. Какие хворости России-матушке на десять лет вперед предсказал, все с точностью, как в аптеке, сбылись…

— Наш он тогда, — чему-то ухмыльнулся Коробов и повернулся к Походину. — Ты вот боишься, что он с Олькой моей опять спутается, а чем он хуже голубого аида, которого ты ей подсунул?.. Да хоть бы и спутаются они, тогда-то он точно наш будет. По-моему, хорошо звучит: русский Рембо для бизнес-леди. А потом Скифа с его-то харизмой балканского героя и страдальца от большевиков можно в атаманы к дончакам определить. Такого атамана Всевеликого войска донского ваши «наперсточники» через колено, понимаешь, не переломят.

— Присмотреться бы сперва, что он за фрукт стал.

— Ты в это дело не встревай, — бросил Коробов. — У меня в Москве есть кому присмотреться к нему.

— Скиф и тогда волк был, а теперь матерым, поди, волчищем стал, — обиженно вздохнул Походин. — Взять хотя бы его предсказания… Колготно с такими, которые без пользы для себя на рожон прут.

— На кобылицу мою необъезженную намекаешь, Трофимыч, на Ольку? — бросил на Походина злой взгляд Коробов.

Тот развел ладошками.

— Ничего, — озлился Коробов. — Она при деньгах взбрыкивает, а останется с голой жопой, шелковой станет.

— Тогда-то да, — согласился Походин. — Только клиентов бы не растерять, пока она обдумывает, переводить на тебя свои счета или нет…

— Клиентов на развалинах Совдепии на наш век хватит.

В зал влетел на роликовых коньках Карл. Хмурое лицо папаши Коробова при виде сына разгладилось от морщин, в глазах заиграл молодой блеск.

— Наследник мой! — с гордостью сказал он. — Кровь-то их голубую немецкую я разбавил нашей мужицкой, к жизни цепкой. Подрастет Карлушка, всю Танзанию с потрохами ему из рук в руки передам… А там, глядишь, скоро и старая сука Россия к нашим ногам подыхать приползет… Есть теперь у Коробова для кого и чего жить, Трофимыч, есть, мать твою так! — выкрикнул он и закружил малыша по залу, со стен которого смотрели на них надменные немецкие бароны всех поколений Унгернов: от крестоносцев-тамплиеров до офицеров Третьего рейха.

— Может, все ж в нашу веру окрестишь наследника? — осторожно заметил Походин. — Подумают еще — совсем, мол, онемечился Коробов.

— Кто подумает? — побагровел тот. — Эти, которые с тобой прилетели? Я ж не думаю, в православную купель их отпрысков совать или обрезание им делать…

Походин спрятал ухмылку в дряблый подбородок.

— Фрау Эльза в ее веру непременно хочет, — рассмеялся Коробов. — А мне плевать, в какую. Ты, Николаша, кажется, научный атеизм студентам преподавал, с Богом, так сказать, боролся?

— Задание такое было: КГБ прощупывал, чем подрастающее поколение дышит.

— А почему атеизм с богом боролся, а его полная противоположность в той науке даже не упоминалась?

— Дьявол, что ли? — перекрестился Походин. — Ну, не знаю…

— А я знаю, — перебил Коробов. — Чтобы скрыть само его существование. Теперь рассуди, к кому тогда мы — атеисты — ближе: к тому, с кем боролись, или к его противоположности, само существование которого, оказывается, нам «неведомо»?

— Чудны твои речи, Виктор! — опять перекрестился Походин. — Хочешь сказать, что русские наказание принимают за то, что сплошь атеистами были?

— Хочу сказать, что русские должны до конца определиться в своей вере. Вера в Его Полную Противоположность — тоже вера…

Увидев испуг в глазах Походина, Коробов громко захохотал.

* * *

Маленький Карл был смышленым и живым мальчишкой. Пока высохший, как щепка, пастор готовился к церемонии посвящения его в Христову веру, он шумно носился по собору на роликовых коньках и тормошил гостей, сгрудившихся у купели. Часть гостей не одобряла желания папаши Коробова крестить сына не по православному обряду, но не показывала этого. Другим было все равно…

Больше всех волновалась за исход церемонии фрау Эльза фон Унгерн-Коробофф. Не передумал бы в последнюю минуту ее непредсказуемый герр Виктор крестить Карла в веру ее предков. Она чувствовала себя подавленно среди одетых в дорогие смокинги русских, больше похожих в них на похоронных агентов, чем на удачливых бизнесменов. К тому же от их русских подруг пахло невыносимо резкими духами, и у фрау Эльзы начиналась мигрень. Встретившись глазами с Ольгой, держащей за руку Нику, она все же нашла в себе силы для страдальческой улыбки. Ольга сочувственно подмигнула ей.

Папаша Коробов не передумал, хотя сам на церемонии по какой-то причине не присутствовал. Когда пастор прочитал последний псалом и захлопнул Библию, всех присутствующих пригласили в дом, где уже были накрыты столы.

Несмотря на то, что крестил наследника Коробов в чужую веру, а примостившийся в углу оркестр играл в основном Моцарта и Вагнера, прием проходил по-русски хлебосольно: с икрой, семгой, осетриной и даже с жареными молочными поросятами, что было, по мнению фрау Эльзы, чудовищным расточительством.

Под строгими взглядами баронов, смотрящих с портретов на стенах, гости вначале чувствовали себя скованно, но скоро русская водка «со слезой», французский коньяк и шампанское сделали свое дело. Начались бесконечные тосты в честь наследника, его родителей, здравицы и поздравления.

Эльза с ужасом смотрела на этих странных русских, поглощающих, с ее точки зрения, смертельные дозы водки, и крепко прижимала к себе порядком уставшего и перепуганного наследника папаши Коробова. А папаша, несмотря на свои шестьдесят, не отставал в питии от молодых гостей.

Несколько немцев, присутствующих за столом, угнаться за русаками не могли и уже не вязали лыка, когда в зал с песнями и плясками ворвалась толпа цыган и цыганок. Сюрприз папаши Коробова — гастролирующий по Швейцарии цыганский ансамбль.

— «Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой, молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой», — запел бородатый солист под перебор гитарных струн. Закружились в бешеной пляске цыганки, замахали цветастыми платками и юбками, захлопали в такт музыке оживившиеся гости. Одна песня сменяла другую, одна пляска, более бешеная, другую пляску.

Ника смотрела на цыган с восторгом, во все глазенки — видеть такого ей еще не приходилось. Сначала она лишь хлопала в ладоши вместе со всеми, а потом, подхватив брошенную какой-то цыганкой шаль с кистями, влилась в цыганский бешеный танец. Гибкая, кареглазая, как цыганочка, она самозабвенно кружилась вместе с взрослыми цыганками, сразу принявшими ее в свой хоровод.

«Господи, кровиночка, сумасшедшинка ты моя! Где и когда научилась ты этому?» — подумала Ольга, и на ее глаза почему-то навернулись слезы.

А Ника, играя шалью, по-цыгански подрагивая плечиками, озорным щенком кружилась среди взрослых цыганок. Сверкая глазенками, легкой птичкой порхала она вокруг бородатого солиста и, отбивая дробную чечетку, выкрикивала что-то, подражая его раздольному дикому напеву…

По примеру Ники и остальные гости скоро влились в цыганский хоровод, и даже сам папаша Коробов с разбойным гиканьем и свистом пошел отплясывать с цыганками вприсядку. За столом остались Ольга, Походин и фрау Эльза, с брезгливым недоумением взирающая на необузданное веселье «русских варваров».

— Не надумали еще, голубушка, перевести счета на папашу? — наклонился к плечу Ольги Походин.

— К чему спешка, мон женераль? — уклонилась та от ответа.

— Дело ваше, дело ваше, — поджал губы Походин. — А я бы воспользовался оказией… Кстати, — резко поменял он тему. — Неплохо бы и Веронику покрестить в веру, так сказать…

— Мусульманскую?.. А может, для оригинальности в иудейскую, а? — засмеялась Ольга.

— Зачем. В нашу — православную, — опять поджал губы тот.

— Приедет дочь в Москву, если вы настаиваете, так и быть, окрестим ее в храме Христа Спасителя.

— Сочту за честь в крестные отцы пойти…

— А знаешь, мон женераль, почему именно в храме Христа Спасителя?

— Почему, голубушка вы наша ненаглядная?

— Может быть, когда она вырастет, Спаситель никому не позволит отдать ее в залог какому-нибудь грязному душману под пять караванов с наркотиками, как однажды отец родной отдал ее некрещеную мать.

— Тихо ты!.. — испуганно оглянувшись по сторонам, прошипел Походин. — О своей голове не думаешь, о дочери подумай!..

Ольга засмеялась зло, с вызовом и, расталкивая пляшущих цыганок, направилась к выходу.

— Чегой-то она с такой перекошенной мордой? — подсел к красному как рак Походину запыхавшийся от пляски пьяненький папаша Коробов.

— Разговор, Виктор, серьезный есть, — поднялся тот. — Не хотел его. Думал, обойдется, ан нет, не получилось!..

В кабинете Коробова Походин протянул ему несколько фотографий беседующих в ресторанчике Ольги и Хабибуллы:

— Смотри, с кем твоя дочь скорешилась! Узнаешь красавца?..

— Что-то не припомню, — буркнул Коробов, недовольный, что Походин оторвал его от цыган.

— Хабибулла. Помнишь такого?..

— Что ты мне воскресших покойников все подсовываешь? — сердито оттолкнул от себя фотографии Коробов.

— По твою душу, Виктор, этот покойничек воскрес, не понимаешь, что ли? — тихо сказал Походин.

— А может, по твою. Его наркоту на границе ты принимал, — захохотал вдруг тот.

— Верно, — хмуро кивнул Походин. — Принимал-то «продукт» на границе в Хороге я, а на пять «лимонов» баксов обул его ты.

— Грешно было не обуть, — опять засмеялся Коробов. — У меня информация уже была, что зятек Скиф, выручая Ольгу, в ад Хабибуллу отправил. А там «лимоны» не едят, Трофимыч.

— По контракту доллары за поставленный «продукт» должны были быть на счет Хабибуллы в Цюрих переведены при любом исходе дела. На Востоке, хоть сто лет пройдет, такого не прощают, Виктор.

— А от Ольки-то что ему надо? — небрежно поинтересовался Коробов.

— От нее-то?.. Не знаю, как и сказать тебе, — замялся Походин, смахнул ладошкой выступивший на розовых щечках пот.

— Говори!..

— Рассказал ей Хабибулла, что ты за наркоту в залог ему ее тогда отдал…

— С чего это ты… ты взял?.. — трезвея на глазах, вскинулся Коробов.

— Только что сама про то мне сказала.

— Хабибулла на Коране клялся, что она об этом никогда не узнает.

— Ты ему тоже кое в чем клялся, — осклабился Походин, вздохнув озадаченно. — Не ты Ольгу, а она тебя за горло как бы теперь не взяла…

— Отца родного? — побагровев, вытолкнул сквозь фарфоровые зубы Коробов. — Пусть посмеет вякнуть только!..

— Сам учил ее: где деньги, там — ни свата ни брата…

— Не пугай, Походин, я не из пугливых!..

— Не пугаю… А ну как вякнет где-нибудь по пьяному делу про наркоту… Копнут все твои счета в европейских банках… Прокуратура Швейцарии биографию твою под микроскопом проверит и танзанийским правителям стукнет… Эта… Как ее?.. Дель Понте… Кажется, тоже Карла. Мне говорили: баба настырная — многих спалила. С нашим «Малютой» блаженным свяжется. Он лишь с виду такой. А так очень непрост… Из староверов… Сибирских… Они там в Кремле с ним еще намучаются… Не забывай и про Инквизитора — он по-прежнему на Лубянке сидит. Про дела с наркотой, думаешь, Инквизитор тогда не догадался? Почти десять лет прошло, а все чувствую, как он в затылок дышит. Руки у него при коммунистах коротки были, а то бы и тебе греметь под фанфары, как мне тогда… Коробов смерил Походина угрюмым взглядом:

— Не перегибай оглоблю, Походин, скажи лучше, что делать?

— Ну-у, с Хабибуллой… У тебя тут люди найдутся. Ты насчет дочери думай.

— Поговорю с ней завтра на свежую голову. Прикажу язык не распускать.

— А если она пошлет тебя?.. У нее не заржавеет…

— Не ко времени этот душман! — скрипнул зубами Коробов. — Слишком большую ставку на Танзанию я сделал… Тряхнуть ее хорошенько, что ли, чтоб и думать не думала? — вопросительно посмотрел на собеседника он.

Походин кивнул плешивой головой:

— Не лишнее… Может, тогда она и от сделок с оружием нос воротить перестанет.

— Не перестарайся только, — уронил Коробов. — И не здесь, а в Москве.

— Упаси бог дать ей в Москве со Скифом встретиться! — преувеличенно резко взмахнул руками Походин. — Не хочешь меня слушать…

— Когда, говоришь, он в Одессе нарисуется? — пристально посмотрел на него Коробов.

— Днями.

— Дам команду глаз с него не спускать, — решил Коробов и уставился в черную пустоту стрельчатого окна. — А ты его без моего приказа ни-ни…

Походин, глядя на его согбенную спину, усмехнулся чему-то, но тут же спрятал усмешку под ладонью.

* * *

Побродив по набережной Цюрихского озера и немного успокоив нервы, Ольга вернулась в отель. Приняв душ, разбавила кампари апельсиновым соком и сняла телефонную трубку. Послушав длинные гудки, с бокалом в руках уселась перед экраном телевизора, кидая время от времени недоуменные взгляды на молчащий телефон.

По французскому каналу показывали документальный фильм о чеченской войне: горели на экране танки, рушились дома Грозного, огрызались автоматными и пулеметными вспышками руины, военные хирурги в госпиталях полосовали окровавленные тела солдат и чеченских детей, смотревших с экрана недетскими скорбными глазами. Диктор бойко комментировал происходящее. От увиденного у Ольги разболелась голова, и, бросившись на кровать, она зашлась в рыданиях…

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

— Хабибулла?.. — стараясь держаться спокойнее, спросила она в трубку. — С удовольствием поужинаю с тобой… Заходи, жду!..

Хабибулла появился через несколько минут с букетом коралловых роз, а следом стройная негритянка вкатила в номер сервированный напитками и закусками столик. Когда негритянка захлопнула за собой дверь, Хабибулла, пожирая Ольгу глазами, прошептал:

— Джанем, джанем, джанем! — и, бросившись перед ней на колени, с восточной страстью стал осыпать поцелуями ее руки.

— Бедный, бедный Хабибулла! — сказала Ольга, прижавшись лицом к его жестким седеющим волосам. — Бедный несостоявшийся мой господин…

Потом она отстранилась от него и сбросила с себя пеньюар…

Со звериным неистовством Хабибулла терзал ее тело до рассвета, и Ольга с благодарностью принимала его неутоленную страсть и отдавала свою… Она даже сама удивилась такому своему желанию…

Когда окно спальни окрасилось первым лучом восходящего солнца, она прошла в ванную комнату и погрузилась в бассейн с голубой водой. Уже одетый Хабибулла подсел на краешек бассейна и с вожделением смотрел на нее.

— Это был сон, джанем? — хрипло спросил он.

— Не знаю, — ответила Ольга. — Может, это был «сон разума»?

— Если даже так, то будь спокойна, джанем, — он не родит чудовищ, — улыбнулся Хабибулла. — Твой отец десять лет назад украл у меня пять миллионов долларов. Я прилетел в Цюрих, чтобы убить его, но…

— Что «но», договаривай, Хабибулла! — выйдя из бассейна и обвив мокрыми руками его шею, шепотом спросила Ольга.

— Но… теперь, клянусь Аллахом, у Хабибуллы не поднимется рука на того, кто дал жизнь моей джанем.

По лицу Ольги потекли слезы.

— Клянусь Аллахом, я буду ждать тебя всю жизнь, Ольга, — глядя в ее глаза своими аспидно-черными глазами, сказал Хабибулла и, положив на бортик бассейна свою визитную карточку, вышел, зажав шею ладонью. Мягко закрылась за ним входная дверь, и Ольга испуганно вздрогнула.

Десятым чувством она поняла, что с уходом из ее номера после бурно проведенной ночи возникшего из небытия полевого командира афганских душманов только что закрылась последняя страница книги десяти лет ее жизни.

«В этой книге было все, — подумала Ольга. — Была и сумасшедшая любовь, и лихо закрученный сюжет с приключениями и погонями, и совсем — даже для нее самой — неожиданная концовка… Какими будут следующие десять лет?» — спросила она себя и не нашла на этот вопрос ответа.

* * *

В то же утро, не попрощавшись с отцом и дочерью, кружным путем через Стокгольм и Осло Ольга улетела в Москву.

«Не состоялся у нас разговор, папаша! Хороша страна Танзания, а Россия лучше всех. Вкладывай в Танзанию свои бабки, а мои пусть при мне остаются, — с удовлетворением подумала она в небе над ждущей снега Россией. — Не только ты, папаша, но вообще никто и никогда не узнает, что этой ночью телезвезда и бизнесмен Ольга Коробова своим телом выкупила у афганского душмана и торговца наркотиками Хабибуллы жизнь родного отца. Пожалуй, это была самая удачная сделка в моей жизни», — вымученно улыбнулась Ольга и вздохнула.

— Бог тебе судья, давший мне жизнь!.. А я, дорогой родитель, отныне тебе ничем больше не обязана! Ничем! — к удивлению соседа по креслу, англичанина, вслух произнесла она и залпом выпила полбокала неразбавленного кампари.

ГЛАВА 1

Тяжелые волны отливали в ранних сумерках ртутным серебром и пытались раскачать низкую длинную посудину с широкими потеками застарелой ржавчины на обшивке. Чайка, чумазая от мазута, легко опустилась на обледенелый носовой кнехт танкера, выходившего на рейд нефтяного терминала.

— С доброй весточкой к нам… тьфу-тьфу, чтоб мне! — сказал капитан, переводя бинокль с птицы на пограничников, черневших кучкой на пирсе, который метров на пять заливало штормовым накатом. — Ждут, сучьи дети, своего улова!

Непонятно, к кому относились слова капитана — к пограничникам или к стае чаек, рваной сетью висевшей над пирсом. Штурман в ответ только усмехнулся в рыжие усы.

— Пойду разбужу «пассажиров», — решил капитан и на полусогнутых ногах ревматика пополз вниз с мостика.

На самом дне трюмной преисподней, в узкой щели между переборками, луч фонарика выхватил лючок с небольшим штурвалом. Условный стук замка — и светлый луч с плавающими в нем пылинками уткнулся в две бесформенные тени.

— Все живы? Третьего не видать.

— Пятый день в лежку. Рвет одним желудочным соком.

— Ничего, на берегу морским ветерком обдует. Случается с непривычки… А я к вам с радостью: прибыли! Расчетик приготовили бы, туристики.

Вперед выдвинулась, заслоняя собой все узкое пространство, высокая широкоплечая фигура. Коротко остриженная борода искрилась проседью под светом фонарика. Седобородый протянул пакет.

— Тут штука баксов, кэп, как договаривались, — сказал сиплым шепотом. В стылой сырости трюма у него подсел голос.

Капитан без счета сунул деньги в карман кителя и кашлянул в кулак:

— Скоро стемнеет. Тогда я вас выведу. Покисните еще чуток, вояки.

— А погранцы сюда не сунутся? — раздался из-за спины широкоплечего нагловатый голосок. — Гляди, кэп, на границе тучи ходят хмуро.

— Не ваши проблемы, — буркнул капитан и со скрежетом задраил люк.

— Ешь твою вошь! — услышал он прежний наглый голос с вызывающими нотками. — В родную страну возвращаемся, как волки, с оглядкой.

— Волки и есть, — бросил им из-за переборки капитан. — Голуби на чужих полях свою кровушку за доллары не проливают.

Он снова хрипло откашлялся и громко харкнул себе под ноги без опаски — трюм не палуба. Через мгновение шаркающие шаги затихли в мерном рокоте машин.

В пыльной и угарной духоте, пропахшей мочой и блевотиной, удары пульса в висках мерно отсчитывали секунды. От духоты пот выступал на лбу, хотя из-за довольно заметного холода при дыхании изо рта вырывался парок. Пароходные «зайцы» в своей непроглядно черной норе вот уже пятый день привычно вслушивались в посторонние звуки, пробивавшиеся сквозь шум двигателей. Безоружные, ослабевшие без свежего воздуха и солнечного света, они могли теперь стать легкой добычей самого непутевого украинского пограничника.

Только часа через полтора загромыхали по трюму подкованными сапогами пограничники, тихонько заскулила, царапая где-то рядом переборку, собака.

— А там шо? — послышался голос снаружи.

— Рундучок для такелажа. — Капитан закашлялся так громко, что его не только за переборкой, а на палубе было слышно. — Барахло всякое, хозяйство боцмана.

Тяжелое буханье сапог по металлу затихло. Дизеля молчали уже почти час, но уши нелегальных пассажиров еще закладывало от непривычной тишины.

— Алексеев! — без боязни крикнул все тот же наглый голос. — Брось симулировать — приплыли. Хлебни спиртяги, желудку полегчает, верное дело в морском походе. Я когда почти двое суток на старой жестянке летел, только на джине и продержался, а бросало сверху вниз еще похлеще.

Раздался долгий стон, в темном углу на бухте пенькового каната зашевелился брезент.

Наконец вернулся капитан:

— Выходи, затворники. Подоили меня погранцы, как ту первотелку, — теперь уже не сунутся. Собирайте свои манатки и айда на волю. В тюрьме на нарах куда комфорту больше, чем у меня в трюме.

— Ты обещал посодействовать с паспортами… — Первым выходил тот высокий, широкоплечий, с проседью в бороде.

— Побрейся сначала, умойся да в гальюн сходи по-человечески. Успеешь с паспортами теми, как с козами на торг.

— Я не бреюсь из-за шрама. Американец финкой полоснул, и шрам вышел какой-то похабный — вроде доллара.

— А ты его?

— Я его без шрама обработал — за глотку да за борт.

— Вон твой дружок, — кивнул капитан на рыжего пассажира, который выводил на себе третьего, больного. — Гляди — шрам от виска до подбородка, но ни шрама, ни черта не боится.

— У меня, кэп, — отозвался тот своим наглым голосом, — не только рожа меченая, а все тело — чистая художественная штопка.

— Чтоб я так себе жил! — буркнул капитан. — И долларов мне дурных за то не надо, чтоб здоровьем за них расплачиваться… Ладно, пошли на камбуз. Покормлю заморских вояк горяченьким. Из верхнего, если у вас есть с собой, ничего не распаковывайте. Я вам бушлаты черные с крабом дам, чтобы с вами там портовые безо всяких.

Когда умытые «зайцы» жадно хватали на камбузе обжигающий гуляш, капитан все допытывался с хитрым прищуром:

— Домой «зеленых»-то много на брата привезете?

— Ага, — поддакнул с набитым ртом рыжий своим наглым голосом. — В обрез до дома на электричку.

— В отпуск собрались на родину или завязали навсегда?

— С меня той войны по гроб жизни хватит, — сказал седобородый. — У меня в Москве дочка Ника — победа значит. Вот она меня и победила.

— А я вернусь в свой Клинцовский район на Брянщине, и дочка у меня в каждой деревне будет, — громко зареготал рыжий. Его круглые голубые, как у сиамского кота, глазки маслено заблестели после первой же рюмки, а тупой вздернутый нос и редкий рыжеватый хохолок на макушке забавно подрагивали, когда он работал челюстями.

Третий болезненно поморщился, отодвинул от себя почти не тронутую миску и выложил перед собой портмоне с фотографией светленькой девочки в забавных бантиках.

— Да, заело вас ваше ремесло военное. И долларов не захочешь, — вздохнул капитан, почесав лысину под фуражкой.

— Не верь, кэп, что наши в Сербии за доллары воевали, — сказал седобородый. Ему было около сорока, он начинал седеть с усов и бороды. Длинные тяжелые волосы оставались черными, как вороненый ствол пистолета. — Сербы еще верят, что на небе есть Бог, на земле — матушка-Россия. В сорок третьем году матери-сербки три километра рельсов телами закрыли, чтобы дивизия усташей не ушла на фронт, на помощь немцам под Сталинградом. Долг платежом красен.

— Хрен вас, нынешних, поймет… Кто-то у себя дома доллары лопатой гребет, а эти за Россию долги платят. Вы давно дома не были? Россия-то наша теперь вроде уличной девки стала — под любого черного за «зеленые» ляжет.

— Россию насиловал всяк кому не лень, — сказал третий, сидевший перед нетронутой миской. — Она — дура доверчивая. Но есть кому за нее постоять.

У него был тихий-тихий голос, на осунувшемся лице с заплывшими карими глазами ни кровинки, как у мученика с иконы. Движения рук скупые и плавные, как у церковного служки.

— Многие вот так же хорохорились… — Капитан достал исторический уже по нынешним временам «Памир» и пожевал край сигареты, не прикуривая. — А через месяц-другой, глядишь, опять ко мне на лайбу просятся: вези, мол, Степаныч, назад, в Сербию родную, тошно нам тут на «новых русских» глядеть — до греха недалеко.

— Другие глядели, поглядим и мы, — весело бросил рыжий наглым голосом. — В Москву на экскурсию съездим, пощупаем этих твоих «новых русских», а то и полюбопытствуем, что у них в нутре.

— Не болтай лишнего, — одернул седобородый.

— Болтать — не мешки таскать, — завершил дискуссию капитан. — Пойдем, сбуду вас с рук от греха подальше, а то как бы что с вами…

* * *

Ранние зимние сумерки залили красноватым глянцем проходную порта. Трое подвыпивших морячков нетвердой походкой в обнимку двинулись к турникету. Их сопровождал капитан.

— Остались бы в кубрике отсыпаться, — высунул нос из окошка вахтер. — К девкам, черт их бодает. А цидуля где?

— То ж мои хлопцы, дядько Трохим! — Капитан заговорщицки подмигнул ему и просунул в узкое окошко бутылку болгарской сливовой ракии. — Молодые, хай гуляют… Дай покинуть родимый причал, чтоб земля под ногами не качалась.

— Ридный вин для усих москалив тильки у Новороссийську! — шутливо по-стариковски пробубнил вахтер, щелкая железной вертушкой на проходной.

— Ну ты, старый, еще ко мне в Брянск заедешь! — принимая вызов, без зла ответил кругленький крепыш с рыжим хохолком на макушке и шрамом через все лицо, голубые глаза его еще сильнее заблестели при виде манящих из-за стеклянной стены далеких огоньков.

Степаныч крепко сжал плечо рыжего и, улыбнувшись, примирительно кивнул вахтеру, чтобы окончательно закрыть тему, хотя измаильскую землю, отвоеванную Суворовым из-под турка, теперь только шепотом и с оглядкой можно было называть порогом родины.

Капитан отвел их метров за сто от проходной, со вздохом грусти или облегчения, а может, того и другого пожал каждому руку. Снова вытащил пачку доисторического «Памира» и снова пожевал край сигареты, не прикуривая.

— Курить бросил десять лет назад. С тех пор ношу вот эту пачку, чтоб силу воли не сломать. А с вами еще и закуришь, от ваших делов туманных… Вон там, где фонарь на столбе не горит уже третий год, должна быть автобусная остановка. Оттуда и доберетесь до железнодорожной станции. Билетиков в это время вы сейчас нигде не купите, вот вам на штраф, на всякий случай. — Он сунул седобородому довольно толстую пачку купонов.

— Это у них штраф такой? — хмыкнул рыжий со шрамом. — Я думал, за эти деньги целый автобус у хохлов купить можно.

— Автобус не автобус, а всем троим на поезд до самой Одессы хватит.

— Ты что, отец? — отстранил деньги седобородый.

— А кто вас знает. Может, вы и в самом деле из идейных. Я таких еще не видел. Глядите, в России так же весело, как и на Украине. С вашим братом не чикаются, закон не блюдут — пуля в подъезде или лесоповал в суверенном государстве Коми.

— Не пугай, кэп. Мы эту школу проходили, — сказал седобородый.

— Ну и как? — чуть не чиркнул спичкой о коробку капитан.

— Исключили из последнего класса за неуспеваемость.

* * *

На темной остановке зябли люди, лиц не было видно. Спросили про ближайший автобус — те только испуганно забились в самый дальний угол. Таксист с осипшим от безнадеги голосом зазывал пассажиров в свою маршрутку, но никто на столь дорогой сервис не соглашался. Тогда таксист переключился на «морячков»:

— Братва, садись, пулей довезу до города. Зарплату выдали мазутом или талонами в столовку?

— Сколько же ты сдерешь? Мы цен новых не знаем, первый день на суше.

— Обижаешь, флотский! Хорошего человека могу и задаром подкинуть.

Трое в черных бушлатах настороженно переглянулись и молча забрались в темный салон, где на задних сиденьях уже сидели двое пассажиров. Парень за рулем болтал без умолку и нес какую-то безделицу, ни одной нужной информации. Ему нехотя отвечали, лишь бы отделаться. Улицы становились все уже и темнее, а водитель все болтливее. Двое попутчиков на заднем сиденье не проронили ни слова.

Вот машина съехала с прямой дороги и, тяжело переваливаясь на ухабах, принялась плутать по закоулкам, пока не остановилась в непроглядной темени среди черных мокрых кустов. В салоне вспыхнул неяркий свет. Трое в морских бушлатах с чужого плеча сжались, как перед схваткой. Но на них никто не нападал. Только один из попутчиков на заднем сиденье многозначительно откашлялся и медленно, глядя в глаза седобородому, произнес начальственным баритоном:

— Бывший полковник армии боснийских сербов Скиф? Он же Скворцов Игорь Федорович?

Тот не ответил.

— Капитан Олекса? — повернулся баритон к измученному морским путешествием. — Он же Александр Алексеев. И наконец, вы… — он взглянул в наглые кошачьи глазки рыжего, — поручик Сечна, он же Семен Засечный? Граждане бывшего Советского Союза, а ныне люди без гражданства, определенных занятий и постоянного места жительства.

Приятель попутчика сидел, не проронив ни слова, и пристально всматривался в лица незнакомых ему людей, словно сравнивал их с фотографиями в уголовном деле.

— Нас трое на трое, — сказал седобородый, — но мы без оружия.

— Обойдемся без оружия. Не в ваших интересах нарываться на конфликт с незнакомыми людьми в незнакомом городе. Итак, командиром группы наемников можно считать вас, Скворцов Игорь Федорович, аббревиатура — Скиф. Меня правильно информировали? — Не только выправка, но и властно сжатый рот выдавали в задающем вопросы военного. Говорил он с заметным украинским выговором. — Так, оружие у вас есть?

— Нет, я уже сказал, — ответил Скиф, пытаясь приподняться.

Двое на заднем сиденье сидели не шелохнувшись, руки положили на спинки кресел, чтобы неосторожным движением не спровоцировать команду Скифа на стычку.

— Попрошу без глупостей и резких жестов, — предупредил второй на заднем сиденье. По выговору и внешности в нем тоже нетрудно было бы узнать украинца, причем чистокровного западенца. — Нас не следует бояться. Вы последняя партия интернационалистов, которую мы прикрываем по измаильскому коридору. Наши люди будут вас вести до самой Москвы, только не засвечивайте их.

— Так мы вам и поверим! — сказал рыжий Засечный.

— Вас нам сдал на руки Степаныч, — ответил старший из военных в штатском. — Не забудьте оставить прямо здесь, в салоне микроавтобуса, бушлаты с его корабля. У них на украинском торговом флоте строго стало с материальной ответственностью. Воровать можно миллионы долларов, но только не поношенные бушлаты.

— Вы из России или с Украины? — спросил Скиф, пытаясь что-то высмотреть в их лицах.

— Мы работаем ради будущего славянского государства, этого вам достаточно? Вас могли бы взять еще в порту за нелегальный переход границы. Но пока ни с кем из вашего брата ни здесь, ни в Ильичевске, ни в Одессе этого не случилось. У «новых» в Москве и Киеве нет таких денег на подобные операции. Так что считайте нас за своих ангелов-хранителей и не расспрашивайте ни о чем.

Сноп света от проходившей вдалеке машины полоснул по кустам. На минуту воцарилось молчание, водитель выключил лампочку в салоне. Воспользовавшись темнотой, «ангел-хранитель» званием постарше вручил Скифу коробку шоколадных конфет.

— Кому-то достанется украинский паспорт, а кому — только справка о досрочном освобождении. Предупреждаю, документы подлинные, переклеены только фотографии. Для погранотряда сгодятся, дальше думайте сами. В Москве оседать не советую, там паспортный режим похлеще брежневского. У нас на Украине вам и то было бы легче легализоваться.

— Самый надежный вариант — Сибирь, — посоветовал второй.

— Сибирь от нас никогда не уйдет, — сказал Засечный. Шрам на его лице, как будто в злую шутку, превращал его фамилию в запоминающееся прозвище.

— А с вашей внешностью вообще нельзя без грима в Москве объявляться, — настаивал западный украинец. — В России нет пока закона о преследовании военных наемников, но любой бандит чувствует себя там спокойней, чем борец за идею славянского единения.

— Мы не наемники, — тихо, но со злобой в голосе проронил Скиф.

— Расскажите это еврократам из трибунала в Гааге, которые внесли вас троих в списки военных преступников. Или вершителям судеб в Москве, — твердо заявил старший «ангел-хранитель» и кивнул водителю. — Включи-ка свет поярче… Завершаем встречу. Я призываю вас к благоразумию, хотя сам в него не верю. Не верят в него и те, кто поручил нам познакомиться с вами. Поэтому на этот случай и передали вам адресок. — Он протянул Скифу пластинку американской жвачки. — Угощайтесь, пожалуйста. Говорят, нервы успокаивает.

Скиф разорвал упаковку. На внутренней стороне несмываемой тушью был написан московский адрес.

— Пожалуйста, запомните, а бумажку сожгите. Зажигалка есть?

Скиф утвердительно кивнул.

— Ключ от этой квартиры спросите у соседки напротив. Хозяйку квартиры зовут очень просто — Анна. Скифа она должна знать в лицо безо всяких паролей. И пожалуйста, будьте с ней повежливей — подранок она…

— Это вербовка? — спросил Алексеев. Его измученное морской болезнью лицо сейчас казалось еще бледнее от мелких капелек пота.

— Пока — бескорыстная помощь от братского украинского народа. Квартирой просили не злоупотреблять — от силы на две недели, если не будет непредвиденных обстоятельств. Но все же настоятельно советовали, не заезжая в Москву, отправляться в Новосибирск. В случае вашего положительного ответа могу дать сибирский адрес и деньги. Деньги за проезд до Одессы вам уже выдал Степаныч.

— Расписочки не потребуете, гражданин начальник? — спросил Засечный.

— Кто на нас должен выйти в Москве? — перебил его вопрос Скиф.

— Не знаю — ничего не знаю. Мы только законопослушные и скромные бизнесмены из Львова, которые вас видели в первый и последний раз. О нас и Степаныче забудьте навсегда. А теперь выходите из машины и через этот парк идите прямо на луну. Станция метров через триста. Садитесь на любой «бичевоз» до Одессы. Билеты можно в кассе не брать, там по вагонам кондуктор ходит. В буфете на станции измаильское пиво не покупайте — в поезде заварены двери туалетов.

В легких туфлях Скиф и его команда сразу утонули в раскисшем черноземе. Луна еле пробивалась из-под косматых облаков, выхватывая высокие свечи пирамидальных тополей. Узкую площадь перед крохотным вокзальчиком освещали аж целых три фонаря. Два из них еле теплились, а свет третьего неровно подрагивал и время от времени гас, словно бы кто-то передавал шифровку на румынский берег Дуная.

ГЛАВА 2

За Одессой еще долго тянулась грязь и слякоть, но ближе к России землю начало прихватывать морозцем. За окном тосковала бесконечная снежная даль и стеной вставали до конца не сбросившие еще листву светлые полупрозрачные березняки. В плацкартном вагоне, превращенном мешочниками в общий, было душно, как в трюме танкера. На спальных полках сидело по пять человек, негде было приткнуться, чтобы поспать.

Скиф, Алексеев и Засечный в черных кожаных куртках, купленных на Привозе, растворились в плотной массе одетых в свою униформу торгашей. По забитым сумками с товаром проходам протискивались какие-то блатари в наколках, скользя жгучими глазами по раскиданному под ногами богатству, но ни к кому всерьез не цеплялись. Алексеев и Засечный дремали по фронтовой привычке с открытыми глазами. Скиф не спал. Он с опущенными веками прислушивался к гомону человеческих голосов:

— В кармане — вошь на аркане…

— Ото що праци немае…

— А салаг, какие даже палки вместо автомата не держали, чечены как траву скашивали. Дудаевцев прижали к ущелью, тут бы их «градом» накрыть — и миру конец. А из Москвы звонок: отступать… И такая война все два года. Наш комбат только пил, матерился да зубами скрипел во сне. А потом весь батальон под Ведено уложили…

— Авжэж правды нэма?

— Дочка с зятем в Первоуральске… Завод стоит, швейная фабрика стоит, гроши не плотют, хоть в петлю вперед ногами лезь.

* * *

Скиф всмотрелся в окружающие лица. Глаза у всех усталые, как у тех черногорских крестьян в корчме под Титоградом. В Сербии окрепшим раненым полагался отпуск для оздоровления на Адриатике. В схватке с американской карательной группой по поиску и захвату военных преступников у него была насквозь прострелена челюсть. Пуля пробила обе щеки, когда он широко раскрыл рот, чтобы отдать команду. Его будто веткой по лицу стегануло, даже боли не было, только немотой перехватило горло, а по груди белого полушубка, словно вышитые узоры, побежали капельки крови.

Тогда он уже начал отпускать бороду и ничем в корчме не отличался от бородатых крестьян.

— Сърб? — спросил его сосед по столику, у которого глаза горели лихорадочным блеском, а руки никак не могли найти себе занятия — он беспрестанно шевелил пальцами и потирал ладони друг о дружку.

В ответ Скиф только отрицательно кивнул.

— Црногорци — ленивый и грязный народ, — показал его живчик-сосед на посетителей корчмы, которые сидели, почти не шевелясь и не разговаривая. — Отсюда слишком далеко до Европы и слишком близко до России. Тут остановилось время.

— Болгарин? — догадался Скиф, без особого интереса рассматривая бойкого коммивояжера с чемоданчиком, забитым щетками, китайскими фонариками и гигиеническими прокладками для женщин.

— Да, — утвердительно помотал головой из стороны в сторону сосед по столику и еще раз присмотрелся к бородатому Скифу. — Русин или руснак? Понятно, это все равно как сърби. Вас уже нет на карте мира. У вас не любят демократию.

— Прежде были братья.

— Болгария — это Европа, сърби — Россия, мрак прошлого… Войник?

— Филолог, — соврал Скиф. — Плохой, наверное, филолог. До сих пор не научился отличать по выговору серба от хорвата или босняка. А болгары их различают?

— Городского человека трудно сразу отличить. Это в деревне языки заметно расходятся.

— Значит, они не только братья по языку, они единый народ. Что им делить?

— Хорваты и босняки не любят русских; болгары сейчас тоже любят немцев и американцев, у них демократия.

— А что такое демократия?

— Это когда нет русских…

Неторопливые черногорские крестьяне краем уха прислушивались к чужому разговору и усмехались в пушистые усы.

— Чем же мы вашему миру поперек глотки стали?

— Ваше время закончилось, скоро НАТО придет и на вашу землю. А таких, как ты, американцы будут отлавливать поодиночке и сажать на электрический стул. — Болгарин вытянул обе руки и затрясся всем телом, показывая, как уютно будет Скифу на этом стуле. — Американцы всех, кто против демократии, к стенке и пуф-пуф!

— Не будем заглядывать в будущее, — ответил Скиф и в тот же день, не дожидаясь конца отпуска, вернулся в окопы под Сараево.

* * *

Алексеев, сидевший в купе напротив Скифа, тихонько простонал во сне. Засечный, которому из-за полноты было тесно, недовольно заворочался, продрал глаза и приложил ладонь к его лбу:

— Ты теперь холодный, как змей за пазухой. Э, командир, пошли покушаем горячего в вагоне-ресторане.

По проходу между рядами купе теперь сновали шустрые цыганки в длинных, до самого пола, замызганных юбках. Пузатый Засечный еле разминулся с одной из них между огромными баулами на полу.

— Смотри, на подол наступлю. Цыганки оживились:

— За-латой, за-латой! Дай погадаю.

Одна из них так ласково обхватила Скифа, что все внутренние карманы куртки выставились, как на витрине.

— Па-гадаю, па-гадаю, всю правду узнаю. Что было, что будет, кто бросит, кто полюбит…

Скиф устало глянул на нее. Цыганку словно током пронзило от этого взгляда. Отшатнулась от него, выпучила глаза и хриплым шепотком спросила:

— Ты кто будешь, князь бриллиантовый?

— Тот, кто и без вас все знает, — вполголоса буркнул ей Скиф.

Цыганки дружно замели юбками по проходу, словно завидели милиционера.

— Чем ты ее парализовал? — гыкнул Засечный.

— Послал к цыганской матери…

Когда через весь лоб Скифа пробегала одна-единственная, но широкая морщина, тогда его лучше было не беспокоить. Поэтому Засечный принялся балагурить со слабо улыбавшимся в ответ Алексеевым, которого постоянно приходилось подстраховывать в переходах между вагонами, где железный настил ходил под ногами, как в трюме танкера.

* * *

В тамбур вагона-ресторана они едва протиснулись.

— Приплыли, братья-славяне, — присвистнул разочарованно Засечный. — На порядочность рассчитывать не стоит.

Вышибала с выбритым затылком перекрыл рукой проход в ресторан и сплевывал шелуху от семечек через дыру от выбитого зуба.

— Расходитесь — не толпитесь. Русским языком говорю вам, в натуре: местов не будет до самого закрытия. Тут вам не лоховая столовка, а нормальные люди сидят и кушают в удовольствие и платят.

Засечный круглым мячиком прокатился сквозь толпу и всей пятерней цапнул вышибалу за мотню:

— Бычок что-то промычал?

Тот действительно замычал и зашипел от боли. Из коридора высунулся щуплый официантик. Дернул вороватыми глазками в сторону Скифа и с трудом заставил вышибалу посторониться с прохода.

— Простите мальчика, господа. Он первый раз в рейсе. Для вас зарезервирован тейбл — третий справа.

Красный от натуги вышибала лихорадочно причесывал взмокшие от пота волосы и снова заступил на пост:

— Тут люди порядочные кушают, а вы на станции в буфет смотаетесь — в Виннице стоянка двадцать пять минут.

В салоне ресторана было почти пусто, почти чисто и почти пристойно. Пахло прогорклой поджаркой и заветрившейся осетриной. На одной половине расположилась дружеская компания, на свободной, за указанным третьим столиком справа, скучал перед графинчиком священнослужитель в православном подряснике. Он был коротко, по-светски, острижен, гладко выбрит, ни бороды, ни усов не носил. На лощеном чисто европейском лице с прозрачными голубыми глазами и тонким длинным носом была написана какая-то слишком трезвая, явно не русская озабоченность.

Выглядел он лет на пятьдесят, но в очень светлых густых волосах седины почти не было заметно. Униат или поп из какой-то новоукраинской конфессии, так показалось Скифу. Кэп Степаныч с танкера советовал таких не цеплять — потом не отстанут со своими россказнями про «скаженную москальскую веру». Ребята из команды Скифа вежливо кивнули попу. Тот слишком жеманно приподнял левую бровь и внимательно вгляделся в соседей. Щепотью суетно перекрестился и плеснул каждому в рюмку коньяка из своего графинчика.

— «Щэ нэ вмэрла Украина…» — поблагодарил дарителя Скиф, чокаясь с ним.

— «Щэ нам, браття молодii, усмiхнэтся доля!..» — отшутился европейский поп и чокнулся с рюмкой каждого. — Здравы будем, грешники окаянные!

— Ну, отец, так сразу и припечатал — грешники! — вскинулся на него Засечный. — А может, мы паломники из Святой земли?

— Несть человека без греха, а грех ваш на вас же отпечатался — правое плечо выпирает, долго на нем ружье носили.

Поп жадно выпил коньяк и, круто развернувшись, оглядел полупустой салон. Веселая компания была занята собой. Он снова повернулся к соседям по столику и, дав знак, чтобы все наклонились к нему, тихо заговорил, широко раскрывая глаза:

— Я вас тут, братие, давно жду. Поклон вам от торговых людей из Львова. Пока о делах ни слова, поговорим в тамбуре.

Команда Скифа настороженно переглянулась.

— А разве сан позволяет священникам? — как-то уж очень непривычно робко спросил Алексеев.

— Спиритус — «дух» по-латыни. А сана на мне давно нет, вот только этот подрясник остался.

— Так ты расстрига, отец? — спросил его Скиф.

— Увы мне — винца попился, братие. Ибо сказал Экклезиаст: «Пиры устраяются для удовольствия, и вино веселит жизнь, а за все отвечает серебро».

— А разве в православной церкви Экклезиаста чтут? — снова удивил всех неожиданной почтительностью Алексеев, который и тут не притронулся к еде.

— Мирское чтиво, — печально согласился поп и опустил лицо, разгоряченное коньяком, в ладони, словно хотел омыть его невидимым потоком. — Вкушайте пищу побыстрей, братие. В вертепе сем небезопасно.

Скиф со скрытой тревогой в глазах глянул на попа. Тот выразительно ответил ему трезвым взглядом.

— И где ты это так в религии наблатыкался? — спросил Алексеева уже изрядно повеселевший Засечный.

— Пулеметчик Владко Драгич в моей роте из монахов был. Царство ему небесное… Помнишь?

— «Владко-Владко, жить не сладко», — припомнил Скиф чужую поговорку. — А что, отец…

— Мирослав, — представился поп.

— Так что, отец Мирослав, у вас за вино и еврейского царя Соломона на гражданку списывают?

Поп сгорбился, опершись бритым подбородком на кулаки. Голубые прозрачные глаза так долго изучали Скифа, будто тот гипнотизировал его взглядом.

— Тяжкий грех меня коснулся… Грех провидчества.

Скиф зябко передернул плечами, на лбу проступил холодный пот, по рукам забегали мурашки. Спросил, не разжимая рта:

— Сны мучают или видения?

— Всяко случается…

— А что в том плохого?

— Бог не велит заглядывать в будущее. Дьявол отверзает очи зрящим судьбу. Просыпается сомнение.

Скиф застыл с полуоткрытым ртом, долго неотрывно высматривал что-то в ясных глазах попа, потом с неожиданной веселостью махнул на все рукой и налил в рюмки «Русской».

— Выпей, отец, нашей водки, да пошли переговорим, если ты настаиваешь. От зауми хохлацкой церкви вашей душу выворачивает. И у нас просыпается сомнение.

— Отчего же не выпить «Русской», если я с рождения крещенный в русской православной церкви Московского патриархата.

— Сомнение действительно есть, — слишком откровенно бухнул Засечный. — Уж больно ты на русского не похож, батя.

— Невежество и неведение… Я Мирослав Шабутский, чистокровный поляк из-под Калуги. Но все мои деды и прадеды были от роду православными. И первая вера по всей Польше была православная. Но вам, ратникам советским, комсомольцам, а может, и коммунистам почившей советской эпохи, такое непостижимо.

Скиф промолчал. Кто этот поп — «хвост», провокатор или друг? Действительно, нужно побыстрей заканчивать этот слишком затянувшийся ужин. Но вставать из-за стола не хотелось.

У него ломило в правом виске, а к горлу подступала тошнота, как тогда, в далеком 1987-м, после Афгана, в кабинете военного следователя.

* * *

Капитан со щитом и мечами в петлицах перед каждым допросом тщательно прилизывал у зеркала ухоженную прическу, слюнявил палец и расправлял брови, такие черные, что они казались подведенными.

Полистав дело, он принимался убеждать Скифа звонким юношеским голоском:

«Капитаны Загоскин и Хрунов, а также старший прапорщик Недвицкий на допросах свидетелей показали, что вы якобы видели во сне, как командующий ограниченным контингентом Советской Армии в Афганистане выплясывал вприсядку на мосту Дружбы, а потом полз на четвереньках на советскую территорию. Потом вы якобы слышали сардонический смех и перед вами во сне выплывали цифры 89. На основании чего вы будто сделали заключение, что в 1989 году, я цитирую, «нас выпрут «духи» из Афгана…».

Капитан волновался куда больше арестованного, часто вскакивал со стула и подбегал к зеркалу, словно чтобы убедиться, что он не потерял лицо. Снова поправлял прическу, одергивал тщательно отутюженный китель.

«Вы, будучи капитаном на действительной службе в Советской Армии, распространяли среди сослуживцев небылицы, будто видели во сне двуглавого орла, державшего перевернутую красную звезду с серпом и молотом в центре. На основании этих бредней вы сделали вывод, что в 1991 году великий Советский Союз прекратит свое существование, затем наступит полоса хаоса и беззакония…»

В казенном кабинете и пахло по-казенному — пересохшей штукатуркой, мастикой для пола и дешевой солдатской косметикой. А капитан самозабвенно играл в проницательного следователя:

«Скажите спасибо командиру полка полковнику Павлову, который вопреки установленному порядку спешно переправил вас в Союз».

Скиф бы тогда действительно сказал спасибо юному следователю, если бы тот поскорей отправил его из этого кабинета с сиротскими крахмальными занавесочками из дешевого ситчика снова в холодную камеру…

«Под видом мистических видений, якобы время от времени посещавших вас, вы занимались неприкрытой антисоветской пропагандой и покрыли позором мундир советского офицера… Если будете упорствовать по вашим «пророческим» сновидениям, я направлю вас на обследование в Институт судебной психиатрии, откуда вы уже не выйдете. Сибирский лагерь строгого режима будет вам видеться розовой мечтой в каждом вашем «сне»…»

Теперь, с высоты прожитых лет, Скиф понимал, как ему повезло, что первым на его зэковском пути попался этот лощеный слюнтяйчик. Обвинение вымарало на суде все эпизоды с видениями, посчитав их бредовой идеей самого следователя. Скифа осудили на пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК усиленного режима по статьям 213-2, 218-1, 238 и 248 УК бывшей РСФСР. Главным пунктом обвинения стал угон боевого вертолета. Жена-журналистка, попавшая в плен к душманам, которую он летел спасать, в деле не фигурировала…

Из оцепенения Скифа вывели слова Засечного:

— Командир, ты заснул или молишься?

— Тут теперь каждый сам себе командир. — Скиф налил в ладонь минералки и плеснул на горячий лоб. — Все под одним Богом ходим.

Услышав его последние слова, отец Мирослав повернулся к Скифу и недоверчиво покачал головой.

ГЛАВА 3

Развеселая гоп-компания в другой половине салона доходила до кондиции. Тамадой там был детина в красном пиджаке с мутным взором наркомана. На обтянутом розоватой кожей черепе во все стороны торчал желтый цыплячий пушок, такой нежный, что хотелось погладить. Девица во взбитой до самой задницы мини-юбке устроилась у него на коленях, жеманилась и тыкала наклеенным ноготком в сторону священника:

— Тото, он меня нервирует…

— Чего ради, ну?

— Грешить стыдно, — кокетливо спрятала лицо на его груди девка. — А еще пялится бесстыдно.

— Не гони волну на фраера, — осадил девку сосед белобрысого в черном широченном пиджаке — охранник по внешности. — Попам тоже кочерыжку попарить хочется.

— То-ото, пускай он слиняет отсюдова…

— Ты чо, со шкафа сдвинулась? Нынче не старый режим. Толик Походин к попам со всем почтением. Я каждый год на Пасху и под Рождество на церковь кусок солидный отваливаю.

— То-ото, по-африкански любить не буду!.. Белобрысый Тото нехотя развернулся мощным торсом к охраннику:

— Ну, достала мочалка… Бабахла, я за что тебе бабки плачу? Прыщавый Бабахла в ответ лишь вытаращил осоловелые глазки и выронил кусок селедки изо рта в бокал с шампанским. Второй охранник, тоже в черном пиджаке невообразимой ширины, задумчиво ковырял в носу, отчего ноздри у него вывернулись наружу.

— Ну? — переспросил Бабахла.

— Возьми сотку долларов у Хряка, дай попу — пусть уматывает из ресторана. Нинке дышать нечем.

Бабахла с видимой неохотой поднялся. Нацепил на бугристую рожу видимость невыразимой скуки и вальяжной походкой сделал три шага к столику, где сидели поп Мирослав и команда Скифа.

— Нам-то чо… Эта телка хвост задрала, блин. Канай отсюда, батя. Мы тебя не тронем.

Священник одними губами негромко прошептал:

— Не задирайтесь. Молча поднимаемся и уходим.

Он уже было приподнялся, но Скиф накрыл его руку своей ладонью, а к прыщавому громиле вежливо обратился:

— Слушай, дружбан… Мы вас не видели, вы нас тоже. Скиф тоже молча вытащил из кармана сотню долларов, вложил парню в руку и закрыл его толстую пятерню.

Тот с еще более брезгливым, чем ранее, выражением на лице пошевелил толстыми губами и толстыми, как блины, ушами:

— Не понял…

— Потом доберешь, — пообещал ему Засечный.

Скифу не удалось сдержать Засечного. Маленький колобок подкатился к Бабахле… и громила на заднице поехал в дальний конец прохода между столиками. Скиф молниеносно подхватил выпавший на пол из-под полы Бабахлы маленький автомат «узи», кошкой вскочил на стол и громко скомандовал:

— Всем — мордой на стол! Иначе в рай без пересадки. Священника вызывать уже не надо.

Хряк и Тото с поднятыми руками плюхнулись носом в столешницу, раскидывая столовые приборы. Девица с обиженно закушенными губками демонстративно взяла пульс на левой руке Тото и с вызовом заявила:

— У начальника повышенное давление. Я как его личная медсестра предупреждаю, что ему нельзя волноваться. Если его кондрашка хватит, отвечать будете вы, милые бандитики.

Засечный с ловкостью фокусника вынул у всех троих из-под мышек оружие и положил его на поднос выскочившему в салон официанту.

— Теперь нам не уйти спокойно, — с укором прошептал Скифу отец Мирослав.

Скиф не ответил. У него чуть выше бороды на скулах играли желваки. Карие глаза прищурились, образовав веер острых морщинок на висках. Кожа на выступавших скулах пожелтела. Перекинув автомат Засечному, он шагнул к столику противника и одним рывком откинул девицу в сторону от белобрысого главаря. Затем левой рукой обхватил его сзади за шею и, большим пальцем другой руки сильно надавив ему на сонную артерию, сказал хотя и сипловато, но твердо:

— Инцидент исчерпан… У защиты будут возражения?

Алексеев и отец Мирослав сидели белее снега, что проносился за темными окнами вагона-ресторана. Официант стоял навытяжку с подносом в руках, на котором громоздилась бандитская артиллерия. Ресторанный вышибала тянулся на цыпочках, чтобы получше разглядеть из-за спин поварихи и завпроизводством в белых крахмальных куртках церемонию подписания мирного договора.

Глаза толстяка в красном пиджаке вылезали из орбит. Слюни тихо сбегали с сочных губ в тарелку с лососиной.

— Скажи своим амбалам, что инцидент исчерпан… Кивни, если язык отнялся, — повторил Скиф после затянувшейся паузы.

Тото кивнул, как смог. Черные брюки из «мокрого шелка» с переливами потемнели между ног, материя потеряла прежний блеск.

— Ах, у него недержание мочи! Отпустите его, мальчики! — закричала медсестра, оправляя на себе сбитую юбчонку.

Скиф отпустил его, метнув острый взгляд на Засечного. Тот живо понял ситуацию. Забрал трофейное оружие с официантского подноса. Вытолкал взашей официантов и прочих зрителей в тамбур. Ключом, взятым со стола в купе завпроизводством, с двух сторон запер вагон на замок. Скиф налил две рюмки водки, одну поставил перед онемевшим противником. Чокнулся и, погладив белобрысого по цыплячьему пушку на голове, кожа под которым оттеняла цвет пиджака хозяина, оставил его в покое. Меддевка, придя в себя, стала прикладывать к голове подопечного пациента мокрое полотенце. Охранники Хряк и Бабахла начали приводить в порядок забрызганные соусом лацканы черных пиджаков.

Прыщавый толстоухий Бабахла еще держался молодцом, а Хряк, утирая ресторанной скатертью кровь с толстого носа, недовольно сопел.

— Падла буду, — с хлюпаньем прошептал он белобрысому Тото, — не затирай фраера. Я про него сказку знаю.

Минут на пять в вагоне-ресторане воцарилась гробовая тишина. Только торопливыми толчками стучали колеса и ветер размазывал по темным окнам снежную заметь. На всех нашел зверский аппетит, только звенькали вилки по тарелкам. Лица у отца Мирослава и у Алексеева были бледными. У попа на щеках и носу проступили прожилки, у Алексеева лоб и щеки серели, как оберточная бумага.

— Сколько лет вы не были дома? — спросил Скифа поп, почти не шевеля губами.

— Я с десяток, а Засечный и того больше.

— А я пять, — печально добавил Алексеев.

— Меня не предупредили об этом, — покачал головой Мирослав.

Скиф исподлобья вглядывался в голубые прозрачные глаза попа, казалось, такие простые и доверчивые.

— Кто предупреждал? Тебе нас передали те хохлы из Львова?

— Не знаю я никаких хохлов, только послушайте меня: нам не проснуться завтра живыми, если вы не смирите свою неуемную гордыню. Теперь ни одного слова, ни одного движения без моего благословения… Вот ты, воитель славы, — сказал он Скифу еле слышно, — верни врагам оружие. Можно без патронов. Пригласи верховода к нам за стол. Разговаривать с ним буду я. Вы ж не сводите с них глаз и, ради бога, молчите, заклинаю вас.

За столом противника тоже шушукались так, что от натужного шепота бритые загривки вспотели. Медсестра вынула из своего саквояжа набор для инъекции, подготовила шприц и ввела белобрысому Тото, вероятно, наркотик.

— А мне ширнуться за баксы можно, Нинк, а Нинк? — с готовностью засучил левый рукав Хряк.

— Ты меня охраняй как следует. Когда выгоню, тогда хоть до отруба заширяйся, — оборвал его разомлевший под кайфом Тото.

На переговоры согласились охотно. Белобрысый Тото снял с головы мокрое полотенце, осторожно присел напротив попа и демонстративно приложился к ручке батюшки. Тот осенил его крестом. Охранники с медсестрой и команда Скифа стали каждый по свою сторону у стола. Засечный молча протянул им назад два трофейных пистолета и автомат с игрушечным стволом.

Поп постучал костяшками пальцев по столу и приступил к переговорам. Никто из соседей по столу не узнал бы в нем сейчас того, с кем они только что разговаривали.

— Я Мирек з Лодзи. Меня знают в Москве. Еду говорить с московскими на темат коридору Бжест — Варшава — Вроцлав. Те трое зо мной. Нас в Солнцеве встречают. Чы то ест непоразуменне? Выпили трошечке, пошутили и… забыли. Так?

Белобрысый Тото долго-долго раздумывал, даже желтые пушинки слиплись на лбу. Отдуваясь с натуги, он полез в карман за телефоном.

— Говори номер того, кто встретит.

Поп назвал цифры наугад, как подметил Скиф. Тото долго тыкал своими сардельками в телефонные кнопки.

— Спят ваши кореша…

Он натужно засопел и неуверенно оглянулся на своих дружков. Те молчали, причем один из них зажимал рот девке, которая вертелась ужом, чтобы вырваться из его лап.

— Ладно, — протянул Тото короткопалую руку Скифу. — Завтра скорешимся.

Но все же еще раз с лицемерным почтением приложился к ручке отца Мирослава. Тот на сей раз не стал его благословлять. Девка вырвалась из объятий Хряка и завизжала на весь салон:

— Тотоша!!! Ты мужикам руки целуешь и мудями перед ними трясешь, как наш голубой босс Сима? Кукареку! — Она взмахнула руками, как птица крыльями, закружилась по салону. — Ку-ка-ре-ку!!!

Белобрысый наотмашь хлестнул ее ладонью по щеке:

— Заткнись, кошелка! А вы что пялитесь? — обернулся он к охранникам. — Сказано дебилам — инцидент исчерпан…

Засечный отомкнул обе двери в тамбур. Завпроизводством первым делом кинулась к кассе, буфетчица — к стойке с выпивкой. В салоне вагона-ресторана по-прежнему было пусто, почти чисто и почти пристойно.

ГЛАВА 4

В холодном, пустом, грохочущем тамбуре хлопала по стене незакрывавшаяся дверца бункера, куда обычно загружают уголь для отопления вагона. Поезд перед Конотопом набирал скорость, вагон дергало из стороны в сторону. Пол уходил из-под ног, как палуба корабля в шторм.

— На кой он так гонит? — чертыхнулся, путаясь в ногах, Засечный.

— Он идет, как всегда, — сказал отец Мирослав. — Вы давно не ездили по нашей современной железной дороге. Рельсы износились. Старые меняют на бывшие в употреблении. Процессы умирания идут не только в организме человека.

— Это ты, Скиф, в своем Афгане накаркал про гибель страны, — зло буркнул Засечный.

— Никто не волен пророчествовать, аще по воле Божьей, — сказал отец Мирослав и отказался от предложенной сигареты. — Я вас не спрашиваю, откуда вы и куда едете, но вижу, о нашей теперешней жизни никто из вас не имеет ни малейшего представления, братие.

— Туда даже радио не добивало, — кивнул Алексеев.

— Мы ко всему готовились, — сказал Скиф, — но чтоб так круто перевернуть — сказал бы мне раньше кто, в глаза б ему плюнул.

Поезд стал замедлять ход, за темным окном тамбура замелькали огоньки.

— Вам, голубки, с вашими ликами отменными на Киевском вокзале стоит лишь разок объявиться, — скорбно покачал головой отец Мирослав. — Да и до вокзала не добраться, перехватят еще в пригороде.

— Белобрысый Тото с гоп-компанией, что ли? — презрительно дернул подбородком Засечный.

— И Тото не зря в поезде оказался, и отец Мирослав по вашу душу, смекаете, войнички, — усмехнулся поп. — А скажу я вам так: интересуются вами люди ах какие серьезные!.. По причине какой, сия тайна от меня скрыта, но смекаю, не хлебом с солью встреча вам уготована. Поостеречься бы всем троим! Твои вещи в купе? — посмотрел он на Засечного.

— Моего у меня только сума переметная, — похлопал по сумке на лямке тот.

— Тогда выходи прямо после Конотопа в Брянске.

— Родом-то я как раз — брянский, а Москву-столицу хотелось хоть одним глазком глянуть. Двадцать лет она мне в Африке снилась…

— Сойди в Брянске, родных повидай, — гнул свою линию поп. — И, не торопясь, до Москвы на перекладных электричках добирайся. Шрам у тебя приметный больно, и в Брянске первый же мент прицепится. Ты бы шапку с опущенными ушами завел.

— Я двадцать лет шапок не видал. Забыл, как их носят.

— Вот и вспомнишь детство золотое… А тебе, болезный, — повернулся он к Алексееву, — в самый раз сойти в Сухиничах. Место такое встретится нам по дороге. Там любой тебе скажет, как добраться до Почаевска. Под Почаевском тебя ждет святая обитель — мужской монастырь называется. Постучишься, скажешь, от отца Мирослава — тебе отворят. Твоей болезни покой и уход нужен. А то до весны не доживешь. Ветром тебя качает.

Алексеев покорно склонил голову. Ему все труднее было скрывать от товарищей боль в желудке. От слабости немело все тело, руки и ноги становились ватными…

* * *

Саша Алексеев родился и вырос в городе Грозном. В школе он каждый год был обязательным призером или победителем физико-математических олимпиад. Его сочинения по русской литературе учителя всегда зачитывали как пример для подражания в других школах города.

Чуть выше среднего роста, изящно сложенный, он двигался по-старомодному грациозно, с чувством собственного достоинства. У него был удивительно красивый почерк, будто скопированный с факсимильных рукописей XIX века.

Школьные товарищи и даже учителя старших классов никогда не называли его по собственной фамилии. Для всех он был — Ленский. Когда в восьмом классе проходили «Евгения Онегина», то портрет Владимира Ленского со взбитым коком на полях пушкинской рукописи всем показался настолько похож на Сашу Алексеева, что все не сговариваясь стали звать его Ленским.

Это только подстегнуло Сашу в его стремлении к аристократизму во внешности. Он стал, вопреки моде, носить строгий пиджак с безукоризненно белым платочком в нагрудном кармане, а на школьных вечерах появляться в бабочке.

Заведись такая блажь у кого-нибудь другого, его бы тотчас подняли на смех и не давали бы проходу ехидными подковырками. Но Саше весь этот псевдоаристократический антураж подходил самым естественным образом. Когда известный школьный «авторитет» попробовал выдернуть из его кармана батистовый платочек, чтобы демонстративно высморкаться в него, Саша хладнокровно отвесил наглецу пощечину.

Именно звонкую пощечину, а не удар кулаком в зубы, не пинок ногой, не выпад каратиста. Это понравилось всем, и тут же по параллельным классам разнеслась весть, что этот аристократ Ленский дал пощечину самому Сэму, а громила Сэм растерялся и не знал, как на это ответить.

К десятому классу снобизм Ленского развился до такой степени, что он уже не мог позволить себе надеть не те носки, носил с собой в пластмассовой коробочке бархотку, чтобы смахивать пыль с безукоризненно начищенных ботинок, и никогда не ел дома повторно разогретый суп.

Но самую замечательную и самую несуразную выходку Саша Ленский выкинул после окончания школы. Учителя ему в равной степени пророчили филфак и мехмат МГУ и даже актерский факультет ВГИКа, но Ленский неожиданно для всех стал курсантом Новосибирского общевойскового командного училища. И… пропал изящный чудак Саша Ленский, а появился обыкновенный курсант-пехтура, который справно долбил саперной лопаткой мерзлую землю и мерил клиренс лицом в луже под танком.

Мама-медик и папа-учитель только громко ахнули вместе со всеми, но вскоре смирились в надежде, что из Александра в самом скором будущем выйдет изящный штабной офицер, эдакий паркетный шаркун из прошлого.

Но потом последовал рапорт командованию с просьбой направить лейтенанта Алексеева в Афганистан. Через год — тяжелая контузия с частичной потерей речи, увольнение из рядов Советской Армии и тихая служба в отделе вневедомственной охраны в родном городе Грозном.

* * *

Со временем заикаться Саша стал реже, только когда слишком разволнуется. Но волноваться было не о чем — счастливо женился на медсестре из поликлиники, где работала его мать. Невестка со свекровью дружно взялись за дело и восстановили здоровье любимого мужа и сына. Жили в частном домике с садиком, где росли в том числе и персиковые деревья. Начальником по службе был друг детства и одноклассник Казбек Агланов, уже майор, а служба — не бей лежачего. От прошлой контузии не осталось и следа. Родилась дочка, пошли веселые заботы, которые называются семейным счастьем.

Омрачали спокойный горизонт вневедомственной охраны лишь надоедливые домушники и мелкие несуны. Тогда еще уголовники в Чечне не овладели искусством взлома. Но с какого-то времени то в одном, то в другом отделении сберкассы стали случаться крупные грабежи со взломом. И никаких следов.

Коллеги из ОБХСС беспокоили начальство вневедомственников, но то лишь обещало усилить бдительность своих стражей социалистической собственности. Наконец грабитель засветился на автоматических фотокамерах в Госбанке республики.

Но на фотографиях он красовался в черных очках, усах и окладистой бороде. Голову прикрывала скромная черная беретка. Со временем составили и фоторобот по описаниям свидетелей.

Как-то на совещании раздали карточки с фотороботом предполагаемого медвежатника.

— Ну вылитый наш Казбек, — усмехнулся Алексеев. Офицеры громко рассмеялись, а Казбек Агланов громче всех…

Этот следственный казус давно стал хрестоматийным — на бандита вышли чисто случайно. Подполковник Талибов забыл ключи от служебной машины в кабинете Агланова.

— Возьми у меня на столе, — бросил ему на ходу Казбек и вышел по какой-то надобности из кабинета.

Талибов пошарил на столе — и надо же ему было заглянуть в дерматиновую папку Агланова! — там лежали черные очки, накладные усы, борода и та самая черная беретка…

Судебный процесс прошел, разумеется, под сурдинку. Несмотря на папу в Министерстве юстиции в Москве, Агланов получил-таки свои десять лет.

Через полгода Талибов по-дружески предупредил Алексеева:

— Смотри, Саша, придурку Казбеку взбрело в голову, что это ты сдал его следователям.

Алексеев сначала только рассмеялся, но потом, когда его «случайно подрезали» в темном переулке какие-то бандюги, призадумался в госпитале. Жена забрала ребенка и укатила на Украину. Оттуда в каждом письме звала к своим родным.

Но Алексеев не был бы гонористым Сашей Ленским, если бы внял этим предупреждениям. То была его самая яркая и непростительная блажь. Уже сам Талибов уговорил начальство вневедомственной охраны сделать Алексееву перевод в Армавир, но Алексеев и тут уперся.

Когда же почти весь город пришел на похороны родителей Алексеева, зарезанных в собственном доме с невероятной жестокостью, ребята из милиции говорили ему уже в открытую: «Дурак, у них тут если мужчина не сидел в тюрьме, он — не мужчина! Они все кровным родством повязаны!..»

Как в воду глядели ребята. Вскоре в отношении Алексеева начальство сфабриковало какое-то пустячное дело, и его посадили в следственный изолятор.

Незнакомый следователь, тоже, кстати, чеченец, как-то шепнул ему на допросе:

— Сашька, нэужэли ти вэришь, что тэбя пасадилы рады твоей бэзапаснасты?.. Оны хатят тэбя завтра кынут в камэру к угаловныкам… Бэги, Сашька, пака нэ поздно, бэги, дарагой!

И, сунув ему в карман деньги, вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой.

Денег тех хватило на то, чтобы кружным путем через Ростов добраться до Сочи. Там в пригороде, в Дагомысе, разыскал он собственный дом афганского товарища Сергея Гриднева.

У него тогда квартировали морячки-каботажники из Тирасполя. Их лайба с грузом сухумских мандаринов шла мимо роскошного города Сочи. Морячки не выдержали манящей лихой музыки с берега и решили оттянуться недельку, найдя подходящую квартиру, чтоб в гостиницу не соваться.

Потом у Саши Ленского было горящее Приднестровье, а затем, когда там поутихло и похоронили всех убиенных, уже такой знакомый маршрут по Дунаю к сербским берегам. А на тех берегах еще четыре года огня, смерти, кровавых соплей и окопных вшей…

ГЛАВА 5

— Ро-ди-на… у-ро-ди-на… у-ро-ди-на… Ро-ди-на… — дробно выстукивали колеса летящего в метельную мглу поезда.

— Родина-уродина! — вслух пробормотал вслед за колесами привалившийся к двери тамбура Скиф.

В тамбур ввалились два милиционера в полушубках:

— Документики, граждане?.. Куда путь держим?..

Побледневший поп поманил их двадцатидолларовой купюрой в проход между вагонами и о чем-то зашушукался там с ними.

Через пару минут милиционеры, пряча блудливые глаза, снова появились в тамбуре и сообщили:

— Через полчаса, граждане, в Конотопе можно горячей бульбы у бабок купить, горилки и огурчиков соленых.

В Конотопе по их совету все же вышли на перрон и направились было к закутанным по глаза в пуховые платки бабкам с ведрами, но вовремя заметили, что какие-то трое тоже вышли из соседнего вагона, что-то обсудили промеж собой и направились к ним.

— Синие! — сразу определил их Скиф по сверляще-цепким, оценивающим взглядам. — И у этих под колпаком, войнички православные!.. Черт, чтоб их!..

От знакомства с синими избавили цыгане. Облепили их, как репьи, с гадальными картами, гамом и со скабрезными шутками-прибаутками. Через их головы один синий — скуластый, как башкир, знак Скифу подал: дело, мол, есть…

«Ага-а, знаю я ваше дело, — подумал Скиф. — Ваше дело — нам небо в крупную клетку, а себе — еще одну звезду на погон».

Так и не купив самогона и горячей картошки, они снова укрылись в тамбуре.

— Ро-ди-на… у-ро-ди-на! — опять вслух пробормотал Скиф под стук колес тронувшегося поезда. — Ро-ди-на… у-ро-ди-на…

На границе с Россией, правда, никто особого внимания на них не обратил. Офицер в странной зеленой фуражке, на тулье которой двуглавый орел, растопырив когти и крылья, недовольно смотрел на кокарду с красной звездой, хотел было проверить их бумаги, но махнул рукой и прошел с солдатским нарядом в другой вагон.

— Видал, войничек, какие дела? — пропел поп Засечному. — Говорю тебе с тупой настойчивостью идиота: сойди от греха в Брянске!..

— И откуда ты такой выискался? — вскипел Засечный. — Не пойму, то ли блатняк, то ли ты легавый, то ли чекист долбаный.

— Не дури, — глухо одернул его Скиф. — Мирослав дело говорит. С ходу заявляться в Москву опасно. Мы еще от окопной грязи не отмылись.

— А я перед попами спину не гнул в церкви. Надо мной командиров нет. Был один — парашют над ним не раскрылся в один приличный день. Прощевайте, войнички. Целоваться не будем. Бог даст, не свидимся. Потому как надоели вы мне хуже горькой редьки.

Засечный отомкнул дверь универсальным ключом, предусмотрительно прихваченным в вагоне-ресторане, спрыгнул на ходу и исчез в снежной круговерти.

— Вижу, братие, — горько вздохнул отец Мирослав, захлопывая за ним дверь, — что я тот слепой, который водит за собой незрячих…

— А что за телефон ты дал уроду, тому, с башкой одуванчиком, в ресторане? — злобно выговорил попу Скиф. — Кто ты такой и откуда так ловко к нам втерся, что мы и волю свою потеряли?

— Братья мои, мнящие себя умудренными, — воздел к небу руки расстрига. — В руках врагов сиих были игрушки для великовозрастных дебилов. Распоп Мирослав хоть с виду блаженный, а понимает, что их телефоны работают в пределах городской АТС. Они просто мелкие служки дьявола, а кто сам дьявол, сказал же вам: тайна, мне неведомая.

Алексеев с немой мольбой глянул на Скифа. Тот поскреб пальцами жесткую щетину на бороде:

— Ладно, поверю на слово. Но если, поп, ты на самом деле сучок по слежке, все равно первым помрешь ты. Засечный мне дважды жизнь в бою спас, а ты мне кто?..

…Жизнь попа-расстриги Мирослава, в миру Влодзимежа Шабутского, была запутанной, как февральские кривые дороги. Он и сам с определенностью не смог бы ответить на вопрос: кто он?..

Происходил он из древнего шляхетского рода, чьи сирые угодья тонули по болотистым берегам речки Пшемысли. Род был славен тем, что острой татарской саблей, передаваемой от поколения к поколению, доблестно рубился с псами-крестоносцами, неизменно вставал на пути бесчисленных набегов буйных запорожских казаков и крымских ханов Гиреев. Девизом рода были слова, приписываемые Ивану Грозному: «Един Господь на вышних небесех — единый царь на всех землех славянских». Разумеется, центром всех славянских земель шляхтичи Шабутские видели исключительно Ржечь Посполиту.

В Россию первый Шабутский попал в свите Станислава Понятовского, ставшего вскоре последним польским королем. Как бы там ни было, но шляхтич, с детства впитавший дух славянского единения, влюбился в России во фрейлину императрицы Екатерины Второй и перекрестился в православие, чуждое католическому польскому панству. Православие унаследовали и его потомки, верой-правдой служившие потом России. Одна ветвь рода пошла по военной, инженерной, линии, другая, к которой относился отец Мирослав, — по церковной. Были в этой ветви даже епископы, но большей частью простые священники сельских приходов. Таковыми были расстрелянный большевиками в двадцатом году дед Мирослава, настоятель прихода под Калугой, и его отец, поступивший перед Второй мировой войной диаконом в соседний приход. В составе польской Армии Людовой дошел его отец до Берлина, а после войны местные власти не позволили ему развращать души «строителей коммунизма», и предпочел он колымские лагеря отречению от веры православной. Восемь лет строил «столицу» Колымского края, пока не попал в поле зрения хрущевской комиссии по реабилитации. Но дышать воздухом свободы застуженными на лютых магаданских морозах легкими ему пришлось всего с полгода. Упокоился он на тихом сельском кладбище бывшего своего прихода, под тремя белоствольными березами. А еще через полгода упокоилась с ним и матушка-попадья, оставив малого Влодзимежа круглым сиротой.

В том селе под Калугой, где еще теплилась в людях память о его расстрелянном деде, пригрел Влодзимежа настоятель церкви и как мог воспитал его. Окончив сельскую школу с золотой медалью, поступил юный Влодзимеж на философский факультет МГУ и стал с упорством грызть «науку наук». Платон, Аристотель, Авиценна, Фрэнсис Бэкон и Адам Смит давались ему легко, но, дойдя до философии марксистско-ленинской, он вконец запутался и стал задавать преподавателям «провокационные» вопросы. Вот тогда-то впервые и попал он в поле зрения «конторы Никанора». Капитан по фамилии Походин покопался в биографиях его родственников и без долгого промывания мозгов предложил «философу» Шабутскому быть стукачом на факультете. Влодзимеж «продинамил» капитана и под благовидным предлогом был отчислен из МГУ. Потом была армия…

К своему удивлению, служить он попал в погранвойска, на китайскую границу. Так уж случилось — именно на участке его заставы был крохотный островок Даманский. И когда полезли на него, как саранча, китайцы, пришлось пану Влодзимежу окреститься еще и в кровавой купели. За те яростные, оглашенные бои представлен он был командованием к высокому ордену. Получить, однако, орден помешали биографии родственников и основательно подмоченная в МГУ уже своя биография. Провалявшись с полгода в госпиталях и кое-как залечив простреленную в ночной атаке селезенку, подался Влодзимеж на проторенный предками путь, в Московскую духовную семинарию, что в Троице-Сергиевой лавре.

В семинарии режим был похлеще казарменного. И наряды вне очереди, и за прегрешения молитвы до исступления. К тому же в двадцать пять плоть бунтует — спасу нет, а без увольнительной не отлучиться в город… Семинаристы почему-то тогда были в основном гарные парубки из западноукраинских сел и хуторов. Интриги, наушничество, доносы о самоволке были обычным делом. Старались западенцы денно и нощно, в надежде выслужить таким образом по окончании семинарии приход побогаче, не в глухомани. Влодзимежу не раз приходилось вразумлять их, как он сам говаривал, «святым кулаком по шее окаянной». А кулак у него сызмальства был тяжелый… Все бы ничего, да в философских размышлениях о делах мирских прицепилась к нему страсть к изречениям Экклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме. Цитировал он его к месту и не к месту. «Суета сует, — сказал Экклезиаст, — суета сует — все суета», — часто повторял он, и считалось это в некоторых кругах страшной ересью…

И пришлось Влодзимежу снова беседовать с чекистом из «конторы Никанора», и, к его удивлению, им снова оказался Походин, ставший к тому времени уже майором. Походин и на этот раз, не компостируя ему мозги, предложил тайно работать на Контору. Но возмужавший пан Влодзимеж с вызовом засмеялся ему в лицо и ответил словами Экклезиаста: «Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению».

Походин был взбешен и ударом ботинка в паховое место отправил его в нокаут. Пока нахальный семинарист, зажимая гениталии, катался по полу кельи, Походин записал в его записную книжку номер телефона.

— Поумнеешь, бурсак, позвонишь мне, — насмешливо сказал он. — Майор Походин не таких, как ты, героев обламывал.

Поднялся с пола Влодзимеж и, кое-как отдышавшись, неожиданно влепил Походину такой прямой в челюсть, что тот выбил спиной входную дверь. С тех пор круглый отличник Шабутский выше троек не поднимался. Но так или иначе, семинарию он закончил, был рукоположен в сан и стал с тех пор зваться отцом Мирославом.

Благодаря заботам Походина приход ему определили в Закарпатье, в самой захудалой глухомани. Сожженная еще бандеровцами деревянная церквушка, иконы и церковная утварь были разграблены. В приходском кармане лишь блоха на аркане… В округе в основном благоденствовали католические костелы. От безысходности и от буйства молодых нерастраченных сил решился отец Мирослав на подвиг ради веры православной…

Из православных священников Закарпатья, таких же бедолаг, как и сам, сколотил он бригаду в девятнадцать человек, обучил ее водить тяжелые грузовики и утянул с собой на строящийся БАМ — деньгу на православное дело зарабатывать. Платили на отсыпке трассы самосвальщикам до тысячи рублей в месяц: деньги бешеные по тем временам. Носились на «Магирусах» и «КрАЗах» его «долгогривые» как сумасшедшие от Кувыкты до Чары. В день нормы по три, от карьера до отсыпки, на колеса наматывали. Пять лет «долгогривые» строили «магистраль века», а дойдя до Кодарского хребта, сдали разбитые самосвалы и вернулись в Закарпатье, к своим сиротским приходам.

На месте сожженной деревянной церкви возвел отец Мирослав с Божьей помощью по собственному проекту каменную хоромину с золотыми куполами и крестами. Все заработанное на таежных марях и наледях вложил в нее, да еще и в долги влез. А когда вознеслась Златоглавая на радость православным во всей красе и благодати, залютовали опомнившиеся грекокатолики, а за ними и местные власти. И поджигали два раза творение отца Мирослава, и комиссии митрополичьи наезжали, несть им числа, и органы отметились с обысками, а что искали — про то отцу Мирославу до сих пор неведомо.

Но ничто не смогло испугать отца Мирослава. Отремонтирует порушенное, копоть с крестов и куполов смоет, потом уйдет на берег бурной речки, чтобы с низины часами любоваться стоящей на угоре своей Златоглавой. И снисходила на него благодать, и тихая радость наполняла всю его душу. Что были перед ней козни местных «толоконных лбов»? Потому и не судил он их строго, и отпускал супостатам все грехи их…

А события в стране развивались, как в дурном сне. Горбачевская перестройка, будто материнским молоком, вскормила в Закарпатье националистов, радетелей за «нэзалэжнисть». Бывшие вояки из дивизии СС «Галичина» стали национальными украинскими героями, а Степан Бандера — национальным символом. Вчерашние единоутробные братья — москали — были объявлены исчадьями ада и оккупантами ридной неньки Украины. Споры об украинской «нэзалэжнисти» проникли и в церковную среду. Даже некоторые «долгогривые» из бамовской шоферской бригады стали ратовать за отделение украинской православной церкви от «поганой москальской». В долгих бдениях прорывался к их разуму отец Мирослав, но итогом был третий поджог его Златоглавой. На этот раз дотла выгорела его красавица. А ему самому, бросившемуся в огонь спасать древние иконописные лики, какие-то молодчики проломили свинцовым кастетом голову.

Поняв, что плетью обуха не перешибешь, с тяжелым сердцем покинул отец Мирослав Закарпатье и перебрался под Калугу, где ему определили приход его расстрелянного деда. Прослужив в нем год, от тоски по своей закарпатской златоглавой красавице впал отец Мирослав в беспробудное пьянство. В пьяных угарных снах стали ему являться видения о погибели церкви православной и о разорении земли русской. Являться в событиях, которые вскорости случались. Рассказывал он по пьяному делу о своих видениях некоторым прихожанам, и те шарахались от него как черт от ладана. Дошло до церковного начальства… Там хоть и неплохо относились к отцу Мирославу, но, посчитав его видения промыслом дьявольским, а пьянство делом непристойным, лишили Мирослава сана. И стал Мирослав попом-расстригой, каких на Руси в смутные времена бывает тьма-тьмущая. Бороду он сбрил, но в мирскую одежду облачаться не стал. Так и ходил в рясе поповской.

Может быть, и спился бы отец Мирослав и стал бы обыкновенным бомжем, да высмотрела его одна прихожанка польского происхождения, лет на десять его моложе. Привела в свой дом, отмыла, подкормила и душу его, заледеневшую было, бабьими ласками отогрела. Сначала-то он смотрел на нее как мышь на крупу, но, когда она понесла от него, он почему-то сразу почувствовал вкус к семейной жизни и с затаенной радостью ждал появления нового шляхтича Шабутского.

Из Москвы на освободившийся приход прислали старичка священника, тихого и в церковных требах усердного, но прихожане по всем надобностям шли по-прежнему к Мирославу, так как за неумолимо сбывающиеся пророчества стали почитать его чуть ли не святым, незаслуженно за правду и веру пострадавшим. И негласно детей крестить к нему несли, и соборовать приглашали, и на исповеди грешные души облегчать приходили, и открывшийся магазин или ресторан какой звали святой водой окропить.

А года три назад перехлестнулись пути его с уголовной братвой. То просили его кровавую разборку между ними предотвратить, то деньги, неправедно добытые, по справедливости поделить, то тайно отпеть другана, получившего пулю или перо под ребро на бандитской разборке, которую лучше не засвечивать у ментов… Правда, когда братва попросила его быть хранителем общака, он наотрез отказался, чем, к удивлению своему, нажил еще больший авторитет у братвы.

Дальше больше: с такими же просьбами стали к нему обращаться и бывшие партийные секретари, ставшие банкирами, бывшие директора заводов, ставшие их хозяевами, городские власти и даже милицейское начальство. Никому не отказывал отец Мирослав, всех мирил: и партийных, и милицейских, и братву, благо те и другие щедро «отстегивали» от доходов своих. Полученные от них деньги и деньги от мелкой коммерции, которой пробавлялся он, не доверяя почте и телеграфу, регулярно сам отвозил в Закарпатье и отдавал в руки новому настоятелю прихода на восстановление своей Златоглавой.

Возвращаясь из последней поездки, завернул отец Мирослав в один сельский приход под Одессой, повидаться с настоятелем его отцом Иовом — с одним из «долгогривых» бамовской шоферской бригады. Относился Мирослав к нему с уважением за его крестьянскую основательность в вере и в делах житейских. А еще и потому, что, когда вспыхнула вдруг кровавая междоусобица в соседнем Приднестровье, отец Иов счел своим долгом отправиться на боевые позиции.

Там он причащал в окопах перед боями донских казаков, соборовал умирающих и служил скорбные погребальные молитвы над их братскими могилами. Междоусобицу эту мутную, разделившую людей на своих и чужих, считал он промыслом сатанинским, поэтому различий между своими и чужими никогда не делал. По собственной печали вместе с медперсоналом вытаскивал он на своем горбу из-под огня раненых и всех убиенных на поле боя, не интересуясь их национальностью. А потом, кое-как отмыв от крови и грязи рясу, торопился по госпиталям, чтобы укрепить молитвой дух калечных или оставляющих в муках земную юдоль.

Часто по мегафону звали его на молдавскую сторону для свершения скорбного обряда, и тогда он, не испрашивая ни у кого разрешения, с завязанными глазами переплывал на лодке Днестр и совершал там у молдаван положенное по всем православным канонам. Надо сказать, молдаване относились с полным уважением к его сану и никогда не препятствовали его возвращению назад, за Днестр.

Отца Иова Мирослав нашел в постели разбитым поясничным радикулитом. Рядом с его кроватью со сварливым клекотом расхаживали индюки, а с поповского подворья доносилось мычание некормленых и недоеных коров, кудахтанье кур и требовательный гусиный гогот.

— Вчерась с утреца в нетопленой хоромине повенчал парубка из Одессы с нашей сельской гарной дивчинкой, — морщась от боли, пояснил ему лежащий в постели отец Иов. — Дак, видать, крестец сквозняком протянуло. Матушка Степанидушка не успевает одна с хозяйством управиться. Вот ведь конфуз какой получился к твоему приезду, Мирослав.

При виде гостя ладная из себя, крутобедрая попадья кинулась накрывать крестьянской снедью придвинутый к постели стол. А Мирослав тем временем прошел на подворье. Для него, выросшего на селе, управиться с крестьянской работой было не в тягость. Взяв вилы, он навел основательный порядок в хлеву, присыпал пол свежими опилками и задал корм разнообразной поповской живности.

Потом в душевных разговорах под обильное возлияние крепкой монастырской настойки поведал ему прикованный к постели отец Иов о крайней своей нужде: ехать сегодня вечером в Москву по церковным делам.

— Церковные-то дела подождут, когда на ноги встану. Дак вот племяннику обещал по дороге одно богоугодное дело сделать, да, видно, не судьба уж, — посетовал он.

— Что за богоугодное дело-то? — заплетающимся языком спросил отец Мирослав.

— Дак в поезде присмотреться к троим мужикам, ежели понадобится помощь им в нужде какой, дак помочь по-христиански.

— Присмотреться? В нужде помочь?.. — удивился отец Мирослав. — Они что, дети малые?..

Отец Иов опасливо покосился на дверь в кухню, за которой гремела ухватами матушка-попадья, и поманил к себе Мирослава.

— Из православной Сербии они, войники, — шепотом сообщил он.

— А-а, иностранцы! — отмахнулся Мирослав. — Эти рабы божьи помощь себе за доллары сами окажут. Болей на здоровье, отче, и не рви душу понапрасну.

— Наши они — офицера, — опять покосившись на дверь, зашептал тот. — Пять лет воевали в Сербии за православное славянское дело. Говорит племяш: истинно, как дети малые, растерялись они… Говорит: как волки по сторонам зыркают, понять ничего не могут… Воевать-то подались, когда еще «Союз нерушимый» был, а вернулись-то вчерась токмо. А тут «незалежнисть», понимаешь, оскал звериного капитализма, чтоб он сказився, растуды его в качель!..

— Да-а, — пьяно перекрестился отец Мирослав. — Есть отчего голове кругом пойти и завыть по-волчьи… Постой, постой, отче, — собрал он складки на лбу. — Вроде бы какие-то такие, из православной Сербии, в вещих снах моих намедни являлись…

— Обижайся не обижайся, Мирослав, а вещие сны твои от лукавого! — рассердился отец Иов и три раза перекрестился заскорузлой крестьянской щепотью. — Он, чертяка, тобой туда-сюда, как помелом, крутит. Встану на ноги — молитву в храме над тобой сотворю, святой водой, привезенной из Иордана, окроплю. Дак, глядишь, изыдет из тебя окаянный.

— В следующий приезд, — так и не вспомнив свой «вещий» сон, согласился отец Мирослав. — А пока в Москву заеду помолиться за душу мою заблудшую в храме Елоховском у отца Матвея.

— В Москву-то Первопрестольную когда рассчитываешь укатить? — зыркнул на него отец Иов.

— Сегодня, ночным скорым, ежели билетом разживусь.

— Разживешься. По нонешним ценам купейные вагоны пустыми катаются.

— Коли разживусь и в поезде встречу твоих войников, то в обиду их никому не дам. Можешь положиться на Мирослава, отче.

— Об этом слезно и хотел попросить тебя, Мирослав, — обрадовался болезный отец Иов.

— Чего просить, коли дело-то богоугодное? — покачнувшись на колченогом стуле, отмахнулся Мирослав. — Документы у них, надеюсь, имеются, отче?

— То-то и оно: не документы, а туфта с одесского Привоза, — виновато потупился отец Иов. — Границу-то пересекут с туфтой, а что в России будут с ней делать — вопрос. Выправил бы я им что-нибудь понадежнее, да вот поди ж ты, скопытился…

— Их в Москве встренут или как? — поинтересовался Мирослав.

— Неведомо мне про это, — развел руками отец Иов, достал из потертого бумажника крохотную писульку. — Меня просили сопроводить их до самой Москвы, а с Киевского вокзала позвонить из автомата по указанному здесь телефону и сообщить их ближние планы в столице, ежели, конечно, они откроются мне.

— Понятно, отче! — кивнул Мирослав и потянулся за бумажкой с номером телефона.

Взглянув на нее, он моментально протрезвел, а в висках будто молоточки застучали.

«Походин Николай Трофимович» — четким почерком красовалось на бумажке, а ниже был записан телефонный номер. Бесенятами заплясали перед глазами отца Мирослава эти три слова. Было время, когда судьба свела семинариста Влодзимежа Шабутского с майором КГБ Походиным, и запомнил Влодзимеж этого человека накрепко.

— «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходе своем, и возвращается ветер на круги своя», — пробормотал Мирослав и почувствовал, как сжалась от липкого страха его душа.

Не за себя так, до озноба, испугался отец Мирослав, а за тех троих ратоборцев из православной Сербии, которых он вызвался своими руками сдать христопродавцу Походину.

«Матка Боска ченстоховска, влип, Мирослав, как кур в ощип! — подумал он. — Ситуация…»

— Чем так смутилась душа твоя, Мирославе? — заметив его смятение, смиренно спросил отец Иов.

«Христопродавцем никогда не был и теперь не стану», — принял решение отец Мирослав, а вслух сказал как о чем-то само собой разумеющемся:

— Почту за честь оказать услугу братьям, воевавшим за православную веру.

Отец Иов удовлетворенно улыбнулся и показал отцу Мирославу три фотографии.

— Особенно присмотрись к этому вот войничку, — ткнул он пальцем в одну из фотографий. — Племяш баит, что бисов Интерпол всех троих за что-то ищет. Но то не наше церковное, а мирское дело, Мирослав, — строго добавил он.

С фотографии на отца Мирослава смотрел дюжий, цыганского обличья мужик в пятнистой униформе, с сильной проседью в бороде. Смотрел он хмуро, будто заранее обвинял Мирослава в каких-то тяжких прегрешениях. Взглянув мельком на обличья остальных двоих, задрожал мелкой дрожью отец Мирослав и потянулся за рюмкой, наполненной крепкой настойкой.

— Знаю я их, — опрокинув настойку в рот, выдохнул он. — Эти самые, как есть эти самые, намедни во сне ко мне являлись. И сон тот был тягучий и опасный, как таежные бамовские лежневки на болотах и марях…

— Чур тебя, чур, Мирослав! — торопливо закрестил его отец Иов. — Не доведет тебя до добра промысел сатанинский!

— И сон мой о том же, — согласился Мирослав. — А куда мне, грешнику окаянному, от него деться? И вспомнить сон до конца по какой-то причине не могу, чего со мной допрежь не случалось.

— Чур, чур тебя, Мирослав! — опять закрестил его отец Иов.

* * *

Три сербских ратоборца появились на перроне за минуту до отхода поезда. Из окна купе отец Мирослав узнал их сразу и успел заметить, как зыркнули они волчьими голодными глазами на киоск с водкой, напитками и бутербродами, но поезд громыхнул сцепкой, и они поспешно нырнули в вагон.

«Волки, чистые волки! Кровушки, поди, на них! — перекрестился отец Мирослав и тут же одернул себя: — Праведного и нечестивого судить будет Бог, и суд над всяким делом там, у него…»

Столик в вагоне-ресторане отец Мирослав занял сразу же, подумав, что «волки» непременно пожалуют туда утолить голод, и стал терпеливо ждать. При их появлении что-то внутри отца Мирослава оборвалось. Он нутром почувствовал, что неведомая сила увлекает его на путь, грозящий бедой, но противиться ей было выше его человеческих сил.

И теперь, стоя в холодном громыхающем тамбуре, после прыжка в метельную мглу взбешенного Засечного, отец Мирослав попытался вспомнить свой странный сон, связанный с этими людьми. Но сон не вспоминался никак. Так, какие-то отдельные, не связанные между собой обрывки — и все… Видя, как его подопечные Скиф и Алексеев, не понимая, с какой стороны грозит опасность, нервничают, отец Мирослав молил про себя Бога, чтобы тот вразумил сербских войников доверить свою судьбу не христопродавцу Походину, а ему, попу-расстриге Мирославу. Зачем им и ему это было надо, он не знал, но твердо знал — надо.

К его удовлетворению, Алексеев без лишних слов покинул поезд в Сухиничах. Скифу же отец Мирослав возвращаться в свой вагон отсоветовал. У него все свое было при себе. Каждые полчаса они переходили из тамбура в тамбур. Поп проклятущий настолько заставил Скифа уверовать в опасность, что, когда тот оставил его одного и сам пошел в свой вагон за вещами, Скиф настороженно стал прислушиваться к каждому стуку.

Но отец Мирослав благополучно вернулся с дорожным саквояжем из ковровой ткани, с какой-то черной хламидой, перекинутой через руку.

— Надевай, воитель, через голову. А курточку свою поверх набросишь. Это мое старое облачение. Тебе будет впору, я с десяток лет назад гораздо тучен был. Заштопанное, грех его бери, да в темноте никто не приглядится.

Скиф натянул на себя черный мешок с рукавами. На голову поп нахлобучил ему черный же колпачок.

— Грех, прости, господи, мирянина в подрясник облачать, — суетливо перекрестил его отец Мирослав. — Но в грехе родимся, в грехе живем. А скажи мне, воитель славы, — спохватился отец Мирослав, — стрелялки у тебя никакой нет или ножа за пазухой?

— Я профессионал. Работаю без оружия.

— Ну, тогда присядем на дорожку.

— Москва уже так скоро? — недоверчиво покосился на циферблат часов Скиф.

— До Москвы еще что пехом, что ехом — о-го-го сколько. А это Калуга. Стародавнее место сорока церквей и родина Циолковского.

ГЛАВА 6

На опушке дубравы кабанья семья, голов пятнадцать с подсвинками, вспахивала вытянутыми рылами припорошенные снегом-зазимком желтые листья, выискивая желуди. Молодняк, мешая взрослым наслаждаться сладкими, прихваченными первым морозцем плодами, забыв об осторожности, с веселым визгом носился по опушке. Секач поворчал на них и отошел в сторону. Затем оглянулся вокруг и втянул в себя пахнущий прелыми листьями и первым снегом воздух. Внезапно чуткие уши зверя уловили далекий собачий лай. Он издал хриплый звук, и стая гуськом потянулась за ним в березняк за дубравой.

До березняка оставалось пересечь открытую луговину с мачтами высоковольтки, но по луговине, быстро приближаясь, катился собачий лай. Вепрь развернул семью вправо, в заросли камыша по берегам схваченного ледком болота.

Он уже не раз уходил этим путем… Собаки мало беспокоили его. С лаем покрутятся перед болотом, но в ледяную воду не пойдут, как бы хозяева ни материли их. Однако секач хорошо знал, что, отчаявшись послать собак в воду, их хозяева начнут беспорядочную стрельбу по камышам. Чтобы скорее увести стаю подальше от людей с ружьями, он торопливо взламывал неокрепший лед своим грузным весом и, как ножом, срезал кривыми клыками встречающиеся на пути чахлые березки, чтобы подсвинки, обходя их, не ухнули в гиблую болотную топь.

Выбравшись из болота, кабаны стряхнули с себя тину и потянулись гуськом в овраг. За ним — поле с зеленями, а за полем — густой хвойный лес, где можно отлежаться до вечера в глухомани.

Звери уже достигли присыпанных снегом малахитовых зеленей, когда из ольховника, не сбрасывающего на зиму жухлую листву, внезапно выкатилась собачья стая и отсекла их от оврага.

Секач вздыбил дремучую, жесткую шерсть на загривке и бросился им навстречу, чтобы дать возможность своим сородичам прорваться в спасительный овраг.

В ольховнике пожилой человек с аскетичным лицом, в пятнистой офицерской куртке, снял ошейник с громадного пса с длинными ушами и свисающей волнами шкурой.

— Теперь твоя работа, Рамзай, — сказал он.

Пес посмотрел на него умными, налитыми кровью глазами, проверяя — не ослышался ли он.

— Фас! — подтолкнул его хозяин. — Береги себя, мальчик. Фас!

Часть собак бросилась за кабанами, прорвавшимися в овраг, а часть отважно пошла на вставшего на их пути секача.

Однако два первых пса, напоровшись на кабаньи клыки, с визгом отлетели в стороны. Третий забился на зеленях с распоротым боком. Но какой-то поджарый доберман исхитрился-таки на лету цапнуть кабаний бок. Вепрь нацелился было прикончить его своими жуткими клыками, но внезапно услышал грозный рык сбоку. Громадный ушастый пес шел на сближение с ним, по-кошачьи мягко ступая по хрустящим листьям огромными когтистыми лапами и нервно поигрывая поднятым вертикально вверх толстым хвостом. Раздутые брылы на его морде обнажили мощные клыки, через которые рвался не привычный собачий лай, а грозный хриплый рык, напоминающий раскат отдаленного грома. Секач помнил его. Прошлой осенью этот самый ушастый кобель с кровавыми глазами убил подсвинка из его стаи, и ему самому пришлось тогда отведать мощь его клыков…

Не дожидаясь приближения врага, вмиг рассвирепевший вепрь первым бросился в атаку. Пес остановился в боевой позе и, поигрывая хвостом, ждал его. Секач готов был погрузить кривой клык в податливую собачью плоть, но кобель без разбега легко прыгнул вверх и на лету вспорол ему клыками шею.

Несколько раз кабан разворачивался и со свирепым храпом бросался на ненавистного противника, но после каждой атаки на его щетине кровянились рваные глубокие следы клыков бладхаунда.

Острая боль заставила секача отступить к оврагу. Но пес, опередив его, встал на тропе перед ним. Он легко уклонился от кривых клыков и полоснул кабана когтистой лапой по глазам и самому уязвимому его месту, пятачку в конце вытянутого рыла.

Взвизгнув от боли, вепрь метнулся в зеленя, рассчитывая, видимо, расправиться с врагом на открытом пространстве. Однако пес не отставал, легко стелился сбоку и подгонял его грозным рыком. Едва секач притормозил, чтобы развернуться для атаки, бладхаунд полоснул его клыками по бочине, вспоров ее до ребер.

После этого вепрь не помышлял больше о схватке, а стремился скорее вырваться из круга у подножия холма, определенного ему псом, и нырнуть в овраг или добраться до леса. Но кобель каким-то образом разгадывал его намерения и каждый раз становился на пути, заставляя снова отступать.

С холма за его работой наблюдали хозяин и несколько возбужденных мужчин в полушубках и камуфлированных куртках. Морозный воздух доносил до них тугие удары копыт о подмерзшую землю, запаленный кабаний храп и грозный рык бладхаунда.

Председатель некогда богатейшего в Калужской области колхоза, затеявший эту охоту, чтобы хоть как-то поуменьшить потери хозяйства от бесчинств кабанов на полях, и без того худородных из-за скудости вносимых в них удобрений, воскликнул, показав на стелющихся по зеленям секача и пса:

— Гребаный день на плетень!.. Да за такой стриптиз с раздеванием, Егор Иваныч, в долларах брать надо!.. Последнюю корову со двора сведу, а от твоего пса говнюшонка ушастого куплю.

— Будет по весне алиментный щенок, подарю, Сан Саныч. И в пояс еще поклонюсь, потому как знаю — в добрые руки, — ответил польщенный похвалой своему ушастому любимцу хозяин и взглянул на часы: — Идите, ребята, выпейте у костра по лафитничку для сугреву. У них надолго, — кивнул он в сторону пса и кабана.

— Полтора чаша гонит, — прошамкал пузанок с генеральскими погонами на куртке. — В шекаче шентнера два — не возьмет такую махину твой пеш, Егор…

Хозяин промолчал.

Вепрь и впрямь не думал сдаваться. Вспоров зеленя, он вдруг затормозил всеми четырьмя копытами и выставил клыки навстречу летящему псу. От клыков тот успел уклониться, но с лету наткнулся на кабанью тушу и не удержался на скользких примороженных зеленях. Секач бросился на него… С холма невозможно было разглядеть, что он там делает с допустившим оплошность псом…

— Вще, угробили шабаку! — прошамкал пузанок. Полковник с летными погонами на куртке вскинул винтовку с оптическим прицелом.

— Отставить! — бросил ему хозяин.

— Искалечит же!

— Рамзай знает свое дело!

И действительно: следующую атаку кабана пес встретил уже в боевой стойке. Ослепленный яростью от утерянной близкой победы, секач снова и снова бросался вперед, но бладхаунд, будто насмехаясь, уклонялся от его клыков и, выпрыгивая легкими подскоками с места вверх, на лету полосовал его своими клыками.

В очередной раз уклонившись от атаки, он вдруг, по-кошачьи грациозно, будто и не было в нем центнера веса, взлетел на широкую спину вепря и сомкнул грозные клыки на его загривке. Кабан, пытаясь сбросить собаку, волчком закрутился на месте, а сбросив, рванулся напролом к лесу. Но пес легко обошел его и опять встал на пути. Для новой схватки у секача уже не было сил. Подгоняемый грозным рыком, он метнулся назад к подножию холма.

— Гошподи, Егор, и школько штрашть такая продолжаться будет? — прошамкал генерал-пузанок.

— Бладхаунд обязан гнать зверя непрерывно, — бесстрастно ответил хозяин.

Мужчины еще потоптались несколько минут на месте и потянулись к заполыхавшему в ольховнике костру.

Вскоре на дороге показался военный «УАЗ». Он вскарабкался на вершину холма, и из него вышли двое.

— Товарищ генерал-лейтенант, полковник Шведов и майор Кулемза, из дальних странствий воротясь! — шутливо отрапортовал крупный мужчина лет сорока, с пронзительно синими глазами.

Хозяин сухо кивнул им:

— Докладывай, Шведов, коли «воротясь». Как там наши позиции? Прибыли ли в любезное Отечество сербские фигуранты Интерпола?

— По основному заданию и о наших позициях, если позволите, я доложу в служебной обстановке. Думаю, что СВР имеет более обстоятельную информацию по Балканам, но тем не менее свою точку зрения я официально изложу вам в рапорте. Скажу только, что принцип: «Разделяй и властвуй» — по-прежнему остается главенствующим в доктрине НАТО. Мне представляется, что в ближайшее время Югославию, да и нас, ждут не лучшие времена. Что же касается наших фигурантов, то прибыли, — ответил полковник Шведов и засмеялся. — Но уже в поезде не сошлись характерами с братвой…

— Что за братва?

— Походинский отморозок с кодлой из Одессы возвращался. Кроме того, чья-то «наружка», то ли походинская или еще чья, их плотно пасла…

— Поп-расстрига с какого-то хрена буквально повис на них, еще цыгане вокруг них целым табором крутились, — вставил майор Кулемза, высокий атлет, смахивающий скулами на татарина или башкира.

— Цыгане? — переспросил генерал и повернулся к Шведову. — Это похоже на Фармазона. У него виды на ваших фигурантов?

— Возможно… Не много найдется офицеров с таким боевым опытом, — уверенно ответил тот. — Кстати, взгляните на всю троицу в сербских мундирах.

Генерал сперва кинул взгляд на пластающихся по зеленям секача и пса, потом на фотографию, на которой на фоне развалин среди сербских войников красовались Скиф, Засечный и Алексеев.

— Как отзываются о них наши сербские коллеги?

— Отзываются обо всей троице с большим уважением. Дело против русских войников считают сфабрикованным американцами и боснийцами. Их выдача Интерполу, без сомнения, вызовет у сербов негативное отношение к нашей политике на Балканах и осложнит положение российского миротворческого контингента в Югославии.

— Полковник Скиф у сербов чуть ли не национальный герой, — добавил Кулемза.

— Это который?

— Посредине, с бородой, — показал Шведов.

— Лицо знакомое, — вгляделся в фотографию генерал.

— Знакомое, Егор Иванович. В комиссии по амнистии афганцам вы рассматривали его дело.

— Да помню я… Помню, ты уж совсем обо мне плохо думаешь… — поднял глаза на Шведова генерал. — Тот самый десантный капитан, который в восемьдесят седьмом году накаркал развал СССР…

— Еще «Бурю в пустыне», Карабах, Приднестровье, Абхазию и даже Чечню, — подхватил Шведов. — Предъявленные ему тогда военным трибуналом обвинения можно считать утратившими силу, как говорится, де-юре…

— И в Югославии Скиф воевал на стороне сербов, вроде братьев наших, — вставил Кулемза.

— Братьев — без «вроде», — сухо уточнил генерал и повернулся к Шведову: — Они были там на правах «диких гусей»?

— Сербские коллеги сообщили мне, что все трое сразу отказались от статуса наемников и получали офицерское содержание на общих правах, — ответил тот и спросил осторожно: — А американцы по-прежнему настаивают на их выдаче Гааге?

— Настаивают, — кивнул генерал и показал рукой в сторону гона. — Смотрите, сейчас наступит развязка.

— Откуда знаете? — недоверчиво спросил Кулемза.

— Не знаю, — ответил генерал. — Сейчас я сам дам псу команду на завершение этой печальной истории.

— С такого расстояния Рамзай не услышит.

— Майор Кулемза, оперативник должен знать, что некоторые породы собак принимают на большом расстоянии мысленно посланные им команды.

— Разыгрываете, Егор Иванович, — не поверил Шведов.

— Увидишь, — скупо улыбнулся генерал и протянул ему бинокль. По мере того как секач слабел, ушастый пес с кровавыми глазами, казалось, обретал второе дыхание. Он легко заходил кабану с любого фланга и направлял его грозным рыком в нужную сторону. Если запаленный кабан пытался остановиться, перевести дух, бладхаунд подскакивал к нему и полосовал клыками его задние ляжки и ноги. Нестерпимая боль и страх снова гнали зверя вперед, по замкнутому кругу, навязанному ему псом.

— Пора, мой мальчик! — сказал на вершине холма Егор Иванович и резко махнул рукой. — Фас!

— Смотрите вон на ту ложбинку, — показал он Шведову и Кулемзе.

К их удивлению, бладхаунд, будто и в самом деле услышав команду хозяина, внезапно увеличил скорость и, зайдя с правого бока, стал теснить вепря к небольшой впадине посреди поля. Направив зверя по низу ложбинки, сам он понесся верхом и внезапно мощным прыжком обрушился на секача, завалив его на землю. Потом пес на одно мгновение приник к кабаньей шее и, как-то сразу после этого потеряв всякий интерес к бьющемуся в агонии противнику, отошел в сторону и лег на зеленя.

— Что он сделал с кабаном? — ошалело спросил Кулемза. — Почему секач сразу копыта задрал?

— Перерезал зверю сонные артерии, — бесстрастно ответил генерал и сказал в портативную рацию: — Все кончено, ребята, — забирайте трофей.

Шесть крепких мужчин, соорудив из слег носилки, еле доволокли трофей до ольховника.

Пока они палили горящими головешками и еловым лапником дремучую кабанью шерсть и свежевали двухсоткилограммовую тушу, генерал сидел в сторонке на раскладном стульчике. Пес, положив огромную голову ему на колени, сидел рядом и задумчиво смотрел на костер.

— Ты хорошо работал сегодня, мальчик, — строго сказал ему генерал. — Но допустил одну ошибку, которая могла тебе стоить жизни. В нашем деле головой больше думать надо…

Рамзай скосил на него налитые кровью глаза и виновато шевельнул толстым, как дубина, хвостом.

Подошел Шведов и присел на корточки перед мордой пса:

— Меня вот что поразило, Егор Иванович, Рамзай, когда это… ну, последнее дело с кабаном делал… Он будто робот делал это… Без злобы…

— Работа у него такая, — почему-то вздохнул генерал и, посмотрев на Шведова, спросил вполголоса: — А Скиф пророчествовал у сербов?

— Говорят, изредка… Предсказывал направления прорывов противника, засады его, минные поля. Оказывал содействие сербской контрразведке в выявлении диверсантов и агентуры противника. И, утверждают, почти — безошибочно.

— Он сам как-то объясняет свой странный дар?

— Уходит от объяснений и, говорят, даже тяготится им.

— Как судьба мужиком крутит! — вздохнул генерал. — Войны, тюрьмы, побеги и опять войны.

— Все трое такие… У Засечного за спиной двадцать лет войн в Африке и пять у сербов. А Алексеев после ранения в Афганистане в милиции в Грозном служил… Гаду одному местному на мозоль наступил… Всю семью вырезали и против самого дело состряпали. Бежал. Воевал в Приднестровье, а потом Сербия, Босния…

— Вот что, Максим, дай повторный запрос американцам об обстоятельствах убийства Скифом офицера из ЦРУ. Так и укажи в запросе, именно «офицера ЦРУ». Если они не ответят на запрос, я потружусь, чтобы дело по передаче всей троицы Интерполу сдали в архив.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Шведов и хотел еще что-то сказать, но генерал остановил его:

— И еще… Когда сербские войники надышатся «новым» дымом Отечества, познакомь меня со Скифом.

— Непременно! — обрадовался Шведов.

— Не к спеху, — бросил на него непроницаемый взгляд генерал. — И будет жаль, Максим, если Фармазон в пакостях их замажет. Позаботься, чтобы не случилось этого.

— Позабочусь, Егор Иванович.

Закончив свежевать кабанью тушу, охотники по традиции бросили внутренности обступившим костер собакам. Те сразу же сцепились из-за них… По ольховнику покатился яростный и злобный клубок. Напрасно охотники пытались его растащить. Из-за кабаньей печени и требухи с кишками собаки кидались даже на своих хозяев.

Бладхаунд Рамзай, внимательно наблюдавший за всем этим остервенением, вдруг оторвал голову от колен хозяина и, встав в боевую стойку, издал такой леденящий душу рык, что с ольховника посыпались жухлые листья, а генерал-пузанок, икнув с перепугу, откатился подальше от костра.

— Не шабака у Инквижитора, — прошамкал он летному полковнику. — Ж-жверь немышшлимый какой-то!

— Рамзай хороший, — засмеялся тот. — Просто лаять не умеет.

— Я и говорю: хороший, — вздрогнул от повторного рыка пузанок. — А вшеж — ж-жверь немышлимый!

От рыка бладхаунда, перешедшего в грозный рев, клубок из сцепившихся собак распался. Решив не искушать судьбу, доберманы, ротвейлеры и борзые откатились с добычей подальше в ольховник. А Рамзай, сразу потеряв к ним интерес, снова положил голову на колени задумавшегося о чем-то хозяина и смотрел на него преданными, налитыми кровью глазами.

* * *

Крохотная безлюдная станция, со всех сторон зажатая многовековым сосновым бором. По просеке прямо от нее единственная дорога со свечами фонарей. Ни человека, ни машины, ни приблудной собаки.

— Это что — волки? — Скиф задрал голову в снежную темень и прислушался.

— Может, и волки.

— Какой же тут город Циолковского? Завез меня в свою монашескую пустынь.

— Не вводи себя в грех сомнения. Пошли на остановку. Сейчас автобус пойдет. С этой станции до города еще добрых десять километров.

Мела мягкая, словно из сахарной ваты, пурга. В добитом до дыр автобусе посвистывал ветерок. В этом темном шарабане они были одни, не считая водителя за перегородкой. В желтом свете фар каруселили снежинки. В долгополой рясе Скифу сделалось тепло и уютно, и он не заметил, как его убаюкала дорога.

Прошла ровно неделя, как они отплыли на украинском судне из Белграда вниз по Дунаю. Пять дней кошмарной дремы в трюме, когда и в сон морит, а не заснешь из-за духоты и тесноты. Два дня с вокзала на вокзал, где тоже глаз не сомкнуть…

Проснулся Скиф, когда автобус стало швырять из стороны в сторону на занесенных сугробами городских улицах. Потом был путь по извилистой тропинке за покосившимися темными заборами, потом бревенчатая избушка, вросшая в землю, и русская печка с потрескивающими березовыми поленьями. Где-то в углу возились и попискивали мыши или крысы. Домашние, безобидные. Не те вечно голодные волосатые твари из танкерного трюма. Нет более чуткой твари, чем крыса. Всю жизнь настороже, сколько небось за все время ей приходится инфарктов перенести? Никто и никогда не застанет крысу врасплох. Но стоит ее приручить добром и если она приживется среди добрых людей, то тогда уже не отыщется на свете более беспечного создания. Среди своих она спит крепким сном праведника на спине кверху брюхом, вольно раскинув по сторонам все четыре лапы и беззащитный хвост. За него спящую крысу можно смело таскать, переворачивать ее с боку на бок — не проснется.

Скиф первый раз за последние десять лет не умом, а каким-то неведомым чувством проникся ощущением того, что он среди своих. В жарко натопленной избе он проспал почти сутки, и его никто не будил.

* * *

Последний раз он спал вот так спокойно больше двадцати лет назад, да еще с гаком. Скифу тридцать восемь лет, если можно верить человеку без документов, а тогда было четырнадцать, когда он увидел свой первый странный сон. Тогда еще не было Скифа — Скворцова Игоря Федоровича, а был восьмиклассник Игорек со смешной фамилией Вовк. Смешной потому, что он сам был похож на взъерошенного волчонка с недоверчивым взглядом. И была квартира на первом этаже с окнами в палисадник с высокими мальвами. Были еще живы мать, отец, сестра и брат, даже бабушка была тогда еще жива. И все умещались в одной четырехкомнатной квартире.

Скиф из детства не помнил ни одного туманного росистого утра. Он мальчишкой был большой любитель поспать, а когда продирал глаза, в высоких тополях напротив окон весело играло южное солнце и вовсю распевали птицы, каждый день будившие его на каникулах. Потом ему ни разу в жизни нигде не довелось чувствовать себя по-домашнему комфортно. В пятизвездочных отелях солдат на постой не ставят, а в дешевых всегда пахнет казармой.

Тот самый первый из всех памятных снов начинался обрывистыми горами. Вот он стоит на остром хребте, а вокруг кроваво-коричневые ущелья, по дну которых плывут потоки огня. Пламя поднимается все выше и выше, и вот над бушующим морем огня торчат только красноватые пики гор. Кстати сказать, в то время он настоящих гор еще не видел.

Летний ремонт своими силами был святой традицией в его далеком доме. Да не просто ремонт, а чтоб с блеском и шиком. Чтобы краска на окнах и дверях блестела, олифу нужно было предварительно разогреть на газовой плите. Тут главное — не упустить момент, когда она начинает закипать и пучиться пенной шапкой из кастрюли… И вот однажды в тот самый последний миг недосмотрели. Кипящее масло вспыхнуло. Огонь пылал, словно продолжение сна, когда Игорь проснулся. Его, завернутого в одеяло, отец успел выбросить из окна в палисадник с цветущими мальвами…

А за несколько минут до беды отец неожиданно для всех крикнул из кухни, чтобы ему открыли входную дверь. Нужно было вышвырнуть кипящую огнем кастрюлю на улицу. Вся семья, налетая друг на друга, кинулась в коридор к дверям. Все с ужасом смотрели, как отец на вытянутых перед собой руках проносит мимо них пылающее варево. Горящая олифа с шипением расплескивалась, и пламя расползалось по его рукам. С треском лопалась на них обугленная кожа.

Отец поскользнулся на одной из горящих лужиц, которые оставлял по пути. Кастрюля со зловещим потрескиванием покатилась по полу, и сотни липких огненных брызг обдали прижавшихся в страхе друг к другу родственников. А на кухне пылали еще две кастрюли.

Так Скиф впервые узнал, на что похож настоящий напалм. Некоторым из объятых пламенем родственников удалось-таки вырваться из огненного ада. На стенах, вдоль которых они шли вслепую, оставались горящие лоскутья кожи…

Покойный отец был военпредом на «Ростсельмаше», военной формы не носил и только с Великой Отечественной сохранил воспоминания о тяготах службы. Так что говорить, что в душе Скифа с детства звенела армейская струнка, вряд ли стоит.

После трагической гибели всей семьи за Скифом приехал с Урала фронтовой друг отца, полковник-инженер, доктор технических наук Скворцов. У Игоря снова появились мать, отец и брат с сестрой, но спать, как прежде, беззаботно он уже не мог. Ему снились сны, которые стали частью его бытия.

Ему снились горы, города, в которых он никогда не бывал, но чувствовал их родными. Сны тянулись один за другим, как бесконечный сериал. В них звучала тягучая глубокая музыка, но почти не было слов. Он был в своих снах всегда главным героем и в каждом из них почти каждую ночь ехал куда-то, где его ожидали встречи с воспоминаниями детства и родными людьми. Этот несмолкаемый музыкальный призыв без слов и бесконечная погоня за уплывающим счастьем наполняли его сны привкусом дорожной романтики. Проснувшись, он был готов бросить все, отправиться на вокзал и сесть в первый попавшийся поезд.

Жить в новом доме Игорь больше не мог и скоро попросился в Суворовское училище в Свердловске. Его долго отговаривали новые родители, потом в спешке оформляли документы, а тут как раз пришла пора получать первый паспорт советского образца. Ему выдали на руки «серпастый и молоткастый» с записью: «Скворцов Игорь Федорович».

Паспорт он менять не стал — через пару лет все равно пришлось бы его сменить на военный билет, а затем на удостоверение личности офицера. Но и военный билет в Рязанском училище выправили на Скворцова, с этой же фамилией в удостоверении личности он и отправился воевать в Афганистан.

С выбором военной карьеры тоже вышла неувязка. Скиф закончил Суворовское училище всего лишь с одной четверкой по географии. Приемный отец, полковник Скворцов, ученый-программист с мировым именем, настойчиво упрашивал упрямого приемыша поступать в Харьковскую академию ракетных войск, но Волчонок, как звали его в новой семье, всякий раз встречал такое предложение в штыки: «Буду только боевым командиром!»

Скиф-Вовк утратил не только безмятежный сон, родную семью и фамилию. Обидную четверку по географии он давно уже исправил в скитаниях по дорогам войны на «отлично», семью обрел во фронтовом братстве, а имена менял с каждым новым документом. Но в нем осталась упрямая вера, что пусть хоть весь мир против тебя, зато у каждого в семейном тылу всегда есть человек, который примет тебя любого. Эту веру он ввел в закон жизни, и теперь у него оставались только два человека, ради которых он мог жить, — жена Ольга и дочь Ника. Жену свою он не видел почти десять лет, а дочери не видел никогда.

Еще мальчишкой придумал он себе слепую веру в непогрешимость семейного уклада. Он знал — верить можно только близким родственникам, которых у него тогда уже не осталось. Все жестче играли желваки на смуглых скулах взъерошенного пацаненка, злым волчонком посматривал он на мир прищуренными карими глазами.

Но майор Васильев, командир учебной роты, всегда держал Скифа подле себя, под попечительским крылышком. Знал, что, стоит отвернуться, он тут же устроит драку. Достаточно лишь косого взгляда или безобидной шутки, как воспитанник Скворцов мог налететь с кулаками даже на старшего по званию.

Из Суворовского его не смогли отчислить не только из-за почти отличной учебы, но и из-за прямого статуса круглого сироты, сына офицера. Ведь изначально суворовские училища были предназначены именно для ребят с такой судьбой.

В десантном училище вспыльчивость Скворцова понемногу улеглась, характер притерся — там все без исключения были сплошь задиристые хлопцы. Бесконечные сны о незнакомых городах и скалистых красноватых горах с ледяными пиками переросли, как и у большинства училищной десантуры, в мечту о грядущих подвигах. Но с самого начала учебы в Суворовском, а затем в десантном училище он как-то незаметно для самого себя стал искать предлог, чтобы не приезжать на каникулы домой к новым родителям. Из-за фамилии Скворцов чуть было не получил обидную кличку Шпак, что в переводе с украинского языка на русский обозначает «скворец». После этого он стал упорно насаждать среди друзей и знакомых будущий псевдоним — Скиф. Не выносил он и жалости к себе. Когда-то еще в школе родительский совет собрал деньги на новые ботинки для Игоря. Мальчишка сжал от обиды кулаки и швырнул подарок к ногам благодетелей.

Образцом мужества для него на всю жизнь остался погибший отец. Женщин до окончания училища он не только не знал, но и откровенно презирал. Единственными женщинами в его представлении были сгоревшие бабка, мать и сестра. Но все же в том, что Волчонок-Вовк так и не превратился после всех перипетий судьбы в матерого волка-уголовника, была повинна хрупкая девушка-былинка с голубыми глазами в пол-лица. В своих воспоминаниях о ней он всегда был счастлив и до сих пор не мог понять, как эта студентка-журналистка, выросшая в Москве в «доме на набережной», могла выйти замуж за капитана-десантника.

В снах его она никогда не являлась. Но, как сказал бы отец Мирослав устами Экклезиаста, «что существует, тому уже наречено имя». И звали ее Ольгой. И сроку их семейной жизни был месяц, медовый месяц.

ГЛАВА 7

Совещание в кабинете главного редактора канала длилось уже третий час. Шел нудный разговор о низком качестве передач, о засилье американских триллеров и чрезмерной эротике на телеэкране. Выступающие обращались не к хозяину кабинета, а к восседавшему в сторонке на крутящемся офисном кресле вертлявому человечку с умным и холодным взглядом за золотыми дужками очков.

Близость этого человечка к некоторым высшим должностным лицам страны заставляла выступающих взвешивать каждое слово и с затаенным страхом читать в его ускользающем взгляде реакцию на свое выступление. Между собой телевизионщики звали его Некрофил за страсть наносить удар строптивым работникам в самый неожидаемый момент. Известные тележурналисты и популярные ведущие программ в присутствии этого человечка съеживались, и на их лицах появлялось угодливо-лакейское выражение.

«А он ловит кайф от их страха и угодливости! — наблюдая со стороны за человечком, сделала для себя открытие Ольга и вспомнила встречу в цюрихском аэропорту папашей Коробовым «новых русских», в число которых входил и этот человечек. — Вот так же он сам съеживался и по-холуйски гнул спину перед папашей Коробовым. Силен папашка! — со злорадством усмехнулась Ольга. — Цепко он их всех в руках держит…» Будто прочитав мысли Ольги, человечек перекрутился на кресле в ее сторону и заговорщицки подмигнул ей, но глаза его при этом оставались холодными и ускользающими.

«Кого он мне напоминает? — спросила себя Ольга и прикрыла ладонью улыбку. — Ну конечно — шакала из мультфильма «Маугли». Те же ужимки и тот же ускользающий взгляд и невероятная энергия в плетении интриг».

На чью-то робкую реплику: не уменьшить ли количество шоу на канале — человечек внезапно взвился как ошпаренный и забегал по кабинету.

— Надо думать о народе, господа! — частил он скороговоркой. — Жалеть, жалеть его надо!.. Надо наконец помочь народу забыть кошмар чеченской войны. Если у народа нет хлеба, то наш долг дать ему хотя бы зрелища. Больше шоу: ярких, остроумных, действующих на подсознание, прививающих понимание демократии и общечеловеческих ценностей. Нам не переделать имперского сознания стариков, но мы можем воздействовать на молодежь. Молодежь обожает шоу. Никакой политики, господа. Только больше шоу, больше шоу!.. Надо разрушать коллективистское сознание «совков» и без устали учить их надеяться не на государство, а только на себя. Учить и учить «совков» — это наш долг, долг, господа!

Далее человечек особо выделил цикл передач Ольги Коробовой и поставил ее в пример другим ведущим. Ольга принимала заискивающие, преувеличенно громкие поздравления коллег и неискренние поцелуи «теледам». Сам человечек чмокнул ее в щеку и приступил к анализу вещания.

«Это надолго», — подумала Ольга и, не дожидаясь конца трескотни человечка, выскользнула из кабинета. По дороге она позвонила по мобильному телефону водителю. По обыкновению, личные водители машин телезвезд в ожидании хозяев в подвале под бюро пропусков резались в домино и травили анекдоты.

— Алеша, заводи машину, едем домой! — бросила она в трубку и сразу попала в объятия толстушки Верки Мамонтовой, директора молодежной программы «Обо всем понемногу». Верка была однокурсницей Ольги по журфаку МГИМО. Тележурналистки из нее не получилось по причине крайней стервозности, но, имея связи в верхах, она прочно оседлала директорское кресло. Телевизионщики знали, что Верка Мамонтова любовница Некрофила — его глаза и уши на канале, и по этой причине заискивали перед ней и старались водить с Веркой компанию.

— Ольгуша-дорогуша, ищу тебя по всем монтажным! — зачастила Верка. — Выручай, мать, зашились с передачей, вся надежда на тебя. Режиссер — малахольный, из старых китов, мох из ушей прет. Ведущая Ирка Прошкина — дура набитая, сама знаешь, а передача в плане… Операторы за тебя двумя руками. Я уже согласовала с главным замену Прошкиной на тебя.

— О чем передача?..

— Тошниловка! — засмеялась Верка. — С американской сдута. Что-то про голубых и зеленых. Но хохмы и «гэги» — стон по стране пойдет! Классные актеры, политики, депутаты. Ты же с ними как рыба в воде. Выручай, Ольгушка-душка, горим синим пламенем!

Разговаривая, они спустились на лифте в вестибюль служебного входа.

— Соглашайся, — цепко держала Ольгу за локоть Верка. — Выручай, боевая подруга, ты же знаешь — в долгу не останусь…

— Дай подумать, — отбивалась Ольга. — Не моя редакция… Не мой стиль — Прошкиной подлянку кидать.

— Ой, тащусь!.. Главный эту тварь уже в другую передачу ввел, Ольгуша.

— Ну, хорошо, коли так, — кивнула Ольга и, чмокнув Верку в щеку, направилась к машине.

— Съемка завтра в семь вечера, в пятой студии. В шесть на грим, — крикнула ей вдогонку Верка.

Водитель, увидев идущую от проходной Ольгу, поехал на «БМВ» ей навстречу. Когда до Ольги оставалось метров десять, под машиной сверкнула вспышка и громыхнул взрыв. Он подбросил автомобиль и перевернул его сначала на попа, а потом на крышу. На ряды припаркованных на стоянке машин обрушились градом осколки стекол. Взрывом Ольгу бросило на капот какого-то автомобиля. Вокруг нее суетились незнакомые люди с видеокамерами, что-то кричали, о чем-то спрашивали, но она не слышала их вопросов. Ее взгляд был прикован к окровавленному обрубку без рук и ног, вытащенному из горящей машины подоспевшими из проходной милиционерами.

— Атас, мужики, щас рванет бак! — раздался чей-то истошный вопль в толпе, окружившей машину.

Толпа метнулась в стороны, сбила с ног бегущих с огнетушителями пожарников.

Какие-то люди подхватили Ольгу под руки и потащили к проходной. В дверях она оглянулась на грохот взрыва за спиной — вокруг вставшей набок «БМВ» горели бетонные плиты стоянки…

В комнате дежурного по отделению милиции, охранявшей телецентр Останкино, ей дали кофе и полстакана коньяка. Она выпила все это и ушла в прострацию. Перед глазами стоял окровавленный обрубок на асфальте. Пришла в себя она только тогда, когда крепкий мужчина с волевым лицом и пронзительно синими глазами сильно тряхнул ее за плечи.

— Очнитесь, Ольга Викторовна, и отвечайте на мои вопросы, — властно сказал он.

— Вы кто? — спросила Ольга.

— Полковник ФСБ Максим Сергеевич Шведов. Я буду заниматься этим делом.

— Занимайтесь.

— Что вы можете сообщить по этому факту?

— Ничего.

— У вас есть враги?

— У всех они есть.

— Считаете ли, что покушение на вас связано с вашей профессиональной деятельностью?

— Нет, пожалуй. Нет.

— С вашим бизнесом?

— Теоретически возможно, но вряд ли.

— Но кто-то явно пытался убить вас? Кто?

— Не знаю.

— У вас много друзей в бизнесе?

— В бизнесе — компаньоны, а не друзья.

— А в жизни?

— Нет никого.

— Почему?

— Друзья — похитители времени.

— Где вы провели последнюю неделю?

— В Цюрихе с дочерью.

— С вами там ничего не случилось необычного?

— Ничего.

— На вас были еще когда-нибудь покушения?

— Нет.

— Не могли бы вы дать список ваших партнеров по бизнесу?

— Только с их согласия.

— Из-за конфиденциальности сделок?

— Да. А о законности сделок вы можете судить по документам моей фирмы «СКИФЪ».

— Если будет в том необходимость, мы заглянем в них.

— Я распоряжусь, чтобы вас с ними познакомили. А сейчас у меня очень болит голова.

— Понимаю. Заканчиваю. Скажите, а ваш муж не мог?..

— Сима Мучник?.. Он мухи не обидит!

Шведов дал Ольге подписать протокол допроса и, прежде чем отпустить ее, спросил:

— Извините, Ольга Викторовна, вопрос, вероятно, личного порядка… У вас есть какие-нибудь сведения о вашем бывшем муже, Скворцове Игоре Федоровиче, Скифе?

— Скиф погиб в Сербии.

— Погиб? Вы уверены?

— Я узнала об этом два года назад.

— Странно, — Шведов привстал со стула. — А по моим сведениям, год назад Скиф получил звание полковника сербской армии.

— Что вам и сказать, — смутилась Ольга. — Если бы Скиф был жив, может, того… — она кивнула на окно, за которым все еще дымилась изуродованная взрывом машина. — Может быть, того и не случилось бы… И если он жив, глупо думать, что Скиф стал бы таким образом мстить мне.

— Вы меня не так поняли, Ольга Викторовна. — Шведов отвернулся к окну. — В Афганистане Скиф спас мне жизнь.

— Мне тоже, — кивнула Ольга.

— Я слышал об этой истории. А если все же Скиф жив?..

— Я бы порадовалась за нашу с ним дочь. Извините, у меня раскалывается голова.

— Мои люди доставят вас домой.

— В этом нет необходимости. — Ольга кивнула за окно. — За мной приехал муж, Серафим Мучник, которым вы только что интересовались.

Стоя у окна, полковник Шведов наблюдал, как здоровенный толстяк в длинном черном пальто от Версаче, путаясь в полах, бестолково суетился, усаживая Ольгу в молочно-белый «Мерседес-600».

— Красиво жить не запретишь! — кинул вслед «Мерседесу» вошедший в комнату майор Кулемза и добавил, зло усмехнувшись: — Бандиты живут красиво, но — недолго. Я о муже Коробовой. Господин Мучник, по лагерной кликухе — Сима Косоротая. Два срока тянул… А глянь, какую паву отхватил при его-то склонностях…

— За склонности ныне не судят, — остудил его Шведов. — Что-нибудь по делу надыбал?..

Кулемза, не доверяющий никому и ничему, выразительно показал Шведову на потолок и телефоны. Шведов понимающе кивнул.

На улице, по пути к машине, Кулемза сообщил:

— Почти ничего не надыбал… Но вот компаньоны по бизнесу у нее… Ну, Мучник ладно, муж. А Анатолий Походин, сын того нашего Походина. Хоть срок еще не тянул, а личность, я тебе скажу, — пальцы веером и весь такой уж понтовый из себя… Да и сам генерал, папаша его, каким-то боком на фирму завязан. Кстати, в Цюрих Коробова вместе с ним летала.

— Точно? — впился в него взглядом Шведов.

— У них в самолете даже места рядом были. Странно другое: собиралась Коробова, судя по обратному билету, провести в Альпах неделю, а вернулась почему-то кружным путем через три дня. И одна, без Походина.

— Едем к Инквизитору! — подумав, сказал Шведов.

…Генерал-лейтенант ФСБ Дьяков, по прозвищу Инквизитор, молча выслушал доклад полковника Шведова о неудавшемся покушении на тележурналистку Коробову и задумчиво прошелся по кабинету. В прямой спине генерала, в его волевом, вскинутом вверх подбородке чувствовалась военная косточка. В то же время в плавных кошачьих движениях, в его неторопливых жестах и особенно в темных непроницаемых глазах было что-то от матерого хищника, в любой миг готового к отражению агрессии и к стремительному нападению.

— Твои соображения, полковник, по этому делу? — наконец повернулся он всем корпусом к Шведову.

— Радиоуправляемая мина на двести грамм в тротиловом эквиваленте, — четко отрапортовал Шведов. — И тем не менее, похоже, Коробову не хотели убивать, товарищ генерал…

— Сказал «а», говори «б», — тихим, но властным голосом сказал тот.

— Хотели пугануть грохотом, может, предупредить от какого-то ее шага…

— Основания для такой версии?

— Я спросил себя: а почему было не снять Коробову снайперу из какой-нибудь припаркованной у телецентра машины, а их там сотни. Пространство ровное, хорошо просматриваемое. Вероятность попадания для профессионала стопроцентная, и шума никакого.

— И это все? — строго посмотрел на Шведова Инквизитор. — Хило, полковник!

— Не все, товарищ генерал, — возразил тот. — Запугивание с громыханием — из арсенала Фармазона…

Фармазоном только в своем кругу они называли Походина.

— Это серьезней, — качнул подбородком Дьяков. — Думаешь, у Фармазона появились веские причины для подобного риска?

— Все может быть, — пожал плечами Шведов. Инквизитор бросил на Шведова короткий взгляд и зашагал по кабинету. Минуты через две он остановился, затем подошел вплотную к нему и тихо сказал:

— Под «зонтиком» дело о покушении на журналистку, отложи все текущие дела и осторожно копни его. Но… но главное — мне нужна информация о цели визита Коробовой и Фармазона к Питону в Цюрих.

Питоном окрестил Виктора Коробова лично Инквизитор еще десять лет назад за его умение «заглатывать» свои жертвы целиком и умело уползать от возмездия за черные дела, которые он, Дьяков, кропотливо распутывает все эти десять лет.

Увидев хмурое лицо Шведова, Инквизитор спросил:

— Не любишь копаться в семейном грязном белье, полковник?

— Признаться, да, товарищ генерал. Мне кажется, лучше копнуть сделки Коробовой. До ее папаши Питона в Швейцарии нам не дотянуться, а тратить время на его семейные отношения с дочерью и Фармазоном…

Инквизитор чему-то усмехнулся одними своими непроницаемыми глазами.

— Англичане говорят: «В каждом доме есть свой скелет в семейном шкафу», — сказал он и добавил вполголоса: — Мне нужно знать все про скелет в шкафу Питона. Мои люди в Швейцарии, разумеется, заглянут в его дом, но ты постарайся открыть мне его семейный шкаф здесь, в Москве. Но открыть абсолютно без скрипа… Иначе таких полканов спустят, что на нас никто не поставит и ломаного гроша.

— Понял, Егор Иванович, — кивнул Шведов. — Через Фармазона и Коробову…

— Люблю понятливых!..

— Разрешите вопрос, Егор Иванович?..

— Разрешаю.

— А если эта версия тупиковая?

Инквизитор чему-то затаенно усмехнулся и показал на дверь.

После ухода полковника Шведова он достал из сейфа тоненькую папку без номера, с одной лишь надписью от руки: «Совершенно секретно. Дело Питона». Начато десятого января 1985 года. Более десяти лет назад схватку с Питоном Инквизитор проиграл, и не в том было дело, что он не любил проигрывать. Инквизитор твердо знал, что несвершившееся возмездие даже одному высокопоставленному преступнику развращает все общество в целом. Поэтому момента, когда под благовидным предлогом появится шанс добраться до бывшего функционера ЦК КПСС Виктора Коробова, жирующего ныне в Швейцарии, Инквизитор ждал все эти годы. И вот теперь, кажется, забрезжил шанс…

— Но Шведов прав, — охладил он себя. — Вот если бы удалось выманить Питона в Россию, было бы о чем поговорить нам с ним в Лефортовском СИЗО. Но осторожен, змей, знает, что я каждый шаг его пасу.

Пробежав глазами содержимое нескольких листков из папки, Инквизитор потер ладонью в области сердца и трясущимися руками открыл коробочку с валидолом. Сунув таблетку под язык, он подождал, когда боль отпустит, и снова склонился над папкой…

Прочитав последний листок, Инквизитор подошел к окну и долго смотрел на копошащийся в предзимних сумерках человеческий муравейник. Там, в этих угрюмых домах, уходящих в серое небо, криком кричит от страшных унижений, голода и холода человеческая плоть. Там умирают ограбленные больным шизофренией государством никому не нужные старики и старухи, ночуют в подвалах и на вокзалах брошенные нищими родителями дети. Там роятся стаи бандитских группировок, расплодившихся на их слезах, как мухи в жаркое лето, и бандитской масти чиновники — мздоимцы и казнокрады. И те и другие теперь рвутся к власти, чтобы, как упыри, сосать из народа последние соки без страха возмездия за дела свои черные. Там шныряют по улицам наркоманы, сутенеры и проститутки, ставшие ими по вине бездарных и алчных правителей. Цена человеческой жизни стала там — копейка.

«Прошлое стреляет прямой наводкой из пушек в день сегодняшний, — подумал Инквизитор. — Но надо ли стрелять из пушек в прошлое? — задал он вопрос себе. — Может, пусть жируют Питоны и Фармазоны?.. Может, они и впрямь — соль нашей несчастной, Богом проклятой земли? Как бы не так! — озлился на себя Инквизитор. — Упыри они болотные, опившиеся кровью и слезами людскими! Кол осиновый в их могилы, чтобы потомками были прокляты вовеки…»

— «И вечный бой!.. Покой нам только снится…» — вслух произнес он и подумал: «Главное — не жалеть себя». Он был законченным прагматиком, но обожал поэзию и знал ее. И особенно поэзию Серебряного века. И еще: он совершенно разучился жалеть себя… «Не жалеть себя» — было девизом и смыслом его жизни.

ГЛАВА 8

Скиф проснулся, как в далеком детстве, от яркого света и звонкого пения птиц. За окном только-только начинался декабрь, выморозивший оконные стекла по краям узорной рамкой, как серебряным окладом на иконе. А иконами самыми разными в этой избе были увешаны все стены. В клетках под потолком заливался кенар, титикали овсянки.

— Доброго утречка! — приветливо поклонилась ему молодая женщина с повязанной платком головой. — Вставайте, завтракать пора. Сегодня пятница — без маслица, значит. Но если отец Мирослав даст для вас благословение…

— Без маслица так без маслица. Порядок нарушать не будем. — Скиф поскреб рукой по бороде. — Может, вот только побриться бы, если церковь дозволяет в пятницу.

Он подумал, как отнесется жена к его бороде при их встрече. Его мало беспокоил шрам на лице, но жена не любила бородатых. О том, что она уже почти десять лет ему не жена, Скиф не хотел даже думать.

— В печке в чугунке водичка теплая, — снова приветливо улыбнулась женщина. Скиф разложил на столе свои бритвенные принадлежности. Хозяйка поставила на стол чугунок с водой. Он пододвинул к себе потемневшее от старости зеркало — на него смотрел оттуда бородатый сербский четник. Даже в декабре с лица не сошел загар, только распустившиеся за глазами стрельчатые морщинки белели. Скиф усмехнулся в густо нависавшие над губами усы — если сейчас побриться, то вся нижняя часть лица останется белой, как намыленная.

В то самое лето 1986 года в Афгане, в день прилета жены в командировку в расположение части, капитан Скворцов нагладко выбрился до синевы специально припасенным для этой цели золингеновским лезвием. Под носом после снятых усов осталась светлая полоска.

«Жена усатых не любит», — объяснил он тогда их командиру, полковнику Павлову.

Павлов после женитьбы Скифа на дочери высокопоставленного сановника из ЦК КПСС стал относиться к своему комбату с некоторой осторожностью. Не к каждому в Афган может прилететь на встречу жена. Но Ольга каким-то непонятным образом смогла. Жена с месячным стажем семейной жизни, а в невестах проходила и того меньше. Их расписали досрочно по просьбе родственников — у Скифа заканчивался отпуск, который он получил по случаю награждения его вторым орденом Красной Звезды. А медовый месяц им довелось провести на горных тропах в тылу моджахедов — и на этом на их семейной жизни была поставлена большая черная точка, как в уголовном деле.

Более трех лет в Афгане, три года пересылок и тюремных лагерей, побег из зоны перед самой амнистией. Почти два кровавых года в Нагорном Карабахе. Затем война на горных дорогах и тропах Югославии. Глаза истосковались по ровному простору Центральной России…

Хозяйка хлопотала у плиты, чудно пахло пирожками с капустой.

— Хозяюшка, телевизор можно включить? — спросил Скиф, подравнивая ножницами обвислые, как у моржа, усы.

Та вскинула на него испуганные голубые глаза. Понятно: пятница — постный день. Потом, перекрестившись и пробормотав что-то скороговоркой, она все-таки сняла с экрана кружевную накидочку.

Бравурный марш пропел славу новой России, началась программа новостей. Дикторша сидела вполоборота, лихо, по-боевому, говорила напористо, будто давила на зрителя. Скиф это часто видел по балканскому телевидению. Вот ручейки алой крови весело заструились по ступенькам на лестничной клетке, вот тщательно отрепетированный эпизод с «бандюгами» — всепобеждающая федеральная милиция заламывает им руки и тычет носами в капот иномарки.

Но вдруг ножницы выпали из рук Скифа в эмалированную мисочку с водой. Он всем корпусом подался к телевизору. На экране разбитый взрывом «БМВ», оторванные руки-ноги водителя разбросаны по асфальту. В углу фото Ольги. Дикторша бодро щебечет: «Вчера в 16.30 на ведущую нашей телекомпании Ольгу Коробову совершено покушение. Взрыв, оцениваемый специалистами в двести граммов тротилового эквивалента, разнес машину на части. Водитель погиб. По счастливой случайности Ольга Коробова задержалась в холле телецентра на десять минут. Получили легкие ранения двое прохожих…»

Скиф сдернул с шеи простынку и принялся яростно стирать с бороды мыльную пену.

— А! Проснулся, воитель славы… — В избу вошел отец Мирослав, перекрестился на икону и принялся обметать снег с подола рясы. — Чего взбеленился, будто черта, прости, господи, встретил?

— Мне в Москву надо!

— Всем туда надо.

— Мне в Москву — срочно, неотложно!

— Ты не воюй, ратоборец. Срочно только на двор по большому делу нужно, остальное можно отложить. Ты сутки во сне так командовал, что мою Марью Тимофеевну насмерть перепугал, а она в тягостях сейчас… Бриться собрался? Дело нужное. Только смотри — бороду и усы подровняй немножко, а все подчистую не снимай.

— В попы, что ли, меня запишешь? Я еду прямо сейчас! У меня жена в смертельной опасности!

Гладко выбритый, коротко подстриженный и тщательно расчесанный отец Мирослав разительно отличался своим спокойствием от возбужденного, нечесаного Скифа с остатками мыла на лице.

— Присядь, брат мой, и поразмысли спокойно. Ты не поп, и жена, следовательно, у тебя не последняя. Но-но, не след бывшему красному командиру на духовное лицо с кулаками кидаться. А теперь помысли, с чем тебе в Первопрестольную ехать.

Отец Мирослав разложил перед Скифом его же деньги и документы, сомнительный украинский паспорт и двадцать семь долларов мелкими купюрами, не считая украинских купонов.

— Тебе эта фотография нравится? — Отец Мирослав вытащил из бумажника Скифа блок фотографий, на котором была отрезана одна: Это были последние снимки Скифа, сделанные в Югославии. Он снялся перед отъездом на Родину в фотоавтомате одного из белградских универмагов. — Мне лично не нравится. Ты на ней как библейский разбойник с большой дороги. Я одну отрезал себе на память, не возражаешь? — Отец Мирослав раскрыл паспорт, которым снабдили Скифа украинские ангелы-хранители в микроавтобусе. — «Смотрицкий Иван Петрович»… Добро, что хоть еще Мелентием не окрестили.

Отец Мирослав умолк и своими прозрачными польскими глазами едва ли не с издевкой посматривал на зло сжимающего кулаки и губы Скифа. Птички разом перестали чирикать и сквозь прутья клетки любопытными круглыми глазами уставились на замолкших людей. Мария Тимофеевна закрыла рот полотенцем и с ужасом наблюдала небывалую в этом тихом православном доме картину.

Накаленную обстановку разрядил участковый милиционер. Он вошел, держа перед собой фуражку, истово перекрестился на многочисленные образа, затем поклонился на лампадку, снова водрузил на голову фуражку для пущей официальности и с начальственной строгостью в голосе обратился к Скифу:

— Нарушаете, гражданин, паспортный режим Российской Федерации. Надо было отметиться в день приезда в отделении милиции по месту временного проживания.

— Я только что приехал и не успел заявить о себе. Милиционер снова снял фуражку и протер ее изнутри по околышку вязаной перчаткой.

— Иван Васильевич, стало быть, участковый здешний. Вы уже третий день здесь, могли бы и побеспокоиться. Давайте сюда ваш паспорт и распишитесь вот здесь, — протянул он какие-то листки бумаги.

Скиф вопросительно поднял брови и взглянул на отца Мирослава, тот в ответ пожал плечами и хитровато улыбнулся. Скиф протянул милиционеру свою украинскую «липу». Тот спокойно положил документ в карман, сделал какие-то пометки в своих бумагах и вынул из кармана… российский паспорт:

— Вот, Василий Петрович, держите ваш документ и больше никогда не нарушайте. На первый раз вам прощаю. Прописаны вы будете по этому адресу временно сроком на три месяца. Не забудьте в установленном порядке подать заявление о прописке, если понадобится.

Иван Васильевич снова перекрестился и козырнул.

— Угощайся, милок, — хозяйка сунула ему пирожки в газетке. — Горячие, только из печки вынула.

Милиционер с достоинством принял подношение и громко хлопнул набухшей от снега дверью. Скиф раскрыл паспорт и с удивлением прочитал:

— Луковкин Василий Петрович… Один другого краше.

С фотографии в паспорте на Скифа смотрел знакомый бородатый сербский четник.

— Зато надежней, Василий Петрович, — видя замешательство постояльца, успокоил его отец Мирослав. — Так что бороду придется оставить, ты только ее цивилизованно подровняй.

ГЛАВА 9

За окном на улице раздался причудливый сигнал клаксона. Услышав эту мелодию торжественного марша, Скиф осторожно отодвинул занавеску. Из-за покосившегося забора во всей своей красе появился новенький «Мерседес». Из него неторопливо вышел молодой человек в дорогой, но старомодной дубленке, в каких прежде ходили партийные боссы первых лет перестройки. Он небрежно оперся на открытую дверцу машины и безжалостно жал на сигнал.

— Чего балаганишь, ирод окаянный! — крикнул ему с крыльца отец Мирослав. — Заходи в дом.

— Не хочу в твой курятник, сам выходи и садись в машину. Переговорить надо, Славик.

— Не могу я, охальник. Гость дорогой у меня. Собираемся к заутрене.

— Бери тогда своего гостя с собой. Я вас обоих подвезу, а по дороге обговорим одно дельце.

Скифа после Европы никаким «Мерседесом» не удивишь, но в обрамлении кривых заборов и черных покосившихся изб, занесенных по окошки снегом, это уже была настоящая экзотика.

— Не вовремя ты заехал, — проворчал отец Мирослав, расправляя подол подрясника в машине. — Ко мне богомолец из дальних краев наведался, гость редкий и многожданный. В соборе сегодня сам владыка служит.

— Ничего, Славик, обождет твой архиерей.

Парню было лет двадцать пять, не больше. С крепких щек еще не сошел юношеский румянец, а шея еще не утратила детской округлости. Отцу Мирославу же, следует напомнить, было уже за пятьдесят.

— Служба эта для тебя не последняя, а дочка у меня родилась первая. Надо поговорить за крестины, понимаешь.

— Брат Василий, — повернулся к Скифу отец Мирослав. — Ты в своих горных далях и высях оторвался от грешной матушки-земли. Теперь виждь и внемли — пред тобой заместитель главы администрации. То бишь наместник наместника.

Парнишка за рулем многозначительно воздел над собой указательный палец:

— Первый!.. Первый заместитель, не забудь добавить, понимаешь? А гость твой издалека? Видимость как бы нерусская.

— Издалека, сын мой, — благостным голосом изрек Скиф, поправляя на голове шапочку-скуфеечку. — Из сербов мы, народ есть такой православный.

— Тогда я, Славик, прокачу вас по районам новостроек. Пусть иностранный монах полюбуется, как у нас в России народ жить стал.

Скиф ожидал увидеть район однотипных многоэтажек советских лет, но на живописнейшем склоне среди столетнего бора в серебряном инее им навстречу поднимался целый город из коттеджей, один краше другого.

— Во-о-н, гля-ка, — красотища какая! Хозяин мясокомбината ажно на четыре этажа размахнулся. А директор рыбкомплекса, то ись теперь хозяин компании по переработке рыбы, во какой замок отгрохал!

Это действительно был замок из красного кирпича с башенками со средневековыми флюгерами.

— Тот небоскреб построил бывший директор военторга, а этот японский городок принадлежит бывшему директору, а теперь хозяину водочного завода. Вот ведь народ стал жить как, не то что при большевиках.

По исконной русской традиции дома и тут жались друг к другу, как избы в деревне. Если бы не эта теснота, можно было бы подумать, что ты в Европе, так показалось Скифу.

У здания прилизанные чиновники кинулись наперебой к машине, каждый норовил первым открыть дверь, разве что руку мальчишке, как светской даме, не предлагали. На начальственных лестницах стало больше ковров, больше шика в отделке внутреннего убранства присутственных мест.

В необъятном кабинете юного начальника не хватало только переходящих красных знамен, остальное все оставалось на своих местах, как и прежде. Не было лишь портретов вождей мировой революции и ликов членов Политбюро ЦК КПСС на стенах. Их заменяли картины, купленные в художественном салоне. По своим эстетическим достоинствам они мало отличались от портретов бывших членов…

О новой моде говорил фотопортрет жены начальника на столе в рамочке из позолоченной бронзы. Рядом стояла пустая рамочка чуть меньшего размера, очевидно, для фото новорожденной дочки. На стенах, как и в старое время, висели эскизы и чертежи архитектурных проектов и объектов народнохозяйственного назначения. На диаграммах и графиках, отражавших динамику развития экономики, красная линия, которая должна была показать взлет реформаторских преобразований, уныло змеилась на одном и том же уровне и лишь в конце чуть-чуть приподнимала голову.

— Брат Василий — пустынник, — со смирением в голосе сказал отец Мирослав. — Он много лет обретался вдали от мирской жизни. Ты бы, ваше превосходительство, обрисовал всю картину в двух словах, а мы послушаем и, может быть, даже кое-что поймем своим скудным умишком.

«Превосходительство» мягко повернулось на шарнирном кресле и самодовольно ухмыльнулось той улыбкой, какую дарит людям только богатство и здоровье нерастраченной юности. «Оно» заговорило бархатно мурлыкающим баском:

— Проснулась матушка-Россия, вздохнула от большевистского ига. Как горы, громоздятся в небо частные банки. Финансово-промышленные группы частного капитала все уверенней прибирают к рукам все, о чем раньше пелось в пропагандистской песне: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое…» Впервые в истории русская земля получила настоящего хозяина — предпринимателя с большой буквы. Ничейных земель больше нет и не будет. Не будет ничейных заводов, золотоносных месторождений и нефтяных скважин. К ним властно тянутся молодые руки, которые несут богатство и процветание всем трудолюбивым русским людям, которые не разгибаясь трудятся у станка или на поле. Как сказал один известный русский экономист, нам не нужно слишком большое количество богатых людей. Все богатыми быть не смогут, богатство — это природный талант. А талант — это удел немногих избранных. Нам нужно иметь небольшое количество сверхбогатых людей, которые сделают Россию процветающей… За точность цитаты я не ручаюсь, но мысль мне нравится.

Он закинул ногу на ногу так высоко, как это делают американские миллионеры в телефильмах.

— Простите, ваше превосходительство, — с деланым почтением в голосе перебил его Скиф. — Позвольте полюбопытствовать, а батюшка ваш родной был или есть кто таков?

— Отец мой был первым секретарем Ефремовского райкома партии в соседней области. Слышали о таком? Но он всегда в душе был скрытым антикоммунистом и противником советского строя. После демократической революции он в числе первых публично сжег свой партбилет. Теперь он председатель совета директоров одной из транснациональных горнорудных компаний.

Отец Мирослав недовольно заерзал на жестком стуле для бывшего партактива, затем монотонной скороговоркой выговорил Скифу:

— Брат Василий из единоверной нам Сербии уже утолил свою жажду мирских познаний? А теперь-ка удались в приемную и помолись там по здравом размышлении.

Минут через пятнадцать два монаха покинули здание администрации. Отец Мирослав сделался отчего-то сердит и по выходе не обмолвился ни словом со спутником. В тихом переулке он остановился. Извлек из складок рясы черную матерчатую торбочку и вручил ее Скифу.

— Вот так настоящему богомольцу бродить по Руси пристало.

Из другого кармана он, стыдливо поворотясь в сторону, вытащил перетянутую аптечной резинкой пачку российских банкнот.

— Прими сие со смирением. Не взятка и не дань — подношение прихожан, святое дело… Пошли, светлый ходок. Сегодня нам с тобой придется изрядно потопать.

— Мне срочно в Москву надо! Жену у меня чуть не пришибли бандюги какие-то.

— Блажь оставь, поедешь завтра. Она без тебя почти десять лет жила и по миру с протянутой рукой и торбой, как ты, не ходила. И вот еще что — негоже ходоку переходящему, из чернецов, расспросы расспрашивать…

Отец Мирослав говорил с чуть заметным акцентом. Было что-то забавное в том, как старательно этот нерусский по рождению человек пользуется простонародной русской речью.

— Молчи да слушай, так вернее окажется… А в Москве на Киевском вокзале тебя, возможно, еще пасет толстомордый Тото со товарищи.

* * *

Так началось «хождение» по городу в тот недолгий декабрьский день. Ходили большей частью пешком, очень редко пользовались переполненными троллейбусами. К прихожанам за праведным подношением заходил лишь один отец Мирослав. Ненадежного по причине излишней болтливости инока он оставлял мерзнуть на декабрьском морозце у подъезда. Торба на плече Скифа раз от разу становилась все весомей. Между собой по дороге они почти не переговаривались. Скиф, чтобы отвлечься от мыслей об Ольге, с пытливостью туриста присматривался к ставшей чужой и непонятной жизни.

Еще утром, когда он дожидался на лавочке возвращения отца Мирослава по одному из адресов, из подъезда многоэтажного дома к Скифу подошла компания неплохо одетых и ухоженных ребятишек.

— Закурить есть? — спросили они, глядя на него чистыми голубыми глазами. Скиф опешил. Он представил, что эдакий бородатый верзила в долгополом церковном одеянии сидит у чужого дома нога на ногу, курит и поплевывает на землю — хорошенький пример подает священнослужитель подрастающему поколению. Мальчишки еще настойчивей повторили вопрос, но он снова не ответил.

— Жалко тебе, поповская рожа, пацанов угостить, — раздался мужской голос за спиной Скифа.

Это какой-то справно одетый мужичок неторопливо вышел из подъезда и принялся угощать крепкими сигаретами без фильтра семивосьмилетних ребятишек.

— Курите, мужики, курите, дядя не жмот, как этот долгорясый идол. Ихнему брату только бы в колокола бухать да в церкви из народа последнюю копейку вытягивать… Курите, у меня еще с собой есть. А вот по сто граммов не дам — на работу несу.

Он вытащил из-за пазухи бутылку с самогонкой, посмотрел на нее и с грустью добавил:

— Я ж до обеда на одной бутылке «чернил» не протяну. А еще братанов надо угостить…

Мальчишки уселись рядом с ним на лавочку и дружно задымили. Мимо проходили озабоченные, чаще всего хмурые люди, и никто не обращал внимания на малолетних курцов.

Еще с самого раннего утра на улицах Скифу попадались пьяные. Очень многие отходили от лотков и палаток с бутылкой спиртного в руках и тут же на месте опохмелялись прямо из горлышка.

Но в районе городского рынка, где им с отцом Мирославом пришлось надолго задержаться, другие мальчишки, оборванные и немытые, заставили Скифа просто ужаснуться. Ни мальчишки, ни базарные бродяги не были голодными. Скиф еще в лагере научился отличать голодных детей по тоскливому взгляду. Взгляды бродяжек на базаре были цинично-наглые, злые, тупые, но только не голодные.

Обойдя несколько домов недалеко от базарной площади, они решили перекусить в шашлычной под открытым небом.

— Грех великий, потому как пост, но тебя, ратоборец, только постным не прокормишь.

Пощупав изрядно пополневшую торбу, отец Мирослав добавил довольным голосом:

— С миру по нитке — голому на дорогу. Москва эти деньги проглотит и не облизнется.

Не успели они зайти под парусиновый навес шашлычной, как прямо на них с ходу вырулила тяжелая фура и остановилась буквально в метре от их ног. Из кабины грузовика выпрыгнул дородный шофер-кавказец в каракулевой папахе и протянул вперед обе руки:

— Долгих лет жизни тебе, поп Мирослав!

— И тебя пусть Бог не обидит, Гамзат.

— Я тебя люблю, поп Мирослав, поэтому приглашаю.

По щелчку черных от смазки пальцев водителя-кавказца из шашлычной вынесли три стульчика и пластиковый столик. Чернявый официант нарезал копченого мяса и колбасы, открыл бутылку водки.

— Ты мне скажи, поп Мирослав, — спросил водитель после первой рюмки, — Бог — один?

— Един в трех ипостасях: Отца, Сына и Святого Духа.

— Значит, твой Бог, мой Бог, Бог азербайджанца Байрама — один Бог?

— Правильно мыслишь, Гамзат.

— А почему тогда азербайджанец Байрам-оглы на компьютере гороскоп смотрит? Судьбу свою хочет прочитать, против Аллаха пойти, а ты Байрама любишь… Вы пейте-пейте и кушайте-кушайте, — засуетился кавказец, заметив, как Скиф скромно положил себе на пластиковую тарелочку маленький ломтик копченого мяса.

— Гамзат, — сказал отец Мирослав, — я тебя тоже очень люблю, и Бог один для всех, и за гостеприимство твое спасибо, но я очень устал и продрог. Говори прямо, чего ты от меня хочешь. Монаха не стесняйся, он тоже наш друг.

— Выпей-выпей еще — и согреешься, поп Мирослав… Почему, скажи, азербайджанец Байрам отобрал у наших чеченцев три прилавка на рынке, а еще сказал весовщику, чтобы нашим чеченцам выдавал гири в последнюю очередь?.. Не молчи, скажи!

— Хорошо, Гамзат, я переговорю с директором рынка, он разберется с Байрамом.

— Переговори-переговори, а я в Москву поеду, муфтию расскажу, что шайтан Байрам на компьютере судьбу смотрит. Потом не скажет Байрам, что азербайджанец в Калуге шишку держит. Чеченец вот где всех держит.

И он сжал волосатый, покрытый автосмазкой кулак.

* * *

Скиф не стал ни о чем расспрашивать отца Мирослава. Он тоже устал, хотелось как можно быстрей пройти последний пункт их «хождения» — службу в соборе. Заходить дальше первых ступенек в храм Скиф наотрез отказался:

— Опасно там толкаться. У меня деньги за спиной.

Отец Мирослав пристально заглянул в его неуловимые глаза и, наконец встретившись взглядом, сказал серьезно:

— Это черт у тебя за спиной. Нечистый тебя в храм не пускает…

Он не договорил — из собора важно шествовал архиерей со свитой. Прихожане с непокрытой головой кинулись к руке владыки под благословение.

Владыка поднял бороду и, густо напирая на «о», сказал:

— Мирослав, это кто с тобой на этот раз?

Отец Мирослав отвесил поясной поклон, рукой коснувшись земли, и, припав на одно колено, смиренно склонил голову под рукой архиерея.

— Еще один паломник из Сербии, владыко.

— Зайдите сегодня оба ко мне на беседу.

Свита двинулась к черной «Волге». Служки теснили калек и нищих, чтобы постелить коврики под ноги владыке.

Красное солнце садилось в морозную дымку, на золотых куполах разгоралась пожаром заря, и в каленом морозном воздухе разом с трех церквей ударил вечерний перезвон.

* * *

В архиерейских покоях пахло мылом, ванильной сдобой, душистой геранью и застоявшимся одиночеством. Румяный монашек в домашних тапочках неслышно провел Скифа и отца Мирослава в гостиную. Владыка сидел в кресле-качалке под диванным хрустальным бра и листал медицинский журнал. Он по-свойски коротким жестом пригласил гостей войти и присесть на диванчик напротив него.

Отец Мирослав подошел в поклоне под его благословение. Скиф вслед за ним попытался было неловко чмокнуть архиерея в пахнущую земляничным мылом и ладаном руку, но тот обеими руками приподнял его с колен.

— Не утруждайся, вам этого не нужно. Хоть не подвиг смирение, да не каждому дается. Мы с вами побеседуем в светской обстановке.

Владыка был без головного убора, в круглых стариковских очках, вязаном жилете и домашних тапочках. Глаза имел карие, мягкого орехового оттенка и смотрел как бы со стороны из-под полуопущенных век. Седая пушистая борода спускалась почти на всю грудь. Служка, с розоватой широкой лысиной и курчавыми седыми завитками у самых ушей, с минуту постоял рядом, дожидаясь распоряжений. Не дождался и с поклоном удалился.

Он был весь из себя мягонький, чересчур смиренный. Наблюдавший за ними Скиф подметил еще в Сербии, что у православных монахов какой-то слишком мало подходящий для их суровой доли мягкий румянец на лицах. Он представлял себе этих отшельников бледными, изнуренными бесконечным постом, воздержанием и бесконечной молитвой. Их умиротворенные, смиренные взгляды не вязались с иконообразами монахов, худых и бледных, с горящими глазами, которые ему навязывали старые книги и кинофильмы.

Скиф в детстве и юности никогда не бывал по-настоящему с молитвой в храме. Заходил — что в церковь, что в костел, что в мечеть — как турист, иногда даже фотографировал роскошные иконы или причудливую арабскую резьбу по дереву. Никакого особенного трепета он здесь не испытывал. Его воспитывали на коммунистических принципах — кочергой по иконам!..

— Мирослав, — прервал недолгое молчание архиерей. — В одном из сел Думиничского района осиротел приход — сельский батюшка преставился, царствие ему небесное… У тебя последним часом случались явления?

— Одержим, владыко, — удрученно выговорил склонившийся пред ним отец Мирослав.

— Питие свое оставил бы, и бесы бы тебя оставили. Что виделось тебе в нашей будущности?

— Тьма, владыко.

— Это тебе любой социолог в своем журнале пропишет. Нетрудно узреть знак гибели при виде уязвленного тлением организма. Стань-ка теперь у дверей, хочу поговорить напрямую с твоим человеком.

Отец Мирослав после поясного поклона удалился к дверному косяку и замер там в смиренной позе со сложенными ладонями на груди. Архиерей не смотрел прямо в глаза собеседнику, а как бы мягко и неназойливо время от времени на него посматривал. В беседе на приглушенных тонах равномерно шли одна за другой длительные паузы, а сам разговор тек медленно, слова плыли негромкие.

— Ответьте мне, пожалуйста, — спросил он Скифа, — как вас по имени-отчеству?

— Василий Петрович, владыко, — слегка поклонился Скиф.

— Василий Петрович, расскажите мне, как живется нашим единоверцам в Сербии.

— Трудно, но держатся они твердо.

— Трудно… — повторил архиерей и ненадолго примолк. Потом так же неторопливо вернулся к разговору: — А что им известно о тяготах нашей жизни?

— Совсем ничего. Они судят о нас по книгам и кинофильмам.

— Их церкви не пустуют?

— Все солдаты носят кресты. Убитых отпевают в церкви по канону. Православные праздники у них веселые, а их попы очень доступны для простого человека.

— Встречались ли вам греческие священники?

— Встречались миссионеры различных православных направлений. Сербы с ними нередко спорят. Я не понимаю так хорошо их язык, но сербы говорили, что греки якобы перешли на западный церковный календарь. Сами сербы нередко называют свой церковный уклад «русским» и большие надежды до сих пор связывают с Россией. Верят в православное славянское единство.

— Схожи ли серб и русский между собой?

— Чем-то схожи, чем-то нет. Серб не беден, крепок духом и честен. Наш человек…

— Спасибо, про нашего я знаю, — владыка приподнял указательный палец, останавливая Скифа. — А вам самому дана молитва?

— Нет. Я до сих пор не смею преступить порог церкви. Атеистическое воспитание удерживает меня.

Скиф мог поклясться, что при этих его словах архиерей вздрогнул и широко раскрыл глаза.

— Это не атеистическое воспитание накладывает запрет, Василий Петрович. Темная сила угнетает вас под веянием злого рока. У вас случаются психические припадки?

— Нет, но я вижу сны, которые сбываются.

Архиерей на этот раз даже откинулся на спинку кресла и чуть громче обычного спросил:

— Мирослав, ты с умыслом привел ко мне гостя?

— Нет, владыко, — поклонился отец Мирослав. — По зову сердца и души.

— Брось, сердца твоего я фонендоскопом не прослушивал. Представляю, какие там шумы. А душу ты свою губишь питием. У вас нет такой пагубной страсти?

— Пока не замечал.

— Не обижайтесь, в миру я был врачом-психотерапевтом. Кандидат медицинских наук. Я мог бы снять с вас грех провидчества медицинскими методами, но это подорвет ваше физическое здоровье.

— Так меня дьявол карает?

— Карает всегда Бог. Ищите Бога в себе, поверните внутренний взор к душе вашей. Она сама укажет путь к исцелению, а за ним путь к Богу. Если же вам или братьям вашим по оружию понадобится душевное отдохновение, мы всегда найдем для вас обитель.

— Благодарю вас, владыко.

— Церковь — дом Божий, а мы, клирики, только слуги в нем. Слуги бывают разные… Порой священнослужитель выступает на телевидении прислужником минутного фаворита власти, есть среди православного клира и открытые враги всего русского. У такого раба лукавого вы не встретите разумения. Бойтесь их гостеприимства, бойтесь таких русских.

— Все понятно, владыко. Мы никому не доверяем.

— Доверять-то надо… У поляка Мирослава душа чисто русская, а у иного чистокровного русака на уме лишь продать мать родную из корысти… Подойдите ко мне! — неожиданно властным голосом приказал владыка.

Он встал и протянул к Скифу руку. Тот неловко присел под благословение. Архиерей прочитал над ним краткую молитву и троекратно осенил крестом. Словно электрическим током пронзило Скифа сверху донизу. Он заставил себя поцеловать протянутую ему руку.

— Это ничего для первого раза. Это пройдет… Лишь бы не загасла в душе искорка веры.

На выходе из покоев им поясно поклонился прежний служка:

— Извольте в трапезную.

— Спасибо, я не голодный, — ответил Скиф, с отвращением вспоминая водку и мясо, которыми сегодня угощал Гамзат.

Но отец Мирослав привлек его к себе и прошептал на ухо: «Тут грешно отказываться. У владыки кормят каждого странника». Сам архиерей к ним на вечерю не вышел, так как собирался в дорогу, но через келаря прислал красной икры и очень свежий осетровый балык с наказом служке: только Скифу — пятница.

Перед сном в жарко натопленной избе Скиф снова просмотрел в теленовостях сюжет о покушении на Ольгу. Опять показали ее портрет, разбитый автомобиль и оторванные конечности водителя в крови на асфальте. Ему вспомнилась колбаса Гамзата, и он еле добежал в сенцах до помойного ведра, где его вывернуло наизнанку.

— Пятница, — пригорюнившись, напомнила ему хозяйка Марья Тимофеевна. — Надо было бы без маслица.

Всю ночь Скиф проспал под иконами на удивление спокойно, без снов. Наутро отец Мирослав наотрез отказался провожать его до вокзала на электричку.

— Я тебе уже не нужен, пусть тебя твой ангел-хранитель ведет. За Алексеева не бойся, приищу его в наших краях. И дам тебе весточку.

— Как ты найдешь меня?

— Бог не оставит меня несведущим.

— А где мне тебя искать, батюшка?

— У тебя в паспорте штамп с пропиской по моему адресу. А номер телефона я в него на бумажечке вложил.

Они троекратно расцеловались на прощание, а Марья Тимофеевна утерла уголком платка слезу, приговаривая:

— Ишь птица божия по зиме на весну распелась. К добру это, прости, Господи, за предсказание.

* * *

Утро было ясное, морозное. За вокзальным шпилем в чистом небе по бокам от солнца стояли еще два небольших радужных полумесяца, словно обрамляя светило. Скиф подумал, что три — число счастливое, и тут же сплюнул три раза.

В электричке напротив Скифа села девушка с огромными голубыми глазами, удивительно похожая на Ольгу из его старых снов — жену с супружеским стажем в один медовый месяц.

Портрет Ольги на экране телевизора отдавал холодностью и искусственностью ретуши. Ту теледиву, с экрана, он, пожалуй, не сразу бы узнал, сядь она вот так напротив него в электричке. Хотя его Ольга, ведущая популярного телеканала, на электричках не разъезжает. Косметические кабинеты сотворили из нее холеную холодную красавицу. Скиф представил свое обветренное лицо с седой бородой рядом с обворожительной теледивой… и горько усмехнулся.

За Малоярославцем по вагону прошествовала процессия нищих беженцев. Впереди шел человек, тюбетейка которого едва не упиралась в потолок вагона. На нем был стеганый цветастый халат из подкладочного материала. На босу ногу шлепанцы, сделанные из обрезанных солдатских сапог. За ним следовала женщина в плюшевой жакетке и шелковых шароварах, с монистами на грязной шее. На голове у нее был прямоугольный головной убор без паранджи.

Замыкал процессию бритоголовый босоногий смуглый мальчишка лет семи. В руках он держал кусок картона от упаковочного ящика, на котором карандашом были наслюнявлены буквы:

БЕЖЕНЦИ ТАДЧИКИ С АФГАНИСТОНИ ДАЙТЕ ДЕНЬГА КУШАЙ НАДА

Мальчишка подошел именно к нему, сложил руки лодочкой и недетскими черными глазами долго испытывал Скифа взглядом.

— Дай… Дай… Отдай…

Скиф порылся в карманах и выгреб мелочь, российские рубли и мятые купоны кэпа Степаныча. Мальчишка не обратил внимания на скудное подаяние и продолжал стоять с протянутыми руками, пока всех беженцев не вспугнул милицейский патруль, обходивший вагоны.

— Во горлохваты, — пробурчал пьяный сосед у окна. — Им только дай волю, они не только твой карман, они тебе голову отрежут.

Он бережно проверил, цела ли на голове бобровая шапка, подоткнул руки под мышки, оперся на черный кейс и снова визгливо захрюкал во сне…

У Скифа не сохранилось фотографии, на которой они были бы сняты вдвоем с Ольгой. Она моложе его на пять лет, скоро ей исполнится тридцать три. На семейной фотографии, если бы они решили сняться вместе, Ольга бы выглядела сейчас как его дочь, по крайней мере как племянница. Но у них есть Вероника. Жаль, Скиф не знал дня рождения дочери. Из короткого намека жены в последнем письме, которое он получил в лагере, он знал наверняка лишь год рождения его девочки. Она никогда не видела отца. Захочет ли она видеться с таким бородатым дедом? Еще вчера Скиф был убежден, что Ольга примет его любого. Даже если замужем, все равно должна вернуться к нему, потому что такой любви, какая была у них, на свете не встретишь…

Он сидел, погруженный в свои мысли, уставив невидящий взор в девушку напротив. Та сразу же почувствовала себя неуютно. Начала оправлять пальто, глубже запахнула полу, из-под которой выглядывала соблазнительная коленка. Вытащила из косметички пудреницу, посмотрелась в зеркальце, привела себя в порядок. Бородатый мужчина напротив все смотрел и смотрел на нее. Она пробовала несмело улыбнуться. Импозантный бородач ничуть не изменился в лице. Она посмотрела на его правую руку — кольца не было. Выставила и свои пальчики, тоже без обручального кольца. Этот похожий на киноактера красавчик с проседью в бороде сидел как истукан. Смотрел не видя. Девушка надула губки и отвернулась к окну.

Не велика птичка — телезвезда. Любой телеведущий центрального канала получает не больше армейского полковника. Он понятия не имел, сколько сейчас получает армейский полковник в России и можно ли сравнивать эти деньги хотя бы с заработком рядового депутата в Госдуме. Никакая слава, никакие связи не заменят надежного человека, который всегда рядом… Скифу снова начало казаться, что Ольга не замужем… В комнате Вероники на стене, а может быть, даже на столе стоит его портрет в десантной форме при погонах. Одноклассники, мальчишки в пионерских галстуках и девчонки в бантиках, приходят в гости и с уважением спрашивают: «Это твой отец? Он герой афганской войны?»

Ей наверняка сказала мать, что отец ее геройски погиб. Может быть, специально для нее придумали какую-нибудь цветастую легенду про отца. Вероника, конечно же, отнесла его карточку в комнату боевой славы в своей школе… Интересно, его дочка черненькая, в него, или беленькая — в мать?

Скиф взглянул на часы: сегодня после обеда он обязательно увидит дочку, а до этого успеет заглянуть в «Детский мир» за подарками. Жалко, что ничего не удалось привезти из Белграда. За границей такие чудесные игрушки, у нас таких не достать… Он огорченно поскреб бороду. Кто знает, какие подарки покупают девочкам? Надежней всего — куклу. А Ольге он подарит обручальное кольцо взамен того, что у нее сняли в плену с руки моджахеды в Афгане. Купит симпатичное колечко, но непременно усыпанное маленькими бриллиантами. Можно себе представить, какая будет радость…

Его собственное обручальное кольцо исчезло с руки в карманах вертухаев из Ухталага. Теперь Скиф знал, какой подарок сделать жене и дочери. Мать с отцом обвенчаются в церкви на глазах у счастливой дочери. Себе он купит кольцо поскромней. И обвенчает их отец Мирослав, если только черт за спиной пустит Скифа в храм Божий.

При упоминании о церкви он почувствовал себя как-то неуютно. Он почмокал губами и понял, что ему чертовски захотелось закурить. Он вышел в тамбур. Там было пусто и холодно. На грязном полу валялись монетки и мелкие купюры. Скиф присмотрелся: это была та мелочь, которую он дал «голодному» афганскому цыганенку.

ГЛАВА 10

У этой сказки был страшный конец, но начиналась она прекрасно. На рыжих пологих склонах с бесстыдной красотой распустились дикие розы. Скиф вел свой батальон после боя в ничейной «зеленке». Настроение было прекрасное: Скиф потерял машину, но — ни одного человека убитыми, лишь слегка контузило водителя. На обратном пути он направил колонну по сказочным зарослям розовых, красных и белых цветов. Командир, как мальчишка, спрыгнул с брони и штык-ножом нарезал такую охапку диких роз, что с трудом протиснулся потом в кабину.

Этими розами он осыпал жену при их долгожданной встрече…

…Той самой памятной весной 1986 года Скиф, совместив случайную командировку и отпуск, прилетел в Москву с твердым намерением выяснить отношения с «заочницей», с которой переписывался более двух лет. Она разыскала адрес его полевой почты после того, как вырезала из «Красной Звезды» портрет героя-афганца. Девушка работала экономистом в НИИ. В день своего рождения позвала в гости закадычных подруг, бывших одноклассниц. Еще бы, ее парень — орденоносец с атлетической фигурой, командир батальона десантников, героически воюет за правое дело в далеком Афганистане.

Хозяйке удобней сидеть с края стола, ближе к кухне, чтобы быстрее подавать новые блюда с угощениями. Поэтому своего героя-орденоносца она передала на попечение лучшей подруги Оли и больше его никогда не видела…

К тому времени уже прошла полоса легких побед советских моторизованных колонн и авиации над «мужиками в широких штанах», как окрестил мусульманских моджахедов один из не самых дальновидных советских генералов.

Афганская кампания была обречена. Не только Скиф видел ее печальный конец в своих странных снах. Высокородные родственники Ольги открыто говорили ей об этом, когда настойчиво отговаривали от опасной командировки. Предлагали сделать Скифу быстрый и весьма выгодный перевод на теплое местечко в Генеральном штабе, пока в Москве не изменилась политическая обстановка. В то время кресла под многими из сильных мира сего начинали шататься. Но в жилах Ольги играла молодая кровь, так хотелось романтики, что не было сил дожидаться своего законного медового месяца.

Полковник Павлов без особой радости принял сообщение о прилете в расположение полка дочки одного из ответработников ЦК КПСС. Любое ЧП с московской журналисткой могло бы стоить ему звания и должности, а ЧП с дочкой влиятельных родителей к тому же могло закончиться уголовным делом. Поэтому полковник с явным неодобрением посматривал в сторону комфортабельного генеральского микроавтобуса, замаскированного под санитарную машину. Он видел, как майор Чугуев, особист полка, с непривычной для него элегантностью подал руку девушке в светлом костюме туристки, состоящем из рубашки-распашонки и шортов.

В комнатке с двумя железными кроватями, отведенной по приказу полковника для гостьи, их встретил накрытый стол.

— Ого, вас тут кормят как на убой! — невольно вырвалось у Ольги при виде гастрономического великолепия, но тут же она прикусила язычок: рядовой Мамошин, колдовавший над сервировкой стола, невысокого росточка, худенький, с плаксивым лицом, как-то жалобно скривился и часто-часто заморгал выгоревшими ресницами. В то время в полку уже знали, что такое массовые потери личного состава.

Бандформирование полевого командира Хабибуллы обложило все окрестные ущелья. Душману удалось наладить доставку американского оружия и прочего снаряжения из Пакистана и понемногу перехватить оперативную инициативу. Власть представителей кабульской администрации в этой провинции была чисто номинальной. Реальной властью тут обладали только два человека — полковник Павлов и полевой командир Хабибулла. «Груз-200» из полушутливой-полузалихватской присказки обрел для каждого из них свою жуткую реальность…

* * *

Рядовой Мамошин уже пятый час расхаживал вокруг щитового домика с незаряженным автоматом, а его так до сих пор и не окликнули, чтобы он убрал со стола. Ради аппетитных объедков он даже от ужина в казарме отказался, но капитан со своей мадам так до сих пор ни разу и не вышли из своей комнаты с наглухо зашторенными окнами.

— Что ты заладил: ребята да ребята! Я в командировке, понимаешь? Приехала написать репортаж о собственном муже-герое. Не забыл, что я осталась под девичьей фамилией? Репортаж будет подписан Ольгой Коробовой. Никто не догадается, что герой очерка Игорь Скворцов — ее родной муж.

— Ты напиши про связистов или технарей-вертолетчиков. Гибнут как мухи, — Скиф с остервенением поймал назойливую муху на лету, — а на дембеле даже удостоверения участника войны не дают.

— Какое мне дело до твоих технарей? Ты после публикации получишь внеочередное звание, поступишь в Академию Генштаба. А папа тебе сделает распределение в Москву через два года. Лучше о наших будущих детях подумай.

Она сидела в той же простыне перед зеркалом и приводила в порядок опухшее после счастливых слез лицо. Щеки, исколотые щетиной Скифа, горели румянцем.

Скиф разжал кулак, муха со смятыми крыльями натужно пыталась взлететь, как перегруженный вертолет.

— Давай семейные скандалы отложим на старость.

— Ты как хочешь, но перевод в Москву я тебе через папу сделаю. Хватит, наигрался в войну.

— Тут не играют, а воюют.

— Это мне безразлично. Я имею полное право каждый день видеть в постели молодого здорового мужа.

— Виноват, имеешь, — улыбнулся Скиф.

Муха все-таки расправила крылышки и теперь с нудным звоном билась в оконное стекло.

* * *

В тот вечер полковник Павлов не велел их беспокоить, а на следующий день зам по тылу выдал комендантскому взводу новенькое обмундирование. Бойцов посадили на предварительно вымытый и подкрашенный бронетранспортер и вывезли за сто метров от контрольно-пропускного пункта, куда уже были стянуты два подбитых джипа-«уазика» и разведывательный бронетранспортер. От них тянуло свежим бензином и соляркой. Солдат с факелом на палке дожидался команды, чтобы поджечь машины, когда Ольга будет снимать постановку боя с моджахедами в натуральных декорациях.

В обед Ольга заявила командирским голосом:

— У меня еще осталась пленка. Ты должен отвести меня на восточный базар в ближайший кишлак. Мои снимки с руками оторвут в самых престижных журналах. Мне тоже нужно делать имя, не могу же я оставаться бледной тенью при муже-герое.

Приказом полковника Павлова такие вылазки для солдат и офицеров были самым строжайшим образом запрещены — оперативная обстановка диктовала свои жесткие условия. Поэтому Скиф смог совершить такую прогулку только в сопровождении старшего лейтенанта Василько, начальника патруля, и двух солдат.

* * *

— Оля, игрушки закончились. Пора уходить, — сказал Скиф, когда заметил в толпе провожавших их зевак двух усатых безбородых юношей, с головы до ног закутанных в верблюжьи одеяла.

— Нет, я хочу поснимать еще там!

Она показала на мастерскую стеклодувов под крышей на четырех столбах безо всяких стен, где работали голые по пояс люди в прожженных фартуках. Длинная трубка ныряла в белое пламя и выхватывала из котла с кипящим стеклом огненную каплю, готовую вот-вот сорваться. Стеклодувы быстро вертели трубки в сухих ладонях, раздувая каплю в шар. Выпученные от напряжения глаза с яркими белками были подернуты красными прожилками.

— Помнишь, какие глаза у тебя были в день нашей первой встречи?

Ольга с нежностью прикоснулась пальцами к щеке мужа.

— Оля, тут не принято показывать нежность между мужчиной и женщиной, — раздраженно ответил Скиф, украдкой целуя ее пальцы.

— Это я лучше тебя знаю…

На следующий день моджахеды сожгли автобус, в котором ехали на аэродром дембеля, перебили пассажиров и захватили в заложницы возвращающуюся в Москву Ольгу.

* * *

Огибая высокие хребты, зависая в глубоких каньонах над горными речками, вертолеты второй час прочесывали каждую межгорную впадину. Скиф стоял за спиной пилота командирской машины и пытался перекричать рев двигателей:

— Не гони по прямой, круче бери! Они не могли далеко уйти, и спрятаться им тут негде. Пройдись еще разок на бреющем.

— Нэ могу! — крикнул в ответ пилот. — Сложный рельеф местности, дорогой. Провалимся в нисходящие потоки.

Он говорил по-русски, с небольшим грузинским акцентом. Опустив машину почти на двадцать метров над землей, он все же вошел в узкое ущелье, которое разветвлялось еще на несколько тесных коридоров. Слева по всему каньону лежала тень от остроконечного хребта. Гребень его резко вырисовывался на синеве неба. Голые скалы изредка разнообразились тусклой зеленью тамариска и джидды. От снежных пиков вниз грузно тянулись языки ледников, а далеко впереди еле проглядывал пунктир вьючной тропы. Ниже по дну ущелья пенилась река, обрывавшаяся тремя ажурными прядями водопада.

Темно-зеленые пятна кустов дикой розы горько отозвались в памяти тем букетом, которым он позавчера встретил Ольгу. Но вот внизу ровная зелень показалась подернутой оливковыми прочерками — обратная сторона листьев дикой розы светлая и матовая. Машинам там не пройти, только верблюдам или лошадям…

— Кобидзе, — положил Скиф руку на плечо пилота. — Высади нас метров за двести повыше той «зеленки».

В указанном месте громоздились острые одиночные утесы, и вертолетам пришлось сделать несколько заходов, прежде чем выбрать площадку для посадки.

— Я не хочу накаркать беду, Скворцов, — сказал второй пилот, — но вряд ли эти гады оставят ее в живых.

— Нэ говори глупости, дорогой, — сказал первый пилот Кобидзе. — Белая женщина стоит на базаре пятьсот тысяч афгани. Это для них целое состояние — автомат можно купить.

— Автомат они снимут с убитого… — сказал Скиф. — Особист зачитывал нам ориентировку: правительственные отряды захватили брата Хабибуллы.

— Тогда пойдет на обмен, не беспокойся, — кивнул второй пилот.

* * *

Их заметили издалека и встретили кинжальным огнем из пулеметов. Душманы согнали верблюдов в полукруг, уложили их на землю и меж горбов несчастных животных устроили огневые точки.

— Вызывай подмогу с бэтээрами! — крикнул Скиф старлею Василько, у которого была рация.

— Поздно, к ним подмога быстрей привалит.

Но оба пулемета душманов через полчаса смолкли, только громко хлопали однозарядные штуцера, которые передаются здесь от отца к сыну еще с прошлого века. Десантники, пользуясь преимуществом позиции в высоте, перебегая от камня к камню, подошли почти вплотную к каравану и добили очаги сопротивления из подствольных гранатометов. В наступившей тишине душераздирающе ревели умирающие животные. Из десяти душманов в живых оставалось только двое.

— Где шурави-ханум? — ткнул Скиф стволом автомата в поджатый от худобы живот старика пленника.

Но спрашивать было бесполезно: во рту шевелился обрубок языка, а на лбу было выжжено тавро раба. Скиф со злобным остервенением обломал стебель шиповника, не чувствуя шипов, пронзивших насквозь мякоть ладони.

Полковник Павлов с минуты на минуту ожидал звонка из Кабула, поэтому и не отпускал из кабинета Скифа. Ранним утром на КПП был задержан мулла с письмом Ольги, в котором она заклинала командование не вызывать огонь на кишлак Хабибуллы, пока будут идти переговоры об обмене ее на Абдулло.

— Тебе Ольга написала, что все должно решиться в Кабуле и в Москве. Брат бандита — Абдулло — вовсе не моджахед, а ученый-богослов. Взяли его кабульцы, чтобы связать заложником-братом руки несговорчивому полевому командиру.

— Зато у меня развязаны руки — пойду один.

— В одиночку ты ничего не сможешь сделать, — жестко отрезал Павлов. — Тут не кино про бравых десантников. Тут, между прочим, убивают.

Скиф подошел к зашторенной карте, раскрыл ее и нанес карандашом красный кружок:

— Вот здесь, вдали от территории, контролируемой людьми Хабиба, можно высадить небольшой десант и, по возможности, пару единиц бронетехники. Перерезав моджахедам самый короткий путь к Фальзагерскому хребту, мы не позволим Мусе кинуть своих людей на помощь Хабибу, выиграем время. В кишлак проникну я сам, а там уже дело случая, а случай всегда подвернется, по боевому опыту знаю.

Полковник покосился на телефон и устало отмахнулся:

— У меня, представь, тоже есть свой опыт. Он говорит: в этой идиотской войне никогда нельзя полагаться ни на свой, ни на чужой опыт… Небольшой десант!.. У Хабибуллы в косвенном подчинении десяток соседних бандформирований. Они обложили всю округу, и ты знаешь: с нашими генштабистами мы скоро будем паковать вещички и подтягиваться поближе к Кабулу. Когда они выбьют нас отсюда, они вырежут всех пионеров и комсомольцев в округе. О партийцах я не говорю, те сбегут вместе с нами. Душманы вырежут всех учителей, врачей и активистов, которые учились в России. Но прежде всего при первом же выстреле Хабиб перережет горло твоей Ольге. Тут не киностудия детских и юношеских фильмов, а грязная война.

— Я все продумал, — в тон полковнику жестко сказал Скиф. — Хабибулла никогда не делает вылазок на ближайших подступах к нашим гарнизонам. Зверь не режет овец у себя по соседству. Мы из-за пересеченной местности тоже не беспокоим. Медведь не станет менять удобную берлогу. Он боится только кабульских бомбардировщиков. На небольшой десант он трижды плюнет сквозь зубы. Ребята будут отвлекать, а я проберусь в кишлак…

* * *

На вертолетной площадке афганские летчики-стажеры готовились к первому самостоятельному вылету.

— Привет, Кобидзе! — Скиф протянул руку пилоту. — Летишь?

— Не я, афганцев наставляю. А ты тут чего ради круги нарезаешь? То тебя с собаками не сыщешь, а то сам к вертолетчикам лезешь.

— Я мириться пришел.

Кобидзе заинтересованно покосился на объемистую сумку в руке Скифа.

— Вот, как обещал… Пришел к твоим ребятам за вчерашний вылет поставить.

— Ты, Скворцов, наверное, вчера с нераскрывшимся парашютом прыгнул! Тут высокопоставленные афганцы из политуправления понаехали. Это же первый вылет стажеров. Сразу нашим настучат. Отнеси сумку в ангар.

— Сам отнеси. Мне тут с ребятами потолковать перед вылетом надо.

— Ладно, посиди здесь с афганцем. Если кто с лампасами на полосе заявится, свистнешь, — весело сказал Кобидзе и выпрыгнул из кабины на бетонку.

— Ну, лететь так лететь! — Скиф охотно перехватил протянутую руку, чтобы забраться в вертолет. — Держи пять, стажер, на счастье! Поздравляю с первым боевым вылетом.

Афганский летчик с благодарностью сжал Скифу руку, но тот резким рывком выдернул его из вертолета, как чеку из гранаты. Афганец головой вперед грохнулся на рифленую бетонку.

— Прости, браток! — крикнул Скиф под жужжание стартерных двигателей. — Другого выхода у меня нет.

Лопасти качнулись, провернулись, и двигатель запустился. Скиф, мокрый как мышь, с удовлетворением откинулся на кресло. Теперь главное, чтобы не сбили на взлете свои же.

Когда он завис над полосой, бедный афганец только пытался встать на четвереньки, а когда Скиф начинал маневр набора горизонтальной скорости, афганец уже прочно сидел на бетонке, а к нему во весь опор несся из ангара Кобидзе, размахивая технарским беретом, в которых ради перестраховки от снайперов ходили вертолетчики.

«Жив, бедолага, и слава богу…» Скиф помахал рукой одураченному стажеру и прислушался к хрипам в наушниках: «Борт пятнадцать-Анна-бис! Нет подтверждения на взлет. Нет разрешения на взлет. Нет запроса на взлет», — затараторил как сорока диспетчер. Скиф со злостью сорвал с шеи ларингофоны.

Мимо зенитных батарей он летел с замиранием сердца, букеты из зенитных пулеметов зловеще развернулись в его сторону. Завертелись лопасти у боевых вертолетов на полосе, но светлый нимб вращающихся лопастей над ними тут же превратился в крест — пилоты заглушили двигатели. Легкий дымок затуманил одну зенитку, но снаряды ушли далеко в сторону… Еще лучше, значит, зенитчики свои ребята, на наборе высоты не срежут. Лишь бы вдогонку ракетой не долбанули…

В штабе полка майор Чугуев нервно пристукивал газеткой по столу перед полковником, а Павлов, заткнув левое ухо пальцем, кричал в трубку командиру вертолетного соединения:

— Владимир Кириллович, прошу тебя, не надо с ним никакого эфира. Ты его все равно не остановишь, а американцы из Пакистана радио перехватят, будет нам с тобой такое ЧП… Не дави на Кобидзе, он все равно за дружком не полетит. А если кто из твоих ребят его все-таки в небе завалит над самым логовом Хабиба, то через месяц половина твоих летунов-афганцев к нему перелетит, понял?.. Я теряю командира, ты теряешь машину и отпуск, только и всего…

Майор-особист по-прежнему выстукивал газеткой нервную дробь.

— Иди к себе в кабинет, мух гоняй, — сорвался Павлов. — У меня и без тебя нервных психов хватает. Вон один улетает, видишь?

— За это под трибунал пойдет, — в который раз повторил особист.

— Пойдет-пойдет, и ты иди к себе тихонечко… И как же это случилось, что особый отдел прозевал такого знатного перебежчика?.. Остынь, не кипятись… Тебе лучше моего известно, что за птица у Скворцова тесть. Если Хабибулла пришлет голову заложницы в Кабул на колу, нам с тобой голов не сносить, а Скиф дает тебе шанс. К тому же не я, а ты с этим Хабибом вместе в Высшей школе КГБ учился, мог бы по дружбе договориться насчет девчонки.

Гул вертолета затих вдали, в штабной комнате стало настолько тихо, что жужжание зеленых мух казалось невыносимым. Прапорщик Мирошниченко вежливо попросил у особиста газетку и принялся выгонять мух в раскрытые окна.

* * *

Сразу за перевалом Скиф снял форсаж и стал всматриваться в темные складки гор. На одном из склонов он заметил пологий, изрытый уступами соляной купол, выходивший на поверхность. Разработчики вырыли длинные шурфы-забои, соединенные меж собой окопчиками-ходами. Полуголые афганцы с кайлом в руках откалывали глыбы соли от монолита, на ровных площадках ее дробили, пересыпали в джутовые мешки. Босоногие мальчишки гнали маленькие караваны ишаков, нагруженных мешками, вниз по тропе.

Вот еще одно сказочное богатство полевого командира Хабибуллы в стране, где в прежние века соль ценилась на вес золота. Хабиб воюет не за Аллаха, а за барыши от наркотиков и соляных копей.

Прямо по курсу вертолета прошипела трассирующая очередь. Заметив, что стреляли из рощицы карагача в пойме мелкой речушки, Скиф пустил машину на крутой вираж, выходя из зоны обстрела. Кишлак Хабибуллы и летящую навстречу вертолету ракету Скиф заметил почти одновременно. Он едва успел завалить машину на правый борт, но ракета все же настигла вертолет, скользнула по его брюху и взорвалась. Видимых повреждений не было, но ротор заработал с подвыванием, и машину грузно потянуло книзу.

Как яичная скорлупа, хрустнул корпус от удара о базальт скалы. Лопасти со скрежетом лязгнули по камню и быстро затормозились, едва не опрокинув машину в пропасть. Скиф еле успел выбросить сумки и выпрыгнуть сам из зависшего над бездной вертолета.

Кишлак отсюда был виден как на ладони, но пешком к нему было часа три хода. В горах глазомер всегда подводит человека. Селение примостилось, как птичья колония, на краю каменного выступа, который тянулся вплоть до того места, где приземлился Скиф. Чуть ниже скалистого карниза бежала речка, похожая на ручей, куда по выбитым в скале ступенькам спускались женщины за водой. Река вытекала из пещеры.

С десяток таких пещер, словно нанизанные на шнур четки, тянулись вдоль каменного массива. Последняя находилась метрах в ста от Скифа.

Над головой уже свистели шальные пули. Скиф в спешке накинул на себя жилет с боекомплектом и сумку с НЗ. Успел еще установить на всякий случай «сторожок» — растяжку из бинта, привязанную с одной стороны к ручке дверцы балансирующего на краю пропасти вертолета, а с другой стороны к гранате. Бежать к ближайшей пещере означало бежать навстречу душманам.

Приметив рощицу арчи, он короткими перебежками от валуна к валуну помчался туда. Вблизи рощица оказалась десятком корявых от старости деревьев, среди которых трудно было найти укрытие. К тому же часть из них была переломана камнепадом. Широкая каменная плита сползла куда-то вниз, перепахав склон. Камнепад был недавно — корни у вывороченных деревьев не успели засохнуть.

Под плитой образовалось укрытие — тесная щель размером с полметра, человеку в снаряжении еле втиснуться. Скиф заработал ладонями, расширяя ее. Скинув автомат, жилет и сумку, он все же подлез под плиту. Едва успев втянуть сапоги в укрытие, он услышал взрыв, и сверху пошел новый камнепад. Начался он после того, как душманы попытались попасть в вертолет, но сработала растяжка. За шумом падающих камней Скиф не слышал, как духи прочесывали автоматными очередями рощу. Не слышал он и собачьего бреха. Ведь нет более глупого создания, чем афганская сторожевая собака. У нее одна задача — облаять волка, которого она боится без памяти и всегда бежит прочь от него, чтобы лаять из укрытия. Зато она с великим удовольствием рвет глотку своим сородичам. Поэтому стравливать собак — самая азартная игра для душманов в лагере…

* * *

Скиф прошел все круги ада. С боями он пробился к кишлаку и освободил Ольгу. Потом еще долгих пятнадцать дней после расставания со Стражами Гинду они выбирались горными тропами из страны, где собираются феи. А потом… потом было возвращение на Родину…

* * *

В Кабуле их на две недели положили в госпиталь «для устранения дефицита веса». Ольга слезно упросила начмеда, чтобы их положили в двухместную «генеральскую» палату. Тем и закончился их медовый месяц.

Вскоре Скифу сделали срочную командировку в Москву. Из Кабула они вылетели вместе, но в Москву прилетела только Ольга. В Актюбинске их самолет посадили для дозаправки. В буфете аэропорта к столику подошел военный патруль — лейтенант с двумя солдатами. Лейтенант предложил Скифу пройти с ними к военному коменданту аэропорта, чтобы переоформить проездные документы, в которых штабной писарь допустил ошибку. С тех пор Скиф и Ольга больше не виделись.

Особист из полка Павлова отлично понимал, что если Скифа вместе с Ольгой встретит во Внукове его тесть на черном лимузине, то потом его уже не выцарапать из высоких кругов на нары. Тогда Скифу мог грозить в худшем случае лишь перевод в Забайкальский военный округ на должность старшего лейтенанта.

Поэтому майор Чугуев предусмотрительно принял меры по своим «особым» каналам, и Скифа перехватили в Казахстане местные гэбисты. За проявленную инициативу майор Чугуев вскоре получил боевую награду и перевод в Москву.

ГЛАВА 11

За Внуковом промелькнуло Солнцево. Электричка Калуга-Москва приближалась к конечной станции.

Симпатичная блондинка давно сошла, а сосед, прохрапевший почти всю дорогу, так и не проснулся. Его бобровая шапка несколько раз падала на пол, Скиф из жалости к пьяному ее поднимал и водружал на лысину хозяину. Дорога прошла без эксцессов. Правда, ходили по рядам какие-то ухари в наколках, постреливая по сторонам глазами.

Оставался самый трудный этап — Киевский вокзал, но у Скифа на этот раз было хорошее предчувствие. Еще раз почистили вагоны афганские цыгане. Босоногий оборвыш снова пристал к Скифу: «Дай, дай… Отдай!» — но он только отвернулся, вспомнив рассыпанную в тамбуре мелочь… Мальчишка, уходя, плюнул в его сторону, а дервиш на деревянных колодках пропел петухом, кружась на цыпочках.

— И-и-и, проспит Москву запойный! — прошамкала беззубым ртом старушка, кивая головой на пьянчугу в бобровой шапке. — Назад в Калугу поедет.

После станции Москва-Сортировочная Скиф несколько раз толкнул выпивоху под ребро. Тот замычал и всего лишь перестал храпеть.

— Вставай — Москва уже! — Скиф приподнял соседа за воротник и встряхнул, как пыльный мешок. — Проснись, а то оберут!

Мужичок очнулся, замотал головой, потом ошалело уставился в залитое солнцем, изукрашенное морозными узорами окно. Зачихал, громко закашлялся, слышно испортил воздух и суетливо начал обтирать руками одежду на себе.

— Нет… Что?.. Нет… Москва?.. Нет, а ты кто?

— Да никто я тебе…

Скиф направился было к выходу, но проснувшийся вцепился за его куртку:

— Нет, ты погодь… Я сперва свое богатство проверю.

Он сильно трясущимися руками раскрыл сначала пухлый бумажник, затем свой черный кейс, где Скиф заметил несколько толстых пачек американских долларов.

— Нет, ты парень честный… Нет, ты погодь… Нет, я в командировке… Нет, я из Барнаула, с завода «Алтайдизель»… Я в Калуге был по делам на турбинном заводе… Нет, ты погодь, меня встречают. Выведи меня. Вот номер машины на бумажке… посади меня в нее, а то меня штормит и буквы перед глазами прыгают… Нет, я тебе налью за это.

Скифу только этого недоставало — попасться на глаза милиции с ранним питухом под ручку. Его самого, возможно, встречают эти хмыри Бабахла с Хряком. Он как в воду глядел: у вокзала милицейский патруль разбирался с афганскими побирушками.

Что-то громко бухтел высоченный нищий в тюбетейке, стеганом халате из подкладочного материала и в сапогах, обрезанных в форме шлепанцев. Он возвышался чуть не на две головы над милиционерами. Перекошенный дервиш приплясывал, ни на минуту не переставая дергаться, а мальчишка подбежал к Скифу.

— Этот бабай наша знает! Сержант козырнул Скифу:

— Предъявите документы!

Барнаулец смело дернулся вперед и обязательно бы упал, если бы Скиф не держал его.

— Нет, что вы, ребята… Мы ж в командировку приехали… Нет, то ж государственное дело… Осваиваем производство нового российского двигателя, равного которому не будет в мире…

Сержант презрительно глянул на него и буркнул себе под нос:

— Знаем, Россия — родина слонов и вечных двигателей.

Сержант тщательно сличал фото в паспорте Скифа с оригиналом. Из динамиков раскрытой на все двери милицейской машины неслось на всю привокзальную площадь: «Первый в лисьем малахае и синих джинсах, на вид лет тридцать. Второму под сорок, больше о нем ничего не известно. Оба — лица кавказской национальности. Ограбление на улице…»

— Возьмите, — вернул паспорт сержант безо всяких извинений. — В таком виде не ходите, вас часто будут останавливать. Вы похожи на человека с лицом кавказской национальности.

Скиф снял с себя каракулевую кубанку, которую купил в Калуге на базаре по совету отца Мирослава, и, обращаясь к сержанту, сказал с сомнением:

— В такой и казаки ходят.

— Казаки другое дело. Барнаулец и тут вмешался:

— Нет, какое он лицо? Нет, какой еще национальности?.. Это наш коренной русак из Калуги, просто за его мамой в молодости цыган гнался. Ты, друг, ищи мою машину. Я тебе налью за это…

Скиф без труда разыскал серебристый «Опель» и загрузил в него барнаульца. Босоногий мальчишка закричал ему вслед что-то обидное на своем языке. Скиф хотел захлопнуть дверь, но барнаулец и на этот раз вцепился в него.

— Нет, не уйдешь так просто. Нет, я тебе налью… Сиди тут, карауль машину, а мы с водилой по ларькам побегаем.

Скиф сел в машину и оглядел площадь. Никто его не собирался ловить. Отец Мирослав наплел с три короба…

…Барнаулец с водителем надолго припарковались у пивного ларька. От щедрот своих барнаулец поил пивом и того самого босоного цыганенка. Скиф снял трубку телефона в автомобиле, раскрыл блокнот и набрал номер. За десять лет телефонный номер его тещи не изменился — для жильцов сталинских небоскребов в стиле «Победа», подумал он, все даруется на века.

— Марья Александровна? Здравствуйте, я Игорь Беспалихин. Мы с Олей в одной группе учились, помните меня?

Голос тещи был звонкий, как у девушки:

— Беспалихин? Уже не помню, столько лет прошло. А кто ваши родители?

— Я из детдома в Иванове для детей зарубежных коммунистов… Вот только что вернулся из долгосрочной командировки на Тайване, сто лет в России не был. Хочу пригласить к себе всех бывших однокурсников по институту. Позовите Олю, пожалуйста.

— Игорь, вы опоздали. Оля давно живет в своей квартире на Кутузовском… Запишите ее домашний и рабочий номер, если захотите. Я продиктую…

— Спасибо, записал уже… А как Светлане Кварте позвонить?

— Бедный Игорь, Света тоже замужем. Они с мужем живут в Америке.

— Жаль, — так натурально огорчился Скиф, хотя Свету Кварту знал только по мимолетным рассказам Ольги.

Положил трубку и усмехнулся. Тесть с тещей хоть и противились скороспелой свадьбе, но никогда ничего не имели против его кандидатуры в женихи. Теща была без ума от его атлетической фигуры, а тесть говорил, что молодой фронтовик-орденоносец гораздо быстрее сделает себе карьеру, чем мальчик из ЦК комсомола, пусть даже изощренный в подковерной борьбе в Кремле.

Командированный из Барнаула теперь пристал к симпатичной лоточнице, которая постукивала от мороза тяжелыми валенками, и предлагал ей согреться водочкой. Скиф набрал новый номер телефона.

— Алло, это телевидение?

— Какое к разэдакой матери телевидение? Это компания.

— Мне Ольгу Коробову, если можно, позовите.

— Ольга Викторовна с вами лично знакома?

— Еще как знакома… А какая это компания?

— Компания «СКИФЪ».

— Как-как?.. Повторите!

— «СКИФЪ», еханый бабай… Глухой, что ли?.. Ты не из Еревана, не с фирмы «Джвасти»?

— Угадал, да-арагой…

— Тогда гони вовсю к нам. В твоем распоряжении сорок минут. А то шефиня в парикмахерскую намылилась.

— Ладно, ждите гостей.

Скиф бросил трубку. Цирк, да и только. Но главное, теперь знает, где искать Ольгу. Знает ли?.. Он торопливо набрал 09.

— Девушка, по какому адресу установлен телефон, который я сейчас вам прочитаю?

— Такого рода информацию не даем. Звоните в платную справку по коду.

Тут как раз вернулся барнаулец с шофером. В руках у него был огромный сверток.

— Держи за службу… Поправимся сейчас после вчерашнего.

— Ты, я видел, уже и так поправился.

— Я?.. Только микродозу клюнул… Я пока в норме. Бери стакашек, дозаправимся. Ты, я вижу, тоже командированный?

— Ага, наши козлы из Калуги послали меня в какую-то фирму «СКИФЪ» и дали только телефон. А там висит автоответчик и чирикает, как попугай: «Оставьте ваше сообщение…» Не у кого адрес спросить.

— Нет, ты какая-то Калуга дремучая, хоть и под Москвой. У нас в Барнауле такие делишки вмиг обтяпывают. Дай-ка мой чемодан.

Он извлек из черного кейса толстый справочник «Желтые страницы» и ткнул пальцем в нужную строчку, приговаривая: «На «сэ», значит…»

— Нет, я просто угораю с него… Вот твоя фирма черным по белому, деревня родная. Теперь в расчете? Услуга за услугу.

— А на кой ты мне, Барнаул, этот адрес в харю тычешь? Ты меня туда свези, тогда услуга за услугу четкая. До Сретенки недалеко.

Барнаулец с таким жаром принял предложение, что даже повернулся к Скифу на заднее сиденье, чтобы по-дружески пожать руку. Он снова был в «норме».

* * *

Перед двухэтажным особняком в псевдорусском стиле, ныне отреставрированном по евростандарту, остановился почти новенький «Опель-Вектра». Из него вышел Скиф, залихватски хлопнул дверью и небрежно обронил оторопевшему барнаульцу:

— Меня не ждать. Я сюда надолго.

Плотный охранник в своем квадратном пиджаке и сам казался квадратным, под стать своей нижней челюсти. С затаенным недоверием он глянул на номер отъезжающего автомобиля и уже с полным отчаянием уставился вслед миновавшему грозный КПП Скифу в лихо заломленной кубанке.

Чугунная решетка вокруг особняка блестела позолоченными пиками, два золоченых купидончика торчали на столбах у ворот над проходной. Золотистая дорожка из европлитки вела к главному подъезду. Двери из сплошного стекла с золотыми вензелями «СКИФЪ» раскрывались автоматически.

В холле девушка в униформе сидела за конторкой под коробками с автоматической сигнализацией, перед монитором и управляла телекамерами, установленными в саду, спящем под снегом вокруг особняка.

— Ольга здэ-э-эсь?

— По какому делу?

Скиф надвинул кубанку на самый нос и заносчиво спросил:

— Ты фирма «Джвасти» знаешь?

Девушка торопливо вскочила и ответила с полупоклоном:

— Второй этаж, сразу налево. Вас давно ждут.

— Канэшна…

Скиф никого и ничего не замечал вокруг себя. Даже пульс в висках отстукивал одно и то же: «Оль-га!.. Оль-га!» Не заметил, как оторопело поднялся при виде его знакомый ему по вагону-ресторану в поезде Одесса — Москва толстомордый Тото с цыплячьим пухом на голове.

Долгие годы он шел к своей Ольге — и вот наконец эта дверь с золотой ручкой, за которой…

* * *

Такой Ольгу он еще никогда не видел. Она показалась ему богиней в облике деловой женщины. Спазм перехватил горло, когда она широко раскрыла голубые глаза в пол-лица:

— Ты… жив?

И сама закашлялась, будто подавилась. Указала ему элегантным жестом на кресло, но Скиф сел на стул за столом напротив Ольги, чтобы быть ближе.

В кабинете стоял запах духов, дезодорантов и всякой косметики.

Скиф только лишь набрал полную грудь воздуха, чтобы произнести первое слово, как компьютерным соловьем запел телефонный звонок.

— Прости, Игоречек… Прости, миленький.

Ольга сняла трубку, и лик ее стал похожим на портрет деловой женщины с рекламы сомнительного банка.

— Прикажете и растаможкой автопоездов мне заниматься лично?! Ну, тогда я еще буду самолично контролировать поставки сухого молока из Европы в Чечню… И металл с Украины в Голландию через Москву гонять! Нет уж, позвольте мне этим заняться… Да еще вместо экспедитора с ними поеду… За что тогда я вам, Рувим Семенович, деньги такие плачу?.. Еще один подобный звонок, и мы с вами распрощаемся.

Потом она сердито ткнула клавишу на электронном пульте:

— Светочка, меня ни для кого нет. Друзья из «Джвасти» пусть найдут меня завтра, если им удастся.

Затем она почти легла грудью на столешницу и с улыбкой протянула Скифу розовую ладошку, словно выпрашивая семечек.

— Игоречек, с приездом… — не сказала, а промурлыкала она.

Он робко протянул ей руку, подернутую сеточкой ожогов.

— Свечу за упокой ставила?

— Ставила… — вновь промурлыкала Ольга, по-детски мигнув обоими глазами.

Взгляд ее излучал непритворную нежность. А этот сильный аромат духов… Скиф никогда в духах не разбирался, но вспоминал свою Ольгу не иначе, как в ореоле благоуханий.

— Не забыл меня, родненький, — с такой истомленной отрадой чуть слышно произнесла Ольга, словно с нее пудовые цепи свалились.

А Скиф сидел, полуприкрыв глаза, как маленький мальчик, который наконец дождался счастливого конца, слушая страшную сказку. Промелькнуло желание встать и уйти, чтоб оставить все как есть, в своих воспоминаниях. Может, так было бы и лучше для них обоих…

Идиллию прервали громкие мужские голоса. Истерично взвизгнула секретарша Светочка, как котенок, которого отбросили под стол, чтоб не путался под ногами. В кабинет буквально ворвались, как паровозы на станцию, двое дородных мужчин. Первым шел лощеный господин в усах и бородке, с пенсне на носу. В таком виде в старых советских фильмах изображали банкиров, фабрикантов, правых эсеров и прочих контрреволюционеров.

— Грубая реальность вторгается в мир грез, — печально вздохнула Ольга и медленно распрямилась над столом, вытягивая свою ладошку из руки Скифа. — Господа, познакомьтесь, — холодным официальным тоном произнесла Ольга, затем она встала, оправила двубортный деловой жакет и указала авторучкой на лощеного мужчину в пенсне:

— Мой муж, Серафим Ерофеевич Мучник. А это…

— Василий Петрович… Луковкин, — подсказал Скиф.

— Да, — подтвердила Ольга. — Василий Петрович, наш партнер из…

— Из Конотопа мы…

Скиф машинально приподнялся из чистой вежливости, и… руки его крепко сжали спинку стула, а глаза сузились в черную щель. Он пристально вглядывался в лощеного господина, словно на компьютерном мониторе снимая с фоторобота усы, бородку, пенсне.

— Сима?.. Сима Косоротая с мыльного завода?.. И он твой муж? — невольно вырвалось у него.

Отвислые щеки и залысины Серафима Ерофеича пошли красными пятнами. Он на короткий миг загорелся негодованием, распрямил грудь, которая слишком быстро переходила в отвислый живот, потом снял пенсне, пристально всмотрелся в незваного гостя и сделал небольшой шажок назад.

— Скиф? — выдавил он слишком тонким для его комплекции голоском.

Тото спрятался за его спину и передернул жирными плечами, туго обтянутыми черным фирменным пиджаком. Перепуганная секретарша вылетела из кабинета. Видно было, что и сама Ольга не ожидала такого оборота дела. В высоком трельяже в углу она заметила, как, спрятавшись за спиной босса, Тото лихорадочно расстегивает кобуру под мышкой.

Звонко цокая каблучками, она вышла к мужчинам и стала между бывшим и теперешним мужьями.

— А теперь — к делу. Серафим Ерофеич, отправляйтесь в таможенный комитет. У Рувима Семеновича неувязки с суперкарго. Старичок в последнее время стал сдавать, пора подыскать ему замену.

— Надеюсь, не вот этого хмыря ему на смену пророчишь?

— Кадровые вопросы позвольте решать мне самой. А вам, Анатолий Николаевич, звонил ваш отец и просил срочно заехать к нему на службу, — обратилась она к белобрысому Тото. — Через час попрошу всех быть у меня в кабинете.

Она нажала кнопку селектора и распорядилась:

— Светочка, будьте добры мне кофе, а нашему гостю коньяк и закуски по представительскому разряду. И никого ко мне не пускать!

* * *

Скиф поразился, как вышколенно выполнили оба здоровенных мужика приказание этой хрупкой былиночки с глазами в пол-лица.

— Ну, Оля, ты как себе хочешь, а я все-таки выпью, — сказал Скиф, когда секретарша вкатила в кабинет десертный столик. — Что-то пот меня прошиб после этой встречи. — Он расстегнул душный ворот рубашки.

— Ты знаком с моим мужем?

— Как-то пришлось отдыхать в одном пансионате с навязчивым сервисом.

— И сколько звездочек?

— На ком, на «отеле» или «куме» нашем? На «куме» было три маленьких, а на «отеле» — одна красная, на штабном бараке.

— У мужчин свой язык и своя логика, никогда не понимала ни того ни другого. — И, доставая из письменного ящика стола какие-то фотографии, она озарила Скифа победительной улыбкой греческой богини Афины с обложки школьного учебника по истории Древнего мира.

— А эта петрушка к чему?

Скиф показал пальцем на вымпелок с золоченой вязью — «СКИФЪ».

— Последний ностальгический порыв наивной дурочки. Но расшифровывается вполне прозаически: «Специализированная компания инвестиционных фондов».

Она изящно раскурила сигарету и протянула ее Скифу. У него дрогнула рука, когда он прикоснулся к ней. Словно электрическая искра между ними проскочила.

— Я обычно «горлодер» кубинский курю, из обрезков сигар. Ольга не ответила, подошла и молча положила ему руки на плечи.

— Что ты?.. Как ты?.. Где ты?.. С кем ты?.. — нетерпеливо спросила она.

— Ты о себе расскажи. Кто на тебя покушался? Назови только. У меня есть надежные ребята.

— Милый защитничек, ты только поэтому заявился? Это все пустяки. Неизбежная доля риска, заложенная в судьбе каждого большого предпринимателя. Не обращай внимания. У меня надежная охрана.

— Да-а-а уж… Видел я этих рыцарей без страха и упрека: Тото, Бабахла, Хряк, — съязвил Скиф.

Ольга иронично посмотрела на него, вернулась к столу и, начав рассматривать лежавшие на нем фотографии, продолжила разговор.

— Дорогой мой, обсуждать сейчас затронутую тобой тему — значит зря тратить время. Позволь дать совет: прежде чем делать какие-то выводы, хорошенько присмотрись и подумай… Обрати внимание на этот снимок. — Она протянула ему одну из фотографий. — Узнаешь своего бывшего тестя? Человек слева от него — это генерал ФСБ Николай Трофимович Походин — очень влиятельный и уважаемый господин. Сын его — Анатолий Николаевич, которого ты соизволил причислить к охранникам и назвал «Тото», — это мой компаньон. Так что относись к нему соответственно…

Скиф бросил быстрый взгляд на Ольгу и молча отложил фотографию в сторону. Родственная связь двух Походиных была очевидна. Он хотел было возразить, поделиться наблюдениями, но потом передумал, поняв, что Ольга сейчас слушать его не будет. И действительно, она весьма профессионально сменила тему, смягчила тон и уже игриво заметила:

— А вообще кличками я не интересуюсь. Мужчины не взрослеют всю жизнь. Ведь ты и по сей день Скиф, а не Скворцов.

— Я — Вовк, если по правде.

— Ох и правда, ты волк, а не ягненок. Ну и что из тебя за эти годы вышло — воюешь и гремишь по-прежнему?

— Я?! Я тоже преуспевающий предприниматель из Барнаула, вот доказательства, гляди…

Он расстегнул сумку и выложил на стол рекламные проспекты, которые подарил ему на память барнаулец. А потом вытряхнул дары прихожан, собранные отцом Мирославом:

— И деньги у меня пачками, что хошь куплю.

У Ольги в уголке рта лукаво изогнулась морщинка. Она села, крепко затянулась и выпустила в его сторону облачко дыма.

— Игорек, ты проспал свою станцию и вообще сел не на тот поезд. У бизнесменов свой фирменный стиль, который они неукоснительно соблюдают, пусть даже этот «новый русский» второй день как из лагеря. Это первое. При встрече они обмениваются визитными карточками, а не рекламными проспектами. Это второе. И наличность при себе не носят. Для расчетов служит банковская кредитная карточка.

— Еще расскажи, что когда конфеты едят, то бумажки разворачивают.

Ольга хитро прищурила глаза и спросила как выстрелила:

— Игорек, говори прямо, что тебе от меня нужно? Только не рассказывай, что все эти десять лет ты только обо мне одной думал. Проси что хочешь — машину, квартиру, денег. Надеюсь, не вертолет?

— Вертолетов на мой век уже хватит. А что правда, то правда, не только о тебе одной думал. О дочке тоже.

— У тебя есть дочь? — спросила она, разглядывая его сквозь все тот же прищур.

— А разве нет? Ты же мне еще в пересылочную тюрьму писала, что беременна.

— Ох, Игорь, Игорь, горе ты мое провинциальное… К счастью, любая женщина за свою жизнь по многу раз беременеет, но не всякий раз рожает… Жаль, что ты столько лет мучил себя этой мыслью. Так вот, никакой дочери у меня от тебя нет, нет и никаких обязательств. Ты — свободен и честен. Радуйся своей свободе. И береги ее… всякое бывает.

— Угрожаешь?

— Нет, люблю тебя, как дурочка последняя. — Она снова протянула ему через стол свою ладошку. — Но только я давно уже не та. А дочь… Даже если бы у меня и была дочь, то, как подобает даме моего положения, я бы отдала ее в закрытое учебное заведение за рубежом. Ты бы все равно не смог ее увидеть.

— Я вернулся сюда ради нее. Хоть бы на фотографию дала краешком глаза взглянуть.

— Надеюсь, ты не строил коварных планов похищения собственной дочери ради выкупа? Шучу, конечно. Ты не из тех, но кто тебя знает. Но хочу тебе еще раз повторить: даже если бы у нас с тобой и была дочь, то она с первого шага своей жизни называла бы папой моего второго мужа.

— Папой этого… Симу?

— Игорь, — она холодно отняла руку. — Рассуди строго по-мужски. Мы с тобой вместе по жизни шли всего-то месяца полтора, а за Серафимом Ерофеичем я замужем многие годы. Да, это брак по расчету, на нем настоял мой отец. Но теперь Серафим Ерофеич мой муж и деловой партнер. У него крупные пакеты акций ряда нефтяных компаний, он совладелец нескольких финансово-промышленных групп, у него финансовые интересы за границей, и, в конце концов, он вхож в правительство. Он очень интересный человек, ты просто к нему предвзято относишься, как ревнивый соперник. Нельзя же ревновать к мимолетному знакомству, каким был наш брак. Кстати, скажи без своих штучек, где вы с ним познакомились?

— В Ухталаге в одном бараке парились. Только мои нары были у окна, а его у параши…

— Такого просто не может быть. Ты его с кем-то спутал или со зла наговариваешь. Серафим Ерофеич — потомственный нефтепромышленник.

— Ну храни навеки твоего Симу весь нефтегазовый комплекс. Но все равно спасибо, что приняла и не забыла.

— Нет, кое-что забыла.

Она порылась в ящике письменного стола и положила перед ним связку ключей.

— Это от гаража и «Жигулей», что тебе папа к свадьбе подарил. Гараж теплый, при случае можешь там переночевать, если не захочешь моей благотворительностью воспользоваться или… от милиции спрятаться. Там свалена твоя полевая форма, сапоги и еще какое-то хламье. Твои альбомы и ордена у меня на девичьей квартире.

— У матери?

— Ты, наверное, забыл, что еще до замужества бабушка оставила мне свою двухкомнатную квартиру.

— Но у меня же должны были все после суда конфисковать. И машину, и гараж.

— Мой папочка тогда кое-что тоже значил. Я в твою колымагу уже три года не садилась, но она на ходу. А вот твой пропуск в гараж, я им пользовалась… Ты только не пропадай, ладно?

Она взяла его руки в ладони. Затем, не отрываясь, глядя в глаза, вытянула к нему свои губы…

* * *

В предбаннике приемной зевали, широко раскрывая рты, рядом с решеткой радиатора оба охранника, Хряк и Бабахла. Оба были почти двухметрового роста и комплекции японских борцов сумо. Чем-то они были неуловимо схожи, почти как братья. Но на бритом затылке Бабахлы залегла лишь одна складка жира, а у Хряка целых три. Бабахла знал вежливое обхождение — к своим обязанностям цепного громилы приступал после коротких угроз или матерных предупреждений. Зато Хряк бил без предупреждения, молча, громко посапывая от удовольствия. Его трудно было оторвать от поверженной жертвы, как питбуля.

Оба были очень сентиментальны, оба любили маленьких животных. У Бабахлы жил дома хомячок, а у Хряка — морская свинка.

На работе они резались в шашки-нарды, всякий раз придумывая новые правила. Эти нарды им оставили их коллеги-азербайджанцы. Хряк и Бабахла давно с интересом присматривались, как те с азартом бросают кубики с насечками и передвигают шашки. Но расспросить азербайджанцев о правилах игры им не удалось. Один из них так и не пришел в сознание, а у второго оказалась сломанная челюсть. Он только по-собачьи скулил, когда его осторожненько пинали в живот, чтобы разговорить. Из-за этого-то Хряку с Бабахлой не удалось выучиться правилам игры в нарды.

Когда им через час после отъезда позвонил из машины их хозяин Тото и велел его встречать, оба выстроились у парадного крыльца в одних пиджаках, несмотря на морозец. Тото вернулся злой как черт. Врезал кулаком в живот охраннику в будке у ворот за то, что пропустил Скифа. Девушку за телемонитором в холле всего лишь ткнул лицом в экран и даже бросил ей чистый носовой платок, чтобы утерла разбитый нос. Секретарша Светочка, заслышав из предбанника приближение грозы, схватила пачку сигарет и заперлась в туалете.

Но это были только первые раскаты грома. Когда во двор особнячка въехал «шестисотый» «мерс», даже Хряк догадался, что Серафим Ерофеич не в духе. Едва привратник открыл дверь, босс зло пнул его ногой. В предбаннике он смахнул со стола коробку с нардами так, что шашки весело застучали по полу. После немого вступления босс принялся исполнять заглавную арию нежным блеющим голоском, почти тенором:

— Всех урою, козлы! Как это так — закрылись! А вдруг он там вашу хозяйку в заложницы захватит? Давайте стучитесь… Давайте звоните им! Чо моргалы вылупили, когда я говорю? Давайте… Давайте!

— Всем давать, не успеешь вставать, — попытался с улыбкой разрядить обстановочку весельчак Бабахла, но тем только больше разозлил босса.

Серафим Ерофеич, огромный, как слон в посудной лавке, занес тяжелую ножищу и обрушил ее на стеклянный столик, так что только осколки засверкали.

— Кто запустил этого мудака? Где референт директора? То-то!!! Я тебе за это по чайнику настучу…

— Босс, бля буду, я тут ни при чем. Ждали представителя от «Джвасти». Салага-привратник и мокрощелка-консьержка не въехали, с кем имели дело.

— Обоих уволить!!! — еще грозней взвизгнул босс, теперь уже фальцетом. — А ты свои глаза негру в задницу засунул, что ли, когда он мимо тебя проходил?

— Босс! — отвечаю конкретно: у меня очко сыграло, когда он нарисовался. Я думал, он не один, а со своими кентами, что в поезде с ним были. Ихний поп наплел еще про солнцевских. У меня жим-жим заел.

— Японский бог, — выдохнул Мучник уже баритоном, хотя и высоковатым. — Ты с солнчаками столковался?

— Ходил с ними в баню — не знают такого Мирека из Лодзи.

В приемной стало тихо. Босс уселся на стол секретарши и тупо уставился в пепельницу. В накаленной обстановке звонок по селектору заставил всех вздрогнуть. У Хряка даже кровь побежала из носа, в который он неосторожно ткнул с перепугу пальцем.

— Серафим Ерофеич, — послышался из динамика хорошо поставленный голос профессионального работника телевидения Ольги Коробовой. — Что там за шум? Будьте добры навести порядок. Вы мне действуете на нервы.

Босс насколько мог втянул голову в плечи и боязливо оглянулся, как напроказивший школьник. Мягко, едва не на цыпочках, он вышел из предбанника и махнул остальным рукой, чтобы следовали за ним.

* * *

В кабинете Серафим Ерофеич не стал усаживаться за свой роскошный стол, похожий по размерам на теннисный. Смахнув в дикой злобе со стола безделушки, он устало опустился на корточки рядом у стены и стал поплевывать по сторонам на дорогой ковер, разыгрывая из себя крутого пахана на зоне. Появись в этот миг с деловым визитом его партнеры из Колумбии, Мексики, Лаоса, Италии или Киргизии, они были бы шокированы нестандартной позой этого широко известного в определенных деловых кругах российского бизнесмена.

Безделушки разлетелись по ковру вокруг него. Он поплевывал, целя по очереди в каждую из них. Серафим Ерофеич сгорал от пламенной страсти к золоченой бронзе. Кувшинчики, вазочки, статуэточки купидончиков с крыльями и с луками громоздились на его столе, как в лавке антиквара.

— Хряк, вали сюда! — снова сплюнул себе под ноги Мучник, не поднимая глаз.

— Босс, чо, раком поставить этого мужика? — почтительно склонился к хозяину Хряк, разминая бугры мышц под черным пиджаком.

— Кто до хрена свистит, тот долго не живет, — сказал босс и театрально втянул в себя воздух сквозь зубы. — Я тогда уже вышел на свободу, а ты должен помнить, как откинулся с зоны этот самый Скиф. В Ухталаге у комиков, ну?

— Западло — тот самый Скиф с шефиней в кабинете заперся? Ну, бляха-муха. — У Хряка враз разгладились три складки на затылке, зато короткие морщины прорезали узкий лоб. В вывернутых ноздрях, похожих на поросячий пятачок, за что он и получил кликуху на зоне, засвистела влага. — А я, блин, еще в поезде думаю, он это или не он. Хотел Бабахле сказать… Серафим Ерофеич горько покачал головой:

— Ну, мудаков набрал так набрал. Завалить надо было сразу.

— Не подумал…

— Тебе думку твою мамка отбила, когда головой с печки уронила. Тотоша зоны не тянул, Скифа не видел, а тебя, козла, на месяц без кайфа оставляю. Рассказывай.

Босс равномерно окружал себя полукругом из плевков. Хряк так утробно заскулил, будто хотел расплакаться. Потом невнятно забормотал:

— Ну, когда столковались авторитеты мелкие Скифа на ножи поставить, он по нулевой фазе высоковольтки, как по канату, аж до самой Ижмы откинулся. Там на зимовье геологи с вертолетом стояли. Он их повязал и в балке запер. Поднялся на вертушке и за дедом Вороном на лесосеку дунул. Скорешились они в зоне. Скиф сунул доходягу чахоточного в вертушку — и свечкой в небо. Козлы постреляли, а там хрен чо увидишь — три дня снег валил. Пока за ними чухнули, они уже где-то за Уралом.

Стало тихо, только в животе у Хряка тяжело бурчало. Больше всего рассказ о Скифе расстроил Тото.

— Торчу-у-у!!! — Он нервно теребил пушок на голове, розовая кожа на черепе пошла малиновыми пятнами. — Хряк, Ворон — тот самый пахан люберецкий?

— Ну, — вытер снова пятерней повлажневшие ноздри Хряк. — Дедке Ворону тогда еще без балды было червонец на нарах париться, и легкие он кусками выплевывал, а Скифу, как афганскому герою, амнистия светила.

— На кой он к шефине приперся? — спросил Бабахла. — Они родственники с ней или в доле?

— Ты чо, ширнулся с перебором, сучок? — сорвался на фальцет Сима. — Она со мной в доле! А со Скифом долбаным разборка отдельная. Он на нас бульдозером попер — это раз. С Ольгой он раньше шуры-муры крутил — это два. А три — это то, что он может захотеть через Ольгу понтовым заделаться. Шевелите серым веществом, как его завалить, сучье вымя.

Думали долго, аж вспотели. Забили по косячку анаши в папиросы, чуть-чуть дымнули. На ковер шефа теперь дружно плевали вчетвером.

— А чо тут думать — Скиф в бегах, — первым додумался Бабахла. — Ссучить его ментам за штуку баксов — и дыши вольно.

— А старый Ворон, думаешь, с ментами завязок не имеет? — испугался Тото. — Может, я еще уговорю своего фазера, чтоб его люди Скифа урыли.

— Фазера не трожь! — отрезал Мучник. — К нему по мелочовке не хрен соваться!

— Про Казлимира забыли, братаны! — обрадованный своей догадливостью, хрюкнул мокрым носом Хряк.

Все с таким уважением молча глянули на него, что польщенный Хряк даже порозовел от смущения.

— Ништяк, — поддакнул Тото. — Козлик не из приблатненных. Его Ворон, случись что, на толковище не потянет.

— Ага, — кивнул Бабахла. — Просто так заколет и не перекрестится.

— А тебе-то что с того? — сказал Мучник, тяжело всползая вверх спиной по стенке. — Казлимир нам — пришей кобыле хвост. Мы его за мочалку держим… Будет шухер — его же бобики по суду пойдут. Базар не потянется в верха и не попадет в газеты. Старому Ворону останется только клювом щелкать.

Все, из вежливости поддержав шутку босса, зареготали. На том и порешили, что Казлимир, или Козлик, он же Казимир Викентьевич Нидковский, он же Казимерас Нидкаускас, хозяин частного сыскного бюро «Секретная служба», где служат в основном в свободное время полуголодные офицеры, станет самым подходящим козлом отпущения в операции по ликвидации Скифа.

— Ладно, Тотоша, — барским жестом махнул пухлой ручкой Мучник. — Зови свою медичку. Пусть ширнет всем за мой счет.

Обрадованный Тото тут же вызвал звонком медсестру в куцем халатике, с готовым биксом в руках. Хряк первым засучил рукав.

* * *

Скоро все четверо, потные и красные, уселись на диван в приемной кабинета Ольги. После папиросы с анашой и спецобслуживания медсестры все глупенько подхихикивали, сверкая повлажневшими глазами. Прощенная боссом по случаю припадка благодушия консьержка принесла им поднос с напитками. Прощенный также привратник пошел с пылесосом мыть заплеванный ковер. Секретарша Светочка, спрятавшаяся от гнева Симы-громовержца в туалете, накурилась там до тошноты и теперь, бледно-зеленоватая, тихой мышкой проскользнула на прежнее место.

Не успели они переброситься и парочкой свежих анекдотов, как в двери кабинета щелкнул замок и повернулась золоченая ручка.

— Серафим Ерофеевич?.. Анатолий Николаевич?.. — удивленно спросила Ольга, обводя всю компанию недоумевающим взглядом. — По какому поводу совещание?

— Сами же приказали через час собраться, — ответил Тото.

— Гостя дорогого дожидаемся, небось не ушел еще, — с ехидцей в голосе сказал Мучник.

— Так вы действительно знакомы?

— Как забыть того, кто за довесок к пайке кумовьям своих же закладывал, — коротко бросил Скиф, вышедший из кабинета в приемную.

— Ну ты, чмо армейское, — приосанился Серафим Ерофеич. — Знай свое место.

— А ты свое место знаешь, Сима Косоротая?

— Ну где, где мое место? За слова ответишь.

— У параши — всегда и везде.

Мучник порывался встать, но охранники-компаньоны по знаку Ольги предупредительно удерживали его от глупой затеи.

— Деловым партнерам следует забывать конфликты прошлых лет, даже если они когда-то и имели место, — покачав головой, назидательно заметила Ольга. После чего она перешла на приказной тон: — Серафим Ерофеич, совещание отменяется. Я еду в косметический салон. Вернусь поздно, у меня сегодня прямой эфир. Надеюсь, ваши эмоции скоро улягутся и вы с новыми силами приметесь за общее дело повышения нашего благосостояния. Всем — до свидания.

Скиф находился в дверях кабинета. Демонстративно взяв его под руку, Ольга сказала:

— Пойдемте к машине, Василий Петрович.

…Ольга так лихо вела машину, словно подзадоривая Скифа: ну, как я тебе теперь? Скиф исподлобья, как сумеречный волк на свету, разглядывал расцвеченные непривычными рекламными щитами улицы Москвы.

— Игорек, говорю тебе серьезно: с такими манерами в Москве долго не протянешь. Я понимаю, ты ревнуешь меня к Серафиму, но это не повод, чтобы оскорблять его грязными выдумками. Ты бросаешь тень прежде всего на меня.

— Тебе лучше знать, ты же бомбой пуганая.

— Да что ты! — звонко рассмеялась она, но глаза у нее остались серьезными. — Это еще конфетки-бараночки. В Москве случается такое, что наши с тобой приключения в Афганистане просто детский сад на даче. Идет естественный отбор. Понимаешь? Естественный отбор…

— Оля, — Скифу хотелось оборвать ее залихватский тон. — Я плохо видел тебя во сне. Будто ты за железнодорожным переездом, а линия шлагбаума перечеркивает тебя. Машина таит для тебя опасность.

— Только не нужно дешевой мистики. Я понимаю, ты еще хочешь вернуть меня. Грош цена теперь всем твоим предсказаниям. Хочешь, я предскажу твою судьбу? Если ты не исчезнешь из Москвы, за сегодняшнюю мою минутную слабость к тебе в кабинете Серафим закажет тебя за любые деньги. Я ведь не зря тебя увезла с собой. Береженого бог бережет.

Скиф отвернулся к окну. У парка Горького намечалось какое-то политическое сборище. Цепочкой выстроились милицейские машины. Строем шли милиционеры со щитами и дубинками.

— А я, дурак, надеялся еще с тобой в церкви обвенчаться.

— Смотри, как бы мне не пришлось второй раз в той же самой церкви по тебе панихиду заказывать.

— А что, отпевала?

— Говорила же — свечку за упокой ставила. Пока не узнала…

— Что узнала?

— Скажи честно — кто ты и что ты? Националист, монархист, по-прежнему коммунист или демократ?

— Я — отставной солдат, которому дорог покой его близких, и все. Вашей политикой не интересуюсь.

— Не будем говорить о пустяках. Встретились. Обрадовались друг другу, и до свидания! Оставим в памяти только хорошее. У нас было его так мало.

— Останови здесь, я выйду.

Ольга промолчала. Она объехала милиционера, который показывал ей жезлом, как миновать пожарные машины с решетками на стеклах и брандспойтами на изготовку.

— Сам в лапы к милиции лезешь? Не обижайся, Игорек, но я тебе не верю. Ты слаб в этой жизни. Говорила — не пропадай, теперь говорю — исчезни из Москвы побыстрей. Я тебя все-таки еще немножко жалею.

— А может, любишь?

Она остановила машину и вместо ответа поцеловала.

Милиционер постучал дубинкой в ветровое стекло. Скиф выскочил из машины и нырнул в толпу каких-то опереточных персонажей в разномастной военной форме и полуштатском.

Ольга выбралась из автомобильной пробки. Припарковала машину и взяла мобильный телефон.

— Алло, Николай Трофимович?.. Вы меня предупреждали не зря, он на самом деле заявился сегодня утром… Опасность? Какая там опасность! Это беспомощный провинциал, который мухи не обидит… Он не опасней вашего сына… В крайнем случае я возьму его к себе в охрану, чтобы был всегда под наблюдением. Такого волка если прикормить, он никогда в лес глядеть не будет.

ГЛАВА 12

Скиф только сейчас заметил, каким нарядным выдался этот декабрьский денек. Ни ветерка в опушенных инеем ветках, ни облачка в небе. Под деревьями лежал снег, он казался молочно-синеватым и теплым, не кусал за пальцы, если скатать снежок. Толстые стволы лип и их обрубки-ветви казались бархатными и мягкими на ощупь. В морозном воздухе мирно попахивало дымком от шашлычных в парке, но не было в нем горького привкуса, к какому Скиф привык, вдыхая запах горящих боснийских городов.

Мальчишки накатывали снежную горку. Сначала ничего не получалось. Мягкий снег налипал на полозья санок. Санки застревали на полпути вниз по склону. Из динамиков на столбах гремели бравурные марши всех лейб-гвардии царских полков, «Прощание славянки», песни военных лет. Репертуар, известный Скифу еще по музыкальной программе Суворовского училища.

Сегодня зимний парк напоминал странный карнавал. Гордо высились над толпой на конях кубанские казаки в каракулевых кубанках, папахах и бурках, донцы в синеватых шинелях, уральцы и сибиряки в кожухах и косматых папахах.

В пешем строю терли на морозе уши престарелые белогвардейские поручики в фуражках под башлыками.

Явно сторонились беляков национал-социалисты в кожаных куртках под портупеей и классических немецких пилотках с отворотами. На рукавах у них были красные повязки со стилизованной под древнеславянскую свастикой. Над ними реяло красное полотнище с тем же знаком посередине.

Другое красное знамя, но с серпом и молотом, держали над своим отрядом красногвардейцы, тоже в кожаных куртках, но без портупей, кепках-тельманках и кепках-ленинках, тоже в красных повязках, но еще к тому же и с алыми бантами на груди. Но больше всех было отставных пограничников и десантников-афганцев. Все были без оружия, только казаки всех мастей бряцали опереточными шашками и шпорами.

Скиф предположил, что затевается какое-то театральное действо с участием военно-исторических клубов разных эпох. Участники его стыли на легком морозце, как скульптуры в Музее восковых фигур. Зато розовощекие мальчишки, накатывая горку, веселились от души — у них все было настоящее: и снег, и мороз, и яркое солнце над головой. Они поглазели на статистов в военной форме и снова принялись свозить на санках и вываливать снег на крутой склон. Первый снег — затея ненадежная, до Нового года еще раза три сойдет. Серая ворона, расхаживая под деревьями неподалеку от них, громко каркала. Подвигаясь на зябких лапках в сторону мальчишек, она словно отговаривала их от бесполезной работы.

— Скиф? С того света!

С холодными голубыми глазами штурмовик, каким и подобает быть стопроцентному арийцу, помахал ему пилоткой со свастикой.

— Кобидзе? — недоверчиво спросил Скиф, вглядываясь в бывшего вертолетчика-афганца.

— Узнал, чертяка, боевого друга… Меня после твоего лихого вылета тоже чуть не посадили, но чудом выкрутился. Того стажера, которого ты выдернул из вертолета, под трибунал, а меня всего лишь из армии с волчьим билетом турнули.

— А это что за камуфляж?

— Свастика — древнеиндийский знак солнцеворота, символ перемен у славян. А тебя устраивает порабощение России? Ты согласен с курсом криминального руководства? Ты не хочешь перемен?

Скиф покачал головой.

— Не нравится наш символ перемен? — вспыхнул Кобидзе. Скиф снова покачал головой:

— Не нравится, уж больно фашистскую свастику напоминает.

Кобидзе наступал на него с вопросами по-кавказски пылко, оттесняя с вычищенной дорожки на глубокий, по колено, снег.

— Погоди, не тараторь. Я первый день в Москве, и голова от ваших перемен кругом идет.

— Давно на воле?

— Смотря что считать волей, а что свободой. Ну, допустим — четвертый день.

— Все — ты мой гость! Живешь у меня.

— Извини, Кобидзе, у меня один адресок есть.

— Женщина?

— Угу…

— Заочница по лагерной переписке? Представляю себе — в девах состарилась и клюнула на выпущенного зэка? Ладно, после лагеря баба — святое дело, но через неделю я вытащу тебя из-под бабьего подола. Ты, наверное, уже и стрелять разучился?

— Да как тебе сказать, — слукавил Скиф.

— Не горюй, у нашего батальона сегодня полевая подготовка. Вот тебе моя визитка. По ней тебя хоть на тайную вечерю пропустят! Пропуск как в рейхсканцелярии.

Скиф пристально вгляделся в причудливую свастику на визитке.

— Скажи, Кобидзе, ты это серьезно или игра такая?.. «Радикальное движение за новый русский порядок»… Ты ведь нерусский.

— Обижаешь, дорогой, это я не русский? Русский — всякий, кто любит Россию. Я русский по языку, культуре и религии. А теперь пошли, с боевыми товарищами познакомлю.

В штабс-капитане Скиф узнал бывшего фельдшера полкового медицинского пункта. Но долго не мог припомнить, кто скрывается под обликом франтоватого флигель-адъютанта с галунами и аксельбантами.

— Это же Коля Андрейченко из роты Васи Василько, — подсказал Кобидзе. — Из твоего же батальона.

— Я тогда у вас солдатом срочную проходил, товарищ капитан. Вы меня и не упомните уже. Сколько нас всяких было.

— И командиров у вас тоже столько всяких было. Флигель-адъютант браво подкрутил усы, а Скиф засмеялся вместе со всеми. Он смеялся над собой, над своей неизжитой детской тоской по игре «в войнушку». Сколько же государственных мужей — штатских охотно наряжаются в генеральскую форму, чтобы попозировать перед телекамерами… Скиф сам еще с полгода назад с гордостью надевал погоны полковника боснийской армии. «Тот же скоморох, что и вся эта братия», — подумал он.

Ему захотелось уйти. Он повернулся к мальчишкам и увидел, что они накатали-таки свою горку. И первый уже с победой скатился по склону.

— Пойдем с пацанами на санках покатаемся, а? — предложил он Кобидзе.

— Нашел время! Скоро начнется митинг в поддержку «Союза патриотических офицеров». Мы с таким трудом пробили в мэрии разрешение на его проведение.

— Для костюмно-исторического карнавала еще нужно разрешение?

— А ты не видел, сколько милиции нагнали? Тут собрались лучшие силы общества, которые станут во главе силовых структур в освобожденной России.

— Так это, говоришь, не игра? — удивленно спросил Скиф и с недоверием покосился на повязку со свастикой на руке Кобидзе.

— Игрушки закончились. Доигрались уже.

— А оружие у вас есть?

— Это не самое главное. Если надо будет, в бою добудем. Помолчи, дорогой, — митинг начинается.

— Ладно, я в такие игры не играю.

Этот карнавальный винегрет разбавляли милиционеры и омоновцы. У них также разгорелись глаза от пламенных речей, которые доносились с трибуны, как и у остальных присутствующих. Вояки в милицейской форме — диковинных шлемах со стеклянным забралом и щитами — казались еще одной костюмированной группой на этом сборище.

Юркие торговцы из-под полы продавали в толпе спиртное. Милиционерам наливали за так. Закусывали остывшими черствыми пирожками. Скиф съел один такой. Кусок непрожаренного теста холодным комом опустился в желудок, вызывая позывы на рвоту.

На трибуне толпились генералы в потертых шинелях и побитых молью папахах. Полковников было поменьше. Попадались среди них и переодетые штатские в смешных куцых пальтишках новой русской армии, подполковники и майоры запаса — политики из третьего эшелона власти.

Все разглагольствовали о гражданской ответственности за судьбы Родины. Призывали каждого к покаянию за развал Отечества.

— Уж я-то ничего не разваливал, господа хорошие, — пробурчал Скиф. — На наших же костях снова хотите сесть нам на шею и нами же погонять.

— Не бубни, дорогой, — одернул его Кобидзе. — Это ж депутаты Госдумы!

Глядя на трясущиеся щеки ораторов, на их трусоватые глазки, Скиф вновь пожалел, что попал в этот музей доисторических мумий. Но рядом были Кобидзе и Коля Андрейченко, другие ребята в десантных тельниках. А с ними и воспоминания о прошедших годах. В том же мире осталась романтическая история об афганском пленении московской журналисточки и ее пылком возлюбленном. Забраться бы сейчас с братвой в какой-нибудь кабак да выговориться до пустоты…

Скиф перемигнулся с мальчишкой, который перевернулся на санках. Тот показал ему язык и запустил снежком в наглую ворону, которая каркала, пытаясь перекричать патриотические лозунги с замполитовскими интонациями, летящие из громкоговорителей.

* * *

Потом была поездка на автобусах в центр военной подготовки. Располневшие на гражданке бравые парни в камуфляже лихо «махались» с условным противником. Скиф всего неделю тому назад видел такие представления в натуре, потому местная художественная самодеятельность показалась ему слишком пресной.

В Москву вернулись вечером и всей гурьбой завернули в какой-то подвальчик. Столы уже были накрыты. Официанты в русских косоворотках и смазных сапогах раскладывали по столам расписные деревянные ложки. Музыканты в таких же нарядах наяривали кабацкие песенки: «Девочка Надя», «Бублички», «У самовара — я и моя Маша». Кобидзе распоряжался здесь как хозяин.

— А я и есть хозяин, — объяснил он Скифу. — «Блок нацединства» купил кабачок у одного еврея, который слинял в Израиль. Думали назвать его «Мюнхенский гаштетт», да префектура не позволила.

— Префектура, — хмыкнул Скиф. — А констеблей, нукеров или мандаринов еще не завели реформаторы?

— В Ленинграде… то есть в Питере, городовые держиморды ходят.

— Тогда скоро Ельцина коронуют…

События давних лет, которые так живо стояли в памяти Скифа, у его старых приятелей давно поблекли. Тут почти все — от монархистов до фашистов — прошли через Чечню. Первое в истории национальное унижение, изгнание русских из насиженных мест за Сунженской линией, потеря построенного и населенного русскими Грозного кровавым рубцом проходила по их памяти. Скиф мог их понять. Он своими глазами видел, как была распластана Югославия, стравлены на резню братьев ее народы. Было и в этих русских солдатах, собравшихся в кабачке, что-то униженное, затравленное. Разговора не получилось. Потому что каждому очень скоро надоело врать, а горькую правду в глаза говорить ох как не хотелось…

* * *

— Славяне, можно к вам присоединиться? — Длиннющий казак в донской форме, бренча шашкой, подошел к их столику с бутылкой водки и миской пельменей. — Задолбали братцы-казаки своей политикой, пожрать спокойно не дадут.

Он опустился за стол рядом со Скифом и принялся ловко закидывать в себя пельмени. Ел много и жадно. Как большинство очень худых людей, он, наверное, мечтал когда-нибудь солидно поправиться. Как и все очень худые и очень высокие люди, он сильно горбился, втягивая голову в плечи, но все равно издалека был похож на жердь. Черные отвислые усы под длинным крючковатым носом делали его лицо тоже сильно вытянутым.

— Сними ты картузик свой, — сказал Скиф. — Амуничку поэкономь и расслабься.

— Казацкий обычай, — вздохнул долговязый, — велит сымать фурагу только в церкви или перед знаменем.

— Ты передо мной атамана Платова не строй, — сказал Скиф, похлопав есаула по плечу. — Я сам дончак. Забудем политику, весь этот бал-маскарад и погутарим по душам.

Казак придирчиво заглянул в глаза Скифа:

— Вижу, наших кровей, да загар армянский больно.

— Загар балканский, — ухмыльнулся Скиф, разливая водку по граненым стаканам.

Казак кинул на него уважительный взгляд.

— Тебе это только в Москве маскарадом кажется, — крякнул он после стакана. — В Москве все маскарад вертепный, потому как Москва теперь — город семь раз нерусский. Одних мусульман здесь почти на миллион наберется. А на Дону у нас из-под наносимого дерьма свежая травка проклевывается.

— Как бы не скосили, — сказал Кобидзе.

— Землю хоть казакам вернули? — спросил Коля Андрейченко.

— Хрен тебе. Всяким «оглы» при московской власти нашу землю и дома скорей отдадут. За инородцев продажная братия во как стоит!

Он сунул под нос Скифу жилистый кулак.

— А как насчет оружия? — спросил Кобидзе.

— Сосед-чечен хоть шестиствольный зенитный пулемет на огороде поставит — по воробьям пулять — ничего, а потомственному казаку на прадедову шашку год у властей разрешение выбивать приходится. Казак с автоматом для Москвы пострашней чечена с атомной бомбой.

Скиф потряс опущенною головой и засмеялся.

— Говорил — без политики, а сам политическую дискуссию затравил. По детству помню, из настоящих казаков в живых мало кого оставили. Моих дедов родных, двоюродных и даже четвероюродных в тридцатых годах подчистую вывели.

— И сейчас власти в ту же чехарду прыгают… Павло я, — неожиданно повернулся лицом к Скифу казак и протянул длинную руку. — А фамилия Лопатин. С юга мы, наш говор ближе к хохлацкому, не как у вас в Ростове. По-казацкому — Лопа.

— А я Вася Луковкин, по кликухе Скиф.

— Кликуха блатная? — недоверчиво пригладил длинные усы казак.

— Нет, по детству. Лучше расскажи, чем казаки дышат?

— Подышишь тут, если кислород перекрыли. С юга, с гор, давят черные, с севера, как исстари, — Москва. Казак нынче в своем же курене у чужого дяди дозволения просит, чтоб под лавкой переночевать.

— Так уж!..

— Уж да аркан — не гуж… Наш наказной атаман есаул Васильев раздал пятнадцать охотничьих карабинов по куреням. Из Москвы целая комиссия зараз налетела. Посадили бы, если б не был депутатом. Теперь наш Назар…

— Какой Назар? — встрепенулся Скиф.

— Ну, Назар Артемьич Васильев, о котором гутарю…

— Во здоров брехать, казак! У меня майор Васильев в Свердловске в Суворовском командиром роты был. Назар Артемьич с донских краев… Шрам на переносице…

— Он, — кивнул казак. — Так майором и остался. Умный, но не угодительный властям слишком. Извели его вконец. У оренбургских казаков, от греха подальше, теперь наш Назар укрывается.

— А кто вам виноват?

— Народ измельчал. Порода вывелась. Видать, всему конец.

— Не конец это, Павло. Только начало. Распадется Русь великая на княжества. Передерутся между собой русские, как сербы с босняками и хорватами. Потом с больной головы протрезвятся, и вновь пойдут казаки дороги торить. Станицы ставить, по рекам к углю и нефти пробиваться, земли свои собирать, как исстари…

Скиф не успел договорить, как громко хлопнул холостой выстрел из «нагана». Кобидзе сдул дымок со ствола и забрался на стол, чтобы привлечь общее внимание.

— Пусть музыка смолкнет, это я, Кобидзе, вам приказываю! Господа!.. Прошу бурную овацию!.. Сегодня у нас проездом из братской Сербии на всемирный конгресс гадалок и прорицателей великий маэстро… «Черная маска»… Па-а-апрашу аплодисменты!..

Скиф зло одернул Кобидзе за штаны, но тот уже понес, закусив удила:

— Сейчас халдейский маг распишет вам настоящее и будущее! Вопросов личного характера прошу не задавать.

В таинственном полумраке мерцающих фонариков немой цветомузыки все с интересом повернулись к Скифу.

— Нэ злись, дарагой, — наклонился к нему Кобидзе. — Все подпили… Давай немного подурачимся.

Тут посыпались вопросы:

— Как там в Сербии?..

— Как в Польше… У кого долларов больше, тот и пан.

— Сколько платили?

— Много… Догоняли и еще добавляли…

— Умеют ли натовцы воевать?

— Натовцы умеют платить тем, кто умеет воевать.

— Ждет ли Россию судьба Сербии?

— Ждет… Если дураки у нас не поумнеют… Снова раздался выстрел Кобидзе.

— Включите свет! Господа, хватит вопросов. Скоро сама жизнь ответит на них. На правах хозяина заведения хочу предупредить, что маэстро — мой боевой товарищ. Он еще до падения Берлинской стены предсказал развал Союза. Не советую с ним пикироваться. При желании он может вышвырнуть отсюда всю возмущенную публику за пять минут, но для этой цели у меня есть вышибалы. Поэтому прошу всех господ монархистов, нацистов и коммунистов выпить за здоровье моего друга. Да здравствует единство!

— Ура-а-а-а! — грянули дружно, со значением. Отыскалось много желающих чокнуться с великим маэстро и даже выпить с ним на брудершафт.

Настойчивей всех был пузатый господин в театральном фраке с мятыми фалдами — постсоветский аристократ, еще не выучившийся сидеть во фраке на простонародном стуле.

— Несказанно рад столь неожиданному знакомству со знаменитым магом. Позвольте с вами чокнуться и скромно отрекомендоваться. Всегда к вашим услугам — предводитель дворянства Юго-Западного округа граф Казимир Нидковский. Моя генеалогическая линия восходит к польским магнатам Радзивиллам.

— Вас ждут великие дела, — сказал Скиф, — пшепрашам,[2] — и повернулся к нему спиной.

— Не обижаюсь, нисколечко не обижаюсь, ибо в холопью советскую эпоху страну отучили от аристократического обхождения.

— Да уйдешь ты, козлятина, отсюда или нет? — взорвался Кобидзе. — Чтоб духом твоим в моем заведении не пахло.

У графа от обиды щеки обвисли, как уши у легавой. Он элегантно раскланялся, отставив правую ножку, и удалился с невыпитой рюмкой в руке.

Настроение пьяной компании менялось быстро. Кто-то из казаков, вытянув из-под стола видавшую виды гармошку, грянул на всю ивановскую «Барыню», и все политические масти разом смешались в буйном, бесшабашном плясе: закружился вприсядку перед нацистом анархист, монархист пошел выламывать коленца перед коммунистом. «Барыню» сменила «Калинка» — засверкали, выписывая замысловатые рисунки, клинки в руках пляшущих казаков, задрожали стекла заведения от гиканья и разбойного свиста.

Скиф поднялся из-за стола, чтобы направиться к выходу.

— Дарагой, зачем меня обижаешь? — закричал подскочивший Кобидзе. — Я же не могу оставить заведение до закрытия. Я бы тогда тебя до твоей заочницы на машине подкинул.

— Я на машине, — поднялся казак Лопа.

— Ты ж водку пил, станичник! — осадил его Кобидзе.

— Ну и чо?.. Меня подхорунжий в машине караулит. Нынче его очередь.

Кабачок все больше наполнялся пьяным мутным чадом. Половые с подносами носились как угорелые между пляшущими.

— Павло, а на какие деньги они гуляют? — поинтересовался Скиф, пробираясь к выходу.

— Дурни всегда на дурные гуляют. Пожертвования от доброжелателей, которые сами боятся замараться. Кто долларов, кто машину подкинет.

— Тогда и я вам кое-что подкину. Держи ключи от машины и гаража, мне они сто лет без надобности. Мне в Москве задерживаться опасно.

— Бандюки на хвост сели? — спросил казак, усаживаясь в машину.

— Хуже, — ответил Скиф, захлопнув дверцу.

— Экспроприация экспроприаторов или попотрошили кого-то из толстопузых? — спросил Лопа, помахав вышедшему на порог кабачка Кобидзе.

— Да нет… За «подвиги» в Карабахе и Сербии.

— Вона что! — присвистнул казак, бросив через плечо косой взгляд на Скифа.

— То-то и оно…

— Пока мои станичники в Москве, ничего не бойся. А гараж теплый?

— Фирменный, для бывших слуг народа.

Чем дальше отъезжали от центра, тем темней и неприглядней становились заснеженные улицы.

— А домой, на наш Дон-батюшку, показаковать не тянет?

— Надоело воевать, Павло.

— Эх, был бы ты наш, я б тебе за такие слова…

— А я ничейный… Честно, мне на чужбине было легче, чем дома. Там хоть понятно, кто враг, кто друг.

Казак зло усмехнулся:

— Да уж!.. Нас, казаков, ведь что, в девяносто третьем собрали по станицам и хуторам, мол, демократию в престольной защищать позарез надо. Привезли в Москву, выдали по «калашу» с патронами, гранаты — ящиками и водка — ящиками… А от кого защищать, в суматохе забыли сказать… По Белому дому танки ухают, а мы в каком-то подвале приказа ждем, само собой — водку глушим. Так четыре дня пропьянствовали. Кончилось — тыркнулись оружие сдать, а кому?.. Все от нас как черт от ладана — кто, мол, его дал, тому и сдавайте. А кто дал, хрен его знает! Махнули на такую мудотень — оружие в схорон и разбрелись кто куда по престольной. С тех пор и болтаемся по ней, как дерьмо в проруби, промышляем чем придется вместо того, чтобы в станицах землю обихаживать.

— Чудны дела твои, Господи! — вздохнул Скиф. — Как все по-расейски несуразно!

Казак не ответил. Он настороженно завертел головой, что-то высматривая на полутемных улицах.

— Петро, — сказал он водителю. — Нам на хвост сели? Третий раз «Волга» с помятым крылом тебя нагоняет.

— Вижу, — процедил сквозь зубы чубатый подхорунжий.

— Так оторвись, раз видишь.

— Поздно, Павло, — приехали по адресу. Поплутаю разве что по дворам. Пассажир не возражает?

Скиф промолчал, его тоже заинтересовала белая «Волга» с помятым крылом, от которой Петру удалось с большим трудом наконец-таки оторваться.

ГЛАВА 13

Помня обещание, Скиф не стал высвечивать адрес, который дали ему таинственные благодетели на упаковке от жевательной резинки, поэтому попросил Павла высадить его у кинотеатра за квартал от нужного ему дома. Это был микрорайон типовой застройки, ничего примечательного.

Скиф не слишком доверял благодетелям. Любое самое бескорыстное благодеяние чаще всего в жизни рано или поздно приходится отрабатывать. Но по тому адресу могли объявиться Алексеев с Засечным, если они на свободе или вообще живы. Других близких людей у него больше не было. Скиф тайно жалел, что покинул уютную развалюху отца Мирослава. Там было тихо и надежно, и сладко спалось.

От встреч с однополчанами и вообще от всего сегодняшнего балагана в душе осталась какая-то сосущая тоска неустроенности, которая в Сербии не давала ему покоя даже среди своих. Он устал, не хотелось идти по новому адресу, встречаться там и учтиво разговаривать с чужими или чуждыми людьми.

Оттого и злился на себя, что знал, чего бы ему хотелось. После участливого и по-семейному заботливого попа он ждал, что и Ольга приголубит его…

Скиф медленно прохаживался мимо чужих окон, в которых горел свет, жадно всматривался сквозь стекло в чужой устроенный быт. Он даже знал, чем пахнет в каждой из этих квартир.

Там пахло чистотой и свежей краской, потому что в каждом настоящем доме все помешаны на чистоте.

У двери квартиры напротив его будущего временного пристанища, где ему обещали вручить ключи, Скифа несколько раз настойчиво попросили назвать свое имя. Он долго раздумывал, потом все-таки назвался.

После этого дверь приоткрылась на цепочку, женщина шепотом попросила его зажечь свет на лестничной площадке. Он долго шарил по стене в поисках выключателя, отыскав его, так же долго бесполезно щелкал им.

— Подойдите поближе к двери, — потребовал тихий голос. — Не так близко, я не могу вас рассмотреть.

Скифа долго и придирчиво изучали, а может быть, просто дурили голову, чтобы сподручней было дружно навалиться сзади и силой втолкнуть его в квартиру. Он на всякий случай раскрыл в кармане складной нож… Но сзади ни шагов, ни голосов в темном подъезде не услышал. Наконец дверь отворилась, но так, что боком не протиснуться.

— Проходите, пожалуйста, — проговорив это, женщина тут же отступила в неосвещенный угол полутемной прихожей, так что Скиф не успел рассмотреть ни лица ее, ни фигуры. Снова началось придирчивое сличение его физиономии с фотографией в ее руке.

Он уже успел возненавидеть эту глупую бабу. Взялась не за свое дело ради несчастных копеек.

— Ну что, тетка, похож или нет?

Женщина молча прислушалась к гудению лифта, потом тихо сказала, шагнув из темноты угла на свет:

— Здравствуйте! Я — Аня! — и, приветливо улыбнувшись, несмело протянула руку лодочкой.

Вся она была ладная из себя, длинноногая, с тяжелой натурального пепельного цвета косой, с открытым, без бабьих макияжных ухищрений, слегка скуластым лицом, на котором широко распахнуты южнорусские ореховые глаза, а в них скорбными церковными свечками тлеет незатухающая, неизбывная боль, которую они хотели бы скрыть от всех, да боль-то выше сил человеческих. Это Скиф определил сразу и почувствовал себя неловко, как на похоронах. Насмотрелся он на такие глаза у женщин Карабаха и у сербок, чьи мужья и дети по чужой злой воле оставили земную юдоль…

— Вот вам ключ. Дверь закрывайте только на один оборот, а то потом без слесаря не открыть.

Скиф не сдержался, хмыкнул. Он открывал и не такие двери.

— Вот вам продукты, — протянула она пластиковый пакет. — Не успела положить в холодильник. Я только с дежурства.

«Кто же спит с такими?» — залюбовавшись невольно ее статью, подумал Скиф. Наверное, такие родятся на божий свет мужикам на муку. Его Ольга хоть и стерва, но понятна и доступна, а этой и не знаешь, какие слова сказать. Да и, признаться, не часто приходилось ему разговаривать с такими — настоящими, без макияжа и бабьих ужимок.

— Был звонок на ваше имя. Еще вчера, — сказала женщина.

— Ну?! — раздосадованно прикрикнул на нее Скиф, пытаясь привычной грубостью сразу расставить между ними все по местам.

— Плохо было слышно. Наверное, звонили из автомата. Я ничего не разобрала.

— Ну, тютеха!.. Как он хоть назвался, Засечный или Алексеев?

Женщина подняла на него ореховые глаза, внутри которых вновь метнулось скорбное пламя, и промолчала, словно что-то припоминала. Потом еще тише прошептала:

— Скорей первое, чем второе.

— Что с ним, он успел сказать?

— Я не разобрала… Не кричите, пожалуйста, квартирная хозяйка уже спит.

— А ты кто тут, квартирантка, что ли?

— Я хозяйка той квартиры, куда вы сейчас спать пойдете. А здесь живу потому, что приглядываю за парализованной соседкой. Мне не в тягость — я медик. Зарплата у нас сами знаете какая, да и ту нерегулярно платят, вот и сдаю квартиру приезжим под гостиницу.

— Сколько же за сутки?

— Мы потом с вами рассчитаемся, — спрятала она глаза. — Вы только никому не рассказывайте, что я квартиру сдаю, а то потом меня в милицию затаскают.

— Таких, как ты, грех обидеть.

— Каких таких?

Он не нашелся что ответить из-за полоснувшей по его загрубевшему солдатскому сердцу жалости к этой испуганно сжавшейся, будто в ожидании приговора, немыслимо красивой, но хлебнувшей лиха молодой женщине. Вместо теплого слова он, смутившись, брякнул:

— Кто меня послал к тебе, знаешь? Женщина пожала плечами.

— Показали фотокарточку, — она нарисовала перед собой длинными красивыми пальцами воображаемый квадратик. — Попросили приютить на пару недель и никому о вас не рассказывать.

— Ладно, коль тебе так страшно, завтра же с постоя съеду. Она всплеснула руками, но он не дал ей рта раскрыть:

— Лампочка у тебя в прихожей какая-то хилая. Могла бы помощней вкрутить.

— Так в наше время экономить приходится…

— Экономить нужно на другом, а не на своем здоровье. Ела сегодня что-нибудь? — спросил неожиданно Скиф, показав на пакет с продуктами.

— На работе… А нынче так вымоталась, лишь бы до подушки добраться.

Вместо навалившегося на него искушения провести рукой по ее пепельной косе, дотронуться кончиками пальцев до ямочки на подбородке он, озлившись на себя, грубо бросил:

— Тебе бы, мать, с соседкой парализованной больше богадельня подошла бы…

При этих словах женщина болезненно сжала руки в комочек и потупила взор.

— Не обижайся… Не обижайтесь… Из меня, бывает, зверь наружу просится, когда вижу таких, как вы…

— Каких таких?..

— Подранков.

Она как-то виновато улыбнулась и кивнула на дверь:

— Спокойной ночи, Скиф!

* * *

Лязгая в кромешной тьме ключом по замку, Скиф подумал, что тот, с кирпичной мордой, в одесском маршрутном такси, вовсе не дурак, если выбрал в качестве связной эту красивую медсестру или врачиху. Такие на любом допросе ничего не покажут и не расскажут, как бы над ними ни измывались.

В однокомнатной квартире заторможенной медички Анны еле теплились такие же сиротские лампочки в пластмассовой убогой люстре. Скиф зажег свет по всей квартире, чтобы разогнать церковную полутьму, в которой прятались по стенам иконы и фотографии каких-то военных.

Бросив в кастрюлю вариться кусок «Отдельной» колбасы, он забрался в ванну, распарился, отогрелся от осклизлой московской стужи и вылез в отмякшем, благодушном настроении, правда, испытывая некоторую неловкость от своего поведения с хозяйкой этого жилья. Улегся на диван и включил телевизор. По привычке поискал под мышкой кобуру, чтобы спрятать пистолет под подушку, и… с улыбкой зевнул — как приятно укладываться спать на чистую простыню без осточертевшего оружия!..

Если действительно звонил Засечный, то его уже наверняка перехватили. Он не пришел бы сюда, странная красавица Анна знает в лицо только Скифа.

Что-то все-таки его тревожило. Перед кинотеатром, когда его высаживал казак Лопа, два милиционера в добитом «Москвиче» чуть ли не пальцем друг другу показывали на Скифа. Или это мнительность перед сном одолевает?

Черт его сегодня дернул под пьяную руку навязаться со своим подарком к этому казаку… Он поискал глазами будильник. Завтра с раннего утра придется отвести Павла в гараж, показать машину.

Старенький телевизор гнал рекламу и мыльные оперы. Скиф прошелся по каналам, на доброй половине из них исступленно дергались у микрофона разукрашенные барышни и стареющие плейбои.

И вот наконец он увидел Ольгу. Программа называлась «Мы сами с усами…». Наверное, у Вероники в лице есть черточки от Ольги и черточки от него… Опять все тот же бред. Нет у него никакой дочки, если только можно поверить Ольге. Была бы дочка, носил бы ее фотографию в бумажнике, как Алексеев. Интересно, а сколько у Засечного детей? Что-то он всегда темнил по этому поводу… Если есть, усмехнулся про себя Скиф, то только черненькие в Африке.

Итак, клуб феминисток под названием «Мы сами с усами…» проводил ток-шоу с участием какой-то невыразительной бабенки с конопатым носом. Знаменитая ведущая напоминала в микрофон, что тема сегодняшней передачи звучит так: «Я вышла замуж за гомосексуалиста». Скиф чуть не поперхнулся персиковым компотом и выплюнул косточку в консервную банку.

Ольга восседала в кресле арбитра и царственно оглядывала зал и несчастную жертву телешоу. Даже человеку, не умудренному семейным опытом, с первого взгляда становилось ясно, что «подопытная» никогда не была замужем не только за гомосексуалистом, но и вообще ни разу ни с кем не ложилась в постель. Так неубедительно звучали ее сбивчивые слова об их половой и психологической совместимости с мужем.

Зрители-участники с каменными лицами то и дело охорашивались, как школьники на сцене. Подготовленные «выступанцы» задавали жене гомосексуалиста самые скабрезные вопросы, она отвечала с видом деревенской дурочки, которая путает слова «гомосексуализм» и «постмодернизм».

Потом пошли телефонные звонки. Девушка из Внукова спросила, чем кормят гомосексуалистов и как их нужно содержать в малогабаритной квартире. Старушка из Чертанова интересовалась, дают ли какие-нибудь государственные льготы женам гомосексуалистов как для лиц, ухаживающих за больными людьми. Шофер с подмосковного молокозавода любопытствовал, дают ли за убийство гомосексуалиста столько же, как и за убийство нормального человека.

Звонки раззадорили Скифа. Он снял трубку и набрал один из телефонных номеров, проплывавших на экране.

— Алло, девушка, вас беспокоит пенсионер из Одинцова Тимофей Парфенович. У меня вопрос к нашей дикторше Ольге Коробовой… Она всем говорит, чтоб женщины больше детей рожали, а сама такая худющая, словно ни разу и не рожавшая. Это вот как понимать ее слова?

Скиф проследил за экраном. В кабинке одной из телефонисток на табло высветился номер его телефона. Девушка ответила:

— Алло, зритель… Ждите прямого эфира. Повторяйте слово в слово тот же самый вопрос, а то я вас отключу.

Едва ведущая нацепила наушники, как тут же обратилась к зрителям:

— А вот, насколько я понимаю, еще один звонок. На этот раз он адресован уважаемому арбитру… Говорите, вы в эфире!

Скиф, как обещал телефонистке, честно слово в слово повторил свой вопрос. Ольга засмеялась и расцвела царственной улыбкой:

— Моя фигура говорит лишь о том, что я никогда не забываю о ней заботиться. Но я давно замужем. У меня растет дочь Ника. У нас счастливая семья безо всяких отклонений от нормы.

Скиф откинулся на подушку и удовлетворенно закрыл глаза… Вот вы и проговорились, Ольга Викторовна. Завтра же вы мне подарите фотографию дочери, которую я, как Алексеев, буду носить в бумажнике.

ГЛАВА 14

На следующее утро Скиф проснулся по будильнику с одной мыслью — взять фото Ники во что бы то ни стало. У него самого не было ни одной из своих детских фотографий, все сгинули в том роковом пожаре. Хотя наверняка какие-то остались в таких же рамочках на стенах в хате у теток на Дону. А может, махнуть на Дон с этим Павлом, вспомнить свою родословную? Он не был на родине уже лет двадцать.

Скиф скользнул равнодушным взглядом по фотографиям в рамочках… и почувствовал себя в опасности. Кто-то будто бы в издевку вывесил на стену его фото с полковником Павловым в Афгане. Были и другие, где он с Лешей Беловым, командиром роты из его батальона…

Понятно — дают понять, что прихлопнули его в западне, как воробушка. Или же ему подают какой-то знак те парни, которые направили на эту квартиру… Но что все это означает?

В конце концов, он боевой командир, его не обучали языку шпионских головоломок. Скиф перевернул фотографию, на обороте только дата: 1986 год. На других снимках себя он не увидел, зато почти везде красовался все тот же командир полка. Настоящая выставка портретов бравого героя-афганца. Вот он с веточкой, вот с девочкой… И девочка какая-то знакомая с виду. Раздвоенный, как у командира, подбородок, ямочки на щеках — дочка. У Павлова, помнится, было две девочки, он не носил фотографии дочерей в бумажнике.

Девочка чем-то походила на хозяйку квартиры. Тетка, сестра или… она сама и есть? На фото ей лет пятнадцать-шестнадцать, теперь должно быть двадцать семь. Что-то не очень на эти годы выглядела та женщина, но все же… Этого еще ему не хватало: вперся в квартиру к дочери бывшего командира, который, можно сказать, спас его от «пятнашки», отправив до начала следствия и ареста из Афганистана в Союз. Да еще нахамил ей. Хорошенькая благодарность.

Скиф решил сегодня же разыскать полковника и извиниться перед Аней. В квартире напротив на его звонок никто не ответил, и он как оплеванный вышел из подъезда.

* * *

У кинотеатра рядом со станцией метро выстраивались на караул уличные торговцы. У них же опохмелялись с утра страждущие. Два милиционера стояли подле красного «Москвича» и не делали никаких попыток разогнать стихийное торжище. Скиф прошелся сквозь строй торгашей, купил пачку самых дешевых американских сигарет и нырнул в подземку.

На темном стекле вагона в метро ему рисовались образы незнакомой девчонки. Он попытался представить себе лик его Вероники. Так и вглядывался в темное стекло до самой Кольцевой. Пересев на Кольцевую, он снова уставился в темное стекло… Отражения трех парней за его спиной показались ему слишком знакомыми: вислоухая ушанка, лыжная шапочка и вязаный берет. Они ехали за ним от самого кинотеатра.

На станции «Парк культуры» Скиф выпрыгнул из вагона, пробежался по перрону и еле успел запрыгнуть в другой вагон. Из троицы за ним поспела только лыжная шапочка.

Топтун в спортивном головном уборе снова дышал в затылок. Хиленький весь из себя, с вытянутым, как у ищейки, лицом и улыбочкой, которая открывала с боков побитые кариесом зубы.

Недалеко от «Кропоткинской» Скиф обернулся к нему: — Вы не выходите? — Быстро вытащив из кармана свой бумажник, он резко заломил руку топтуна за спину и вложил его ему в потную пятерню. — Граждане, берегите деньги и документы!.. Я поймал карманника.

— Блин, что ты лепишь, сука долбаная? — реакция последовала незамедлительно.

Пассажиры, как бабочки, выпорхнули из вагона. Скиф врезал ищейке короткий прямой с левой, ткнул его лицом в свое колено и, подобрав упавший на пол бумажник, едва успел выскочить в закрывающуюся дверь. Хиленький с виду топтун оказался живучим. Он рванулся за Скифом, но двери прищемили его вытянутую физиономию.

У Павла Лопы из-под папахи торчали только длинные заиндевевшие усы. Он пристукивал сапогами друг о дружку и потирал красные руки без перчаток.

— Слышь, Павло, за мной в метро трое увязались, — обрадовал Скиф казака своей новостью.

Лопа только равнодушно огляделся. Не заметно было, чтобы донец кого-нибудь опасался в Москве. На проходной в гаражном кооперативе ветхий дед отмахнулся от документа Скифа покрытой седой шерстью рукой:

— Документ твой давно просроченный, а рожу твою я навсегда запомнил, хоть и при седой бороде. Болтали про твои геройства. Уже выпустили?

— А сам не видишь?

— Глазам правды нет, а вот документ — достоверно. Только вот документик свой поменяй. У нас сейчас вместо корочек такая карточка под пленкой… Жены твоей бывшей сто лет тут не было, а замок на дверях в полной сохранности, постарался.

— Спасибо, отец.

— В сохранности, повторяю.

— Я и говорю — спасибо.

— У других вон по три раза за год замки взламывают, а многие так еще и горели.

Казак Лопа подивился наивности Скифа и сунул старику мятые деньги:

— Ты, дедуля, расскажи ему, как заявление в правление кооператива подавать.

— Заявление дело десятое. Сначала нужно милиции дать, тут по двое всегда ходят. Потом пожарникам. Потом еще тут «пастухи» у нас водятся. Их искать не надо — сами объявятся.

— Из каких они?

— Бес их ведает, каждые полгода новые наведываются. Времена, говорят, поменялись: богатые с бедными делиться должны.

— И ты делишься? — спросил Лопа.

— А как же? По-другому я б тут не усидел.

— Тесть мой бывший сюда за машиной не захаживает? — спросил Скиф.

— На что ему твоя ломаная тачка? Он какой год в Швейцарии немецкое пиво попивает. Из бывших в гараже мало кто остался. Разлетелись по миру свой коммунизм достраивать… Погодь, я с тобой мальчонку пошлю, а то ты в наших катакомбах заблудишься…

Шустрый мальчик с руками в черных цыпках от мытья машин на морозе привел их к боксу.

— Баксы промышляешь? — спросил казак.

— Ага, у меня целая банда на мойке.

— А ты у них, значит, босс?

— Ага…

— А в школу твоя банда ходит?

— А когда баксы делать?

— Понятно… Держи за знакомство.

Лопа сунул мальчишке в карман доллар и повернулся к Скифу:

— У меня двое таких же. Только тихие, как телята, — отличники в школе, примерные пацаны… Замордует их потом в жизни такая вот безграмотная шпана.

— У меня тоже дочка есть, — сказал Скиф. — Только моя благоверная меня к ней не подпускает…

Гараж казаку понравился. В нем можно было разместить целых три малолитражки. «Жигуль» был в полном порядке, лишь только заменить аккумулятор. Бойкий мальчонка свел их с дельцами из местной же фирмы, через час автомобиль был на ходу.

— Знатная жилплощадь, — прицокнул от удовольствия языком Лопа и потрогал длинные трубы центрального отопления. — Теплые. Буржуи мерзнуть не любят. Тут тебе хоть склад, хоть казарму для нашей московской станицы устраивай. Ну, шо, обратно уже на своих колесах покатим?

— А почему бы и нет? — ответил Скиф. — Машинка еще походит.

— А вы больше нет! — В проеме ворот возникли двое в милицейской форме. — Кто из вас гражданин Скиф?

— Таких нет, — ответил Скиф. — Я — гражданин Луковкин Василий Петрович. На этот счет документ имеется.

— А я — Лопатин Павел Иванович, приезжий, но оформленный. Вот мои бумаги.

Казак подошел к ним, и ему тут же лихо заломили за спину руки.

— Скиф, это не менты! — захрипел скрюченный Лопа. — Бандюги. У них на кокарде краб еще советский. Беги!

— От нас не сбежишь, — засмеялся один из милиционеров. — Выходи и ты.

— Иду-иду, — поспешно закивал Скиф и скользнул вдоль стены к выходу.

— Руки вверх! — скомандовали они в один голос, направляя на Скифа револьверы.

— Ну вот он я, — это было последнее, что услышали оба «милиционера».

Старая выхлопная труба, стоящая у стенки, мелькнула в воздухе пропеллером, и двое налетчиков рухнули на пол с расквашенными физиономиями.

— Тоже мне, казюня сопливая! — заметил Скиф, освобождая ключом руки Лопы от наручников.

— Я ж сперва подумал, что они менты правдашные, — смущенно оправдывался казак, ловко защелкивая наручники на руках одного из «милиционеров».

У визитеров изъяли два длинноствольных револьвера.

— Ого, не знал, что у ментов теперь на вооружении американские «магнумы», — богато живете, господа бандиты! — сказал Скиф, вытирая кровь с лиц обоих старой газетой, еще с портретом Горбачева.

Непрошеных визитеров подвесили на крючья для покрышек под потолком, как на дыбу в стародавние времена. Они матерились, кусали от боли губы, но не проронили лишнего слова.

— Кто вас послал — колоться будете сами или паяльную лампу подкачать, менты поганые? — деловито спросил Лопа.

— Мы офицеры Российской армии. Находимся на службе, — прохрипел тот, что выглядел постарше.

— Офицер висит — служба идет, — ухмыльнулся Лопа и зло сплюнул. — Блин, каждый бандюган по офицерскому погону норовит грязь размазать!..

— Я из Генштаба, — прохрипел тот, что помоложе. — Мы не потерпим…

— Молча-а-ать, чмо-о-о! — рявкнул на него Скиф. — Терпеть тебе все равно придется. В этот гараж никто не заглядывал три года и еще… еще три года никто не заглянет…

Визитеры обвисли на крюках мешками. Угроза была слишком похожа на правду.

Скиф с казаком, не обращая внимания на пленников, занялись внешним видом «жигуля».

— Не знаю, что тут произошло, пока я в сербских окопах вшей кормил, но замечаю, что к офицерам отношение стало хуже некуда, — сказал Скиф, полируя ветошью крышу.

— Что произошло? — откликнулся Лопа. — Первую свою победу новая-то Российская армия одержала над собственным парламентом. То-то и произошло…

— Офицерская доля! — хмуро протянул Скиф. — В семнадцатом с моего деда хорунжего пьяные казаки попробовали погоны снять… Юшкой кровавой умылись…

— И зауважали потом?

— Так зауважали, что погоны гвоздями к его плечам прибили. Я те гвозди в своих плечах почему-то по сей день чувствую…

— Эх, дурь наша несусветная! — вздохнул Лопа. — Россия с нами, офицерами, обращается, как дурной хозяин с верным псом. Бандюки через забор лезут — ату их, Трезор, ату!.. А как Трезор портки с бандюков спустил — в дырявую будку и нишкни, тварь блохастая!

— Это я на своей заднице после Афгана испытал, — хмуро кивнул Скиф.

Внезапно зашевелились «мешки» на крюках.

— Мужики, мы все равно в ваших руках, — подал голос старший. — Скажите хоть, с кем имеем дело?

— А мы с кем, только без фуфла? — остановился напротив него Скиф.

— Мы армейские офицеры. Ради приработка подрядились в охранное бюро. «Секретная служба» называется. Это частное сыскное агентство.

— Скажите честно, вы не уголовники? — прохрипел младший.

— Сам ты уголовник! — вскипел Лопа. — Я майор, бывший майор, Лопатин, он же есаул Всевеликого войска донского Павло Лопа.

— Капитан Советской Армии Скворцов, он же полковник сербской армии Скиф, не слышал о таком, чмо? — зло спросил Скиф.

Висельники растерянно переглянулись.

— Так вы не… А нас наняли освободить фирму «СКИФЪ» от наездов бежавших с зоны мокрушников-беспредельщиков, по которым давно могила плачет, — пробормотал младший.

— Нужда проклятая заела! — затряс старший головой. — Содержание по полгода не выплачивают. А потом думали: землю от нечисти избавим, все польза…

— Стыд-то какой! — заскрипел зубами младший. — Если вы нас даже не убьете, нас все равно попрут из армии, когда узнают о нашей такой «халтуре» на стороне.

— Если не жизнь, то пенсию и уважение теряем точно, — криво усмехнулся старший, посмотрел с вызовом на Скифа. — А вы теряете товарища.

— Не понял?

— У дверей вашего притона одного вашего мы еще вчера взяли.

— Его фамилия? — схватил старшего за грудки Скиф.

— Он молчит, лишь матерится как сапожник. Шрам у него через все лицо. Мы не стали мочить его… Лишь доставили в контору.

— От кого узнали тот адрес и адрес гаража?

— От хозяина нашего сыскного агентства. А кто заказчик — у самого хозяина лучше спросите.

Скиф стянул обоим для надежности ноги электрическим проводом и бросил казаку:

— Павло, снимай их да обыщи хорошенько.

Во внутреннем кармане кителя одного из налетчиков Лопа нашел фотографии Алексеева, Засечного и Скифа без бороды.

— С бородой не признали сразу?

— Такие выдали… И револьверы тоже.

— Сейчас поедем в вашу контору за нашим товарищем, — сказал Скиф. — А там посмотрим на ваше поведение, господа офицеры умирающей Российской армии.

— Какое там поведение, — вздохнул старший и засмеялся булькающим смехом. — Ха-ха!.. А все ж Бог есть, мужики!.. Не дал он нам взять грех на душу, а?..

Пленников усадили на заднее сиденье. Надели им наручники таким образом, чтобы они могли сложить руки на коленях, но для перестраховки связали им ноги. С «милицией» в салоне до места назначения доехали по улицам Москвы спокойно.

На фасаде заброшенного детского сада издалека ясно читалась нахальная вывеска на русском и английском: «СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА».

— Не суетитесь, — спокойно сказал старший налетчик. — Внутри двое настоящих уголовников. Все вооружены. Третий вот-вот вернется с шефом, тот всегда в это время подъезжает. Они уже заметили нас в машине. Если заподозрят, позвонят шефу, с ним вы уже тогда не побеседуете.

Скиф неторопливо, одну за другой, раскурил две сигареты и сунул пленникам в губы. Детский сад стоял в глубине дворов. Из домов вышли посидеть под слабым зимним солнышком на лавочках пенсионеры, мимо них прогуливались мамаши с детскими колясками.

— Стрелять в таких условиях не станешь, — вслух произнес Скиф.

— Мужики, а чем вы рискуете? — спросил старший агент «Секретной службы». — Даже если мы вас продадим, вы все равно успеете скрыться на машине.

— Ты о чем?

— В дерьме мы, нам бы и отчиститься, а? — заискивающе уронил младший.

Скиф пытливо вгляделся в его глаза и повернулся к Лопе:

— Хоть не в моих это правилах, но, может, поверим, а, есаул?

Тот подергал кончик длинного носа и пожал плечами:

— А что… «магнумы» их у нас останутся… В случае если пакость какую с твоим товарищем сотворят, мои казачки их контору через час по кирпичикам разнесут.

Пленников незаметно отвязали и освободили от наручников. Дали им время прийти в себя и вытереть от засохшей крови лица. Из окна им помахал рукой человек.

— Один из уголовников, — сказал младший. — Он на телефоне дежурит.

Оставив сидеть в машине Скифа и Лопу, агенты «Секретной службы» вошли внутрь здания. Скоро они появились в окне у дежурного. Без лишних слов младший умелым ударом ребра ладони под основание черепа вырубил дежурного. Старший, подойдя к окну, махнул Скифу и Лопе. Те сняли с предохранителей «магнумы» и осторожно подошли к двери. Из глубины здания долетел резкий вскрик, и что-то тяжелое брякнулось об пол. Они бросились на звук. В большой комнате на ободранном полу, закатив белки глаз, корчился уже знакомый Скифу топтун. «Агенты» умело связали веревками его руки и ноги. В углу балансировал на детском стульчике изумленный Засечный и, морщась, растирал онемевшие от пут запястья. Увидев Скифа, он заорал благим матом:

— Ну, Скиф, мать их перемать, в таком бардаке российском я жить не согласный. Такого борделя я даже у негров в Африке не видал.

ГЛАВА 15

Тогда, в 1975-м, их забросили в Конго. Неделю просидела взаперти в ангаре из гофрированного алюминия сотня солдат в белых футболках, которые не просыхали на теле целый день. Веселей стало, когда разрешили выходить на свежий воздух сначала вечерами, потом и днем.

Конголезцы в те годы жили весело. Революция подарила им четырехчасовой рабочий день, остальное время уходило на митинги с красными транспарантами, с обязательной пляской под зажигательный барабан. И все же веселей нашим солдатам было убирать помидоры, когда заканчивался рабочий день, чем сутки напролет просиживать взаперти.

Вечерами веселые конголезцы приходили к ящикам с помидорами, подготовленными к отгрузке, и отбирали себе килограммов по десять. Расплачивались какой-то рафией — пивом или вином из пальмового сока. Помидоры пропадали на плантациях, их никто не охранял — приходи да бери, лишь бы добро не сгнило. Но веселые конголезцы упорно носили рафию ребятам, чтобы отобрать помидоры из ящиков, подготовленных к отправке.

Потом завязались знакомства. Как ни лютовал капитан в цветастой рубашонке нараспашку и сандалетах на босу ногу, бойцы убегали из душного ангара в чуть более прохладную ночь к еле видимым во тьме черным девчонкам. Рафия дурила голову, если выпить литра два…

Вот и очнулся однажды Засечный посреди широкой реки Конго в весельной лодке, со связанными руками и ногами и тяжелой головой.

Запаса французских слов, полученного в учебке перед вылетом, не хватило, чтобы рассказать о себе белому офицеру в хаки среди черных полуголых солдат или бандитов.

— Это русский, — сказал офицер, которого звали Массакр, босоногому сержанту с оторванным ухом. — Я вернусь за ним через месяц. Если останется живой, заберу с собой. Не забывайте его кормить и давайте по черпачку вот этого лекарства перед сном.

Массакр оставил им для Засечного двухлитровую аптечную бутыль со спиртом. Негры исполнили приказание не потому, что боялись хозяина. Как потом увидел Засечный, по всей Африке аптечный спирт считался ядовитым снадобьем. Зато по части еды не оплошали — за три дня опустошили весь запас консервов, которые предназначались для Засечного, а потом кормили пресным варевом из кукурузной муки и сушеной тапиоки. Без масла, соли и перца.

На прощание Массакр чиркнул ножом по лицу Засечного от виска до подбородка. Такова была его личная метка для пленных. И одновременно испытание на живучесть — глубокий порез не у каждого белого зарастет в антисанитарии влажных джунглей.

Массакр задержался и вернулся только через три месяца в сухой сезон. На Засечном не держались брюки, спирт был выпит, но малярии не было. Глубокая рана на лице зарубцевалась в белый шрам.

— Тавро на месте, — похлопал Засечного по тонкой шее Массакр. — Жеребчик еще поскачет.

Специально для Засечного в деревне, что была рядом с лагерем, закололи козу. Сначала Массакр отпаивал его свежей кровью, затем откармливал мясом, сырым, потом вареным.

Засечного рвало и поносило, от боли в животе он катался по земле, но через три дня твердо встал на ноги. По-французски он уже говорил и понимал сносно. Массакр вел с ним долгие беседы с глазу на глаз:

— Русских в Конго уже нет. Здесь, в Заире, тебе от Кабинды до Киншасы пешком не дойти. Больше трех дней в болоте не проживешь. Бежать тебе некуда, охрану я снимаю. Можешь оставаться в деревне на всю жизнь. Сюда за всю историю не ступала нога не только бельгийца, но и чернокожего чиновника. Этой деревни на карте даже нет.

Засечный за три месяца и сам убедился, что в одиночку по джунглям ему не убежать. Можно только согласиться на все условия этого бельгийца с пиратской бородой, а в первом же большом городе разыскать любое советское представительство и сдаться. Свои покарают, но в беде не оставят.

— Ты грамотный? — спросил его Массакр. — Учился где-нибудь?

— У нас все грамотные, — ответил Засечный, и для того времени это было правдой. Потом он объяснил как мог, что в армии закончил учебку, школу младших командиров, для диверсионной работы в тылу предполагаемого противника, а в Конго исполнял интернациональный долг.

Массакр был в восторге, он понял так, что перед ним необстрелянный офицер, но закончивший военное училище.

— Можешь оставаться здесь и плодить мулатов, а можешь делать деньги на войне. За каждого убитого плачу тебе по тысяче франков.

— Что от меня требуется?

— Держать под контролем дорогу на севере Анголы.

— Возле какого города?

— Городов в том регионе нет, как и здесь. Зато есть дикари с обточенными зубами и накидкой из крокодиловой кожи. Они обожают мясо русских на вертеле. Даю тебе десять босоногих и три автомата. За трофейное оружие плачу отдельно. Кормить отряд будешь сам по деревням. Не забудь по субботам устраивать бойцам порку. Да смотри, чтоб каждому досталось, а то у них очень развито чувство справедливости. Всем поровну, чтоб не обидно было. Грехов они себе за неделю наберут, будь спокоен. Через полгода — расчет в Киншасе наличными и месячный отдых с девочками.

Деревень на указанном квадрате почти не было. Босоногий «взвод» Засечного ловил саранчу и собирал термитов. На мясо добывали ящериц и змей, а изредка макак. В городах никто из них не бывал, но белые учителя в деревнях не зря получали деньги. Бойцы знали, что на свете есть Брюссель и Париж, выходцы из англоязычных зон еще слышали про Лондон.

По дороге, которую нужно контролировать, раз в неделю проходил крытый грузовик и очень редко — гражданский автобус. Два раза навещали партизаны. Одни с китайскими «Калашниковыми», другие со старыми «ППШ». И те и другие вели себя смирно, даже угощали сигаретами. Больше досаждали маленькие группки африканцев со щитами и копьями. Они большей частью шумели, издалека швырялись сучьями, но близко не подходили.

Через полгода Засечный вместо денег и обещанного отпуска получил только обмундирование и командировку в глубь Анголы с бойцами из племени кимбунду. Прежние, из племени киконго, были хоть заносчивы и вспыльчивы, но умели держать порядок и дисциплину.

Новые, из кимбунду, французского не знали, пришлось Засечному ускоренно учиться португальскому. Кимбунду были очень любезны в обращении, угодливы, но в первой же операции половина из них сбежала. Всего-то забот — охранять от партизан-марксистов из МПЛА португальскую лесосеку с единственным трактором и трелевочной машиной. В такую глушь полиция или португальские парашютисты никогда не забирались. Хозяева из Лиссабона обходились услугами наемников.

Когда партизаны, спрятавшись в кустах, все-таки попали из гранатомета в трактор, в страхе разбежались последние бойцы отряда Засечного. Рабочие-португальцы обложили своего ангела-хранителя легковесным матерком, плюнули на все и отправились на лесовозе в Луанду.

Поехал с ними и Засечный. Он опасался лишь одного — чтобы случайно не наткнуться на Массакра. В пути их несколько раз обстреливали и под конец сожгли машину. Еще неделю плелись пешком. Километров за десять от Луанды услышали артиллерийскую пальбу. Над Луандой занимался дым пожаров.

Несмотря на усталость, шли к столице почти до утра. Португальцы молчали, только сердито шевелили черными кустистыми бровями. Канонада их не интересовала, они прислушивались только к пароходным гудкам. С рассветом пальба стихла окончательно. Все центральные улицы города были усеяны какими-то канцелярскими бумагами и брошенными домашними вещами, некоторые дома горели, а весь город словно вымер.

В порту стоял последний португальский пароход, к его трапу вилась очередь, как в Москве к Мавзолею.

— Пошли, Симон, — вцепились ему в куртку приятели-португальцы. — Нужно попасть на пароход, а то к вечеру нас тут негры перережут.

Это был первый день задолго до этого запланированной независимости Анголы. Последние португальские войска еще ночью покинули Луанду. Отряды Душ Сантуша были еще далеко, Савимби — того дальше, а к южным пригородам Луанды вплотную подступали легкие броневики юаровцев.

Засечный потом всю жизнь жалел, что не согласился сесть с португальцами на тот самый пароход. Он отправился по пустынным улицам искать советское посольство. Но вот на дороге появилась колонна машин с неграми в хаки. Один джип вплотную подъехал к Засечному.

— Слушай, приятель, — обратился по-португальски он к седому негру за рулем. — Как мне найти советское представительство? Ты сам из Луанды?

— Нет, — ответил негр по-испански. — Я из Гаваны. Кубинцы передали Засечного новоиспеченным ангольским властям, как только отряды МПЛА вошли в Луанду. Времени разбираться не было, Засечному дали отряд пугливых лесных жителей, и с ними он потом дошел до самой Намибии. Тактика была простая — впереди шли кубинцы с бронетехникой, за ними Засечный и отряды бывших партизан. За полгода на передовой его ни разу не потревожило ни кубинское, ни ангольское командование.

Но однажды под бомбежку попал броневик с белыми людьми в штатском. Они слышали, какими словами Засечный поднимал своих людей в атаку. Когда все стихло, прибежал командир-кубинец:

— Симон, тебя люди в машине спрашивают. Из твоих. На тебя злятся.

Засечного вместо радости сковал непонятный паралич. Пыльный, с камуфляжным макияжем на лице, он не знал, как отрапортоваться толстому сеньору в чесучовом пиджаке. Ему стало легче, когда на него обрушился сначала отборный русский мат, потом родимый начальственный разгон:

— Что за самодеятельность? Кто отправил вас на огневой рубеж? Как зовут?

— Комманданте Симон Сечна, — протянул Засечный документы.

— Давно в командировке?

— С прошлого года.

— Свободен. Я с тобой еще разберусь. — Высокий начальник положил его документ в нагрудный карман и захлопнул перед самым носом дверцу.

Разбирались почти месяц. Однажды среди ночи в блиндаже Засечного разбудил его добровольный денщик Андраде. Ростом с карабин шестнадцатилетний паренек.

— Комманданте, вставайте. Пойдемте в буш для разговора. Андраде был до революции городским воришкой из Луанды.

Засечный однажды спас его от расправы, когда кто-то узнал в Андраде давнишнего похитителя своего кошелька.

— Комманданте, вас завтра… — Он выразительно нарисовал петлю вокруг своей шеи. — Мне рассказал двоюродный брат из штаба. Приезжали незнакомые русские и многих долго расспрашивали о вас и заставляли подписывать бумаги.

— Почему ты думаешь, что меня хотят арестовать?

— Брат все слышал. Это серьезно. Когда нас в Луанде выпустили из тюрьмы, нам дали очень строгого командира-кубинца. Он громко кричал, но был глупый. Мы написали бумагу в госбезопасность, что видели у него людей от Жонаса Савимби. И строгого комманданте кубинцы повесили. Наши очень радовались. А на фронте еще быстрей, пшик — и все!

— И зачем ты меня разбудил, Андраде?

— Нужно уходить к белым.

— А тебе зачем?

— Я в Луанде работал в большом отеле для богатых белых. У меня было много долларов. В Южной Африке тоже много отелей, а в Анголе еще долго не будет белых.

И об этой своей слабости тоже горько сожалел Засечный. Как сейчас он понимал, дома он получил бы всего лет пять строгача. И давно уже был бы на свободе. А в Намибии, куда его привезли юные солдатики из ЮАР в рубашечках с коротким рукавом и отутюженных шортиках, его еще издалека высмотрел… месье Массакр.

— Джо! — издалека замахал он конвоиру. — Я с тобой так нечестно не играю. Ты уводишь у меня из табуна лучшего жеребчика. Видишь на нем мое тавро?.. Не бойся, этот русский не понимает по-английски.

— Не понимаю, — по-английски же подтвердил Засечный. — Но кое-что могу сказать. В школе учил английский.

— Он был с тобой в Иностранном легионе? — спросил Джо хитрого бельгийца.

— Он был у меня лучшим лейтенантом в Заире. Кстати, Джо, я ему должен шестьсот долларов жалованья. Отдай ему наличными.

— Могу только в рандах.

— Это ему даже больше подойдет в Мозамбике. Пошли, Симон. Слышал я уже про твое дезертирство. Русские не любят изменников. А я терпеть не могу этой пустыни! Она со всех сторон простреливается, ты в ней как таракан посреди кухни. Скажи, Симон, когда твои черномазые миновали Лубангу, на открытом месте охота воевать пропала?

— Почему же? Кубинцы шли напролом.

— Я про африканцев тебя спрашиваю. Тем бы только из кустов палить.

— Было и такое.

— А знаешь, я и сам не прочь забраться в джунгли. Какой-то рефлекс защитный выработался. За кустами даже надежней, чем в Европе. И никакой налоговой полиции и алиментов. А какой там воздух романтики!

Засечный не ответил. Он улетел в Мозамбик не затем, чтобы прожить или, скорей, провоевать целых пятнадцать лет. В джунглях сподручней было бы за все расквитаться с Массакром, чем посреди бессовестно открытой со всех сторон намибийской пустыни.

У Засечного не всегда в душе кипело юношеское бунтарство, у себя в спецроте на действительной службе в Советской Армии он был одним из самых тихих солдат.

В Конго и Анголе характер начал меняться, но в нем не было еще взрывчатой вспыльчивости. Первый год в Мозамбике он чувствовал себя как вареный рак. Вся работа на Массакра заключалась в охране контрабандного груза, не больше.

Они либо контролировали какую-то транспортную магистраль, собирая дорожную «пошлину», либо пресекали на ней всякое движение — как заказчику вздумается. Никакой политики и в помине не было, шли караваны со слоновой костью или оружием. Пьянка днем и ночью, иногда замызганный бордель.

Еще был жив в душе непроходящий страх перед любым человеком, говорящим по-русски. Тогда СССР находился на пике могущества, у спецслужб было достаточно средств и длинные руки, но пропажа сержанта срочной службы из спецконтингента в Конго, очевидно, мало кого беспокоила. И если бы Массакр не нагнетал страха своими россказнями о беспощадных русских агентах в Африке, Засечный смело бы вышел к первому же советскому пароходу.

Тоски по родине особой не было, казалось: вот еще полгода — и он вернется домой. Для этого всего-навсего нужно было убрать Массакра и совершить какой-нибудь подвиг во имя родной страны, чтобы тем самым вымолить прощение. Он тогда себя считал чистым перед Отечеством и совестью.

Но Массакра нужно было знать лично, чтобы убедиться, на что способно человеческое коварство. Участились вылазки в ЮАР. Раз за разом за них больше платили. Южноафриканские силы самообороны белых всю самую грязную работу по усмирению чернокожих в дальней глубинке все чаще стали перекладывать на наемников.

Негры в ответ становились все наглей, а белая пьянь из команды Массакра все чаще накуривалась до одури марихуаной. С «вьетнамцами» из Америки в лагере появились на шестах связки высушенных черных ушей и кровавые разборки между своими.

Убитый чернокожий уже стоил шестьсот долларов. Засечный никогда не охотился с американцами на людей, убивал только вооруженных, в бою. Оплату не задерживали, и вот в Ботсване эти псы как с цепи сорвались в погоне за деньгами.

Однажды ночью Андраде подошел к еще не заснувшему Засечному:

— Комманданте Сечна, ты был на руднике? Засечный сонно помотал головой.

— Ничего не знаешь? Это вот… — Андраде снова, как тогда, нарисовал петлю вокруг своей шеи. — Нужно уходить в Родезию.

Луна предательски высветила их, едва вышли на поляну. Было слишком тихо для джунглей в эту пору. Все живое словно вымерло: ни звука, только запахи и густая глянцевитая зелень, незаметно переходящая в непроглядную тьму. Сладковатый запах порченой тушенки потом преследовал Засечного долгие годы. Он больше не ел мясных консервов.

В центре поляны громоздилась мусорная куча, приваленная листвой. Андраде включил фонарь. Куча черных курчавых голов с обрезанными ушами, перекошенные от ужаса лица, выпученные в страхе глаза с невероятно яркими белками, такие же ослепительно белые оскаленные зубы. Зашуршала с омерзительным шипением листва, и из кучи черепов подняли свои острые головки тонкие змеи.

Если бы не Массакр, Засечный перебил бы всех «вьетнамцев» в лагере, но похоронили после его буйства только троих. Андраде исчез сразу после этого, но не успел далеко уйти, его вернули тем же вечером.

В Мозамбике на основной базе Андраде как-то перед операцией протянул Засечному на ладони блестящий карабинчик от парашюта:

— Твой, комманданте Сечна. Какой красивый, как серебряный.

— А зачем тебе было нужно его срезать?

— Посмотри получше, какой блестящий, звенит и щелкает, как стальной. Но он из кадмия, гнется. Тебе в Анголе португальские парашютисты не рассказывали, как такие штучки из аккумулятора делают?

— Спасибо, Андраде. — Засечный сунул карабинчик в карман и протянул мальчишке все свои доллары. — Тебе на обзаведение. Когда еще ты там в своем отеле первую зарплату получишь…

Из-за этих денег, судя по всему, Андраде и шлепнули в Ливингстоне, как рассказывал Массакр со слов местной полиции после второго, уже удачного, побега мальчишки из лагеря. А карабинчик Засечный хранил в нагрудном кармане. Поэтому тот блестел, как отшлифованный.

— Все, мой капитан, — сказал Засечный, ожидая выстрела в спину. — Больше с твоими головорезами на операцию ходить не буду, хоть мне самому уши обрежь.

— И прекрасно, Симон. Мне сейчас больше не нужны полковые командиры. Хочешь, летай со Смитом на его «саранче». Мне как раз нужен офицер связи, только не забывай, что где-то сидит бухгалтер с рожками и корпит над кровавыми ведомостями. Там все отмечено, кто, за что и сколько получил. Русские тоже считать умеют, на Родине за все получишь сполна.

Австралиец Смит мотался по югу Африки на одномоторном «Фэрчайлде», подобранном не иначе как на свалке. В боевых вылазках он не участвовал, оружия никогда при себе не имел и стрелять не любил.

Но все же был уверен, что занимается нечестным бизнесом. Он был австралиец, потомок прощеных каторжников, поэтому-то ему и не зазорно было заниматься противозаконным делом. Ел он все подряд, словно был убежден, что тюремная баланда и есть тюремная баланда, другой не дадут, а есть все-таки надо. Более неприхотливого наемника Засечному встречать не приходилось.

Необузданный нрав Смит проявлял только к спиртному. Это было его второе кредо: Австралия — это все равно что Англия, а Англия — это еще Шотландия, а где Шотландия, там и виски. Поэтому ему нередко хватало сил лишь на то, чтобы поднять в воздух свой крохотный самолетик. Затем за штурвалом раздавался могучий храп, и сажать машину на грунтовку приходилось Засечному.

Третий пункт его убеждений состоял в том, что женщина — предмет потребления, как и все остальное вокруг. Куда бы они ни прилетали, он начинал деловито торговаться с сутенерами, мужьями или братьями местных чернокожих красоток. В этом уже состоял его четвертый пункт — никогда не платить много, покупать товары подешевле, за качеством не гнаться. Лишнего не давал, но платил всегда пунктуально.

* * *

В какой-то деревне он расплатился со сморщенным стариком с раскосыми глазами за будущие ласки приглянувшейся ему красотки. Смит всегда приговаривал, что в Мозамбике проживают негритянские монголы или монгольские негры. Старик кричал, потрясая над головою деньгами, но Смит не знал португальского и то и дело накидывал старику по пятерке.

— Смит, не будь дураком, — усмехнулся Засечный. — Он говорит, что ты слишком много даешь.

— Переведи ему, что это хорошая цена за белую женщину, — сказал Смит и добавил старику еще десятку.

Старик только пуще взбеленился.

— Он говорит, — давясь хохотом, переводил Засечный, — она не белая, а цветная. У нее мать была белая, а отец негр из этой деревни.

— Не может быть, — замотал головой Смит. — Да, в жару перебирать нельзя. Я ж тебе говорил, нужно брать в полет только пиво.

Засечный объяснил старосте-вождю, что белый пилот хочет заплатить авансом за будущие прилеты к этой женщине. Старик ничего не понял и потащил за руку Семена в темную хижину, уверяя, что всем известно, что эта женщина — африканка. Засечный не стал упираться.

В хижине он остолбенел — на циновке сидела голая по пояс белокурая девочка лет пятнадцати с чистыми голубыми глазами, словно вчера приехала в Африку из какой-нибудь брянской деревни.

— Смотри, солдат, она — черная, — крикнул старик и принялся задирать ей подол.

Засечный зажмурился и выскочил из хижины.

— Смит, иди сам разбирайся!

— Чего ему так неймется?

— Хочет доказать по срамному волосу, что она — черная.

— Да хоть красная, я же ей за тело белое заплатил, а не за хромосомы, — буркнул Смит, но все-таки пошел в хижину.

— Ну, черная так черная, но денег назад не возьму, — решительно заявил Смит, забираясь в самолет.

Закрутился пропеллер, но путь к самолету перегородил старик, державший за руку белокурую девушку.

— Чего ему еще?

— Упрямый, как ты. Говорит, за эти деньги ты ее выкупил и поэтому должен забрать с собой.

— Скажи ему, я их сейчас пропеллером порублю.

— Зачем так? Забери в Сидаду, найми там бунгало и развлекайся с ней по выходным.

— Я в жизни ни разу даже собаки не заводил, чтобы меня никто к себе не привязывал.

— Тогда вот держи свои сто долларов, я у тебя ее перекупаю.

— Сто — слишком много, ведь ты меня выручаешь. Достаточно пятидесяти.

— Бери сто!

— Не возьму лишнего, это мой принцип!

Засечный выругался по-русски и втащил девушку в самолет, буркнув Смиту:

— Между двумя ослами стоять хуже некуда. Запускай, летим в Загзаг.

В маленьком местечке, где проживали кроме черных еще и три белых семьи — лавочника, врача и телефониста, Засечный снял для своей Зинки маленькое бунгало без водопровода. Девушку звали Н'Зинга, но имя Зинка больше шло к ней, как казалось Семену.

Капитан Массакр к его затее отнесся равнодушно. Засечный не первый, кто обзаводится походной женой, никакой экзотики тут не было. Разве что мулатка была с необычным цветом кожи, волос и глаз.

Две недели Засечный обставлял свое «семейное» гнездышко, на третью жена сбежала пешком по джунглям в родную деревню.

Староста избил ее бамбуковой палкой и, связанную, снова затащил в самолет. В деревне только он сносно говорил по-португальски. Зинка с трудом подбирала слова:

— Не хочу город! Боюсь белый человек!

— Ты сама белая, глянь в зеркало.

Зинка с явным сожалением трогала русые волнистые пряди и только вздыхала — ей с самого детства приходилось в деревне терпеть насмешки за цвет своей кожи.

— Не хочу учиться писать… не хочу читать… Не могу носить белье, как белая… Не буду ходить в туфлях… Женщины из деревни смеяться будут… Хочу жить в деревне и рожать тебе детей. Ты — мой хозяин.

Засечный заставил старосту-вождя вычистить заброшенный домик португальского чиновника, привести в порядок сад и дорожки в парке. Все слуги прежних хозяев остались в этой деревне и работу свою еще не забыли.

Получилось неплохое бунгало европейского фермера в Африке, да еще с добровольными слугами, которые целый день крутились возле Засечного в надежде заработать пару рандов. Но Зинка со временем натащила в домик соломенных циновок, кувшинов из тыквы и каких-то тряпок. Принесла даже деревянную ступу, в которой женщины толкут зерно.

Целыми днями она просиживала с кумушками во дворе на корточках, причем ни разу не садилась в тени, а всегда на солнцепеке.

В доме Засечный устроил почти цивилизованный комфорт, даже европейский туалет с настоящим унитазом. Но это для Зинки было равносильно оскорблению ее древней веры и добрых духов, охраняющих деревню, которым естественные отправления приносились в жертву. По большому или малому тут и женщины, и дети, и мужчины усаживались чуть ли не посреди дороги, а вместо туалетной бумаги использовали придорожную пыль.

Зинка просто не могла жить иначе. Несмотря на полудетский возраст, ее уже невозможно было переучить, а учиться чему-то новому она отказывалась наотрез. Но все же паренек двадцати двух лет из Брянской области в Африке обзавелся женой и домом.

Каждый год рождались дети. Зинка набирала дородства и раздавалась вширь. Засечному все-таки удалось добиться, чтобы она не ходила с голыми сиськами, как голодранка, а заматывалась в пестрые французские ткани, которые там изготавливали специально для Африки. Со временем ей это понравилось.

Ее дети, на удивление всей деревне, не умирали в младенчестве от кровавых поносов, и со временем Засечный стал отцом троих мальчишек и пяти девочек. Все они родились черными, как начищенный сапог, только у одной Сандры были зеленоватые глаза и волнистые волосы со смешным хохолком на макушке, как у отца.

Почти никто из них не говорил по-португальски, и в свои редкие приезды Засечный общался с ними больше при помощи жестов. Зинку с каждым годом все больше уважали в деревне, провинциальные чиновники никогда не проезжали мимо ее дома, а перед самым отъездом Засечного Зинка заняла место умершего вождя. Она все-таки научилась читать и кое-как писать по-португальски и посылала старших ребят в школу, о чем прежде Засечному можно было только мечтать.

Независимость молодых африканских государств крепчала, а работы у команды Массакра только прибавлялось. Работы кровавой. Теперь капитан нуждался в мясниках, надобность в толковых командирах отпала.

Засечному в те времена было уже под сорок, он всерьез подумывал, не жениться ли ему на Зинке и не осесть ли фермером в Загзаге. Купить кофейную плантацию, деньги в то время уже были, к тому же Зинка оказалась на удивление прижимистой и превращалась с его помощью в состоятельную хозяйку. Дети подросли — готовые помощники.

Ему нравилось в африканских женщинах, что они не играли во влюбленность, которую белая женщина лелеет в своих сокровенных фантазиях даже до той закатной поры, когда ни один дантист не сможет приукрасить ее беззубый рот и ни один косметолог не возьмется выводить глубокие, как ущелья, морщины.

Интимная жизнь африканки проста и естественна. Ей не нужно читать стихи, целовать руку и дарить букеты. Чем-то африканки напоминали ему старых баб из его родной деревни на Брянщине.

Но вот рухнула социалистическая империя в Европе, затем был разгромлен Советский Союз. Армия, которой присягал Засечный, больше не существовала. Газеты, доходившие до него в джунглях, наперебой писали о грандиозных победах России на пути перехода к капитализму. Засечный зашил в специальный пояс тысячу долларов, остальные деньги оставил Зинке на хозяйство. Замаскировал в католическую Библию с твердым переплетом никелированный «браунинг» с двумя обоймами. Запасся сухарями и сгущенкой и стал ждать подходящего случая.

Все складывалось как нельзя лучше. Власти все чаще беспокоили наемников вылазками и бомбардировками. Контингент поредел — вояки из армий разных стран, полууголовный сброд (настоящий уголовник с дисциплиной не уживается) бежали при любом удобном случае. Их не останавливали даже показательные расстрелы дезертиров…

На операции был вынужден прилетать и прыгать с парашютом сам капитан Массакр. Тут и сработал блестящий карабинчик, который когда-то навесили ему на парашют «вьетнамцы».

Засечный очень жалел, что не довелось проститься с Зинкой и ее детьми. Своими он их все же не считал, хотя никогда не сомневался в супружеской верности Зинки — все дети выдались похожими на отца, только вот оплошали с цветом.

В день побега из Мозамбика случилась небывалая бомбардировка, лагерь горел, оставшиеся наемники бежали к реке.

— Лейтенант, на полосе еще стоит нетронутый самолет с горючим! — заорал авиационный техник. — Поднимай его и лети в горы.

— Пусть Массакр сам летит.

— Капитан погиб — не раскрылся парашют. Мы останемся без горючего, если сожгут последний самолет.

Это был пассажирский «Дуглас» времен Второй мировой войны, который редко поднимался выше крон деревьев.

— На нем все приборы слепые и радио нет.

— Зато моторы — класс! Сам сегодня проверял. Лети по ручному компасу, а лучше по реке. Мы к новому месту на катере выйдем. Как раз ветер встречный и видимость полная.

Засечный подхватил свой припас и автомат на всякий случай. Заставил негров-авиатехников вкатить в салон три бочки с питьевой водой, которую доставляли для белых офицеров из специального источника.

С трудом вырулил на старой развалине против ветра и попробовал подняться. Это оказалось не так просто: салон был под завязку забит бочками с горючим. Чуть не зацепившись за верхушки деревьев, самолет медленно, как пеликан над водой, поплыл над лесом.

В машине не было ни одного живого прибора. Засечный положил перед собой полевой офицерский компас и направил самолет строго на север.

Он наугад сделал крюк и прошел над Загзагом. Зинка развешивала на шестах белье на просушку, а вокруг нее сновали босоногие ребятишки.

Они, задрав головы, проводили взглядом самолет, быстро скрывшийся за лесом.

* * *

Засечный летел на север вслед за грозовым фронтом, самолет бросало из стороны в сторону, как джип на ухабах. За двенадцать часов полета он добрался до верховьев Нила. Там он и посадил самолет на поле с какими-то жидкими кустиками. Что это были за сельскохозяйственные культуры, Засечный не разглядел при луне. Остаток ночи он заправлял старой канистрой топливные баки и воду в систему охлаждения, потом заснул в кабине.

Проснулся оттого, что кто-то громко топал ногами по обшивке крыла. Засечный продрал глаза: замотанный с ног до головы в лохмотья суданец с винтовкой за спиной с опаской приближался по крылу к кабине. Засечный перещелкнул тумблеры стартера.

Двигатели, чихнув пару раз, раскрутили пропеллеры. Бедуин кубарем скатился с плоскостей. Воины на верблюдах открыли стрельбу из кремневых ружей по самолету, но сбить этот старый пассажирский лайнер средствами Средневековья им не удалось.

Он летел над пустыней так низко, что, когда солнце стояло за спиной, впереди по земле бежала его тень. Четыре часа самолет шел вдоль Нила, потом его в первый раз обстреляли зенитки. После чего Засечный взял круто на запад, в пустыню. Лететь на восток над Израилем или Ираком было бы безумством. Советские ракеты в Египте и Ираке или американские в Израиле рано или поздно превратили бы старый «Дуглас» в кучу дюраля.

Для второй посадки он выбрал безжизненное плато где-то между Ливией и Египтом. Если бы кто только знал, как спал в этот раз Засечный! Бревно было бы легче утащить с места…

А проснулся он от жаркого дыхания в ухо. Еще не раскрывая глаз, Засечный поймал руками что-то мягкое, пушистое. Ушастая лисичка-фенек даже не пыталась укусить, только жалобно тявкала и скулила, совсем как грудной ребенок.

Она взяла из рук кусок колбасы и потом, как кошка, доверчиво потерлась о его штанину. Всю ночь лисенок проспал у его ног, свернувшись клубком. Ночи на плоскогорье были холодные, и под утро Засечный сунул лисичку за пазуху. Там она просидела до самого отлета.

Перед запуском бренчащих двигателей Засечный заглянул ей в глаза — острая мордочка в обрамлении светло-рыжих шерстинок доверчиво смотрела на него. Засечному стало не по себе. Лисенок показался в чем-то похожим на его Зинку.

У Зинки был устроен в сарае алтарь в честь деревенских богов, на который она раз в неделю приносила кроликов и кур. Возжигала она там еще какие-то травы и ароматные свечки. Неужели эта ведьма устроила в Сахаре прощание с ним? Он раскрыл последнюю банку сгущенного молока и поставил перед фенеком. Лисичка жадно вылакала белую сладость и снова пытливо глянула на Засечного.

— Нет, Зинка, — сказал вслух Засечный, — не поможет тебе твое колдовство. Не вернусь я к тебе. Оставайся сама в своей разлюбезной Африке!

Лисенок, будто поняв смысл произнесенных Засечным слов, бросил на него косой прощальный взгляд и припустил по прибитому ветром песку так быстро, что через миг пропал из виду, успев только махнуть хвостом на восток.

— Куда мне на восток? Под американские ракеты в Турции разве что…

Последнюю треть пути Засечный вел машину на высоте в пятьдесят метров. Пилоты-любители знают, что это за удовольствие, когда самолет реагирует на любую складку местности и трясется, как телега по булыжной мостовой…

Над Грецией вслед за ним поднялись два истребителя. Его долго увещевали по радио, которого у Засечного на борту и в помине не было.

Потом один из пилотов вывел свою машину на параллельный курс, чтобы подать нарушителю воздушного пространства сигнал посадки — большой палец книзу. Под самолетом Засечного расстилалась морская гладь, о посадке на воду с его летной квалификацией мог помышлять только умалишенный. Засечный чуть надавил на штурвал, и плоскости крыльев начали срывать пену с барашков высоких волн. Преследовавший его «Фантом» явно не рассчитал силы и с ходу зарылся в пенные буруны.

Этот самолет из состава миротворческих сил по поддержанию гражданского порядка в бывшей Югославии Гаагский трибунал со временем занесет в актив Засечному, хотя он на тот момент лишь приблизительно разбирался в событиях на Балканах и решительно ничего не имел против американского парня, которому так хотелось навести свой порядок в этой части мира.

После того как американский истребитель исчез под волнами, в эфире поднялась целая буря, благо что Засечный не мог слышать даже самых ее отдаленных отголосков из-за неисправной радиостанции.

За ним вдогонку неслись уже несколько самолетов. С каких-то кораблей его обстреляли ракетами, но они сбились с курса по слишком низко летящей цели и самоликвидировались. Опасней всего были зенитные пулеметы, которые одной очередью могли превратить старый «Дуглас», под самую завязку набитый бочками с горючим, в пылающий факел. Но при высоком волнении на море зенитки его ни разу не зацепили.

На закате тень от самолета неслась по морю далеко впереди, словно лидировала в этой бешеной гонке. Руки немели на штурвале. Самолет уводило прямо на высокие белые скалы. Засечный принял штурвал на себя, отжал левую педаль и подал вперед ручку газа.

Машину чуть не завалило воздушными потоками у самых скал в левый штопор, но Засечному удалось выровнять самолет, хотя от сильного броска лопнули джутовые крепления, связывавшие поставленные на дно бочки, и теперь они катались по салону, как кегли по кегельбану.

Под крылом промелькнули желтые поля, тянувшиеся почти до горизонта. Засечный решил больше не искушать судьбу — в темноте все равно не отыскать извилистой линии Дуная, чтобы по фарватеру выйти к границам бывшего Союза. Он грузно опустил машину на кукурузное поле, погубив на нем половину урожая.

После долгих лет, проведенных на чужбине, Засечный не сразу понял, что он не дома, не на Украине или еще где-нибудь на территории Советского Союза. Его спрашивали, он отвечал, затем спрашивал он, ему тоже отвечали.

И только после того, как крестьяне привели его в деревню, Засечный по качеству каменных домов и по порядку на улицах понял, что он все-таки за границей, в югославской Черногории. Потом ему так и не удалось никого убедить, что самолет с топливом прилетел не из России с братской помощью.

В бывшей Югославии он чувствовал себя почти как дома, но в Москве и даже родной деревне Засеке, что на Брянщине, он был никому не нужен…

Когда он по совету отца Мирослава сошел с поезда в Брянске, то первым делом уговорил левака на иномарке подкинуть его за доллары в Клинцовский район.

— Там радиация, шеф, — заявил водила. — Меньше чем за сотнягу не повезу.

— Ты же сам в ту сторону едешь!

— Так до Клинцов только, а в твою Засеку пусть тебя брянский волк верхом подкинет.

Лежа на голом тюфяке в разграбленной дочиста хате, он представил себе Зинку, хлопочущую у русской печи. Вот это ей было бы по нраву. Русская грязь на улицах ничем не отличается от африканской. Но радиационная деревня была вычеркнута из списков населенных пунктов, люди переселены, и никогда Зинке не хлопотать с ухватом у русской печи.

ГЛАВА 16

В разгромленном детском садике размерзлись все батареи. Вода в охранном агентстве «Секретная служба» отсутствовала. Нестерпимо пахло кошачьей мочой. Выбитые стекла лишь кое-где были заставлены фанерками. В ржавом сейфе хранилась какая-то мелочная документация по розничной торговле и мелкому опту. Было заметно сразу — детский сад после приватизации сменил не одного хозяина. Скиф с Лопой заглянули во все закутки загубленного здания — ничего подозрительного, только льдинки хрустели под ботинками да с визгом разбегались из-под ног голодные одичавшие кошки. В бывшем кабинете заведующей стыли от холода на цементном полу оба связанных уголовника. Переносной обогреватель со скрежетом гнал в их сторону теплый воздух. Липовые милиционеры переоделись и выглядели теперь обыкновенными гражданами, которых не отличишь в толпе.

— Братья, что ли? — присмотрелся к ним Засечный.

— Братья Климовы, — кивнул старший. — Я Дмитрий Дмитриевич, для друзей — Дим Дымыч. Курю много… А это мой младший, Вадим, для друзей просто — Димыч. Я обыкновенный армейский подполковник, а он у нас шишка — майор генштабовский.

— Подрабатываете тут, значит? — с брезгливостью оглядел комнату Скиф.

— Меня знатно подработали, — хмыкнул Засечный, приглаживая рыжий хохолок на макушке. — В темном подъезде из баллончика нервно-паралитическим газом под самый нос хорьки пшикнули.

— Бес попутал, мужики, — взмолился старший. — Нищета заела, мать ее… На основной службе отгулы вымаливаем, а все больше по вечерам и выходным эту конуру караулим.

— На нас тебе обижаться не за что, — добавил младший.

— На вас — нет, а вот на этих… — Засечный закатил увесистую оплеуху одному на полу.

На столе задребезжал разбитый телефон. Старший послушал трубку и мрачно сообщил:

— Хозяин звонил — едет сюда.

— Много он вам платит? — поинтересовался Скиф.

— Первый месяц служим, денег еще не видели. Для семьи иногда продукты перепадают… Я тещу похоронил, в долги влез. А он, гад… Мол, уберете убийц-отморозков — и доброе дело сделаете, и пять штук «зеленых» в карман с братом положите, с долгами расплатитесь.

— Жох ваш хозяин, — зло хохотнул Засечный. — Кровью вас замарать хочет, чтоб на крючке всегда держать… Имею желание в харю заглянуть его и понять, откуда такие берутся.

— Бог милостив, — пробормотал подавленно Дымыч. — Уберег…

— Была задумка у жоха нашего, — вставил младший Димыч, — тепленьких «новых русских» из кабаков по домам развозить. Ну, из казино, ресторанов, с малин ихних. Лицензия на частный извоз у него имеется.

— Это мысль! — У Лопы сверкнули глаза.

— Разгонишься по Москве на битых тачках, — безнадежно махнул рукой Дымыч. — Хозяин такого металлолома накупил, что бомж с пьяных глаз в них не сядет.

— Но мысль недурственная, — протянул Скиф.

— Ты что, торчать в блатной столице вознамерился? — взвился Засечный. — Тут же рай уголовный.

— А как еще прикажешь деньги зарабатывать? На что жить?

— А я так еще бы свой молодняк обкатал на такой халтуре, — загорелся казак. — Чтоб знали, как с элитой из подвала обращаться.

— Нет, не выгорит, — отмахнулся Димыч. — Нужен лимузин классом «Вольво» и не старше трех лет — иначе и думать нечего.

— Проблема в принципе решаема, — подумав, сказал Скиф. — А для надежности лучше эскорт: один за рулем шикарной иномарки, двое — сзади на моем «жигуле».

— Без документов? — сказал Засечный. — Много мы поездим, до первого гаишника. Нечего нам в Москве делать.

— А вы на кого работаете? — осторожно спросил младший Димыч.

Братья, заметно было, давно мучились этим вопросом, переглядывались да посматривали в окно. За каждым их жестом зорко следил Засечный. Казак Лопа тоже сидел как на иголках, только Скиф казался спокойным, словно в укрепленном обжитом блиндаже.

— Мы на Россию, а вы — не знаем пока… — ответил он. — Хотя для коммерческого предприятия нам не обязательно иметь одинаковые политические взгляды. Как говорят «новые» хозяева жизни — бизнес не знает морали… А вон и ваш работодатель собственной персоной. Сейчас заключим с ним деловой контракт.

Во двор садика вкатила белая «Волга» с помятым крылом.

— Старый знакомец! — обрадовался Лопа. — Это он вчера у нас на хвосте висел, Скиф. Позвоню-ка я своим станичникам.

— Сами справимся, — остановил его Засечный, но Лопа лишь ухмыльнулся. Братья Климовы настороженно ожидали развязки. Младший из окна помахал рукой водителю и мешковатому толстяку, вышедшим из видавшей виды машины.

— Так тэж Нидковский! — выдохнул изумленный Лопа.

Не успели они войти, как Лопа поясным ремнем лихо скрутил водителя и передал его Засечному. Тот слегка отвел душу на бандюге в лыжной шапочке с мордой ищейки, перед тем как уложить его на пол рядом с двумя дружками.

— Слизняка не трогайте, а то еще обдрищется со страху, — сказал Лопа. — Он хоть и вонючий, но не такой уж опасный… Заходи, ваше сиятельство, заходи, предводитель дворовых кабыздохов, — расшаркался он перед задержавшимся в двери Нидковским.

Нидковский от порога оглядел всю компанию, и у него затряслись мелкой дрожью щеки, а язык прилип к небу.

— Прин-н-ношу мои извинения господам офицерам… Пшепрашам, господа, — бухнулся он на колени. — Подневольно, под угрозой лютой расправы, поддался на уговоры.

— Кто? — рявкнул на него Скиф. — Кто заказал нас, спрашиваю?

— То-то-тоша Походин… По навету господина Мучника, Серафима Ерофеича…

— За сколько?

— Пшепрашам, господа, совершенно бесплатно, на правах деловой услуги…

— Брешет, сука! — червяком завертелся на полу бандит в лыжной шапочке. — Десять тысяч баксов заломил за Скифа с командой, кореша свидетели. Откройте им хайло — скажут.

Нидковский затрясся всем телом.

— Лопа, посади графа на табуретку, — пожалел его Скиф.

— Господа, я хоть и потомственный аристократ… Предки мои у магнатов Радзивиллов на службе состояли, но не побрезгую с вами и за один стол сесть… В моей машине роскошное угощение; позвольте, я распоряжусь насчет стола, панове. Развяжите моих холопов, они нам организуют царский стол.

— Заткнись ты с своим столом! — щелкнул его по лысине Лопа.

— Это вы зря, — засмеялся Дим Дымыч. — Холопы… Во как играет шляхтича!.. Денег он нам не платит, а вот пиры в этой помойке закатывает. Мы сходим выгрузим его богатство из машины.

— Сидите и не рыпайтесь, — оборвал его Засечный. — Вас никто еще не простил.

— Да-да, подготовьте-ка лучше стол, — оживился приготовившийся было к худшему Нидковский. — Господам лучше знать, что и как.

Стол только казаку Лопе да голодным братьям Дмитриевичам мог показаться «царским»: африканские фрукты, датские копчености, шведские морепродукты, польские консервированные грибы и греческие маслины. Ассортимент частной привокзальной лавочки.

— Это шефуля объедки с дворянского собрания сюда свозит, — ехидно прокомментировал с пола ищейка в лыжной шапочке.

— Павло, — сказал Скиф, — заткни собаке пасть — или Засечный ему башку открутит. Присаживайтесь, граф. Отведаем вашего угощения с лейблом «Для стран «третьего мира». Вот фальшивый «Наполеон» в самый раз для «новых русских» и фальшивых аристократов, которые в прежние времена и политурой не брезговали.

Скоро Нидковский приосанился, как отогретый в городской уборной авитаминозный воробей, и зачирикал здравицы в честь незваных гостей.

— Не пугайтесь, граф, — положил перед собой пистолет Скиф. — Убивать вас я пока не буду…

Нидковский подавился безвкусными рольмопсами и мелко заикал в салфетку, заправленную за воротник.

— Нам известно, что у вашей фирмы есть лицензия на частный извоз. Это правда?

— Не только! — не сводя глаз с пистолета, залепетал граф. — Моя фирма занимается издательской деятельностью. У нас есть редакция и издательский комплекс…

— Это в спортзале, где свалены сломанные компьютеры?

— Их еще можно отремонтировать, они почти новые… А автопарк у нас один из самых представительных в столице.

— Вон то ломье? — кивнул Скиф на окно, за которым были видны припорошенные снегом автоветераны времен «развитого» социализма: проржавевшие «Жигули»-«копейки», «Волги» и «РАФы». Поодаль от них стояла иномарка с разбитым лобовым стеклом.

— Не только… У нас есть иномарки в отличном состоянии, — лепетал, икая, Нидковский. — Им необходим лишь мелкий профилактический ремонт. Одна из наших лучших моделей — «Опель-Кадет»… Мне обещали привести его в божеский вид.

— Вон тот «Опель», скособочившийся, как вокзальная шлюха? — разочарованно присвистнул Засечный, выстрелив в графа косточкой маслины. — Его даже на приличную автосвалку не возьмут…

— Да, граф, — засмеялся Скиф. — Тебе бы при кладбище комбинатом ритуальных услуг командовать. Ладно, не в машинах вопрос. Это дело наживное. Мы устроимся, пожалуй, на работу в твою фирму сроком… месяца на два для начала.

— Тогда мне непременно нужны ваши трудовые книжки, паспорта с пропиской, фотографии три на четыре, автобиографии и заявление на мое имя от каждого. Я даже начальника отдела кадров держу для этой цели.

— А дача под Неаполем тебе не нужна? — Засечный сорвал с груди графа салфетку и запихнул ее в его открытый рот. — За одну пакость еще не рассчитался, а уже снова бревно на нас катишь, ваше сиятельство?

— Пан Нидковский будет жить на этом свете ровно столько, сколько времени будет держать язык за зубами, — проговорил Скиф в стиле гангстеров из американских боевиков.

Нидковский многого не понимал в этой жизни, в том числе и иронию, поэтому от слов Скифа его бросило в холодный пот, а на полу под его стулом стала расползаться теплая лужа.

— Мы все трое поступаем на твою «Секретную службу», — постучал по его мокрому лбу Скиф. — С братьями Климовыми нас будет пятеро. А тем, — он показал на связанных уголовников, — немедленный расчет.

Нидковский стал давиться салфеткой, и, когда Лопа помог ему избавиться от нее, он возмущенно замахал руками:

— Какой расчет может быть с бомжами, которых я подобрал на вокзале? Гоните их в шею, панове, в шею! Это же «сто первый километр», все беспаспортные. Я их из милосердия подкармливаю и ночевать в офисе разрешаю. Вон пусть те казачки отвезут их подальше и выкинут на какой-нибудь свалке.

К воротам детского сада подъехал микроавтобус. Из него, путаясь в шашках, вылезали бравые донцы Лопы.

«Ниссановский» микроавтобус с казаками и красный «жигуль» со Скифом и Засечным свернули с трассы и остановились в леске напротив трехэтажного дворца за кирпичным забором, напоминающего больше средневековый рыцарский замок. Над ним черным цыганским платком застила небо огромная стая галдящих ворон, возвращающихся с полей на ночевку в лесок. Воронье галдело так громко и надсадно, что в оранжерее, примыкающей к замку, высокий старик в сетчатой майке с кряхтением распрямился и погрозил возмутителям спокойствия увесистым костистым кулаком.

— Ишь, базар развели, биксы майданные, в натуре!.. Скиф за его спиной вошел на цыпочках в раскрытую дверь и пристроился за китайским розовым кустом. Из-под майки на спине старика проступали голубые наколки: церковные купола с крестами, а на плечах замысловатые эполеты.

Когда старик снова с кряхтением склонился над грядкой цветущих тюльпанов, Скиф отрывисто скомандовал:

— Стоять!.. Руки за голову!.. Лицом к стене!..

Старик с руками за головой заученно ткнулся лбом в стекло.

— Отставить… Ложная тревога.

Старик осторожно повернулся, рука его скользнула к упавшим садовым ножницам.

— Скиф, падла буду! С того света?.. Может, ты жмуриком мне нарисовался, а?

— Ты меня, дед Ворон, смотри ножницами для проверки не ткни. Знаю я тебя, птица вещая…

— И впрямь Скиф! Кто ж еще такую подлянку кинет. Ну, канай сюда. Бить не буду, но кости помну для начала. — Из ручищ такого старика не вырвешься. — Мне отовсюду стук идет: нет его ни по кичам, ни по зонам, ни по пересылкам и централам. А он тут, вишь, над стариком юморует… Как ты мимо вертухаев-то моих проскочил?

— Пока мои бойцы у ворот им фуфло толкали, я дырочку в заборе нашел. Потолковать я к тебе, дед Ворон, без лишних ушей и глаз.

— Потолковать… А просто свидеться со стариком неужто западло, а?

— Я только со вчерашнего дня в Москве.

— А-а-а. И уже притиснули?

— В воду глядишь…

— Кто с таким понтом?

— Сима, блядь Косоротая.

Старик присел на бочку и вытер пот с седых кустистых бровей.

Родом дед Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушкин, был из затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии небольшого хутора. В крестьянской семье Варакушкиных рождались одни сыновья, пятеро молодцов — один краше другого. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб свой насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой, боже упаси, по миру не ходили.

Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.

Утренней сумеречью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом пьяные люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев, со связанными за спинами руками, красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы — комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходящего из хлева красного околыша. Тот с перепугу выхватил «наган» и стал палить по мальцу. Соскочили с подвод братья, чтобы прикрыть собой поскребыша, но красные околыши бросились к ним волчьей стаей, опрокинули в грязь и стали молотить их прикладами винтовок.

— Гринюшка-а-а-а, беги-и-и-и, ро-о-одненьки-и-и-ий! — подбитой птицей повис над рассветным хутором крик его мамки, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…

У самого забора схватил было мальца красный околыш, но тут в него мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка. Грохнули винтовочные выстрелы. Предсмертный вой пса Тишки Гриня тоже унесет в свою взрослую жизнь… Он перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, а вслед ему, осыпая с яблонь созревающие плоды, гремели винтовочные залпы и летел лютый мат. Из картошки Гриня метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста. Очнулся он от выстрелов и лошадиного храпа. По меже скакали верхами красные околыши и палили наугад в серебряные от росы овсы. Один из них вылетел прямо на вжавшегося в землю мальца и, ощерясь, вскинул винтовку. То ли лошадь под ним дернулась, то ли рука спьяну, но пуля лишь срезала куст конского щавеля, не задев мальца. Красный околыш крутанулся на лошади, хохотнул и ускакал к хутору. Его лицо и смех Гриня тоже унес в свою будущую взрослую жизнь…

Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не заглянув даже на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…

Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись с протянутой рукой в Харькове, Гриня примкнул к подростковой банде, состоящей из таких же подранков, промышляющих мелким воровством на вокзале и на базарах.

Из-за природного ума и начитанности уже через два года Гриня стал вожаком банды, а за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.

Время шло, и Воронок очень быстро превращался во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан — дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само — самый большой грабитель. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Разрабатывая хитроумные операции, Ворон бормотал всегда загадочную для урок фразу из Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце!» Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Гриня жестоко мстил красным околышам за разоренную свою семью. Все награбленное шло на воровской общак.

Взрослые урки, на которых в первую очередь падал гнев красных околышей, попытались даже убить его, но в жестокой поножовщине на одной из загородных «малин» сами потерпели полное поражение и признали его власть над собой.

Индустриализация в стране захватывала в свой водоворот и юных грабителей. Они поступали работать на заводы и фабрики, учились на рабфаках, но по первому требованию вожака являлись на «малину» и шли на дело, потому что Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов. Сам он к тридцать восьмому году тоже закончил рабфак при Харьковском тракторном заводе и, чтобы окончательно выяснить для себя вопрос взаимоотношений государства и личности, усердно штудировал Уголовный кодекс, готовясь к поступлению в Харьковский юринститут. Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» по мелочовке в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов и в конце концов дошел до ушей красных околышей. Повязали его прямо в институте, у доски со списками поступивших, где была и его фамилия.

Красные околыши старались вовсю: Ворона закатывали в резиновые ковры и били яловыми сапожищами, подвешивали за ноги к потолку, загоняли под ногти иголки… Но Ворон не «каркал» — подельников не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семерик, и «столыпинский вагон» увез его в Воркуту.

Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего, с благословения вертухаев, доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Однажды Арно предложил ему работать на лагерного «кума». Ворон недолго думая послал его по матери. Разъяренный Арно решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в мерзлую воркутинскую землю.

Ворону добавили еще семь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. В Лабытнанги через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.

С оленьими стадами в ту зиму он дошел до Тарко-Сале, а оттуда по весне с первыми караванами леса сплавился по Оби до Ханты-Мансийска. В Хантах Ворон неожиданно встретил своего хуторянина, также раскулаченного в голодном тридцать третьем году. От него он узнал, что родители его упокоились в здешной приобской земле, что два средних его брата в армии, на финской войне. Хуторянин отвез его на телеге в таежную деревню, где на спецпоселении жили два старших брата Ворона. У братьев уже были семьи и хозяйство. Узнав, что их будто с неба свалившийся младший брат Гриня — беглый зэк, старшие братья не на шутку перепугались. На третий день его гостевания связали они его, сонного, вожжами и выдали красным околышам. Ворон не осуждал братьев, но у него будто пуповина оборвалась. Он понял, что отныне жить ему на земле одиноким тундровым волком…

Потом была свердловская этапка, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года посвятили Ворона в звание вора в законе.

В магаданской зоне в ту пору был на отсидке цвет интеллигенции. У Ворона появилась возможность общаться со знаменитыми артистами и военачальниками, слушать академиков и профессоров, читать умные книжки и закрыть наконец мучивший его вопрос о взаимоотношениях личности и государства. Это — взаимоотношения кошки и мышки. Кошка может сразу слопать мышку, может поиграть с ней в прятки… А сумасшедший поп, сидевший еще с ленинских времен, раскрыл Ворону Великую Тайну Жизни: над человеком есть только двое судей — Бог и он сам.

Когда дошла весть о германском вторжении, Гулаг забурлил страстями. Беда примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.

В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушкин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. Впереди — огрызающиеся трассерами линии окопов дивизии СС, позади — красные околыши с пулеметами и собаками. По расползшейся от оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и за валом огня наших батарей бросились врукопашную. Резались молча, выхлестывая на врага всю накопившуюся в лагерях злобу. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, эсэсовцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня во второй линии шла до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, усеянное трупами в черных мундирах и в черных телогрейках, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.

— Где комбат и командиры рот? — спросил подъехавший комдив.

— Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.

— Фуфло, блатняки, мне не толкайте… Кто же вас на вторую линию привел?

— Он, — показал пожилой штрафняк на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.

— Ранен, солдат? — подскочил к нему полковник.

— Нет, — поднялся Ворон. — То кровь чужая…

— Жаль, — огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. — Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…

За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.

Потом штрафников бросали на прорывы: под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную жиганскую душу.

После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками — фронтовыми разведчиками — ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», рвал мосты, нащупывал слабые места на немецком передке. А по возвращении, хоть на час, летел как на крыльях в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого балашку-сына.

Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и прошлись по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось, и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:

— Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали над лекарками, псы шелудивые.

Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел в блиндаж. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому временем генералом, несказанно удивился.

— С Ельни такой «симфонии» не слышал! — сказал он. Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецко

го полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.

Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.

А на Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего — плена для них не существовало. Среди сбегающих к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. И пришлось старшине Ворону снова принять командование батальоном на себя, ввиду того что опытные снайперы власовцев в первые же минуты схватки выбили всех офицеров. После того лютого боя на заваленном трупами берегу Дуная комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженого Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.

Ту войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Подорвавшись на японской мине, в китайском городе Нанкине умер на руках Ворона его боевой комдив, оставив ему на память свою заветную фронтовую фляжку. Но, слава богу, та война быстро закончилась.

Красные околыши в Харькове демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Но Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и, как герой войны, получил небольшую комнатенку в бараке. Комнатенка была обшарпанной, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной вохровцы.

В милиции его привели к мордатому майору, скорому на допрос, — и Ворон узнал в нем того самого конного красного околыша, который раскулачивал его семью, а в него — мальца —

стрелял в росных овсах. Майор Скорый требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и сдавать было не в его правилах. Он сказал майору все, что о нем думает, и напомнил ему овсяное поле тридцать третьего голодного года. Тот выпучил рачьи глаза и пообещал закатать его дальше некуда. Уже через две недели вору-рецидивисту Ворону впаяли червонец, и «столыпинский вагон» увез его в Каргополь-лаг.

Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. За войну упала в цене человеческая жизнь. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые «ломом подпоясанные» и «отколотые». Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свое звание вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и ему, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.

В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить их. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все — пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена — на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены красными околышами и расстреляны.

В тайге Ворон с подельниками скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный шмон. Когда немного затихло, беглые сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его подельников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.

Назад дорога ему была отрезана, и, сколотив банду из местных блатарей, он принялся вновь брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он разрабатывал теперь операции более профессионально и хитроумно. Так продолжалось восемь лет…

В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел красного околыша из своего детства. Майор Скорый из харьковской уголовки теперь был генерал-майором московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, — размышлял он. — Но офицерам «Славу» не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»

Подольская братва дала Ворону наколку на квартиру его визави… Операцию он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что генерал выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон увидел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он прочел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена. В сейфе он нашел и истертые в его солдатском сидоре орденские корочки. Но его фамилия была теперь тщательно вытравлена, а вместо нее вписана фамилия — Скорый. Порывшись в сейфе, он обнаружил и свою фронтовую финку и фляжку — подарок покойного комдива.

«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои «бебехи» в свою пользу», — понял Ворон.

В сейфе еще находилась коробка, набитая пачками долларов. Тут же лежали несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей — на предъявителя, и горсть брюликов чистой воды.

Итит твою мать, а мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит.

Прихватив коробку и свои «бебехи», он покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото генерала. Сберегательные книжки с рублями он полностью кинул на воровской общак, а коробку с долларами, брюлики и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.

Взяли Ворона через год. Баклан из его бригады, залетевший за бытовуху, сболтнул следаку в СИЗО о своем знакомстве с крутым вором в законе. И пошло-поехало… Дом в Подольске ночью обложили со всех сторон и взяли Ворона, как говорится, тепленького. Тогда пришлось ему еще раз беседовать с красными околышами. От этих задушевных бесед остались ему на память отбитые почки, селезенка и легкие. Московских своих подельников Ворон не сдал и словом не обмолвился о своем визави. Хотя следаки ничего толком не доказали, но срок ему впаяли — по совокупности пятнадцать лет полосатого режима.

Тянул он этот срок сначала во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще червонец, и «столыпинский вагон» увез его на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось более-менее без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.

В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми выше крыши. Он догадался, откуда у малявы уши растут, — визави даже на полосатом режиме пас его, боясь своего разоблачения. Ворон принял маляву всерьез и стал готовиться к встрече.

Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский генерал, обещал от сто второй мокрушной статьи всех троих избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…

— Ноги тебе надо делать, Ворон, — сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. — Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.

Как ни возражал Ворон, но московских блатарей за то, что под мусоров легли, как водится за такие дела, зэки вскорости опустили. А ноги сделать из полосатого режима в ту пору было не так-то просто… Выручили московские кореши: по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг.

Там жить можно было. Не успел Ворон оглядеться на новом месте, как в восьмидесятом году зэки в Ухталаге кипеш устроили. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Кипеш красные околыши быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух бакланов по первой ходке.

«Пропадут желторотые, — с жалостью подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. — Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а желторотые, может, еще небо в алмазах увидят…»

Барон был мужик не вредный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на крутой статье. Накинули Ворону еще пятерик и по ходатайству Барона оставили его на зоне.

Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом, то есть судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.

После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое горбачевская «перестройка». Его железное здоровье резко пошло на убыль, открылся туберкулез в отбитых на допросах легких.

— Бушлат деревянный готовить надо, не дотянет старый Ворон до весны, — толковали зэки меж собой. — Другого пахана надо ставить, братаны…

И сам Ворон понимал, что земная юдоль его заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.

«Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с ворьем, насильниками и мокрушниками чего-то мне не в масть, — иногда думал он и тяжко вздыхал: — Не в масть, да жизнь не кино — обратно не перемотаешь».

Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети вертухаев и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог не шелохнувшись сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он стал мысленно прокручивать всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых побратимов-разведчиков и лицо единственной любимой им женщины, его косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих нерожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса. В такие ночи тоска до самого рассвета звериными клыками рвала в клочья его истомленную душу…

Тоска по своим так и не появившимся на свет детям заставила Ворона приглядеться к уголовному молодняку, валившему в последние годы в зону косяком. Воровских обычаев молодняк не знал и все больше тяготел к беспредельщикам. Снова, как после войны, пошли в бараках мокрые разборки и понтовые дела. «Что там на воле происходит, коли сюда такой отморозок прет? — недоумевал старый вор. — Неужто и впрямь власть коммунячья кончается?..»

Скиф появился на зоне в восемьдесят девятом. Вошел в барак и, увидев свободные нары у окна рядом с нарами Ворона, положил на них свой матрац. Это было неслыханным вызовом всему бараку. Нары рядом с паханом заслуживают ходками в зону и воровским фартом на воле. Барак попер на новичка озлобленной толпой. Скиф спокойно оглядел всех и командирским голосом заявил:

— Спать буду здесь. Кто против — два шага вперед.

— Мочи фуфлыжника! — заорал наширявшийся петух Сима Косоротая, из московской фарцы, и, напоровшись на кулак Скифа, на заднице пролетел до двери и ткнулся прыщавой мордой в парашу.

— А ты тут будешь спать отныне и вовеки, — показал ему на парашу Скиф.

Сима Косоротая поспешно замотал головой. Его нары и так были у параши.

— Откуда ты, фраерок, такой понтовый выискался? — оглядел старик ладную стать Скифа.

— Из страны, где обитают феи, слышал о такой?

— Не приходилось. Где такая страна?

— За Гиндукушем.

— А-а, «ограниченный контингент»… Что ты искал в той стране?

— Искал что прикажут, а выискал место на нарах рядом с тобой…

— А ежели без тумана?

— А без тумана — разведротой командовал. Еще вопросы есть?

— Фуфло лепишь? — пристально посмотрел на Скифа старик.

— На войне за фуфло разведке яйца отрывают, батя.

— Верно, отрывают, — согласился Ворон и протянул новичку руку. — Будем знакомы, коли так.

Это было тоже неслыханным нарушением лагерных законов. Зэки недобро загудели, у некоторых даже появились ножи и заточки. Чем бы закончился первый день Скифа на зоне, трудно сказать, если бы Ворон властно не произнес:

— Цыц, я сказал!.. Здесь будут его нары, и амба!

Ворона сразу потянуло к новичку. Было в нем нечто такое, что поначалу Ворон никак не мог определить для себя. Потом-то он понял, в чем дело. Его, проведшего почти всю свою жизнь по тюрьмам, привлекло нравственное здоровье Скифа, которого днем с огнем не сыщешь среди лагерной братвы, да и на воле оно ныне — редкость. Им сполна обладали доходяги интеллигенты на довоенном сталинском «Дальстрое», его незабвенный комдив, побратимы — фронтовые разведчики. Ворон по жизненному опыту знал, что таких людей можно убить, но нельзя поставить на колени. Самой природой, генной памятью их предков, не дано им было ловчить и предавать, а на войне кровь врагов, ими пролитая, не пропитывала необратимым злом их души.

Рядом со Скифом пришло к Ворону чувство относительного покоя — можно было забыться во сне в полной уверенности, что сосед по нарам не воткнет между ребер воровское перо и не перережет тебе глотку… Много между Скифом и старым Вороном за три года в зимние метельные ночи было переговорено, передумано о нелепой их стране и такой паскудной жизни в ней, много чифиря было выпито ими. Между тем день ото дня Ворон таял, как восковая свечка. Теперь уже с жутким кашлем он выплевывал из груди окровавленные куски легких.

Скифа вертухаи сразу определили на лесосеку. И Ворон, чтобы больше бывать на свежем воздухе, с согласия лагерных авторитетов тоже напросился на лесоповал костровым. Он боялся признаться себе, что свой последний час он хочет встретить рядом со Скифом. Никакой работы тот не чурался. При валке корабельных сосен брался за самый тяжелый дрын, а бензопила «Дружба» в его сильных руках не заклинивала и не чихала, как простуженная. Дежуривший на костре Ворон, заходясь в приступах кашля, часто ловил на себе тревожные взгляды Скифа.

«Неуж жалко ему старого вора? — удивлялся он. — О себе бы жалковал, фраерок…»

Ворон знал: для зоны Скиф — чужой, зэки никогда не смирятся с его офицерским гонором. Они уже пытались устроить ему правеж, но Скиф каждый раз размазывал их по стенам барака, и на время они затухали. Сказывалось также и его слово — слово пахана. Но он знал, что после его смерти, рано или поздно, на голову Скифа упадет сосна или зарежут его в бараке ночью сонного. А тут еще Барон стукнул Ворону, что с воли перехватили маляву, адресованную сидевшим в зоне московским отморозкам. В Москве какие-то понтовые с большими бабками очень не хотят, чтобы Скиф когда-нибудь вышел на волю. Ворон на сходке авторитетов сообщил о маляве и строго-настрого наказал им: пока он, Ворон, живой, волос с головы Скифа упасть не должен. Авторитеты вежливо кивнули и закатили глаза к потолку. Не успокоил Ворона и слух о близкой амнистии афганцам от новой власти.

— Амнистия амнистией, будет она или нет, — сказал он Скифу, — а на всякий случай, как откинуться с зоны, продумать тебе надо бы.

— Уже продумал, — ответил тот. — Откинемся вместе, батя. Ворон выплюнул на первый снег кровяной сгусток.

— Я и так скоро откинусь от всех вертухаев, — усмехнулся он и подумал про себя: «Был бы у меня такой сын, как Скиф, и помирать, глядишь, легче было бы…»

Но Скиф слов на ветер не бросал. Через несколько дней, когда совсем стало худо старому и кровь у него хлынула горлом, из сплошного снегопада, словно призрак, появился над лесосекой грохочущий вертолет и сел рядом с полыхающим кострищем. Из вертолета выскочил Скиф, схватил Ворона как куль и посадил его в кресло второго пилота.

В себя от изумления Ворон пришел лишь за Уралом, километрах в трехстах от Ухталага. Старому никогда еще не доводилось летать на вертолете. Глянул он сверху на золотую тайгу, разбеленную первым снегом, и сердце его зашлось от красоты земной.

— В такой лепоте небывалой и упокоиться бы! — сказал он вслух. — Зачем тебе, парень, вязать себе руки старой чахоточной рухлядью?

Скиф по губам понял его слова и погрозил кулаком.

Через час лета над тайгой Скиф мастерски посадил вертушку в буреломы на берегу незастывшей реки, у зимовья рядом с приткнутой к берегу моторной лодкой, которую высмотрел опытным взглядом сверху. В зимовье никого живого не было. Скиф нашел в схороне под застрехой продукты, соль и спички. Убедившись, что бак моторки заправлен под завязку и есть еще запасная канистра бензина, он положил в схорон деньги, что было, с точки зрения Ворона, неслыханным святотатством.

За ночь, в сплошной шуге, они доплыли на моторке до стойбища оленных хантов. Ханты беглых зэков, как правило, не выдают. Не особо интересуясь анкетными данными, они снабжают беглых продуктами и прячут их в заимках, укрытых от посторонних глаз таежными глухоманями и непроходимыми буреломами. Кантовались они вдвоем у гостеприимных хантов до середины зимы, пока Скиф не заскучал от безделья…

Все еще не веря, что перед ним Скиф, за упокой которого он на всякий случай свечку в церкви ставил и панихиду заказывал, Ворон глухо произнес:

— Многое уже с того часа, как ты меня, доходягу чахоточного, с кичи сдернул, в нашей жизни наперекосяк пошло-поехало. Ты когда в Карабах отвалил на военные подвиги, я еще полгода у хантов в тайге клопа давил. Травами меня лесные люди отпаивали, медвежьим жиром, а потом еще якуты оленьим кумысом. На их кочевья я по осени перебрался. Окреп у якутов, не поверишь, даже на баб потянуло… А раз так — в Москву сразу намылился. Тебя-то по белу свету где искать, я и стакнулся с корешами старыми. У тех повязка по козлячьей линии имелась… Бидон с баксами и брюликами в лесу раскопал, ан не чаял, что целехонек… Что положено волчарам ментовским пригоршней отстегнул. Они мне натурально ксиву выправили, а к моему лагерному делу маляву подшили, что я, мол, так и так, в тюремном лазарете от чахотки скопытился. Из Ухталага авторитеты знать дали, мол, вертухаи могилку моей фамилией подписали, еще и крест православный на ней поставили.

Белесоватые глаза старика замутились влагой. Он слепо смотрел перед собой, будто видел этот крест из сварной арматуры на своей могиле.

— В Москву-то я как раз к собачьей свадьбе поспел, когда партейные страну, как волки, на части рвали. Масть пошла, и лагерной голи, за муки наши тяжкие, перепало. Только недолго музыка играла… Объявились крутые паханы, никто из нас их в глаза по лагерям не видел. Мы-то по мелочовке: заводик, фабричку, лесопилку там к рукам прибрать, а эти, навродь Косоротой, сразу к нефтяной трубе присосались, к банкам да к власти продажной. Где это видано, итит их мать, чтобы министры с блатарями в одних саунах с телками оттягивались! Потому-то ныне у них лопатники из крокодиловой кожи баксами полны, а те министры их интерес, как цепные псы, блюдут. Так что Симе я хвост теперь прижать не могу. Вон его хаза на шахер-махере с нефтью повыше моей поднялась.

Скиф посмотрел на стеклянную стену, за которой просвечивали вычурные минареты.

— Кто-то из чеченов себе строил, а к нему приплыло. Так что хвост прижать ему не смогу, — повторил Ворон с непритворной горечью. — Ныне на Руси, Скиф, русские уже не хозяева. Хоромину вот свою со всем шмутьем хочу на тебя переписать. Воевать тебе когда-то обрыднет — будет где кости перебитые погреть. Из родни-то у меня, сам знаешь… Теперь вот жалкую, что с бабами аккуратность блюл, не хотел сирот плодить. Так как, а, Скиф, про хоромину-то?..

— А мне нужна твоя хоромина, спросил?

— Не-ет, ты не думай чего!.. Хоть дом отдыха для проституток в хоромине заведи, хоть промотай, пропей — слова не вякну. А я тут при тебе бы до гробовой доски в приживальщиках ошивался, а? — просительно сказал Ворон, но, увидев насмешливую ухмылку Скифа, огорченно махнул рукой: — Лады, все ясно с тобой…

— Чего тебе ясно?

— В поле ветер, в жопе дым еще у тебя… Кодла за воротами с тобой большая? Стволы есть?

— Без меня шестеро и два ствола.

— Скажу, чтоб их на кухне обогрели мои вертухаи. Половина моих — калужские. С солнцевскими по корешам. А Сима, блядь Косоротая, через Англию крепко на Кавказ завязан. Разборка с большой мокротой как пить дать выйдет. Он на тебя из-за бабы потянул?

— А ты как думал?

— Ты-то вот не думал. Любой лагерный обиженка знает, что ни одна баба его столько лет ждать не будет. А что ты хотел от такой бабы?.. С осины не падают апельсины, отец-то ее…

— Про бабу не надо, старый.

— Лады, — согласился Ворон и резко перевел разговор в другую сторону. — Пока ты казаковал, тут все, все наперекосяк сдвинулось. Недоумков-то из партейной масти пока обштопать ништяк, а что дальше будет, один Господь ведает.

— Неужто о Боге вспомнил?

— Не лыбься. Я две церкви в селах поставил, третью от мерзости запустения на кровные реставрирую. Хорошо бы в рай, да грехов через край… Жизнь-то лишь пачкал своей гнилой натурой.

— Ну запел!

— А то как же… Погодь, рассказывал я тебе на нарах, как папаньку и маманьку моих мусор красномордый раскулачивал?..

— Помню, как же… Ты потом вроде бы его квартиру ломанул?

— Ломанул, — кивнул Ворон. — Дык прошлой осенью встретил я опять того мента. Еду как-то в машине, а он, волчара позорный, мопса на сквере выгуливает. Старый уже, щеки жирные на воротнике лежат. Сел я на скамеечку и внаглую косяка на него давлю. Он шнифтами рачьими зыркнул на меня и ажно весь фиолетовым сделался. Руками замахал, замычал чего-то и шнобелем в клумбу. Вызвал я ему «Скорую», человек как-никак… А в «Скорую»-то его уже вперед ногами запихивали. А ты говоришь… Бог — он не фраер!.. Ладно, давай я пока Симу окорочу по телефону, но ты после моего окорота сам к нему наведайся. Не дай ему очухаться. А жить будешь только у меня, так-то оно надежней.

— Я не один.

— А по мне хоть со всей твоей разведротой.

За окном мягким котенком ворочался, устраиваясь поудобней, ранний декабрьский вечер. На землю в плавном танце опускались пушистые снежинки, из тех, что так долго не тают на девичьих ресницах. Свисток далекой электрички плавно уплывал в немоту снегопада. Первые огоньки деревенских избушек за редким леском мерцали в нем, как манящие отблески проплывающих кораблей.

Пока Ворон, матерясь, набирал занятый номер Мучника, Скиф, от чувства безопасности в его доме, по фронтовой привычке погрузился в полудрему. И припомнился ему плен в Дубровнике, покачивающаяся на волнах баржа — плавучая тюрьма, заунывная песня охранника, которая в тех краях даже в гнусавом исполнении католика-хорвата звучала как восточные напевы.

В тумане проплывали американские военные корабли, перемигиваясь сигнальными огнями. Скиф висел на якорной цепи по пояс в ледяной воде. Тупыми иголками впивалась в мозг доносящаяся откуда-то негритянская музыка.

Потом, когда его у костра отогревали черногорские рыбаки, Скифу показалось, что все войны на земле для него закончились. Рыбаки жаловались на погоду, на его невезенье, но ни словом не обмолвились о войне.

В госпитале под Титоградом его водили к психотерапевту. Врачам казалось странным, что он ни с кем не ссорится, не отвечает даже самым агрессивным обидчикам. Они опасались, что его вялость и апатия — симптомы надвигающегося суицида. Месяца через два все прошло. О самоубийстве он никогда не помышлял, но иногда на него накатывала волна непонятной умиротворенности, от которой он терял ненависть к врагу.

Вот и сейчас ему расхотелось видеть, как Ворон будет нагонять страх на Мучника, и без того вечно перепуганного блатаря-парашечника, который в лагерном бараке никогда не осмеливался подать голос без позволения авторитетов, а на поверках всегда толкался на задворках, хлебал баланду пробитой ложкой и терпел плевки в лицо или струю мочи, когда лагерной «шестерне» приходило на ум позабавиться с опущенным козлом.

Сима, как ни крути, муж Ольги, думал Скиф. А Ольга — мать его Ники.

Сквозь дрему до него долетал голос Ворона, дозвонившегося до Мучника:

— Я тебя, блядь Косоротая, на правеж к паханам потащу!.. Сморозился, шушера обхезанная, ты на кого буром попер, козлятина вонючая?.. Шлангом-то не прикидывайся и «шашлыками» меня не стращай!.. На твое поганое очко у старого Ворона всегда найдется болт с отворотом, чугрей долбаный!..

ГЛАВА 17

Ворон довел их до особняка с минаретами и, кивнув Лопе с тремя казаками, направился в караулку у ворот. Там друг напротив друга горбатились над нардами сонные Хряк и Бабахла. На столе лежали использованные шприцы и резиновый жгут.

— Наширялись до одури! — ухмыльнулся Ворон. — Вяжите их, казаки, и в подпол… Он тут же, при караулке, — показал он на крышку в полу.

Казаки освободили мычащих охранников от пистолетов и не церемонясь столкнули их в подпол, а старик вышел к Скифу и Засечному.

— Цирлих-манирлих с ним особо не крутите, — напутствовал он, — а чтоб дристун пробрал, ажно мозги сморозились и очко жим-жим заиграло.

— А ты не пойдешь с нами? — удивился Засечный.

— Мне нельзя, западло, не стерплю и грохну жопника или кильдым его в куски разнесу…

Светло-серая здоровенная овчарка, почувствовав во дворе чужих, грозно зарычала и бросилась к двери. Ольга выглянула в окно и вскрикнула, увидев во дворе Скифа. Затолкав беснующегося пса в комнату, она бросилась к зеркалу, чтобы по женской привычке привести себя в порядок. На широкой, убранной ковровой дорожкой лестнице она появилась, когда Скиф, ведя под руки Нидковского, ввалился в холл. За ними протиснулись страшного обличья мужик со шрамом через все лицо и двое угрюмых казаков с бренчащими саблями.

— Пойдем, Оля, к тебе, — тихо сказал Скиф, передав Нидковского казакам. — Успокойся. Не с войной пришел в твой дом — с просьбой.

Побледневшая Ольга без единого слова провела его в свою спальню. Скиф молча взял со стола фотографию Ники и, глядя Ольге в глаза, спрятал ее в карман.

— Ты мне все-таки покажешь дочку?

— Куда же теперь я денусь! — посмотрела она на него с открытым вызовом. — Попрошу отца где-нибудь в середине зимы прислать ее из Швейцарии на несколько дней.

— Она похожа на меня?

— Находишь это странным?..

Снизу донесся пронзительный вопль Симы Мучника.

— Что твои головорезы собираются сделать с моим мужем?

— Хотят узнать, кто ему дал адрес моей конспиративной московской берлоги.

— Я отвечу — Тото Походин.

— Цыпленок этот ошпаренный? А у него он откуда?

— Его отец — генерал с Лубянки.

— Ты, наверное, ногой дверь к нему открываешь. Скажи, зачем этот Походин пасет меня?

— Если бы знала, сказала… Скажи сам мне честно: ты собираешься нас грабить? Будешь жить разбоем и рэкетом, как все отмороженные афганцы?

— Не угадала, — усмехнулся Скиф. — Я как раз хочу тебя попросить об одолжении. Мы хотим заниматься частным извозом по ночам. Помоги нам.

— Что просишь?

— Одолжи на месяц сотовый телефон и престижную машину.

У Ольги от удивления брови поползли вверх. Она открыла сумочку и протянула ключи:

— «Мерседес» тебя устроит? Телефон вон на тумбочке. И всего-то?

— Для меня да, а для России — пусть Мучник продаст детский сад Нидковского казачьей станице.

— За сколько хотят?

— За пару лучистых улыбок есаула Лопы, Оля. Прошу не у тебя, а у твоего благоверного. Пусть расплатится за Засечного.

— На меня не раз бывали покушения, но я не требую расплаты. Это не по-христиански. К тому же у Серафима денег своих нет. Все депозиты записаны на меня.

— Ты меня, Оля, христианскими добродетелями не стращай. Моя душа пропащая, меня черт в церковь не пускает, так один поп сказал. А православному казачьему воинству сделаешь в детском саду за неделю евроремонт, как у вас теперь выражаются. Отопление, вода и электричество должны там быть уже завтра. Вот и будет по-христиански.

— А ты моего Серафима от этого вурдалака Ворона обережешь?

— Можешь не сомневаться. — Скиф устало опустился на широкую постель и прилег, заложив руки за голову. — Твоего гомика пальцем никто не тронет.

— Зачем ты распространяешь эти отвратительные сплетни про Серафима?

— Это не сплетни…

— Не верю!..

— А зачем тебя тогда пригласили арбитром в эту передачу про голубых мужей?

— Думаешь, это сделали с умыслом?

— «Или» — как говорят в Одессе. Но у вас тут все сейчас по-новому… Женщины теперь не стесняются… экзотических мужчин. Может, это и хорошо. Не знаю. Я лично их не осуждаю. Ведь у каждого свой вкус.

— Ну и шкура эта Мамонтова! — зло вскинулась Ольга на директора той самой передачи. — На всю страну меня ославила!

Скиф поднялся с постели, завидев в ее глазах слезы.

— Прости, Оля. Не бери в голову. Я не хотел тебя обидеть.

— Подожди, Скиф, не уходи. Он остановился у двери.

— Частушку слышал? «Подружка моя, обходи военных, ведь они любимых девок превращают в пленных». — Ольга устало опустилась на кровать и вытерла слезы. — Но не в этом дело. У меня была жизнь: работа, бизнес, семья, дочь. Потом как снег на голову сваливаешься ты…

— Мне ли на что-то претендовать, Оля?

— Сначала взрывают мою машину, потом меня, как слепую дуру, подставляют с передачей. Какой-то старый уголовник, твой друг, доводит моего мужа, уважаемого человека, до сердечного приступа… Наконец, в мой дом врывается банда ряженых казаков, от которых разит навозом, и виновник моих страданий — мой бывший муж — диктует мне свои условия.

— Оля, к взрыву в машине я не имею отношения, передачи тоже не я планирую. А если бы не эти ряженые казаки, лежать бы мне сейчас в мешке из-под цемента на дне Москвы-реки — врубись! — по заказу твоего мужа, уважаемого человека, за десять тысяч баксов…

— Сима — жмот!.. Я за твою жизнь дала бы гораздо больше… Господи, зачем ты явился ко мне!..

— А к кому еще в Москве мне оставалось явиться? Кроме тебя и… Ники, у меня никого не осталось.

Ольга опустила в размазанной туши глаза и ошеломленно прошептала:

— Господи, он все еще любит меня?..

— Прости за прошлое, если можешь, — сказал Скиф, подойдя к ней. — Обещаю тебя ничем не беспокоить. Ты меня больше не увидишь. Телефон и машину я верну через месяц.

Он осторожно нагнулся, поцеловал Ольгу в пушистый завиток за ухом и тихо вышел.

После его ухода Ольга нажала кнопку «ленивца» — на стене, напротив кровати, на экране небольшого японского телевизора появилась картинка происходящего в гостиной ее дома. Спальня наполнилась грубыми мужскими голосами…

…Разбойного вида мужик с ужасным шрамом через всю щеку втащил в гостиную упирающегося Серафима, в сломанном пенсне, с головой, обмотанной мокрым полотенцем. Сима рвался назад в дверь, но мужик бесцеремонно толкнул его в кресло.

— Сидеть и не гундосить! — злобно рявкнул он.

Следом в гостиную вбежал домашний врач их семьи и бросился проверять пульс у громко стонущего Серафима. После этого мужик со шрамом подтащил к креслу упирающегося Нидковского и громко спросил:

— Пан Нидковский, три наши жизни оценил в десять тысяч баксов этот мешок с говном?

— Я не смею, господа! — залепетал Нидковский. — Я больной и старый… Избавьте меня, господа… Избавьте!..

— Избавить? — схватил его за грудки Засечный. — Выходит, ты сам, ваше сиятельство, и исполнитель и заказчик?

— Что вы, что вы?! — отшатнулся Нидковский. — То есть, конечно, за вас обещал заплатить Серафим Ерофеевич десять тысяч в конвертируемой валюте… Мне угрожали, и я не посмел отказать уважаемому деятелю… Я старый и больной… Простите меня, Серафим Ерофеевич! — пролепетал он и бросился на колени перед Симой.

Тот оттолкнул ногой его с такой силой, что он отлетел к двери, под ноги входящему в гостиную Скифу.

— Держи себя в руках, Семен! — успел тот схватить за рукав рванувшегося к Симе кипящего яростью Засечного.

— Скиф, если б не твоя баба тут жила, я б этому пидору гнойному глаз на жопу натянул! — вырвал руку Засечный.

Ольга нажала кнопку «ленивца», и спрятанная в гостиной, в гуще синтетических цветов, телекамера укрупнила лица Скифа и Засечного.

— Осторожнее на поворотах с бабой! — крутанул желваки по скулам Скиф. — У меня, поручик Сечна, счеты с ним покруче твоих, а, как видишь, терплю.

— Ты представляешь, командир, я ему полчаса доходчиво объясняю, на пальцах, что кровь людская не водица, а он мне баксы сует и трясется, как квашня. Не сдержался, два раза под ребро ему сунул, а он, блин, визжит и все про баксы…

— Про что он тебе еще может?..

— Тьфу-у-у! — злобно скривился Засечный. — И родит же земля…

— Кстати, где охрана Косоротой?

— Хряка с Бабахлой и еще каких-то отморозков Лопа с казаками в подвале заперли.

— Пусть отпустят и вернут им оружие.

— Да ты что! — У Засечного даже шрам на лице побагровел от возмущения.

— Уходим. С бывшей супругой в принципе обо всем договорились. Достигнут, как теперь говорят, консенсус…

— Скиф, можешь в морду дать… Как же она — такая баба: с мозгами и вся из себя… Как же она может с таким, прости господи?..

Ольга еще укрупнила лицо Скифа и, зажав рот ладонью, ждала его ответа.

— И вся из себя, и с мозгами, — зло ответил тот. — Только мозги у них, поручик Сечна, устроены, видно, не так, как у нас с тобой… Мы, из окопов, их не понимаем, а им, из дворцов, зачем нас понимать? Нас можно за баксы заказать — и нет проблем… Поедем отсюда, Семен.

— Лопины казаки хотят бросить в твой гараж какие-то ящики на пару дней.

— Вот и поедешь с ними. А я к себе на квартиру.

— Она же засвечена!

— Предупрежу Анну.

— А если и она на них работает?

Ольга не сводила наполненных слезами глаз с печального лица Скифа.

— Она — не Ольга, — ответил Скиф, и слезы сильней потекли по щекам Ольги. — Анна — дочь моего полкового командира по Афгану. Подъезжай потом к нам, ночь как-нибудь перекантуемся, а завтра переберемся под крыло деда Ворона, — сказал уходя Скиф уже в двери гостиной.

Ольга смахнула слезы и переключила кнопки на «ленивце» — на экране телевизора появился вход в гараж…

…Длинный, сутулый казак распахнул перед Скифом ворота, и тот, бросив хмурый взгляд на ее любимца — молочно-белый «Мерседес-600», сел за руль.

При виде этого красавца, выезжающего из гаража, у Засечного округлились глаза, и он, подергав рыжий хохолок, лишь мог выдохнуть:

— Аппарат, блин!..

— Димычам стволы отдал? — притянул его к окну «Мерседеса» Скиф.

— Скажешь тоже! — ошалело отмахнулся Засечный. — Тут же Москва! Тут без штанов прожить легче, чем без стволов.

— Вот поэтому и отдай. Отдай все, Семен. Чтоб ни ствола на нас не было.

Засечный зло сплюнул и полез за казаками в «Ниссан».

— Пожалте, граф, — распахнул Лопа дверцу «Мерседеса» перед трясущимся Нидковским.

Тот втиснулся бочком на заднее сиденье и покосился на Скифа:

— А мне теперь куда, господа?..

— На «Мерседесе» в дворянское собрание, — засмеялся севший на переднее сиденье казак. — В твоей резиденции, граф, отныне прописана казацкая станица.

Когда автомобиль выезжал из ворот дворца Мучника, в зеркале заднего обзора Скиф увидел Ольгу, взмахнувшую рукой с открытого балкона.

— Господа, надеюсь, пошутили насчет моей резиденции? — напомнил о себе Нидковский.

— Какие тут шутки, — бросил, не поворачиваясь, Скиф. — Собственность твоя нами экспроприирована. Забирай свои манатки из садика и будь ласка: сгинь на веки вечные, ваше сиятельство.

— Вполне по-ленински, — нашелся Нидковский.

— Эх ты, буржуй несостоявшийся, — засмеялся Лопа. — Если бы по-ленински — в расход тебя с твоими хозяевами, и весь сказ…

В зеркале заднего обзора Скиф увидел, что по щекам Нидковского текут слезы. Скиф не переносил слез — ни женских, ни детских, а мужские слезы у него вызывали приступы бешенства.

— В чем дело? — резко спросил он, тормознув на обочине. Нидковский посмотрел на него глазами побитой собаки и, заикаясь, пролепетал:

— Не могли бы вы э… э… оставить меня хотя бы сторожем при моей экспроприированной собственности? Я мог бы по совместительству круглые сутки дежурить на телефоне и принимать заказы ваших клиентов. Э… э… э… Я боюсь бандитов Мучника, кроме того, у меня, видите ли, э… э… семейные обстоятельства.

— С женой, что ли, разбежался, граф?

— Э… э… э, собственно, обстоятельства с дочерью.

— О чем он экает, Павло? — Скиф вопросительно посмотрел на Лопу.

— Жену-то он давно в гроб загнал, а дочь — известная в Москве путана… Ей клиентов водить, баксы одним местом зарабатывать, а тут в квартире он под ногами путается, — с нотками сочувствия пояснил казак. — Лярва наняла бандюков Тото Походина, и те их сиятельство из собственной квартиры вышвырнули, как старый, провалившийся диван…

— Как старый, провалившийся диван, — смущенно пролепетал Нидковский. — Она росла такой доброй девочкой… Я ей в детстве читал сказку про Белоснежку и гномов…

— Возьмем его в сторожа, Скиф? — просительно сказал Лопа. — Он как есть пакость вонючая, ну уж пусть возле нас ошивается, а то не ровен час придушат его подельники.

— Пусть, — думая о своем, отрешенно согласился Скиф и посмотрел на расстилающийся перед ними огромный и мрачный город.

Снегопад закончился. Только редкие снежинки, пританцовывая, безмятежно ложились на крыши домов и кроны деревьев, а тем, кому не повезло, обреченно падали на землю, чтобы тут же раствориться в едком соляном растворе и превратиться в грязную серую жижу, безжалостно разъедающую машины и обувь прохожих. В стороне Филей, над парком, несмотря на густые сумерки, еще кружились черные стаи ворон. Плотная пелена смога скрадывала и глушила их надсадное и тревожное карканье. На Поклонной горе мальчишки, радуясь снегу, при свете фонарей накатывали горку.

— Снег уже не сойдет до весны, — произнес Скиф, направляя «Мерседес» в поток автомобилей, стремительно летящих к центру города.

ГЛАВА 18

Скиф долго не заходил в подъезд. Сидел на поломанной карусели и временами кидал взгляд на дом Ани. Когда двери подъезда перестали хлопать за жильцами, возвращавшимися с работы, Скиф поднялся по ступенькам и вошел в исписанный матерщиной лифт.

Аня встретила его с нескрываемым испугом.

— Добрый вечер, Аня…

— Вы уезжаете?

— Завтра. Хотел бы с вами поговорить, извиниться за вчерашнее.

— Тогда пройдемте к вам, моя хозяйка телевизор смотрит. Не хочется мешать.

Телевизор был включен на полную громкость.

— Не стоит… — Скиф приложил палец к губам, затем к уху и показал на стены. — Вы давно не были в кино? У вас как раз кинотеатр недалеко.

Аня понятливо кивнула и суетливо схватилась за пальтишко.

— Нет, не подавайте мне пальто, я к такому обращению не привыкла.

Они долго шли по пустырю молча. В самом темном и пустынном месте Скиф приблизил Аню к себе. Со стороны казалось, будто парочка целуется.

— Аня, передайте вашему руководству, что явочная квартира провалена.

— Какое руководство, какие явки! — слабо запротестовала она.

— Аня, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Передайте, что за квартирой следили по наводке сверху. Пытались взять Засечного и меня.

— Вы что-то путаете. Меня один друг семьи попросил принять вас на время. Он вас знает, но просил меня пока его вам не называть. Сказал, он вас потом сам найдет. Насчет гостиницы на дому я все выдумала, когда вы на меня… ругались.

— Вот и передайте мои слова этому другу семьи. Я тоже не мастер конспирации.

В кино шли только американские боевики и эротические фильмы.

— Я насмотрелась крови на работе, — сказала Аня.

— Вы медсестра в операционной?

— Нет, врач-травматолог на «Скорой». Я всегда как на войне.

— А я голодный, — сказал Скиф.

— Пойдемте домой, я вас накормлю.

— Нет, пойдемте в кафе, я вас накормлю. — Скиф галантно подставил ей локоть.

Аня смутилась:

— Я уже забыла, как под руку с мужчинами ходят.

В чистеньком кафетерии на десяток столиков сидели всего лишь три школьницы за стаканчиками с мороженым.

Спиртного и пива тут не подавали. Аня ужасно стеснялась есть свое мороженое в этом простеньком кафетерии внутри большого универсама.

— Вы, пожалуйста, тут не пейте. Иногда сюда мужики выпивку приносят. Их милиция с позором гонит. Лучше дома выпейте, у меня кое-что найдется, — сердобольно упрашивала Аня.

— Я так похож на алкоголика?

— Нет, но… После лагеря мужчины часто помногу пьют.

— Что-то у нас не о том разговор, Аня. Вы простите меня за вчерашнее. Мне очень горько за эту обиду, я ведь знаю вашего отца.

— И я вас еще девчонкой видела. Вы к нам с мамой заходили, когда в отпуск приезжали. От отца посылку передали. Дыни, помню, были сушеные.

— Но тогда вы жили в Ясеневе в трехкомнатной квартире на Литовском бульваре возле кинотеатра «Ханой».

— Там сейчас мама с сестрой живут. А я ведь уже побывала замужем. Эту квартиру нам сделали родители мужа, разменяли свою пятикомнатную.

Скиф не так представлял себе этот разговор. Он думал, что Аня примется рассказывать о знакомых, однополчанах. Но она была его лет на двенадцать моложе. Что у них могло быть общего? Его обманула ее чересчур взрослая внешность. Иногда ее можно было принять почти за его ровесницу.

— Я хотел бы, — наконец-то осмелился Скиф подойти к главному, — встретиться с полковником Павловым, если вы не против.

Скорбные огоньки заметались в глубине ее глаз.

— Папа погиб при выводе войск из Афганистана. — И, отчего-то смутившись, она зашторила эти огоньки взмахом ресниц.

— Вчера я встречался с однополчанами. Мне никто не сказал об этом.

— Все предпочитают об этом молчать, Скиф. Он погиб в Москве. Застрелился в машине, когда его везли из аэропорта. Так сказали люди из прокуратуры.

— Могу сказать лишь одно, Аня: гвардии полковник Павлов офицерскую честь на медные пятаки не менял.

Скифу действительно захотелось выпить. Он отхлебнул коктейля и с жалостью посмотрел на нее: пепельные волосы стянуты резинкой в пучок, свитерок собственной вязки, какая-то застиранная юбка, уродующая ее женскую стать. Так вот откуда эти горькие морщинки в уголках без времени увядающих губ, скорбные церковные свечки в глазах… А под глазами — синева с прожилками от постоянного недоедания.

— Некрасивая, знаю, — по-своему истолковав его взгляд, смутилась она.

— Аня! Анечка, вы лучше всех на свете! — с запоздалой поспешностью выпалил Скиф. — Вы такая красивая… Я… Я бы даже в свое время отбил вас у вашего мужа!

— И мужа моего вы знали. Леша Белов, после вас командовал батальоном.

— Лешка Белов такую женщину бросил?!

— Леша Белов… Майор Белов погиб в Чечне в первую же неделю войны. Тело так и не нашли. Похоронили какие-то тряпки военные. В церкви свечку поставила…

Застучали дробные молоточки в голове Скифа — последствие контузии под Скопле, — сжались ладони в кулаки. Бетонной плитой навалилась вдруг на плечи тоска. Горечь и щемящая жалость к сидящей напротив, красивой и распятой за чужие грехи, как сама Россия, молодой женщине — дочери его боевого командира.

— А вы не бандит и не рэкетир? — вдруг с наивной простотой спросила Аня.

Преодолевая боль в висках, Скиф оторопело посмотрел на нее.

— Не обижайтесь, — спохватилась она. — Столько наших общих знакомых пошли так зарабатывать. Даже меня по старой памяти подкармливать грязными деньгами пытались.

— Не взяли?

— Страшно, — она, как маленькая, зябко повела плечами. — И про вас мне такие страхи рассказывали. Будто вас уже и повесили за зверства на Кавказе и что вы в Сибири какую-то армию собрали и грабите железную дорогу. Я, когда вашу жену по телевизору вижу, так все эти россказни вспоминаю.

Скиф по-настоящему рассмеялся. Теперь он понимал, как хорошо людям иметь двоюродную сестру или племянницу.

— Мне очень жаль, что я ненароком впутал вас в эти игры, которые крутит кто-то там за моей спиной. А так бы хотелось хоть изредка наведываться к вам в гости. Я бы вам еще как надоел!

— Правда? — обрадовалась Аня. — Так ходите почаще, пожалуйста. У мамы плохо с ногами, а у сестры трое детей. Разве им до меня!

— Я на вас только беду накличу, — невесело покачал головой Скиф.

— Куда уж больше, — улыбнулась Аня.

Дома их встретил Засечный, голый по пояс, с завернутым в полотенце пацаном на руках. Тот изо всех сил дрыгал ногами.

— Ты откуда это, Семен, родню завел? — Скиф осторожно придержал за локоток Аню, чтобы они ее не забрызгали.

— Это Борька по кличке Баксик. В гаражах на тряпках спал. Чернее негра ночью… Вот взял, чтоб отмыть добела и поинтересоваться его личностью курносой. Знакомьтесь.

— Да мы уже по гаражу знакомы. Семен, его родители всполошатся, еще с милицией начнут разыскивать.

— Его родители сами как черт от ладана от милиции шарахаются. Батя его сел, и, видать, надолго, а мать мы на Курском вокзале навестили. Валяется на полу в переходе, морда коричневая, как у торговки в Мозамбике.

— Давайте-ка его мне, — сказала Аня. — Вы столько грязи на нем оставили.

— Мало тебе, что сам чуть пулю в голову не получил, так еще и мальчишку хочешь погубить.

— Не бойся, Скиф, я уже с Лопой договорился. Он его к себе в этот детский сад на службу в казачки возьмет.

— Мал он еще для службы. Ему учиться надо, — вконец расстроился Скиф. — Может, к деду Ворону его подкинуть, — сказал он, вспомнив, как на зоне старик часами просиживал у окна, наблюдая за детскими играми по ту сторону колючей проволоки.

— Ага-а, твой Ворон его быстро воровским авторитетом сделает! — возмутился Засечный.

— Много ты понимаешь в людях, Семен, — окрысился Скиф. — Знал бы ты, скольких таких подранков дед оглоедам на зоне растоптать не дал. Людьми многие из них стали, деду письма пачками пишут.

Из ванной раздались истошные вопли мальчишки.

— Во-о, а у меня не орал, — отыгрался Засечный.

— Ты ж его не мыл, а лишь мочалкой елозил, — не остался в долгу Скиф. — Там материнская рука нужна.

— Кто бы разбирался, — огрызнулся Засечный. — Ты еще сроду дитя в руках не держал.

— Зато ты у нас в яслях работал…

— В яслях не яслях, а сопли вытирать приходилось.

Боясь простудить мальчишку, на ночь форточку открывать не стали. Наутро от трех мужиков в комнате стоял такой казарменный дух, что Аня с непривычки поморщилась. С нею простились коротко. Скиф — с надеждой встретиться с единственным в Москве человеком, с которым чувствовал себя как с родными в далеком детстве. Засечный, как квочка, кудахтал вокруг мальчишки и Аню почти не замечал.

— Тоже мне заботливый папаша выискался, — поддел его Скиф, когда садились в машину.

— Да я уже не папаша, а, наверное, трижды дед.

* * *

Расчет Скифа оправдался. Ворон, нахохлившись, выслушал короткую историю мальчишки и в сердцах бросил:

— Итит иху мать, людей мордуют, аки тварей безгласных! Видно, и впрямь дожили до дня судного…

— Так что, птица вещая, берем пацана в сыновья полка? — спросил Скиф.

Ворон сердито сверкнул глазами из-под кустистых бровей.

— Какого еще полка? — положил он на голову Баксика свою клешню. — Обойдемся как-нибудь без ваших полков. Он учиться будет, а вы уж воюйте без него, коль охота такая у вас.

Одному из своих вертухаев Ворон сунул пачку долларов с наказом тут же смотаться в «Детский мир» и купить дитю все, что тому положено по возрасту его и по статусу его паханского внука.

Часа через два гостиная деда была завалена фирменными коробками с одежкой, обувью, с игрушками: с автоматами, танками, пушками и детскими конструкторами. Не забыл Ворон даже про компьютерные игры, для «умственного» развития найденыша, и снова погнал вертухая в компьютерный магазин.

Еще полдня дед, сам сев за швейную машинку, подгонял, подшивал обновы мальца. А после обеда взял притихшего от всего Баксика за руку и повел показывать ему свою гордость — оранжерею.

* * *

Почти в любой оранжерее бьет в нос терпкий запах газировки. Но в этой яркие лампы горели круглосуточно, тропические растения день и ночь дышали. Влажный воздух пьянил кислородом, как в настоящем лесу. Ворон так искусно устроил уголок тропических джунглей, увиденный им когда-то в Сухумском дендрарии, что Баксик так и ахнул:

— Во здоровски! Как «В мире животных». От такой похвалы у Ворона потеплели глаза.

Засечный покуривал на скамеечке под зелеными бананами и с удовлетворением посматривал на вымытого, подстриженного и приодетого в фирменный джинсовый комбинезончик мальчишку, копающегося вместе с Вороном у корневищ растений.

— А вот мы тут давай во мху фиалки высадим, — кряхтел от удовольствия Ворон. — Куда б я без такого помощника?

Скиф без особого удовольствия подавал Баксику крохотные кустики с комочками земли на корнях.

— Ты, дед Ворон, как Засечный, с этим пацаном… Нашли себе игрушку. Лучше б матери его помог.

— Ей уже сам черт не поможет, — со знанием дела цинично вставил Баксик. — Заширялась вконец. Меня уже не узнает. Раньше хоть меня била, деньги моечные трясла.

— А за домом кто следит?

— Нету дома-то. Квартиру она уж давно спустила, по вокзалам отирается, бомжует.

— Сам бы матери помог. Лечить ее надо.

— Поздно, — по-стариковски трезво заявил Баксик. — Она до этой весны не дотянет. Я уже баксы на похороны собираю.

— Не береди ребенку душу, Скиф, — сказал Засечный, выискивая под бананом место, где бы пристроить окурок.

— И правду говорит, — согласился Ворон. — Чего ты не в свое дело лезешь? Отказался от моего наследства, так Бог мне нового наследника послал. Батю его я быстро по лагерям вычислю. Уж он у меня ответит, а мать сегодня же на лечение велю свезти.

— Не поможет, — по-взрослому пригорюнился Баксик. Дед крякнул и сказал ему также по-взрослому:

— Не поможет, так хоть помрет не под забором… Эх, мать их ити, начальнички, сделали свободу — подыхать под забором! Сам я тоже, как ты, когда-то в Харькове шантрапой беспризорной бегал. Сказал бы мне кто, что такое вернется, — в глаза бы тому плюнул.

Баксик слушал старика и согласно кивал головой.

Засечному сделалось томно в этой влажной свежести уголка тропического леса. На спине майка промокла. «Джунгли всегда напоминают человеку, что он лишь временный зритель в «мыльной» опере жизни и ровным счетом ничего не может в ней изменить», — подумал Семен.

Скиф до сих пор Засечного за пацана держит, а из всей команды он старше всех — летом за сорок пять перевалило. Он единственный из них, кто не только знал, но и долгие годы наблюдал, как в тропическом лесу на одном дереве цветы соседствуют с перезрелыми плодами… А подгнившие деревья падают на землю, чтобы через полгода бесследно раствориться в потоках тропического ливня.

Джунгли безжалостно правдивы. В них отмершее не хоронится в почву на долгую память новому поколению. Нет там никакой почвы, а есть желтая или красная глина. Все смывают беспощадные потоки. У джунглей, как и у самой жизни, короткая память…

Наверное, поэтому Засечный так и не полюбил их. Даже сейчас, в этой стерильной, как операционная, оранжерее деда Ворона ему чудилось, что повсюду копошатся насекомые, способные в одночасье превратить прекрасную здоровую кожу в жеваную, дубленую шкуру или в решето. Легкий порез в этом экзотическом мире превращается в широкий шрам, который приходится носить всю жизнь. Нет, красоты джунглей он не понимал и старался не пускать их в свои сны.

— Ты не уснул там под бананом? — словно откуда-то издалека долетел до него голос Скифа. — Пошли отобедаем у деда да будем готовиться к первому выезду на работу.

— Ох и «зелень» будете грести лопатой, — засмеялся Ворон.

— Не ехидничай, птица вещая. Зато у тебя в нахлебниках ходить не будем.

— Ты бы Засечного этого за собой не таскал, — вполголоса посоветовал Ворон Скифу перед самым выходом. — Рожа больно запоминальная. Оставь у меня. Я его где-нибудь пристрою потихоньку, чтоб на людях шрамом не светился.

— Не сыскался еще тот, кто бы мог приказать Засечному, когда он сам не захочет, — ответил Скиф. — Это такой волчара, который в неволе трудно приживается.

Снежинки хороводили вокруг фонарей, как в Африке рой саранчи в пору ее перелета. Засечный сидел за рулем «Жигулей» и вприщур посматривал в сторону Скифа, который у «Мерседеса» договаривался с покачивающимися бугаями в квадратных малиновых пиджаках. Засечный ожидал сигнала тревоги, который должен был подать Скиф в случае опасности — три поднятых пальца. За спиной у Засечного сидели Димыч и Дымыч, готовые в любой момент выскочить на подмогу ночному извозчику.

Первые три поездки окончились мирно, четвертая тоже не обещала приключений. Хотя такса была не самая скромная — сто долларов. Засечного клонило ко сну, братья Климовы тоже откровенно позевывали. Вот, впустив в машину каких-то юнцов, впереди тронулся «мерс», за ним, держась на солидной дистанции, подался и Засечный. Московские ночные улицы плыли мимо окон, как когда-то темные джунгли наплывали на пробитый в нескольких местах кокпит дряхлого «Дугласа»…

* * *

Публика попадалась Скифу-извозчику, как приметил Засечный, мелюзга одна. Писатели, оставшиеся без правительственных гонораров; киноактеры, вышедшие в тираж, как и качественное, гуманное кино, совсем еще теплые нувориши, разбогатевшие только вчера, чтобы спустить все подчистую завтра. Настоящие «новые русские» гоняли, не соблюдая правила, с эскортом из двух машин и в услугах извозчиков не нуждались.

Но и «мелюзга» была при деньгах. Скифу исправно отсчитывали сотню долларов. Безденежных клиентов и отказников за всю ночь не встретили. Засечный от скуки перебрался в «Мерседес» и теперь клевал носом за спиной Скифа, а в «Жигулях» дружно зевали братья Климовы. Падали и кружились вокруг фонарей похожие на назойливых насекомых снежинки. За годы скитаний по южным краям Скиф отвык от русского снега и морозов. От этого мысли шли в голову какие-то невеселые, тоже словно примороженные.

Больше всего Скифа раздражала явная слежка, которую устраивали им неизвестные машины на темных улицах Москвы.

«Кто они такие? Что надо им от нас?» — спрашивал он сам себя и не находил ответа.

Засечный тоже не знал ответа и спросонья матерился, как одесский биндюжник, не имея возможности по-мужски выяснить отношения с преследователями.

Только оторвутся от «Вольво», эстафету подхватывает «Пежо», «Пежо» сменяет какая-то «Шкода», потом снова появляется «Вольво».

Скиф нервно крутил баранку, высматривая в зеркале заднего обзора очередной «хвост». И злость подкатывала к горлу тугим комком, и хотелось, как Засечный, выматериться в полный голос.

«Ох, Россия ты Россия! Мать — российская земля!» — лишь чертыхнулся он. Вот мерзнет под аркой постовой милиционер в полушубке и валенках. Не порядку он страж, а надзиратель. Одним словом — вертухай тюремный. А свободы как не было, так и нет. И, наверно, никогда ее в России не будет. Кто бы ни пришел там, наверху, к власти, первым делом золотит цепи, привешивает к ним бубенчики, чтоб веселей звенели, и потуже на безгласных рабах затягивает кандалы.

От тягостных мыслей крутанул Скиф желваки на скулах и покосился на похрапывающего Засечного. Два десятка лет с гаком провел Семен в Африке, насквозь проеденной бюрократизмом. Там чиновник — неприступный божок из эбенового дерева, неутомимый выдумщик по части новых поборов. Но Семен рассказывает, что и там этот божок порог знает, за которым его выдумки кончаются. Порог этот — закон.

А в России из века в век русская «птица-тройка» летит очертя голову, на дышле своего закона. Меняются цари и их псари, а во все времена сквозь строки русского закона явственно проступают древние письмена «Крепостного уложения». Написано — гражданин, а читай — холоп, смерд презренный. Даже тридцать седьмой год и Великая война ничему не научили. Уже в эпоху «прав личности» и «парламентаризма» танки лупят прямой наводкой кумулятивными снарядами по тобой избранному парламенту — радуйся, радуйся царской милости, смерд презренный. И радуется пьяный смерд и «Уррр-аа-а» орет как оглашенный… Пьяному-то море по колено, что ему Россия — она страна не законов, а обычаев… А они, обычаи-то наши, тоже ни на что не похожи: «Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло».

Вот и дожили, что Родина превратилась в красивую икону-«новодел» с дыркой на месте лица, куда во времена смут и потрясений каждый очередной кандидат в правители сует свой лик нерукотворный, как в декорации дешевой фотостудии, претендуя на роль отца и спасителя Отечества.

Остановившись на красный светофор у «Президент-отеля», Скиф разглядывал выходящих из ресторана покачивающихся посетителей, за плечами которых возвышались массивные фигуры качков-телохранителей. Кто-то из посетителей, вдохнув свежего воздуха, торопился к мусорной урне, кто-то выяснял отношения с себе подобными, перед кем-то, более чиновным, ломали по-пьяному шапку и сгибались в три погибели.

«И вот эти сморчки ныне творят судьбу тысячелетней России? — скрипнул зубами Скиф. — А вся нищая Москва вливается по утрам в торговые толкучки с китайским и турецким барахлом и с заморскими эрзац-продуктами, от которых даже в Африке уже носы воротят… Как знать, быть может, эта шантрапа под «рок на баррикадах» снова будет кликать на царство нового отца нации, с таким же сизым носом».

От расстройства Скиф остановился на обочине. Вышел из машины Засечный. Прошелся по хрустящей пороше, разминая затекшее тело, наклонился к сидящему за баранкой Скифу.

— Командир, тебе не надоело в выгребных ямах болтаться? — кивнул он на двери какого-то кабака.

— Иди в «жигуль» и не отбивай своей бандитской рожей клиентов, — буркнул Скиф.

— Ты себе как хочешь, а меня тут через неделю, ну две… даже как звали забудут, понял, командир? — озлился Засечный.

— Сегодня ты, не подняв задницы, заработал полтыщи долларов.

— Я знал таких, которые на отрезанных ушах больше зарабатывали… Положу-ка я на вас все мое достоинство и уеду куда глаза глядят из этой цитадели демократии.

— Она-то здесь при чем?

— Ты что, не приметил, как «демократы» нас всю ночь пасут и с рук на руки передают?

— Приметил, — пожал плечами Скиф.

— Может, это вояки наши, — Засечный кивнул на остановившийся «жигуль» с братьями Климовыми, — нам «хвост» приладили?

— Они тележного скрипа боятся. Скорее всего Симы Косоротой холуи.

— Успокоил, блин! — подул на руки Засечный. Сербские зимы после тропической Африки так и не смогли до конца дать ему настоящей закалки морозом.

ГЛАВА 19

Прошла первая неделя их ночного извоза. Братья Климовы могли работать только через день, иначе не позволяла служба. Поэтому они еще держались бодрячком. Но Скиф с Засечным вымотались из-за непривычной в мирной жизни бессонницы похлеще, чем на передовой в окопах. Последние два дня Ворон не велел даже их будить днем.

Ночную работу своих постояльцев дед Ворон считал блажью. У мужиков в Москве всегда найдется немало достойных дел, но старый Ворон умел уважать чужую благоглупость, справедливо полагая, что каждый в этой жизни имеет полное право набивать собственные шишки, пусть даже с сединой в бороде и на висках. Тем более Ворон их предупреждал, что слежка за ними, будь то со стороны Симы или еще откуда-нибудь, добром для них не кончится.

Но однажды Ворону позвонила женщина, попросила позвать Скифа и по-простецки отрекомендовалась Аней. Такой поворот судьбы Ворону понравился, и он велел Баксику разбудить дядю Игоря.

Скиф, хмурый спросонок, что-то невнятно буркнул в трубку.

— Игорь, это я, Аня…

— Какая еще Аня?

— Аня Белова, ваша знакомая.

— Ах, Аня… Доброе утро.

— День давно, Игорь… Знаете, мы с вами давно не ходили в кино.

— Какое еще кино? Мне вообще-то вечером на смену.

— Вы разве устроились на работу?

— Да, вообще-то… Аня, говорите громче. Вас слышно, как из потустороннего мира.

— У меня так телефон работает.

— Вызовите монтера с АТС.

— Вызывала… Бесплатно они ремонтировать не соглашаются, а денег у меня до получки пока не будет. Но мы с вами обязательно должны сегодня сходить в кино. Вы меня понимаете?

— Хорошо, я выезжаю.

Дед Ворон наверняка не был бы самим собой, если бы не умудрился как-то подслушать весь этот разговор. Скиф об этом сразу догадался по его лукавой физиономии, с которой он собирал его на выход в город.

— Чего расцвел, как старый кактус?

— Да дела у моих клиентов пошли в гору.

— Мне до твоих клиентов дела нет. А я иду на деловую встречу, чтоб ты не подумал чего такого.

— Конечно — на деловую. Я только так и подумал.

— У старых одно на уме — женить да знакомить.

— То у старых. А я еще к своей поварихе иногда захаживаю. Больше Скиф не проронил ни слова, лишь только досадливо пыхтел, не попадая в рукав куртки.

* * *

В сквере за кинотеатром было потрясающе красиво. Пушистый иней еще не облетел с отяжелевших от наледи ветвей, и тут царила настоящая зимняя сказка.

Аню он не узнал издалека. Стояла себе под елочкой фигурка, замотанная платком. Скиф уже было отвернулся, но она помахала ему рукой. Полное алиби — свидание двух влюбленных в тихом сквере.

— Мне всякий раз приходится перед вами извиняться за грубость, — сказал Скиф, постукивая носком сапога по заледеневшему сугробу. — Вчера я вам по телефону опять нахамил.

— С вашими ночными сменами вы сбились с ритма времени. Разговаривали мы с вами не вчера, а сегодня. Вы не хамили, а разговаривали немного неприветливо спросонья, вот и все.

— Думаю, просто так вы тревожить бы меня не стали? — Скиф глянул на нее и обнаружил, что у Ани сегодня подкрашены ресницы и губы.

— Вам были два звонка: один веселый, другой не очень-то… — Аня испуганно проследила за выражением лица Скифа — правую щеку у него передернула судорога.

— Кто был этот весельчак?

— Он не назвался, но все время балагурил. Звонок был из Калужской области, какой-то город, я уже не помню.

— А что вы вообще помните? — У Скифа снова задергалась щека.

— Не сердитесь. Но я помню все, что он велел передать Василию Петровичу Луковкину.

— Луковкин — это я.

— Я сразу догадалась. Вот его слова. Он заставил меня их два раза повторить:

«Брат Александр выписался из больницы и поправляется успешно и просит не беспокоиться».

— Угу, спасибо. Говоривший не назвался?

— Нет, сказал, вы его все равно узнаете по воле Божьей.

— Еще раз спасибо, обрадовали. А невеселый звонок?

— Он от нашего общего хорошего друга, — сказала Аня, словно не желая больше разговаривать, отвернулась и долго молчала.

— Что-нибудь случилось?

— Друг настойчиво рекомендует вам уехать подальше за Урал. Иначе он не гарантирует вам безопасность.

— Передайте ему, о своей безопасности я сам позабочусь. Кто он? Вы мне его можете назвать? Ходите вы вокруг да около, в пионерские тайны играете.

Аня снова примолкла и отвернулась.

— Он просил называть его просто хорошим другом. Уверял, что вы с ним давно знакомы, но сейчас не время раскрывать карты. Связь с ним будете держать через меня. Он так мне сказал.

— Ваш телефон прослушивается, я уверен.

— Он звонит всегда мне на работу, а у нас тысячи звонков за день в «Скорой».

Аня отошла в сторону, потом со смешным вызовом глянула на Скифа:

— Я вам не навязываюсь. Я только передала слова вашего друга.

— Губы накрасила тоже для друга? — как бы извиняясь, улыбнулся Скиф.

— Но только не для вас. — Аня надула накрашенные губки.

— Тогда пойдем!

— Куда еще? Никуда я с вами не пойду.

— Мы пойдем смотреть кино в целях конспирации, — сказал Скиф, согревая ее руку в варежке в своих ладонях. — Только сначала зайдем в магазин и купим видеомагнитофон. Не бойтесь — деньги заработаны честным трудом. Только вот налоги не плачены.

— Вот видите, вы всегда идете на нарушение закона, — Аня с укоризной глянула ему прямо в глаза.

— Я столько в своей жизни заплатил налогов, в том числе и собственной кровью, что можно мне простить этот маленький грешок. А с вас государство тоже взяло налог немалый — мужа и отца, так что совесть ваша может быть чиста до самой смерти.

— Вы же сами говорили, что вам у меня бывать опасно.

— Опасно и по улице ходить, машина задавить может. Но должен же вам кто-то отремонтировать ваш телефон…

Скиф хотел галантно взять ее под локоть, но Аня вспыхнула как маков цвет от возмущения:

— Водите под ручку лучше ваших барышень из ресторана!

Скиф не стал спорить. В конце концов, что здесь такого, если разведенный мужчина заглянет на огонек к вдове? Все по правилам конспирации, навязанной ему неизвестным другом и благодетелем.

Он не рассказал Ане, что перед самым звонком видел ее во сне с вязаньем в руках. Нитки рвались и путались, а Скиф помогал ей, держа натянутую нить. В сны свои он уже не верил, а если все-таки они сбывались, то это были не сны, а что-то другое, пугающее.

В его сновидениях теперь не было никакой экзотики, но тем не менее они даже ему самому казались странными. Они были немые, в них никто никогда не разговаривал, только взгляды выражали все. Была какая-то музыка, не игра на музыкальных инструментах и не пение, а какие-то приглушенные, но все же мелодичные звуки.

Горы снились ему с самого раннего детства, хотя в то время он их никогда не видел. И большей частью он все куда-то ехал, вернее, торопливо добирался на поездах, электричках и самолетах.

В Афгане он увидел точь-в-точь такие же красновато-коричневые горы, как в детских снах. Сновидения повторялись и продолжались, словно он просматривал в них одну большую киноленту неизвестной ему жизни. Теперь он уже знал, что случилось с полковником Павловым. С ним во сне они добирались на разбитой афганской «кукушке» к какому-то контрольно-пропускному пункту, стоявшему на выходе из горных ущелий на широкую плоскую равнину.

В поезде они ехали среди душманов, от которых будто бы скрывались. На КПП у них долго и придирчиво изучали какие-то белые листы бумаги, служившие пропусками. Солдаты отобрали эти листки и стали заворачивать в них черные шарики опия и бросать в корзину, доверху наполненную такими шариками, завернутыми в бумагу.

Потом их посадили в «Волгу», за рулем которой сидел незнакомый генерал. По дороге он вытащил пистолет, обернулся и выстрелил сначала в Павлова, затем в Скифа.

* * *

Скиф недолго возился с телефоном старинной советской конструкции. Дело было в проводках, которые не хотели давать плотный контакт.

За работой он иногда бросал взгляд искоса на хозяйку, которая почему-то не хотела одна без него смотреть кино по новому видику, а терпеливо ожидала, когда наконец ее злополучный телефон вернется на свою полочку.

Скиф жалел Аню как сестру-вековушку, может быть, поэтому его ухаживания были такими неловкими, мальчишескими. Ему просто хотелось подойти и погладить ее по голове, однако он на это так и не решился.

Фильм из гангстерской жизни китайцев в Гонконге смотреть было неинтересно, но уйти просто так раньше времени было бы нетактично.

— Ты на экран смотри, а не на меня, — недовольно проворчал Скиф, краем глаза поймав ее взгляд.

— Это я так, — потупилась Аня. — Вы очень похожи на моего отца. Вы все, афганцы, на него похожи.

Скиф круто повернулся к ней и привлек к себе ее руки.

— Анюта, что мне сделать, чтобы не было так больно?

— Лучше никогда не вспоминайте об этом со своими друзьями…

Самоубийство полковника Павлова навсегда останется загадкой для его семьи и однополчан. Ветераны за поминальной чаркой качнут головой и согласятся с утешительной легендой, что нравственное чувство полковника не вынесло непосильного груза ответственности за сотни загубленных жизней и искалеченных судеб крепких молодых парней, которых ему пришлось посылать на верную смерть.

Но легенды на то и выдумывают, чтобы искать в них утешения. А в жизни все проще и прозаичней. Полковник Павлов был из тех фронтовых командиров, для которых офицерская честь была не пустым звуком…

ГЛАВА 20

После посещения ее дома Скифом Ольга целых три дня не показывалась из спальни. Не вытирая со щек слез, лежала пластом на убранной постели, бесцельно глядя в потолок, или рассматривала десятилетней давности их фотографии со Скифом. Когда боль в груди подступала так близко, что не было сил терпеть ее, она отпивала из бутылки кампари и, захлебываясь слезами, читала своему верному псу по кличке Волк, лежащему на коврике у ее кровати, письма Скифа из Афганистана и тюрьмы. Пес преданно смотрел на нее все понимающими собачьими глазами.

Если в спальню стучался Мучник, Волк издавал такой грозный рык, что Сима даже не осмеливался слегка приоткрыть дверь. После чего он грязно ругался и грозил, что прикажет охранникам пристрелить взбесившуюся зверюгу.

Лишь рано утром и поздно ночью, чтобы не встречаться с супругом, выводила Ольга Волка по его «делам». Потерянно бродили они часами в темноте по занесенным снегом просекам, за которыми виднелись горящие окна нелепых дворцов-«новоделов». Возвращаться в дом Мучника было невыносимо, и Ольга как можно дольше откладывала этот миг, пока мороз не проникал под пуховик.

И вот ее затворничество наконец закончились. Она пересилила депрессию, привела в порядок лицо и теперь торопилась в монтажную в Останкино, чтобы скорее оказаться среди мониторов, кассет с пленкой и окунуться с головой в дело, которое она по-настоящему любила. После ненавистного дачного поселка огни Кутузовского проспекта представились Ольге рождественской аллеей. И даже гаишник с полосатым жезлом в неумолимой руке показался ей похожим на присыпанного снегом Деда Мороза.

— Старший лейтенант Воробьев, — выдал он скороговоркой и небрежно махнул рукой, будто хотел сбить снег с шапки. — Стоит знак ограничения скорости, граждане…

— Глаза разуй, ментяра!!! — выплеснул на него накопившуюся злобу Мучник.

— Прошу прощения, мадам Коробова! — снова замахнулся на свою шапку гаишник. — Проезжайте, пожалуйста.

— А почему не месье Мучник? — со злобой спросил Сима, повернувшись к сидящей за рулем Ольге. — Почему все эти дебилы знают только мадам Коробову, а я прохожу у них за бесплатное приложение к собственной же супруге? Почему ты ведешь себя так, что меня не замечают?.. Коробова, Коробова, Коробова!!!

— Серафим, — в первый раз за всю дорогу заговорила Ольга. — А почему ты мне никогда не рассказывал про твою судимость?

— Про какую тебе? Или про обе сразу? Почему?.. Ты никогда и не спрашивала.

— А почему его нары были у окна, а твои у… у параши?

— Какие еще нары?

— Тюремные.

— Теперь он у параши, а я трахаю его бабу.

— Больше не будешь.

— Чего не будешь?

— Трахать его бабу.

— С-сука! — вырвалось у Симы сквозь зубы. — Запела пташка, голосок прорезался!.. А чего ты стоишь в бизнесе без Симы Мучника? Ты и твой папочка к нефтяной трубе с чьей помощью присосались?.. Кто тебя устроил клепать твои говенные сюжеты? Получила бы ты место под солнцем на ТВ, если бы не Сима Мучник? Таких, как ты, чирикалок — только свистни, слетятся стаями со всех сторон. Да еще телемарафон со стриптизом устроят, кто быстрей перед продюсером трусы снимет.

— Тогда почему вся наша недвижимость и активы на мое имя записаны?

— Непонятно?.. А чтоб газеты не мусолили, что в долбаной России в бизнесе и в политике уголовники заправляют. А твои активы-пассивы мне — что до твоего передка дверца. Думаешь, твой «БМВ» солнчаки взорвали?

— А кто? Говори, коли начал.

— Солнчаки перед теми, тьфу — шмакодявки! А знаешь, за что тебя?..

Ольга посмотрела вопросительно.

Сима не знал, чьих рук дело было покушение на Ольгу, но его несло, и он не мог остановиться.

— Слушай сюда! — выкрикнул он. — Сима Мучник твою золотую ручку подтолкнул, чтобы ты подмахнула сделку по детским молочным смесям в пакетах, так?.. А в пакетах-то знаешь что было?

— Ну-у?..

— Пластитная взрывчатка.

Ольга вскинула на Симу недоуменный взгляд.

— Ха, аль не знала?! Не знала, за что на твой актив за бугром такие баксы капали? — несло дальше Симу. — А ты с них кому-нибудь отстегнула? Взять того же Николая Трофимыча Походина! В какое положение ты его поставила перед теми, кто ему устроил это «сухое молоко»?

Ольга со злости попыталась обогнать идущую впереди от самой Баковки иномарку с затемненными стеклами. Но иномарка прибавила скорость, и Ольга не стала устраивать с ней гонки на скользкой дороге.

— И запомни, — повернулся к ней багровый от злобы Мучник. — Если в России возьмут власть национал-патриоты, то вам, горячо любимая телезрителями Ольга Коробова, вашим нежным задом придется нары греть, а по ночам в бараке ублажать до усрачки лагерных коблов.

— Серафим!..

— Это ваши автографы, мадам, а не Симы Мучника остались в истории на каждой бумажке, в том числе по поставкам оружия на Кавказ из ЗГВ. Перечислить кому?

Ольга сжала зубы и промолчала.

Мучник победно засмеялся и, брызжа слюной, вытолкнул из себя:

— А Сима Мучник что?.. Сима чист, как агнец божий, как небо над Брайтоном. Сечешь, маруха?..

Ольга снова попыталась обогнать идущую впереди иномарку, и опять ей не удалось сделать это.

Она вытерла слезы и кивнула на телефон:

— Набери мне номер.

— Какой?

— Не выламывайся, знаешь какой! Сима ухмыльнулся и протянул ей трубку.

— Алло, Николай Трофимович?.. Не беспокойтесь… Все обошлось без осложнений… Нет, не опасно, теперь он у меня всегда будет в поле зрения… Шантаж?.. Какой там шантаж!.. Жрать-то надо, выпросил себе, как нищий, копеечку, а я и подумала: грешно не подать. Но хотелось бы обо всем поговорить с вами не по телефону. Лучше, не откладывая, в субботу на выставке в Лужниках…

Выплеснувшись, Сима довольно пыхтел и, бравируя, даже попытался запеть фальцетом модный шлягер «Зайка моя, я твой зайчик»…

Ольгу почему-то очень раздражала все время маячившая впереди иномарка. Перед светофором она пристроилась к ней бок в бок и, не дожидаясь зеленого света, рванула на красный. Иномарка наконец-то осталась позади.

* * *

— Не гони, — сказал в иномарке полковник Шведов сидевшему за рулем майору Кулемзе. — Их смерти в автомобильной катастрофе только нам не хватало. Ну, как у тебя, капитан, все в порядке? — обратился он к сидевшему на заднем сиденье с аппаратурой худенькому очкарику.

— Не студийная, конечно, запись, но, думаю, вас устроит, товарищ полковник, — протянул тот аудиокассету. — Послушайте.

Шведов вставил кассету в магнитофон, сквозь шумы прорвались голоса:

Мучник: Думаешь, твой «БМВ» солнчаки взорвали?

Ольга: А кто? Говори, коли начал.

Мучник: Солнчаки перед теми тьфу — шмакодявки. А знаешь, за что тебя?.. Слушай сюда. Сима Мучник твою золотую ручку подтолкнул, чтобы ты подмахнула сделку по детским молочным смесям в пакетах, так?.. А в пакетах-то знаешь что было?

Ольга: Ну-у?

Мучник: Пластитная взрывчатка. Ха, аль не знала?! Не знала, за что на твой актив за бугром такие баксы капали? А ты с них кому-нибудь отстегнула? Взять того же Николая Трофимыча Походина. В какое положение ты его поставила перед теми, кто ему устроил это «сухое молоко»?

— Фу-у, гадюшник! — передернулся Шведов и выключил магнитофон.

— Дай послушать-то, Максим! — попросил Кулемза. — Чего они там еще про Фармазона?

— Право первой брачной ночи не у тебя, Кулемза, — засмеялся Шведов, убирая кассету в боковой карман.

* * *

Лужники принимали на Большой арене ежегодную осеннюю выставку собак. По укоренившейся традиции на таких выставках происходит не столько смотр собак, сколько тусовка их хозяев. Здесь на призовые места собак-фаворитов заключаются пари на умопомрачительные суммы и делаются ставки на тайном тотализаторе. Под одной крышей в этот день тусуются: братва в золотых цепях и перстнях, чиновники высшего ранга, послы иностранных держав, министры, банкиры и всякая творческая «шушера» с далматинами, мопсами и пуделями.

Майор Кулемза, одетый в затертую куртку-варенку, кинул взгляд на появившуюся у входа с рослой светло-серой овчаркой Ольгу и тихо сказал в рацию:

— Объект номер два оставила двух телохранителей в машине и через минуту нарисуется у вас. Как поняли?..

Его поняли: в киоске с собачьими кормами, ошейниками и намордниками раздвинулась занавеска, и оператор приник к миниатюрной видеокамере.

— Коробова, Коробова с ТВ, — прошелестело по арене. — Богиня!.. А слышали — на днях ее чуть не взорвали в Останкине. Говорят, муж приревновал ее то ли к японскому послу, то ли к корейскому… После такого — и без охраны, сумасшедшая!..

Ольга ловила на себе восхищенные взгляды мужской половины «тусовки» и завистливые — сомнительных «элитарных» красоток из окружения «новых русских». Она небрежно кивала знакомым, улыбалась всем сразу загадочной полуулыбкой Моны Лизы, которую выработала, долгими часами просиживая перед зеркалом в гримерной.

Ее красавец пес шел, гордо позвякивая медалями, совершенно не обращая внимания на лающий, рычащий и дерущийся собачий бомонд. Лишь подрагивание ушей да трепет крыльев чуткого носа выдавали его предстартовое волнение.

— Чемпион России опять мимо нас пролетел, как фанера над Парижем, — уныло сказал своему псу известный оперный певец. — Скалься не скалься, брат, а ты против ее волчары, как я против Шаляпина… Глянь, сколько у него собачьих «орденов».

У манежа, в котором выставлялись немецкие овчарки, Ольга сняла с Волка «ордена» и под гул понимающих толк в собачьей стати подвела его к столу регистрации участников выставки.

— Штуку «зеленых» на того кобеля! — шепнул приятелю бородатый ханурик. — Зверюга чистых кровей, трижды чемпион…

— А я штуку на хозяйку, в натуре, — раскинул пальцы веером приятель.

— На хозяйку твоих штук не хватит, братан, — хихикнул ханурик. — Сучка элитарных кровей, породистых. Шухер идет: ее папашка за бугром круче самого Ротшильда.

— Она, падла, понтовая, а я, в натуре, пиковой лоховой масти, без базара? — тряхнул пудовой золотой цепью на бычьей шее братан и, покачиваясь, направился к Ольге, но, увидев клыки оскалившегося Волка, сразу взмок и попятился назад.

— На манеж приглашаются взрослые кобели! — объявил в мегафон судья, и Волк привычно потянул Ольгу к загону выстроившихся для показа собак.

На улице, у входа во Дворец спорта, Кулемза, увидев в подъехавшем джипе Походина, поднес к губам рацию.

— Объект номер раз сейчас нарисуется у вас, — сказал он. — Не забудьте настроить ваши уши, господа… Как меня поняли?..

Оператор за окошком киоска с собачьими принадлежностями снова перевел объектив камеры на вход, а молодая женщина с рассеянным взглядом поэтессы достала из сумочки блокнот с авторучкой и стала записывать порядок выхода собак на манеж.

Овчарки круг за кругом с полчаса ходили и бегали по манежу под придирчивым взглядом судьи-бельгийца. Время от времени он показывал пальцем на какую-либо собаку и менял ее место в загоне. И вот уже впереди всего загона оказался Волк. Он упругим манежным шагом, под аплодисменты ценителей, прошел еще несколько кругов, играючи взял барьер, прошел по ровной линии и остановился по знаку судьи у ноги хозяйки.

Волк смиренно позволил судье проверить у себя прикус зубов и гениталии. Но, увидев у края манежа Походина, вздыбил на загривке шерсть. Походин приветствовал Ольгу чопорным поклоном. Стараясь держаться с другой стороны от Волка, он подхватил Ольгу под локоток и отвел в сторону от манежа.

— Поздравляю, поздравляю с очередным чемпионством, голубушка вы моя ненаглядная! — расплылся он в улыбке, не спуская глаз с Волка. — Хорош красавец, хорош!

Красавец изо всех сил старался быть воспитанным псом, что, однако, плохо ему удавалось. Походин явно не нравился Волку.

— Вести прилично! — приказала ему хозяйка, и пес, нервно зевнув, отвернул морду в сторону.

— У вас ко мне срочный разговор, Ольга Викторовна? — спросил Походин, заглядывая в ее лицо.

— Срочный, — кивнула Ольга.

— Понимаю, проблемы с воином, якобы на поле брани убиенным. Наслышан, наслышан о вторжении его банды в ваш дом. Позвольте полюбопытствовать, сколько господин Мучник выложил э… э… за его изъятие из жизни?

— Пожмотничал Сима. Всего-то десять тысяч баксов, — бросила Ольга и в упор посмотрела на Походина. — Николай Трофимович, навязывая мне Мучника в женихи, почему вы тогда скрыли две его судимости?..

— Ах вот вы о чем! — всплеснул руками Походин. — Для твоего папаши это не было секретом, голубушка. Да и судимости-то, смехота одна — мелкая фарца, фармазонство, так сказать. Теперь это называется бизнесом и не рассматривается как преступление Уголовным кодексом. А что стряслось, голубушка? Неужто лагерное нутро из… из Серафима проглянуло?

— Проглянуло… Даже соизволили угрожать моей «нежной» заднице нарами и тюремными коблами…

— От ревности, от ревности занесло Симу Косоротую.

— Вы и лагерную кличку его знаете?

— Я про Мучника все… досконально все знаю, голубушка. Так сказать, по долгу службы… Вас интересует — по его ли заказу в Останкине громыхнуло, не так ли?

— Там Серафим ни при чем.

— Неисповедимы пути Господни, — нахмурился Походин. — Коли он мог заказать Скифа, мог и тебя, Ольга Викторовна, так сказать, оприходовать.

— Зачем ему меня «приходовать»?

— Хапнуть вами нажитое и, пардон, в Америку.

— Что же мне теперь — тоже «приходовать» Мучника или развестись с ним?

— Второе, — почему-то порозовев до макушки, моментально отозвался Походин. — Развод, голубушка! Разводитесь без сомнений и колебаний!

«Что это с плешивым?» — удивилась Ольга, а вслух сказала:

— Он же в суде на меня ушат дерьма выльет. В «желтой прессе» и по тусовкам мыть кости со стиральным порошком мне будут. Да и потом Сима в покое меня не оставит…

— Оставит, если тут же снова сочетаетесь законным, так сказать, браком.

— Со Скифом? — стараясь не выдать волнения, засмеялась Ольга. — Увы, как пелось в песне вашей юности, женераль: «Наши судьбы — две дороги, перекресток позади».

— И правильно, голубушка!.. «Наружка» мне донесла, что у Скифа роман наметился с вдовушкой, его квартирной хозяйкой, — заметил как о чем-то несущественном тот. — Изголодалась, видно, по мужику, сердечная… Муж-то у нее сразу полег в Чечне.

— Жаль! — подстроилась под его тон Ольга. — А я, было, настроилась месячишко-другой погулять с ним…

— Вам ли о нем жалеть, ненаглядная моя! На вашу руку и сердце есть более достойный кандидат, чем международный преступник Скиф, — после некоторого раздумья вкрадчиво произнес Походин.

— Кто же этот рыцарь без страха и упрека? — рассеянно поинтересовалась Ольга.

— Вот именно — «без страха и упрека» и давно вожделеющий вас, голубушка, — дрогнувшим от волнения голосом произнес Походин, пригладив слипшийся пух на плешивой розовой макушке. — Жена у меня, вы в курсе, давно по неизлечимой болезни преставилась. Сын уже взрослый. А мои пятьдесят пять, так сказать, еще не вечер… А уж Виктор Иванович, папашка-то ваш, как будет рад.

— Вы это серьезно? — вытаращила глаза Ольга и, не выдержав, прыснула в кулак.

— Зря смеетесь, Ольга Викторовна, — горячо зашептал Походин. — На вашу личную жизнь, боже упаси, я не покушаюсь. Хотите со Скифом, хотите хоть с кем… А хотите, в Швейцарии с дочерью живите, а я здесь, на делах, так сказать, семейной фирмы буду. Надоедать своим присутствием и ревновать вас не буду, голубушка вы моя ненаглядная, не буду, вот те крест…

— Господи, что за бред!.. Вы давно в зеркало смотрелись, Николай Трофимович?

— Отчего же — бред? Вы только подумайте: объединив наши капиталы с капиталами вашего отца, мы не только танзанийские алмазы под семейный контроль возьмем, но и здесь, в России, будем самому черту не по зубам.

— Вот в чем дело! — пронзила догадка Ольгу. — Не мытьем, так катаньем, значит, хотите с папашей оставить меня с голой задницей, чтобы от «сухого молока» впредь нос не воротила? — пристально посмотрев на Походина, выпалила она. — Следовательно, взрыв в Останкине — не заказ Мучника, а артиллерийская подготовка к твоим матримониальным хлопотам? Что глазами хлопаешь, мой плешивый Ромео?..

— Но-но-но! — злобно зыркнул по сторонам Походин. — Если бы плешивый Ромео не привлек тебя десять лет назад к сотрудничеству с органами, была бы ты сейчас телезвездой и с нынешними капиталами? Не больно-то позволяй себе!..

— Плохо ты меня знаешь, мухомор, — сквозь зубы процедила Ольга. — Я еще не то себе позволю! Отныне ни одной сделки с «сухим молоком», ни одного «Калашникова» через мою фирму. А станешь возникать — колонию номер тринадцать в Тагиле, для высокопоставленных подонков, я тебе в лучшем виде обеспечу…

— Пугать Походина? — осклабился генерал. — Можно и впрямь твоему Скифу в Гаагском трибунале оказаться, а тебе — на нарах в Мордовии. С Походина-то и Мучника взятки гладки — в сделках с «сухим молоком» их подписи не засветились.

— Как, говоришь, фамилия пассии Скифа? — приложив к глазам платок, вдруг всхлипнула Ольга.

— Павлова, кажется, — смешался Походин.

— Ее отец в Афганистане полком командовал?

— Ну, командовал, потом проворовался и застрелился от позора.

Ольга отняла от глаз платок и посмотрела на собеседника так, что у того засосало под ложечкой в предчувствии чего-то непоправимого:

— На полковника Павлова генерал Походин и один мой близкий родственник повесили караваны наркотиков, которые он якобы переправлял из Афганистана в Союз. Ты представляешь, что будет, если вся правда о тех караванах появится в газетах? Причем не только в российских, но и в английских, швейцарских…

Глазки Походина забегали по сторонам, но он быстро взял себя в руки.

— Ха-ха! — вымученно хохотнул он. — Когда это было-то?.. Уж и государства того не существует… А как ты докажешь про ту наркоту?

— Спокойно, — усмехнулась Ольга. — Душманский полевой командир Хабибулла и его люди, приводившие тебе на границу верблюжьи караваны с наркотиками, готовы в любой момент, в любой стране поклясться на Коране и дать показания следователям российской Генеральной прокуратуры на сей предмет.

— Кто поверит кровавым душманам? — прошипел Походин. — А поверят — твой же папаша в Швейцарии первым сгорит синим пламенем. Он Хабибуллу на такую сумму обул, что и сказать страшно, подумай, умалишенная!

— Подумала, — обворожительно улыбнулась Ольга. — Долг отца я оплатила в последнюю мою поездку в Цюрих…

— Ты оплатила Хабибулле? — вытаращился Походин. — Врешь!

— И даже с процентами, — подтвердила Ольга. — Ни сам Хабибулла, ни его душманы имя отца не произнесут даже под пыткой. Произнесешь его ты, а сколько проживешь после этого?.. Я уж не говорю, что с тобой сделают офицеры-афганцы, узнав подлинную историю «самоубийства» их командира.

— Ну ладно, поговорили за абстракционизм, и хватит, голубушка моя, — наклонился к ней Походин. — Сюжет с занятно закрученной интригой, не спорю… Но целая держава наша летит под откос, а ты наивно думаешь, что кого-то еще интересуют дела давно минувших дней…

— Интересуют, еще как.

— Кого?

Ольга наклонилась к лицу Походина и тихо произнесла:

— Инквизитора помнишь?.. Глянь туда, болван!.. Походин посмотрел по направлению ее взгляда. Метрах в пятнадцати от них на раскладном стульчике сидел Инквизитор и непроницаемыми глазами смотрел в их сторону. У его ног, как гора, возвышался чепрачный бладхаунд. Больше всего на свете Инквизитор любил собак и не пропускал со своим Рамзаем ни одной выставки. Этот умнейший, гигантских размеров пес, с налитыми кровью глазами и длинными ушами, был самым близким существом Инквизитора и единственным членом его семьи.

— Сук-ка-а!!! — выдохнул побледневший Походин.

— Не отрицаю, — засмеялась Ольга и влепила ему увесистую оплеуху.

Походин дернулся было к ней, но оскаленные зубы Волка вовремя отрезвили его. Грязно выругавшись, он бросился к выходу.

— Мосты сожжены! — сквозь слезы сказала Ольга Волку, смотревшему на нее преданными умными глазами. — Какая же дурища твоя хозяйка, серый!.. Какая же дурища!

— Объект «два» имел силовой контакт с объектом «раз», — оторвавшись от видеокамеры, сказал в рацию оператор. — В сей момент объект «раз» с битой мордой направляется в вашу сторону. Продолжать ли съемку объекта «два»?

— Если объект «два» интересует тебя для сексуальных фантазий, съемку можешь продолжать, — засмеялся Кулемза и, увидев мелькнувшее в толпе бледное как полотно лицо Походина, сунул под куртку рацию.

В подъезде Походин нос к носу столкнулся с полковником Шведовым, но сделал вид, что не узнал его. Протиснувшись сквозь толпу, он выскочил на улицу. Перед глазами плыли размытые круги, а в голове крутились лишь обрывки мыслей.

Инквизитор обложил его или он здесь случайно?.. А если Коробова переметнулась к Инквизитору или на крючке у него?.. Ерунда!.. Не будет же она рассказывать про оружие и «сухое молоко» в Чечню — сама и ее отец в дерьме по уши… Переусердствовали со взрывом в Останкине, ухлопали шофера, вот и пошла баба с перепугу вразнос… Идиот — со сватовством полез, нашел время и место!.. Обмишулился, как лейтенант-первогодок!..

Когда Походин поравнялся с машиной, выскочивший оттуда Кобидзе с лакейской угодливостью распахнул перед ним дверь иномарки. В автомобиле Походин сунул в рот катышек нитроглицерина и постарался сосредоточиться.

«Ерунда, нервы сдали, — подумал он. — Кто даст Инквизитору санкцию на его разработку — жертву коммунистического КГБ?.. На Лубянке не дураки сидят и понимают, в чьи высокие кабинеты тянутся нити от поставок оружия в Чечню. Афганская наркота — серьезно, но за давностью лет — не смертельно…»

Но, несмотря на все доводы, липкий страх все глубже проникал в Походина, когтистым котенком царапался у самого сердца.

«Предположим: Инквизитор на выставке — случайность. — Походин знал о любви Инквизитора к собакам. — Но майор Кулемза у входа?.. Полковник Шведов в толпе?.. И во время разговора с Коробовой рядом крутилась какая-то богемная бабенка с блокнотиком… Случайность?..»

Походин знал, что случайностей у сыскарей не бывает. За такие случайности их гонят с работы взашей.

«Инквизитор не только у меня на хвосте, но и демонстрирует мне это, — сверкнуло молнией в его голове. — Хочет увидеть, в чей высокий кабинет брошусь за спасением, чтобы выявить круг причастных к поставкам оружия в Чечню? Ну конечно!.. А как знать: из того кабинета захотят ставить Инквизитора по стойке «смирно» или… или прикажут какой-нибудь подконтрольной бандитской группировке ликвидировать Походина, чтоб стереть его след на паркете этого кабинета? А если еще психопатка Коробова выполнит свою угрозу и пришедший с того света Хабибулла заговорит об афганской наркоте?.. С оружием еще и обошлось бы, повязаны многие, но наркотики — скандал на весь мир!.. Тогда… играй траурную музыку военный оркестр над могилой генерал-майора Походина. А первая-то пуля наверняка прилетит из Швейцарии от друга и подельника… господина Коробофф».

Тревога охватила его, сжала тисками сердце. Он был убежден, что поступками людей движет не любовь к ближнему и не служение идее или идеологии, а инстинкт самосохранения, попросту говоря — страх. Боязнь нищеты, одиночества, болезней, физического исчезновения, наконец. Это страх толкает человека на уничтожение себе подобных, воровство, обман, на беспробудное пьянство. Но в критических ситуациях он мобилизует все жизненные ресурсы человека и подсказывает ему единственно возможный способ спасения. А спасение утопающих, как известно, дело самих утопающих… «В данном случае иного не дано», — вздохнул Походин.

Придя к такому выводу, он стал рассуждать более трезво.

Инквизитор пустил на него лучшую оперативную группу полковника Шведова. Именно его стараниями он в свое время угодил в тагильскую зону, которую сегодня ему снова пообещала дочь старого друга… Шведов, как и его учитель Инквизитор, — не скорохваты… Раскручивают дела медленно, но основательно и удар наносят наверняка. Значит, у него есть единственный выход — работать на опережение здесь, в России, и искать по белу свету Хабибуллу, так как люди Коробова упустили его в Швейцарии.

Походин много лет прослужил в знаменитой «пятерке» КГБ. Он был профессионалом своего дела и умел работать на опережение.

«Первое, — сказал он сам себе, — срочно познакомиться со Скифом и определить его роль в моем «опережении». Второе… Второе проще», — подумал он и кинул взгляд на сидящего за рулем иномарки Кобидзе.

Военного вертолетчика Кобидзе Походин привлек к сотрудничеству еще в Афганистане. Тот любил женщин, веселые компании и деньги. Денег ему постоянно не хватало, поэтому, когда лютыми памирскими зимами снега перекрывали верблюжьи тропы, боевой вертолет Кобидзе с успехом заменял караваны верблюдов. Упаковки с наркотиками регулярно доставлялись отчаянным асом на советскую сторону границы Походину. Кобидзе не интересовало содержимое упаковок — интересовала только сумма гонорара. Когда Кобидзе уволили из авиации, Походин помог ему обосноваться в Москве и даже открыть собственное кафе. Время от времени Кобидзе за небольшую плату выполнял тайные поручения Походина в Чечне и Закавказье, а его кафе стало явочным местом полулегальной офицерской организации «Славянское братство», созданной Походиным по приказу Коробова из Цюриха.

— Ты, Кобидзе, вертушечник, а в самолетах понимаешь? — спросил Походин.

— Кобидзе понымаит во всом, что лэтаит, Николай Трофимович, — отозвался тот, коверкая слова на кавказский манер, хотя вырос в России и отлично говорил по-русски.

— На этот раз будут большие деньги, Кобидзе, по… по линии «Феникс».

— «Фэникс» приказывает — Кобидзе дэлаит! Болшие дэнги — болше дэлаит и нэ задает лишних вопросов.

— И правильно, — вымученно улыбнулся Походин. — Без лишних вопросов — крепче сон.

* * *

На следующий день Ольга уехала из дома чуть свет, сказав Серафиму, что у нее сегодня две смены монтажа на Шаболовке. Оставив автомобиль на стоянке в Шереметьеве, она уже через три часа вышла из самолета в Женеве. Встречал Ольгу месье Фридман, ее адвокат, с которым она созвонилась заранее.

— Месье Фридман, надеюсь, мои дела в порядке? — спросила Ольга.

— В адвокатской конторе «Фридман и сыновья» дела клиентов всегда в порядке, мадам, — с достоинством ответил тот, кивнув на портфель.

Родители месье Фридмана были выходцами из Гомеля, поэтому он неплохо говорил по-русски.

— А раз так, тогда в банк к нотариусу.

Дело, ради которого Ольга тайно прилетела в Женеву, заняло у нотариуса около часа.

Когда все было закончено, месье Фридман, присутствующий при сем, поднял на Ольгу печальные еврейские глаза:

— Вы, русские, стали такие непредсказуемые. С вами страшно иметь дело…

— Русские — фаталисты, месье Фридман, — ответила Ольга. — Мы верим, что у Бога на скрижалях все наши судьбы по минутам расписаны…

— Понимаю, — улыбнулся месье. — Бог не выдаст — свинья не съест.

— Будем надеяться, месье. Будем надеяться… Однако вы сделаете мне большое одолжение, если об акте, свершившемся здесь, сообщите моему отцу не ранее чем завтра.

— Господина Коробова опасно иметь во врагах, поймите меня правильно, мадам.

— Я поняла вас, месье, — протянула ему тугой пакет Ольга. — Надеюсь, ваш гонорар подтвердит это.

Месье Фридман пухлыми пальцами ощупал пакет и удовлетворенно кивнул седой головой.

В Москву Ольга вернулась далеко за полночь. Волк встретил ее у ворот загородного дома. Он с радостным визгом облизал ее лицо, сняв напряжение этого длинного, длинного дня.

Вместе с Волком Ольга прошла в дом. Из спальни доносился богатырский храп пьяного Симы. Она быстро приняла душ, потом выпила залпом бокал неразбавленного кампари и без сил рухнула в гостиной на диван. Пес устроился рядом на коврике.

ГЛАВА 21

Бремя славы сверкает позолотой, но гнетет не меньше другого бремени. Как ни привыкла Ольга за годы работы в телеэфире быть всегда на виду, все же удел королевы грез часто тяготил ее. Порой она мечтала даже попасть в отдельную больничную палату, запереться в ней на неделю от жадных, похотливых глаз, льстивых улыбок и лживых речей.

Сегодня у нее выпал по-настоящему свободный день: на телевидении отменили монтаж передачи, а дела в офисе бросила она на Серафима. Сегодня она решила устроить себе нечто похожее на день рождения.

Летом ей исполнилось тридцать три. Из своего возраста она секретов не делала, но все эти банкеты, корзины с цветами и чествования были праздником не для нее. Ольге хотелось дня рождения только для себя одной, как ей устраивала в детстве горячо любимая бабушка. К ней она попадала обычно на второй день. Первый день проводила в кругу семьи.

Утром — подарок. Днем — торт со свечами. А вечером родители собирали разношерстных, но неизменно «нужных» гостей. Ее слепил блеск золота и бриллиантов на супругах гостей, душил их плотно спаянный мир с его связями, зависимостью, обязательствами. Вечером центром внимания была не она, а ее «номенклатурный» папа, умело дирижирующий гостями. Да, в детстве и юности вечно занятые своими проблемами родители ее не баловали: на — и отвяжись!

Пусть она плохая мать и никудышная жена, но она хочет хоть один день в году жить для себя, не принадлежать всем сразу. Никто еще не дарил ей свободное время. Даже болонка мечтает побегать на свободе, хотя бы и в ошейнике.

Когда она покидала офис, Мучник страдальчески в приемной вознес глаза к потолку:

— Оля, прошу тебя — только не пей!

Стоявшая рядом секретарша Светка только гаденько хихикнула…

Нашел муженек, перед кем выставлять ее в виде пьянчужки, подонок голубой! Еще и папочка позвонил с утра из Цюриха и вывел из себя:

— Ты теряешь из-за глупого упрямства большие деньги!.. Есть договоренность о поставках крупной партии «сухого молока» в одну развивающуюся страну, независимость которой никто не признает… О чем ты там думаешь, черт тебя подери, идиотка!.. Не думаешь о себе — подумай о дочери…

— Опоздал, папочка, уже подумала! — сказала она и повесила трубку.

Ольга вышла из офиса в легкой песцовой шубке, с вольно рассыпанными по плечам волосами, в белых брючках, заправленных в высокие сапожки.

С водителем за рулем, охранником и стукачом по совместительству, разговаривать не стала, небрежным жестом отослав его из машины. Парень вытаращил глаза и выпятил губищи:

— Серафим Ерофеич не велели…

— Плевала я на Серафима Ерофеича с его «не велели». Так и скажи ему, чучело!

Она нервно посигналила охране, но витые позолоченные створки ворот, как назло, долго не расходились.

— Цепь на моторе заклинило, — оправдывался привратник, высунувшись из своей золоченой будки.

— Мозги у вас у всех заклинило!

Ольга нарочито медленно выезжала на проезжую часть, несмотря на отчаянный свист уличного регулировщика. Потом еще и притормозила, чтобы проверить, тронутся ли вслед за ней на своей машине Хряк и Бабахла. Но те продолжали потирать розовые уши на балконе. Не иначе как Мучник послал своих вертухаев высмотреть, в какую сторону она поедет.

Потанцуйте на морозце, «голуби сизокрылые». Для здоровья вашего полезно, засиделись у теплой батареи… Теперь вы Ольгу Викторовну с собаками не сыщете. А то взяли моду каждый шаг ее фотографировать да по ночным клубам с мужской прислугой выслеживать. У Мучника, похоже, развилась страсть к коллекционированию ее фотографий.

Сейчас наверняка ее благоверный вычисляет, где она сегодня вечером окажется. Посчитай, милый, да не ошибись в расчетах, как у тебя частенько в деловых бумагах случается.

…Но через два перекрестка на третий Ольга заметила довольно потрепанный «Форд», который подозрительно шел с ней бок о бок на зеленый свет. Там сидели незнакомые ребята незамысловатой внешности. Таких Мучник никогда не нанимал, он ценил симпатичные мордашки.

Парни хоть и выглядели простецки, тем не менее дело свое знали. Минут сорок пять водила их за собой Ольга, но они так и не потерялись в лабиринтах заснеженных улочек, окаймленных черными сугробами.

Тогда она демонстративно остановила машину в арке под старым домом и взяла в руки телефонную трубку.

— Николай Трофимович? Вы что, ко мне в свекры напрашиваетесь? Не успела отделаться от мужниных доберманов, так вы мне новый «хвост» привешиваете… Как это так — это не ваши люди! Кто же меня, как чернобурку, выслеживает?

Пока Ольга разговаривала по телефону, пассажир в добитом «Форде», нахально разглядывая ее, с добрый десяток раз щелкнул затвором фотоаппарата с толстым телеобъективом.

Ольга зло отшвырнула бесполезную трубку и выехала из-под арки. Потом при красном свете на перекрестке вышла из машины и открыла дверцу «Форда» из третьего ряда.

— Вы из чьих, ребята?

Парни ошарашенно глядели на нее и молчали, пока один из них не произнес:

— С журфака мы, студенты на практике.

— Не пойте мне сладких песен. Я на журфаке сама преподаю, но ваших затрапезных физиономий там не видала.

— Мы заочники, — без малейшей доли смущения огрызнулся один.

— С первого курса, — съязвил другой.

— Да будет врать! Устройте себе выходной. Скажите честно, вы на кого работаете — на Мучника или на Николая Трофимовича? Я никому ничего не скажу. Если вы не можете жить без моих фоток, поехали ко мне домой. Я дам вам целый альбом, да еще таких пикантных, что пальчики оближете. Хватит на полгода.

Один из парней внимательно посмотрел на Ольгу и прикрыл телеобъектив крышкой.

— Давайте, — продолжила она, — я наговорю в ваш прицельный микрофон столько скабрезностей, что начальство вам обязательно выдаст премию и талоны на спецпитание.

— Вы нас с кем-то путаете… — протараторил парень за рулем.

— Мы не такие, — почти виновато пробасил тот, что был с фотоаппаратом.

— Если вы не такие, вот вам триста баксов. Считайте, что вы свое отработали, и устройте себе выходной, лады?.. Снимите на Кольцевой «такую» и трахайте ее в машине до умопомрачения, а меня оставьте сегодня в покое.

* * *

Отделавшись от слежки, Ольга повернула в глухой переулок и въехала в самый обычный двор с некрашеными лавочками и покосившимся столиком для домино. Этот дом, дом ее бабушки по отцу, — корабль ее детства и ранней юности, расцвеченный сигнальными флажками трепещущего на ветру белья. Здесь она вырывалась из-под опеки своих «номенклатурных» родителей, чтобы погрузиться в стихию его двора и стать на несколько дней пацанкой-оторвой, негласным предводителем в драках с забияками из соседнего «генеральского» дома, в лихих набегах на цветочные плантации и яблони недалекого Ботанического сада. Как сладко замирало сердце в предвкушении опасности, когда делали подкоп под металлическим забором и попадали на охраняемую территорию сада. Как потом хвастались своей удачливостью, презирали трусов и маменькиных сынков.

В этом дворе она впервые затянулась сигаретой и выпила мутную жидкость под названием «Солнцедар», а опьянев, пела что-то несуразное и танцевала, пока добрая бабушка — ткачиха с «Трехгорки» — не увела ее домой. Двор любил Ольгу. Пацаны устраивали за гаражами ристалища с кровавыми соплями за право танцевать с ней до упаду под бешеные синкопы ВИА на открытой танцверанде. В этом дворе Ольга впервые услышала от сверстника с лиловым фингалом под глазом: «Оля, я тебя люблю навеки!» — и познала пьянящую боль первого поцелуя…

Теперь те пацаны пошли кто по тюрьмам, как тот мальчишка, признавшийся ей в любви, кто уехал строить БАМ и сгинул на просторах Сибири, кто спился или стал «пофигистом».

Бабушка давно умерла — оставив ей эту двухкомнатную квартиру, ключ от которой всегда лежал в ящике ее рабочего стола в офисе, рядом с ключом от гаража, который она великодушно уступила Скифу. Но даже ему она не уступила бы эту квартиру…

Тут даже бабки на лавочках у подъезда провожали ее понимающим, как ей казалось, взглядом, но, чтобы не будить память, тактично делали вид, что не узнают ее.

* * *

Она поднялась на пятый этаж. Открыла дверь заветным ключом. Даже пыль на полировке старого шифоньера тут ей нравилась. Это потом Ольга позвонит приходящей домработнице и сделает ей втык, а сейчас она наслаждалась запахом квартиры, тишиной и одиночеством.

С удовольствием скинув женские корсетные доспехи, Ольга облачилась в мягкий халат и вольно расхаживала босиком по холодному паркету.

Дочь, а вот уже и Скиф, появившийся снова в ее жизни нежданно-негаданно, сонм любовников, которые, как лоточники, несут ей свой товар в виде банковских счетов и должностей, — сейчас все это уплыло за пыльную паутину, и она оказалась наконец наедине сама с собой.

Ольга открыла бар, выпила сначала вишневки, потом земляничного ликера. Вкус того и другого напомнил ей дешевый «Солнцедар», которым ее впервые угостили дворовые ухажеры.

«Теперь сигарету», — подумала она и потянулась к сумочке. Вместе с пачкой «Вога» выпала визитная карточка Хабибуллы.

— Ну и ладно, душманский Ромео, — засмеялась она. — Можешь смотреть так на своих мусульманок, а я птица вольная, где хочу, там и клюю просо. Кто мне может запретить? Скиф?.. Скиф-то может, но ему я до лампочки, вот в чем проблема. Видел бы ты, с какой ухмылкой сообщил мне на днях мухомор Походин о романе Скифа с его квартирной хозяйкой. А как я могу помешать им, когда сама по уши в дерьме? Никак.

Отдав дань ностальгическим воспоминаниям об афганском медовом месяце со Скифом, Ольга налила высокий фужер шампанского, который можно пить бесконечно долго. Такой коктейль действовал безотказно: спало напряжение, с которым она жила с первого дня появления в ее офисе Скифа. Какое наслаждение пьянеть вот так после бесконечного стриптиза на людях!

Тебе, в твоем кругу, дарят знаки внимания с наглой уверенностью, что ты за это одаришь их своим телом… А выпитое вино дарит надежду, что у нее в жизни может еще быть что-то свое, пусть даже и не со Скифом, а свое — потаенное, бабское, как у простых женщин, которые почти каждый день созерцают ее на экране.

— Я ведь тоже когда-то была такой прекрасной женщиной — доброй, отзывчивой. Только не надо рвать меня на части, господа, — сказала она вслух сквозь слезы.

Она ставила одну за другой долгоиграющие пластинки юности на старую радиолу со скрипучей иглой и танцевала босиком на холодном полу с бокалом шампанского в руке.

Звонок в дверь оборвал ее танец. На пороге стояла маленькая девочка с белым голубоглазым котенком в руке.

— Тетя, вам котик не нужен? А то у нас кошка сразу восемь накотила. Их ведь так жалко.

— Нужен, как же мне без котика. Он беленький?

— Беленький и пушистый.

— Голубоглазый?

— Голубоглазый и с длинными усами.

— Тогда ты не уходи, ладно?

Ольга на минуту вышла и вернулась с целой вазой конфет.

— Ну, раскрывай свои карманы! — весело сказала она белокурой Дюймовочке, которая теперь лихорадочно думала, куда бы спрятать эти угощения от драчливых братьев.

Ольга отнесла пушистого найденыша на кухню и налила ему молока. Котенок все пил и пил, стряхивая белые капельки с усов, и его худой животик на глазах округлялся.

Потом она вышла из кухни и набрала номер телефона:

— Лариса?.. Ларисонька, я тебя ругать за беспорядок не буду, не надо оправдываться. Я сделала по-другому. Теперь ты обязательно будешь приходить регулярно… Я завела котенка, который сдохнет, если его не накормить. Купи ему розового пушистого песка и научи ходить в туалет. Все — привет!

Допив шампанское, Ольга налила себе стопочку французского коньяка, который удивительно хорошо шел с шоколадными конфетами.

Уже через полчаса бутылка была пуста, а Ольга спала беспробудным сном, раскинувшись на сбитой постели. Еще через час квартиру открыли своим ключом Хряк и Бабахла и на удивление бесшумно прошли в спальню. Побросав одежду и белье в пакет, они аккуратно завернули Ольгу в одеяло и бережно вынесли из подъезда прямо в свою машину…

Так они поступали не первый раз, поэтому старушки на лавочке тактично отвернулись в сторону.

* * *

На следующее утро Серафим Мучник напористой походкой делового человека шел, опережая телохранителей, по узкому коридору радиостанции «Эхо Москвы». За ним неслась парикмахерша, лихорадочно перебирая инструменты в кожаной сумке. Выступление по радио — всего лишь предлог попасть на телеэкран в сводку новостей.

Хряк и Бабахла жевали резинки. Такими они представляли себе подельников-телохранителей деловых американцев.

— Серафим Ерофеич! — расталкивая свиту, его догнал Тото Походин. — Только на два слова!

— Москвичи ждут встречи со мной в эфире, — сурово ответил на ходу Мучник, демонстрируя важность происходящего момента. — Не могу, Анатолий Николаевич. Меня народ заждался.

В Симе больше не было ни грана вальяжной удали блатняги. В строгом официальном костюме, а не в клубном пиджаке, неприступным утесом возвышался перед Тото «державник».

Он милостиво разрешил проводить себя в туалет, где Тото торопливо зашептал ему на ухо:

— Босс, фазеру звонил из Цюриха Коробов. Сказал, что Ольга втихую слетала в Швейцарию и перевела там все ваши активы на одного владельца — свою дочку. Торчу, блин, даже папашку родного кинула, как последнего лоха.

— Она уже проспалась после вчерашнего? — спросил Сима.

— Не в курсе… С утра уехала в «Белочку» и до сих пор сидит там. Босс, ты чо, не врубился, што ли?.. Толкую тебе: Ольга перевела все ваши активы на свою пацанку.

— Как перевела? — заорал фальцетом Сима, забыв о конспирации. — А кто управляющий до совершеннолетия?

— Она сама.

— А на случай ее смерти?

— Держись за унитаз, босс: козлятина Скиф, отец пацанки, не слабо, а?..

— Скиф?.. Почему Скиф? — выпучил глаза Сима.

— Во-во!.. Фазер говорит, что старого Коробова тоже чуть родимчик не хватил. Кинула клево, босс…

Тото вытер ладонью слюнявые губы, которые за широкой спиной Симы помимо его воли расплывались в улыбке.

— Фазер толкует: договорились, мол, с ней, что все ваши бабки она переведет на своего папашку в доверительное управление, так сказать, — продолжал нашептывать он в ухо побагровевшему Мучнику. — А сама за таким базаром финт ушами и все подгребла под себя, стервоза.

Сима поймал в зеркале торжествующую улыбку Тото и заорал, срываясь на визг:

— Поосторожней с базаром, сучок! Стервоза, да моя, понял?

— Понял, босс… Если Скифа грохнуть… Свистни только — пару киллеров из Эсэнговии, в натуре, обеспечу.

— Придурок! — взвизгнул Сима. — Не въехал еще, на кого ты со своими дешевыми понтами дрочишь? Хочешь, чтобы кодло Скифа с бандюками Ворона Симу Мучника в тот же день в деревянный макинтош одели?..

У Тото от его визга отвисла челюсть, но ответить он не успел. В дверь туалета постучала ассистентка звукорежиссера:

— Серафим Ерофеевич, эфир. Народ и журналисты вас ждут. Сима со злостью двинул Тото локтем в грудь и, нахмурив густые черные брови, устремил взгляд в зеркало. Он очень долго добивался вечерами перед зеркалом выражения такой вот державной озабоченности на лице, как ему советовал один очень дорогой заокеанский имиджмейкер.

— Серафим Ерофеевич, уже идут звонки в прямом эфире, — пропищала за дверью ассистентка.

Не удостоив Тото взглядом, Сима покинул туалет и, стараясь не потерять державный вид, под объективами телекамер важно прошествовал в студию звукозаписи.

…Приехав вечером в загородный дом, Сима застал Ольгу в гостиной перед телевизором. На журнальном столике стояла опустошенная наполовину бутылка кампари, а у ее ног лежал Волк, оскалившийся при виде Симы.

— Убери собаку, — потребовал Сима. — Идет треп, что ты все наши активы перевела на Веронику? — устремился он в атаку, когда Ольга затолкала Волка в спальню.

— Истинная правда, — ответила она, отхлебнув большой глоток кампари. — Теперь спроси, зачем я это сделала.

— Зачем?

— Объясняю, — посмотрела она на Симу отрешенным холодным взглядом. — Чтобы у вас, уважаемый Серафим Ерофеевич, или еще у кого впредь не было смысла угрожать моей заднице нарами и лагерными коблами, взрывать меня в машине. А если такое со мной все же случится, тогда не взыщи — по моему завещанию все перейдет отцу моей дочери Скифу до ее совершеннолетия. Еще вопросы будут?

— Будут! — взвизгнул Сима. — Со своими активами можешь делать что хочешь, но мою часть верни, если не хочешь иметь крупных неприятностей.

— Ха-ха, испугал!.. Дорогой муженек, я пересмотрела все наши коммерческие договора, и представь, действительно ни на одной сделке с оружием нет твоей размашистой подписи. Да и ты сам, помнится, утверждал на днях, что чист перед законом, «как небо над Брайтоном». Господин Походин, думаю, подтвердит это. Кстати, его подписи тоже нет ни под одним договором.

— Какое мне дело до Походина? — взвился Сима. — Верни мне мои бабки!

— А разве тебе не говорил, Симуля, твой хитрожопый папа: «Кто не рискует, тот не пьет шампанского»?..

— Заткнись!.. Со мной не пройдет кидалово! Я не потерплю…

— Обсуди этот вопрос со Скифом, — засмеялась Ольга и потянулась к сотовому телефону. — Правда, тебе придется объяснить ему, как ты с плешивым Походиным все эти годы на моей шее удавку затягивал. Расскажи, очень признательна буду.

Сима в испуге попятился от протянутой трубки.

— Ну, что же ты?.. Не хочешь по телефону — Скиф живет под крылом у бандита Ворона за нашим забором. Смелее, Серафим, топай, топай к нему.

— Курва, — прошипел Сима. — Пробы ставить негде, а прикидываешься ангелом небесным!

— В волчьей стае вой по-волчьи, дорогой муженек, — усмехнулась Ольга. — Не заказал бы ты тогда Скифа, я б, как дура набитая, думала — мой гомик и мухи не обидит. Грустно…

— Да, да — дерьмо последнее я, а ты у нас прям целка неломаная!..

— Ломаная, еще как… И так и эдак… Увы, мы с тобой, муженек, два сапога — пара. Куда ж нам друг от друга?..

— Ты… ты уже хочешь сказать, что не уйдешь к нему? — вытаращился сбитый с толку Сима.

— К кому?

— К-ракк… к своему нищему лоху.

— Притормози на повороте…

— Чо, не так?.. От него же за три версты казармой прет.

— А от тебя, муженек, прет, пардон, тюремной парашей, хоть пользуешься ты умопомрачительными французскими духами. Что ж, буду терпеть твой козлиный запах к взаимной нашей выгоде… Не с чем уходить Ольге Коробовой в скифские пустынные горизонты…

— Ему уже чо, твоих миллионов мало? — еще больше вытаращился Сима.

— Какой же ты дебил, Серафим! Моему «нищему лоху» мои миллионы, как ты говоришь, «что до моего передка дверца».

— Я дебил, дебил! — Сима бухнулся на колени и стал целовать руки Ольги. — Подумал, что ты сконтачилась уже с ним…

Ольга, с трудом сдерживая отвращение, выдернула руки.

— Поехал бы ты, Серафим, сегодня в какой-нибудь кабак, — стараясь не разрыдаться, сказала она. — Сыграй там в рулетку, упейся до поросячьего визга, найди себе какого-нибудь бойфренда. А-а?.. Мне сегодня и без тебя тошно. Уйди, бога ради, не то Волка выпущу!..

Сима поспешно закивал головой и на цыпочках вышел из гостиной.

ГЛАВА 22

В охранном агентстве «Секретная служба» произошли не только косметические перемены. Ольга не пожалела денег на ремонт и даже по своей инициативе наняла опытного дизайнера.

Бригада турок-строителей в плоских кепочках с пипочками на макушке месяц работала на совесть под присмотром деда Ворона.

Фасад бывшего детсада блестел искристой облицовкой со слюдяной крошкой. Прогнившие деревянные рамы заменили на алюминиевые стеклопакеты. Вычурные двери на замысловатых крылечках блестели эмалью. Ручки всех дверей сверкали позолотой.

Бассейн, который из-за вековой неисправности водопроводных труб никогда в прежние времена не видели детки, теперь не только был заполнен голубоватой прозрачной водой, но и приобрел горячего соседа — сауну, из которой прямо в бассейн прыгали распаренные казаки.

Мамы и бабушки, гуляющие с детишками во дворе у своих загазованных шнырявшими автомобилями подъездов, кляли «новых русских» и со вздохом вспоминали, что когда-то, во времена жуткого «коммунистического гнета», в их дворе был небольшой, но такой необходимый детский садик.

Из целой стаи бродячих кошек в «Секретной службе» по требованию Баксика был оставлен лишь один роскошный сибирский кот Аркадий, которому было позволено дневать и ночевать на диване рядом со столом с телефоном. У аппарата постоянно дежурил граф Казимир Нидковский. По нижайшей просьбе пана Нидковского при посторонних его называли теперь господином советником фирмы.

Наряженный в модный английский костюмчик с галстуком-бабочкой Баксик на машине с личным шофером Ворона с утра отправлялся к учителям-репетиторам на обучение, но после обеда обязательно появлялся в детском садике. Все звали его Вороненком, против этого он не возражал, но буквально свирепел и бросался с кулачонками на Засечного, когда тот в шутку называл его «новейшим русским» или недорезанным буржуенком.

На изменившемся до неузнаваемости старом детском садике задорно крутился на крыше петушок-флюгер. Его трещотка была слышна в раскрытую форточку. Крыша с фигурными скатами была крыта голландской черепицей. В проемах окон матовым глянцем отливали вакуумные стеклопакеты.

— Детишкам бы это богатство, — вздохнул в вислые усы казак Лопа.

— Да уж… Никогда бы не подумал, что по Руси дети побирушками пойдут, в канализационных люках, как крысята, жить будут, — скрипнул зубами Засечный, на пару с Лопой сворачивая козью ножку из газеты.

На столе перед ними лежала пачка старорежимного табаку «Золотое руно». Медовый запах, как фимиам, расплывался по помещению.

— Дюже сладко, — оценил казак, стряхивая в хрустальную пепельницу пепел.

— Зажили, говоришь, сладко? — зло протянул Засечный, сбивая высокое пламя, вспыхнувшее от зажигалки на конце самокрутки.

— И все решила реклама… Реклама — кровь капитализма! — продекламировал советник Нидковский, дежуривший на телефоне.

Сам он был из некурящих, но, напевая себе под нос мелодию какого-то старинного танго, с удовольствием вдыхал запах «Золотого руна», напоминающий ему об ушедших молодых годах, об обманутых им страстных любовницах и мелких аферах в сфере городского общепита.

— Реклама сработала, пошли первые заказы, — заботливо убеждал он себя и Лопу с Засечным.

Зазвонил телефон. Трубку Нидковский положил с выражением лица полководца, получившего известие о полной капитуляции противника:

— В двадцать тридцать пана атамана Луковкина ожидает клиент на Лубянке.

— А на Петровке у тебя нет клиентов? — спросил Скиф.

— Будут и на Петровке, — пообещал граф. — Деньги — двигатель прогресса, панове.

Нидковский был доволен работой, тем более долларовый эквивалент за нее он считал соответствующим его аристократическому происхождению. Но главное — он был доволен тем, что его простили и окружают его теперь «уродзённы» господа-офицеры, а не сявки со сто первого километра… Правда, Засечного он до сих пор боялся до дрожи в коленках.

* * *

В этот раз клиента на Лубянке Скифу пришлось брать одному. Гаишники ни с того ни с сего вдруг тормознули «Жигули» с Засечным и Дымычем. Скиф несколько раз беспокойно оглянулся назад, но время поджимало, и он не стал их дожидаться.

Клиент оказался тихим и порядочным. В очках из желтого металла и мягкой фетровой шляпе, несмотря на морозец. Очевидно, привык ездить на машинах, не утруждая зимней шапкой голову.

Выходил он степенным шагом, чуть выпятив вперед солидный животик, не из злачного места, а из рядового подъезда дома с темными окнами. Ни пьянки, ни гулянки не слышно, тишь да гладь.

Он поздоровался со Скифом, назвал номер заказа, который ему сообщил Нидковский, и с комфортом устроился на заднем сиденье.

Говорил спокойно и неторопливо, словно просил кого-нибудь из домочадцев принести ему домашние тапочки.

— У меня хроническая бессонница — вот такая выходит петрушка. Пожалуйста, повозите меня с часок по самым темным и пустынным улицам Москвы. Уляжется утомление, и придет желанное торможение, а за ним и здоровый сон.

Скиф подумал, что такому солидному барину не хватает трости с набалдашником из слоновой кости, чтобы совсем стать похожим на именитого купца из царских времен.

— Не молчите. Радио или магнитофон действуют мне на нервы, а вот простая человеческая речь, идущая от души, успокаивает. Если хотите, расскажите мне о себе, вашей собаке или кошке, если они у вас есть. Расскажите о сынишке, который вчера разбил стекло. Или о жене, которая нашла в носке вашу заначку. Это куда интересней, чем выдумки киношников или писателей, — добавил он и закурил сигару, не забыв предложить короткую «гавану» водителю.

Скиф понюхал сигару, оторвал зубами кончик, выплюнул его в окно и сказал:

— Такие в Союзе сорок пять копеек стоили.

— У вас хорошая память.

Голос человека был тих и безмятежен, как у диктора в программе радио «После полуночи».

Скиф присмотрелся к его отражению в зеркале. Лицо ему показалось знакомым, как бывает всегда при встрече с людьми с клишированной внешностью, без особых примет и изъянов. Скиф почему-то сразу почувствовал даже некоторое уважение к этому пожилому человеку, которого дневная нервотрепка лишает спокойного сна.

Он плавно тронул машину с места и тихо покатил по пустой улице, держась подальше от света ярких фонарей.

— Обо мне нечего рассказывать. Как говорит мой друг и коллега Засечный — есть в нашей фирме такой шоферюга, — шофер, он и в Африке шофер. Все мы люди стандартные и подробно описанные в литературе. Вы ведь писатель?

— О да, целый день сижу и пишу, — охотно согласился пассажир.

— А что вы пишете, если не секрет?

— Кое-что — секрет, а что-то для служебного пользования. Но есть материалы и для открытой печати.

— Значит, вы коммерческий журналист, если у вас есть секретные материалы, — сыграл под простачка Скиф, принимая правила игры, навязанные клиентом.

— Что правда, то правда, большей частью коммерческий. Так диктует нам жизненная ситуация. Вот вы ведь тоже занимаетесь только чистой коммерцией? — с печальным вздохом поинтересовался пассажир.

— Только коммерцией, — подтвердил Скиф. — Ничего для души. И, главное, никакой политики.

— А что у вас есть для души?

— С детства выпиливал лобзиком, — нашелся Скиф.

— А сейчас не получается?

— Времени нет. И пилочки фигурные куда-то запропастились. Ни на одном рынке не сыскать. Да и денег нынче на хобби не напасешься.

— Понятно — семья большая, — оживился пассажир.

— Семья-то как раз маленькая: жена, дочка да я, но реклама постоянно навязывает дорогостоящие покупки.

— Да, реклама наш бич, но, с другой стороны, и благодетель. Она позволяет нам больше узнавать, больше зарабатывать, чтобы опять же больше тратить.

Пассажир откинулся на сиденье и счастливо улыбнулся. Видимо, в его душу вселялся желанный покой.

Скиф мягко притормозил у темной подворотни, чтобы не потревожить клиента.

— А теперь, когда вы успокоились от ваших нервных стрессов, — сказал Скиф, — говорите прямо, что вам от меня нужно, Николай Трофимович?

— Узнали… — с удовлетворением в голосе откинулся на сиденье пассажир. — Приятно иметь дело с умным человеком. Узнали по фотографии или по словесному портрету?

— Чутье подсказало. А сказать правду — вы удивительно схожи лицом с вашим сыном: и голос, и манера разговаривать — вы с Тото будто близнецы-братья. Да и адресок знакомый…

— Он в детстве выучил стишок про Тотошу и Кокошу, на каждом утреннике его читал.

— Понятно — трудное детство, папа в сапогах и портупее вечно на боевом задании, семья мыкается по офицерским общежитиям. Но все же воспитали достойного для общества человека. Сын пошел по стопам отца, но… Но несколько в другую сторону…

— Приятно слышать. Каждому отцу хочется, чтобы его сын был похож на него. Я рад — мальчик на правильном пути.

Приятное путешествие по ночной Москве совсем уж успокоило клиента. Он даже веки смежил от удовольствия.

— На пенсии вам бы спокойней спалось, — заметил Скиф.

— Нервы горят не на службе. Кровью сердце обливается за родную страну, когда видишь, в какую бездну пытаются ее свернуть иные радикальные вольнодумцы.

— Насколько я наслышан, генерал-майор КГБ Походин собаку съел на преследовании вольнодумства в СССР.

— Правильно, но с какими целями?.. А я отвечу — с благородными, — с гордостью ответил генерал. — И не жалею об этом.

— И чего же вы хотите от простого человека?

— Простой дружбы и человеческого разумения.

— Между удавом и кроликом?

Походин усмехнулся и встретился в зеркале со взглядом Скифа.

— С кем вы боретесь, Скиф, и от кого бежите? Разложим по полочкам. Вы знаете, что вы попали под амнистию? Несмотря на ваш побег из лагеря, с вас снята судимость. То есть уголовное преследование тут вам не грозит. Даже если взять в расчет… американского офицера, зарезанного вами в Боснии во время войны… Но кто докажет?.. Вопрос спорный, да и американцы действуют не самыми правовыми методами. Ну а теперь-то вообще!..

— Что вообще?

— С некоторых пор вы очень богатый человек, хотя сами того не подозреваете.

Скиф саркастически хмыкнул в ответ.

— Да-да, вы настолько богаты, что даже в тюремной камере у вас всегда будет телевизор, кормить вас будут из ресторана с воли, а каждое утро в тюрьме у вас будет начинаться с массажиста и ванны джакузи. Да-да, не смейтесь. Случись что, будете вспоминать мои слова.

— Ага-а! — с горечью усмехнулся Скиф. — Будет вам собачья каша, а в углу — параша.

— Я не люблю раскрывать чужие секреты, но тут вы как бы и не чужой. Ольга Викторовна написала завещание, содержание которого, разумеется, пока почти никто не знает. А я с некоторого времени, можно сказать, ее компаньон и духовник, поэтому в курсе всех ее дел. И хочу сразу предупредить вас, что имею на нее серьезные виды…

— Молодая цветущая женщина пишет завещание? — пропустив мимо ушей его последние слова, вскинулся Скиф. — Как это понимать?

— На молодую и цветущую уже два раза покушались, к вашему сведению. Поэтому я и предложил ей свои услуги. Мои люди в погонах все-таки надежней платных телохранителей. Разумеется, оперативная работа по раскрытию покушений нами проводится втайне даже от нее самой.

— А при чем здесь я?

— Хм… Ольга Викторовна, не дожидаясь следующего покушения на нее, все завещает своей дочери Нике, а до ее совершеннолетия во владение имуществом, в случае чего, должны вступить вы — отец девочки.

— В случае чего?

— Вы действительно не понимаете, что вам грозит в случае третьего, и удачного, покушения на Ольгу Викторовну? — вдруг, отбросив умиротворение, жестко спросил Походин. — Она, вероятно, написала на вас завещание в надежде на вашу защиту от тех, кто хочет ее устранения. Но вы должны понимать, что в случае чего она утащит вас за собой в мир иной.

— На меня падет подозрение в ее убийстве, и я загремлю под фанфары… вы хотите сказать?

— Приятно говорить с понятливым человеком, — засмеялся Походин. — В вашем положении на вас легко списать что угодно. А теперь с ее завещанием у вас к тому же появился мотив для ее устранения.

Скифа передернуло. Верить «голубым мундирам» было не в его правилах. Но тут многое походило на правду, и от этой правды веяло могильным холодом.

— Что вам от меня надо? — глухо спросил он.

— Нам? — улыбнулся Походин. — По долгу службы и по призванию — мы охранители. Охраняем покой обывателей от «великих потрясений». Вот цель и содержание нашей работы. Мысль моя не нова — в начале века ее сформулировал жандармский полковник Зубатов, ею же руководствовался Столыпин, стремясь спасти «благоглупых» от красного петуха революции.

Скиф повернулся к нему вполоборота:

— О чекистах и о любви немало песен сложено. Ближе к делу!

— К делу так к делу… Последняя «октябрьская» революция девяносто третьего года привела к власти анемичных выродков, не способных удержать власть. Как точно выразился в начале века генерал-прокурор Щегловитов: «Паралитики власти как-то беспомощно, нехотя борются с эпилептиками революции». Они ведут дело к всенародному бунту, а нам известно, чего стоит любой русский бунт. Заботясь о будущем государства Российского, мы сейчас должны в средних слоях общества открыть много выдающихся личностей, чтобы они обеспечили собой плавную замену и уход на покой умственно и морально деградировавшей верхушки.

— Кадры решают все! — усмехнулся Скиф. — Вы хотите, чтобы я подставлял свою голову ради того, чтобы Мучник стал президентом России?

— Господин Мучник — не на эту роль, — улыбнулся Походин. — На Руси царь-самодержец и самодур — еще полбеды, беду приносит царь-бесхребетник.

Скиф приблизил свое лицо к лицу Походина:

— Тогда говорите конкретно: вам нужен Скиф — стукач? Этого не будет, даже если мне придется шлепнуть прямо тут генерала из ФСБ.

— Мелко мыслите. Мы сможем вас даже вывести из-под удара, если на мадам Коробову будет… будет совершено третье покушение. Спросите — зачем?.. Отвечу — нам нужен атаман Всероссийского казачьего войска. Но не из голытьбы, а миллионер с харизмой — мученическим венцом. Герой в понимании обывателя.

— А если моего согласия на атаманство не будет?

— Тогда для вас и ваших друзей будет трибунал в Гааге и пожизненное заключение в суперкомфортной западноевропейской тюрьме.

— Что вы получите от нашей выдачи Гааге?

— Продемонстрируем лишний раз лояльность американцам, а они, в свою очередь, закроют глаза на некоторые наши операции в Европе.

— Предпочитаю еврокомфорт в России. Еще вопросы есть? Тогда выметайтесь!

Походин даже не пошевелился на его приказание.

— Василий Петрович, я уверен, рано или поздно мы сойдемся в цене.

— У подлости нет цены.

— Есть, да еще какая, — со знанием природы вещей кивнул Походин. — Смотря что считать подлостью. Для кого-то — подлость, а для нас — верность патриотическому и служебному долгу. Дверцу мне не откроете, господин атаман?

— В другом месте я б тебе крышку гроба открыл. Походин молча бросил на переднее сиденье деньги и неторопливо вышел из машины.

— Возьмите сдачу! — крикнул ему в спину Скиф.

Сзади к «Мерседесу» подкатил «жигуль» с Засечным. Походин, прежде чем удалиться в темноту, наклонился к Скифу:

— Вон и ваши подельники подкатили, живы и здоровы. Я попросил своих людей развлечь их пока анекдотами, чтобы нашему знакомству не помешали, Василий Петрович. Желаю спокойной ночи и приятных снов. Надеюсь, они не будут такими вещими, как в прежние времена.

Скиф выбросил на тротуар походинские чаевые. Он лихорадочно рассуждал: «Может, это сам Походин замыслил устранение Ольги. Ведь она — не дура. Вероятно, почувствовала, что стоит на краю пропасти, потому и написала завещание… Но почему она написала завещание на меня, а не на своего отца?.. Что бы там ни было, но Ольге угрожает опасность! Как мне, даже живущему по чужому паспорту, помешать черному замыслу синего генерала, за которым вся мощь государства?.. Как?.. Стоп, стоп!.. А может, именно мне, Скифу, Походин сейчас предлагал убить ее?.. Чушь!.. Бред какой-то… Оля, Оленька, Ольгуша, родная моя, что же это творится под российскими небесами, а?! Почему ты выбрала в завещании меня, а не своего отца?.. Господи, почему?..»

Засечный вышел из «жигуля» и подсел к нему в «Мерседес».

— Что за упырь болотный тебе мозги компостировал?

— Один из тех, благодаря которым мы еще на свободе, — ответил Скиф и брезгливо провел ладонью по лицу, словно стирая с него плевки.

На этом приключения Скифа не закончились. В трубке радиотелефона раздалось медовое причитание Нидковского:

— Василий Петрович, метрдотель ресторана «Арбат» заказывает машину для их клиента.

— Через десять минут буду. Пусть клиент ждет у входа.

Оглянувшись назад и убедившись, что «семерка» с Засечным и казаками следует за ним, Скиф направил машину в сторону торчавших в ночном небе зубьев Нового Арбата.

Увидев подкатившую машину, двое мужчин вывели под руки третьего, еле стоящего на ногах.

— Командир, доставь хорошего человека в Олимпийскую деревню, а то на нас телки повисли, — сказал один из них, открывая дверцу машины.

— «Зеленые» вперед.

— Фирма веников не вяжет! — одобрительно кивнул тот, протягивая купюры.

Пьяный, бормоча что-то нечленораздельное, сразу уткнулся лбом в переднюю панель. Промелькнул Киевский вокзал. Не доезжая «Мосфильма», остановившись на красный свет, Скиф услышал сбоку тихий, совершенно трезвый голос пьяного:

— Хубасти? Как дела?

— Как сажа бела! — буркнул Скиф, пытаясь в темноте салона рассмотреть лицо клиента.

— Тогда сверни в переулок и выбери двор потемнее — поговорить есть за что, как говорят в Одессе, — белозубо улыбнулся тот.

— Блин, как же вы меня нынче достали! — вырвалось у Скифа. — Ну, что еще-то от меня?

— Хочу поставить тебя в известность, что в сельской церквушке под Псковом одна старушка который год ставит свечки за православного воина Скифа и просит Бога уберечь его от пули злой, от хворостей душевных и телесных, от зависти черной подлючьей.

— Какая еще старушка?..

— Родной матушкой приходится мне та старушка, Скиф.

— Чего-то я лица твоего не припомню. Постой-постой — майор-особист, что ли?

— Теперь уже полковник.

— А-а…


Над горами торжественно плыл яркий серп полумесяца, неумолчно трещали в сухой траве цикады, из недалекого ущелья доносился истерический хохот и захлебывающийся плач шакалов. В душной афганской ночи, готовой в любую минуту взорваться воем мин и трассирующими очередями, к ущелью крались с приглушенными синими фарами три БТРа, под завязку набитые десантурой. Некоторым солдатам пришлось поместиться наверху, на броне.

Вглядевшись в темноту из люка первой машины, Скиф скомандовал в ларингофон:

— «Лягушки», стоп! Дальше километра два пехом… Десантура быстро выгрузила из бронированных коробок оружие и снаряжение. Чуть в сторонке за солдатами наблюдал майор в ладно подогнанном пятнистом комбинезоне.

— Принесло на нашу голову этого особиста! — чертыхнулся Скиф. — Если с ним что случится, полковник Павлов взгреет нас — мало не покажется.

— Мы дорожку протопаем, а он во второй заход, — предложил лейтенант Василько. — Так меньше риска для него.

— Майор, здесь с солдатами должен остаться офицер, пока мы переносим туда груз и окапываемся, — сказал, подойдя к особисту, Скиф.

— Нет вопросов, я остаюсь, — с готовностью откликнулся тот.

— Вот вам рация — держите меня в курсе, если что…

— А что, «если что»?

— Вроде бы не должно, но, бывает, и овца волком завоет.

— Учту, капитан! — согласился особист, принимая рацию…

Пригибали солдатские плечи тяжеленные рюкзаки, позвякивали болтающиеся на ремнях каски, оружие и саперные лопатки, сливался в единый монотонный шорох мерный шаг натруженных ног вперемежку с сопением, кряхтением и солдатским матерком…

Дойдя до горловины ущелья, Скиф, сбросив на камень рюкзак, прохрипел лейтенанту:

— Здесь ждем караван духов!.. Мимо не пройдут. Виноградов, Сафонов, ставьте «сигналки». Саперы — мины. Лейтенант, уточни позиции гранатометчикам.

Уже стал склоняться к зубцам дальних вершин полумесяц в небе, а десантура все продолжала углубляться в каменистый склон. Шакалий вой перекрывал глухие удары заступов и саперных лопаток, надсадный кашель и запаленный хрип солдатских ртов.

Из лежащего на бруствере шлемофона долетал писк. Поднеся его к уху, Скиф чертыхнулся:

— Черт, особист с двумя солдатами идет к нам!

— Приключений на задницу ищет! — бросил Василько и обложил особиста заковыристым матом.

— Ладно, ждем полчаса, а там посмотрим, — недовольно проговорил Скиф.

И снова хрипят солдатские рты, вдыхая спертый воздух душной афганской ночи, глухо стучат о спекшуюся от жары землю заступы и саперные лопаты. Вот уже и полумесяц вплотную приблизился к зубцам уходящих в небо вершин…

— Полчаса прошло с гаком, — напомнил Скифу лейтенант.

— Майор, ответь Скифу!.. Ответь Скифу! — прорычал тот в шлемофон и со злостью бросил его на бруствер. — Молчит, мать его!.. Полчаса молчит, козел!..

— Аккумуляторы на его рацию я новые поставил, — подал из окопа голос радист Земсков. — Сесть не могли.

Скиф поймал тревожный взгляд Василько и сказал решительно:

— Ты вместо меня командуешь. Снайперы Прасол и Багнюков идут со мной.

Скрылся за зубцами вершин полумесяц, черной шалью легла темнота на склон, по которому бесшумно скользили три фигуры, временами замирая и прислушиваясь к звукам ночи: вскрикам птиц, шорохам змей и какому-то непонятному бормотанию со стороны ущелья. Основная тропа скатилась под уклон, от нее в сторону черных скалистых разломов отделилась тропка.

— Запросто мог в темноте уйти по тропинке в горы, — сказал вполголоса крепыш Прасол.

— Мог, — согласился Скиф и свернул на нее.

Тропка привела их к подножию скалы. Идущий впереди Багнюков предостерегающе поднял одну руку, другой показал на камни. Скиф приник к оптическому прибору ночного видения — у камней притулилась драная палатка, перед пологом которой расхаживал часовой и дремал лохматый волкодав.

— Заходим с подветренной стороны, — шепнул снайперам Скиф.

Те кивнули и молча сняли с плеч винтовки с глушителями.

Два глухих шлепка, неслышимые из-за воя шакалов и стрекота цикад, для волкодава и часового перед палаткой оказались роковыми…

Трое пожилых «духов» с кривыми кинжалами-бабурами по кивку сидящего на ковре главаря вплотную подступили к трем связанным вместе шурави, когда раздался насмешливый голос Скифа, появившегося в проеме полога:

— Хубасти?[3]

Кинжалы выпали из рук «духов», и они, не сводя глаз с направленных на них стволов, подняли их вверх.

Скиф взял один кинжал и, потрогав пальцем его лезвие, перерезал на пленниках веревки. Те тут же схватили лежавшее у полога свое оружие и направили его на «духов».

— Спасибо! — с чувством сказал майор-особист Скифу и неожиданно для него выбил ногой «маузер» из руки опомнившегося главаря.

— Пошли на пастуший колокольчик и вот напоролись на этих, — виновато пояснил майор.

— Считай, второй раз родились, — хмуро сказал Скиф. Майор с готовностью кивнул.

— Давай на «ты», — предложил он.

— Как хочешь, — пожал плечами Скиф.

* * *

— Как вас хоть зовут? Тогда ведь знать было не положено, — остановив машину у гаражей-ракушек во дворе какого-то дома, спросил Скиф.

— Полковник Шведов Максим Сергеевич. Думаем у себя в управлении: что за странная фирма по извозу объявилась — богатенькие буратины по ночам больше на нее надеются, чем на своих костоломов-телохранителей. Смотрим — и один сосед из нашего дома интерес к фирме проявлять стал. Ну, думаем, нам тогда сам бог велел. Что Походин хотел от тебя?

Скиф ухмыльнулся и пожал плечами.

— В стаю звал? — наседал Шведов.

— Орлы стаями не летают.

— Обещал сдать Интерполу за сербские подвиги? — не отставал Шведов.

Скиф опять пожал плечами и промолчал.

— Обещал! — утвердительно кивнул Шведов и вроде бы обрадовался этому факту. — Этот на все способен!

— Не впутывал бы ты меня, полковник, в ваши семейные свары, — сказал Скиф. — У меня и так от всего чердак едет.

— Кстати, наши ребята еще на российско-украинской границе хотели поставить тебя в известность, что судимость за побег из зоны с тебя снята, да вас уж очень плотно пасла «наружка» Походина. Думаешь, бывший тестюшка с амнистией расстарался?..

— А кто?

— Полковник Павлов, комполка твой. Он тогда во все двери стучался. Нормальные мужики по нашей наводке, правда, уже после его самоубийства, в твоем деле покопались и пришли к выводу, что тебя к государственной награде впору представлять, да след твой к тому времени уже простыл…

— Свежо предание, — усмехнулся Скиф.

— Напрасно ты так. У нас сохранились еще люди, для которых совесть и закон не на последнем месте.

— А что это вы так о Походине? Чем он вам насолил? Порывшись в кармане, Шведов вытянул кассету и сунул ее в окошко магнитофона:

— Вот послушай.

Один голос, раздавшийся из магнитофона, принадлежал Походину. Другой, женский, заставил Скифа вздрогнуть:

Ольга: Господи, что за бред!.. Вы давно в зеркало смотрелись, Николай Трофимович?

Походин: Отчего же — бред? Вы только подумайте: объединив наши капиталы с капиталами вашего отца, мы не только танзанийские алмазы под семейный контроль возьмем, но и здесь, в России, будем самому черту не по зубам.

Ольга: Вот в чем дело! Не мытьем, так катаньем, значит, хотите с папашей оставить меня с голой задницей, чтобы от «сухого молока» впредь нос не воротила? Следовательно, взрыв в Останкине — не заказ Мучника, а артиллерийская подготовка к твоим матримониальным хлопотам? Что глазами хлопаешь, плешивый Ромео?..

Походин: Но-но-но! Если бы плешивый Ромео не привлек десять лет назад к сотрудничеству с органами тебя, была бы ты сейчас телезвездой и с нынешними капиталами? Не больно-то позволяй себе!..

Ольга: Плохо ты меня знаешь, мухомор! Я еще не то себе позволю! Отныне ни одной сделки с «сухим молоком», ни одного «Калашникова» через мою фирму. А станешь возникать — колонию номер тринадцать в Тагиле, для высокопоставленных подонков, я тебе в лучшем виде обеспечу…

Походин: Пугать Походина? Можно и впрямь твоему Скифу в Гаагском трибунале оказаться, а тебе — на нарах в Мордовии. С Походина-то и Мучника взятки гладки — в сделках с «сухим молоком» их подписи не засветились.

Ольга: Как, говоришь, фамилия пассии Скифа?

Походин: Павлова, кажется.

Ольга: Ее отец в Афганистане полком командовал?

Походин: Ну, командовал, потом проворовался и застрелился от позора.

Ольга (резко): На полковника Павлова генерал Походин и один мой близкий родственник повесили караваны наркотиков, которые он якобы переправлял из Афганистана в Союз. Ты представляешь, что будет, если вся правда о тех караванах появится в газетах? Причем не только в российских, но и в английских, швейцарских…

Походин: Ха-ха! Когда это было-то?.. Уж и государства того не существует… А как ты докажешь про ту наркоту?

Ольга: Спокойно. Душманский полевой командир Хабибулла и его люди, приводившие тебе на границу верблюжьи караваны с наркотиками, готовы в любой момент, в любой стране поклясться на Коране и дать показания следователям российской Генеральной прокуратуры на сей предмет.

Походин: Кто поверит кровавым душманам? А поверят — твой же папаша в Швейцарии первым сгорит синим пламенем. Он Хабибуллу на такую сумму обул, что и сказать страшно, подумай, умалишенная!

— Хабибулла жив! — вырвалось у Скифа. — Слава богу, хоть одного могу вычеркнуть из поминального списка. А до всего остального — не врублюсь. Не обессудь, полковник, еще от сербской войны не очухался. Думал, на родной земле душа отдохнет, а тут что-то такое творится…

— Какое?..

— Без поллитры не разберешься. Человеческого вроде бы ни у кого у вас не осталось… Глотки друг другу рвете, как псы лютые.

— Да уж, — согласился Шведов. — Идет грандиозная война без правил между мафиозными кланами за обладание государственной собственностью. А в ней, как в любой войне, — не до нравственности и человеколюбия. Пользуясь всеобщим бардаком, всякая гниль торопится делать деньги сегодня, чтобы обеспечить впрок себя, детей и внуков, как этот Походин или, прости, твоя Ольга. К сожалению, она ягода одного с ним поля. Не хотел тебе говорить об этом при первой встрече…

— И не говорил бы.

— Сказал — может, поможет сориентироваться на местности. Кстати, дочери полковника Павлова не надо пока знать, как мерзавцы довели до самоубийства ее отца.

— Почему?

— Походин и те, кто тогда прикрывал его, пойдут на все, абсолютно на все, чтобы эта правда не всплыла. Но она всплывет, я тебе обещаю, Скиф. Не обещаю только, что это будет скоро…

— Почему я должен верить, что ты не из холуев Походина?

— Ты ничего не должен, Скиф, — вздохнул тот. — Как говорится, заплатил всем и за все выше крыши… Я лишь хочу предупредить, с какой стороны тебе беды ждать, хотя по службе не имею права делать этого. Пошел на нарушение, когда узнал, что Походин усиленно разрабатывает тебя. Как ни крути, я твой должник по гроб, Скиф.

— У меня таких должников как собак нерезаных… Шведов усмехнулся и выдернул из-под обшивки сиденья «жучок».

— Прошу прощения. Ждать информации от тебя не приходилось, пришлось записать ваш разговор с Походиным. Меня очень интересует, почему он так вцепился в тебя.

— Он же сам сказал об этом, — Скиф хмуро кивнул на магнитофонную кассету в руках Шведова. — Ряженого атамана вашей Конторе надо с… харизмой, который будет плясать под вашу дудку.

— Не нашей Конторе, Скиф, а Походину и тем, кто стоит за ним. К нашей Конторе Походин имеет отношение, как ты к папе римскому… У него еще при Андропове всплывали делишки, но каким-то образом все сходило с рук. В девяносто первом за махинации с недвижимостью трибунал все-таки червонец ему влепил, и, как понимаешь, тогда лампасы со штанов тоже спороли.

— Прямо Мефистофель какой-то! — вырвалось у Скифа. — Почему же тогда он не в тагильской зоне?..

— Это — вопрос! — усмехнулся Шведов. — Через два года сухим вышел. Хоть дерьмо уже не отмыть с его генеральского мундира, но любит в нем покрасоваться и за национального радетеля себя выдает.

— Твоя Контора опять копает под него?

— Да как сказать… Он свой везде: у демократов, у коммунистов, у сионистов и фашистов. Всюду вхож. Все гребет под себя. Он занимается имиджмейкерством, создал ряд информационно-аналитических структур, напоминающих наши, но с обратным знаком… Вопрос — зачем? Кроме того, его люди открыли ряд подставных фирм в офшорных зонах мира. Чем занимаются эти «фирмы», можно догадаться, зная, кто его благодетели и друзья здесь.

— Кто, если не секрет?

— Те, кто имеет власть и деньги, но «меньше знаешь — крепче спишь», Скиф. Походин — лишь звено в цепи. За рубеж через фирмы вроде «Скифа» Коробовой гонят все: от военных технологий до новейших систем оружия.

— Понимаю — моя бывшая сделала финт ушами и кинула своих подельников, а теперь справедливо опасается их мести. Но я никак не врублюсь, почему она сделала распорядителем собственности до совершеннолетия дочери не своего отца, а меня?

— Я и сам не пойму! — пожал плечами Шведов. — Загнала себя в угол баба… С Мучником в доле занималась нефтью, металлом, жратвой. Сколотила баснословное состояние. Квартиры в Лондоне и Женеве. Виллы в Испании и на Кипре…

— Зачем столько-то?

— У богатых свои причуды. Ее счета в Лондоне и Цюрихе с шестью нулями… Сейчас, видно, что-то не поделила с компаньонами или впрямь про мораль вспомнила — решила в сторону, а коготок-то увяз…

— Может, испугалась вас, гэбистов?

— Мучника она испугалась, а за защитой кинулась к Походину. В общем, сам слышал: попала баба из огня да в полымя… Ты все понял, Скиф?..

— Одного только не понял, — горько усмехнулся тот. — Если вы знаете всю подноготную походинской гоп-компании, почему не прихлопнете их?

— Ски-и-иф, на все свое время… Мой совет тебе на прощание: Походин теперь будет тебя пасти, кого-нибудь из лично преданных натравит. Слушай их, но делай все наоборот, тогда еще будет шанс сохранить друзей и свою буйную голову.

Шведов высунулся из дверцы машины, подозрительно оглядел занесенный снегом двор и повернулся к Скифу:

— Надо будет, я найду тебя, а пока обо мне забудь. Одно твое неосторожное слово про нашу встречу — и полковника Шведова найдут на свалке с проломленным черепом. Если еще найдут…

Скиф хмуро кивнул в ответ и долго еще смотрел вслед пьяно спотыкающемуся полковнику, уходящему в глухую арку. Откуда-то из темноты двора выехал «жигуль» с Засечным и казаками.

— Хмырь пригрелся и выходить на мороз не хотел, что ли? — спросил Засечный.

— Да не-ет, — ответил Скиф. — Рассказывал про способ получения самогона из грибов.

— Каких грибов? — Засечный покрутил пальцем у виска.

— Из мухоморов. Сушеных…

— Во-о народ! — засмеялся Лопа. — И до грибов-мухоморов добрался!

ГЛАВА 23

Ранним утром в конце смены Скиф позвонил в Калугу отцу Мирославу и снова справился о здоровье Алексеева. В пять утра он был уже на ногах и бодрым голоском с прибаутками сообщил, что здравие скромного послушника Александра не такое тяжелое, как прежде, но все же желает лучшего. Мирослав повторял бесконечное число раз, что ждет их с Засечным в гости.

Скиф сердечно попрощался с Шабутским и завалился спать.

* * *

В полдень Скифа разбудил телефонный звонок. Он снял трубку и буркнул спросонья:

— Да… да… Это я. Доброе утро, Оля…

— Какое утро! День на дворе.

— Ну, тогда добрый день!

— Тебя можно поздравить?

— С чем это?

— С брачной ночью… Не выспался, милый?

— Не говори глупостей.

— Как, еще нет? Не ожидала, что ты у меня такой застенчивый.

— Оля, скажи мне лучше, это правда, о чем мне сообщил вчера старший Походин? Что за наследство?

— Походин и правда — это все равно что я и… порядочность… Твое здоровье!

— Оля, ты пьешь?

— У меня творческий отпуск. Мне нужно отдохнуть от вас всех.

— Съездила бы к Нике.

— О господи! Мучник меня спроваживает на Канары, этот — в Альпы. А я хочу по-человечески побыть в родной Москве. К чему мне ехать к Нике, если она сама вот-вот приедет на каникулы. Честно говоря, я ее долго не могу выносить. Мне же приходится с ней разговаривать через переводчицу.

— Сама виновата. Зачем отдала за границу?

— Думала, дед с бабкой за ней там лучше присмотрят. А они взяли да развелись… твое здоровье! Дед кинул внучку на руки немке-бонне, и с рук долой… Я тут поразмыслила на трезвую голову и решила — ты должен жениться на Ане.

— Походин настучал?

— Какое имеет значение, кто настучал? В данном случае просто голый расчет. Детей у нее не будет. Когда Мучник или кто другой любыми путями спровадят меня на тот свет, лучшей матери для Ники не найти.

— А на тебе не посоветуешь жениться?

— В третий раз замуж? Ищи дурочку помоложе. Я уже свободы вкусила.

— В последний раз спрашиваю: Походин говорил правду?

— Что я все оставила Нике?.. Правда. А что тебе не нравится?

Он с остервенением бросил трубку.

* * *

Разговор показался продолжением кошмарного сна, который мучил его ночью. Вернее, не сна, а бесконечного сериала. Снова горы, желтое ущелье, по которому плетется поезд-«кукушка», как тогда во сне с полковником Павловым. Только на этот раз поезд с вагонами без стекол и без крыши въезжает в черный туннель.

Скиф в поезде один. И вообще в целом сне он — один-единственный персонаж.

Долго едет в темноте, как в детском аттракционе «пещера ужасов», когда из темноты неожиданно выдвигаются на тебя привидения. И вот в который раз он снова и снова попадает в подземный город-храм.

Те же столбы-сталактиты, тот же ледяной прозрачный купол высоко над головой. Не раз и не два он бродил во сне по лабиринтам этого города и все время выходил на одно и то же место — к кумирне с глиняной богиней и алтарем, на котором возвышалась хрустальная пирамидка с хрустальным шариком. Десять лет его преследовал этот сон.

Было в нем нечто таинственное, влекущее, но вместе с тем и пугающе-ужасное. Такое случается, когда человек смотрит в пропасть с высоты шестнадцатиэтажного дома: и страшно, и хочется сорваться вниз и полететь.

Богиня с воздетыми кверху руками начинала сиять. Сначала как золотая вещица, затем как голограмма, которую можно обойти и рассмотреть со всех сторон.

На этот раз она все росла и росла, пока Скифу не пришлось смотреть на нее снизу вверх.

Зазвучала музыка, даже не музыка, а какой-то подземный гул, в котором не различить отдельных звуков. Он словно клещами сдавливал голову и стискивал дыхание.

Полупризрачная богиня опустила руки, подняла голову и открыла пустые глаза, из которых лазерными лучами расходилось золотисто-голубоватое сияние.

— Вот ты наконец и наш, воин Гинду… Чаша твоих страданий перевесила чашу крови, пролитой тобой. Возьми священную маманду и взгляни на свою судьбу!

Перед Скифом выплыл хрустальный шарик и встал, переливаясь всеми цветами радуги.

— Всего девять было маманд. Девять — по числу планет, детей великого отца Солнца, дарующего жизнь. Девять маманд было даровано людям для познания вселенского разума. Девять измерений пронизывают пространство и три царства мира живут одно в другом: царство духа, царство материи и царство людей. Эпох тоже было девять. Восемь раз зарождалась и исчезала на Земле жизнь. Наступила последняя эпоха.

Скиф зябко повел плечами, хотя от прозрачной сияющей фигуры и от маманды исходил сильный жар. Тьма исчезла, на него вплотную надвинулось звездное небо. Так близко, словно Земля под ногами превратилась в футбольный мяч и он стоял на нем.

— Вглядись в свою судьбу!

Скиф прищурился. В хрустальном шарике пылало пламя.

— Это очистительный огонь, он превратит тебя в священный пепел.

«Вселенская перспектива», — подумал Скиф.

— Ум твой еще короток. Как у человека. Очистительный огонь сожжет твою душу, а не тебя. Тебе придется принести на алтарь жертвы свою дочь.

— Не бывать! Кто ты?

— Я — созидающее зло. Люди меня называют Ана Кали или…

— Или дьяволом? — догадался Скиф.

— Что названо — то уже существует. Созидающее зло даровало вам технический прогресс, который принес наслаждение комфортом, но породил еще большее зло. В мире людей никогда не было и не будет места добру. Оно живет в духовном мире, но у человека нет надежды обрести бессмертие. Хотя человек может стать вечным, как пророк, в мире зла. Еще до твоего рождения тебе выпал такой жребий — стать бессмертным в мире зла.

Скиф невольно попятился от этой дьявольской силы, исходившей от видения, но уперся спиной во что-то живое, колышущееся, движущееся. За ним плотной стеной стояли афганские цыгане, те, что просили подаяния в электричке Калуга-Москва.

— Это твои проводники в мир вечного зла. Они охраняют тебя.

Скиф поднял камень и замахнулся на перекошенного дервиша, пританцовывавшего на деревянной колодке. Цок, цок, цок — отстукивал убогий своей культей. И забытым гулким эхом отзывался этот звук в голове Скифа, отчетливо напоминая ему тиканье ходиков из его далекого детства.

— Не смей — это Хранитель Времени. Убьешь его — остановится время. Тогда наступит смерть для всех миров.

Скиф повернулся к великану в обрезанных сапогах.

— Это Хранитель Пространства. Разобьешь ему череп — разорвешь пространство, и в бреши ринутся захватчики из других миров.

На маленького побирушку с бритой головой у Скифа не поднялась рука.

— Этот ребенок — наследственное зло, груз прародительских грехов, которые достаются каждому младенцу от всех его предков. Когда он вырастет, девятая эпоха жизни на Земле закончится вместе с Землей, потому что дети не в силах вынести тяжести грехов всех своих предков. Они будут умирать во чреве матери.

— Запомни, ты должен принести свою жертву очистительному огню, иначе мы покинем тебя навсегда…

Именно на этом месте его разбудил звонок Ольги.

…Скиф приподнялся на локте и выглянул в окно. Дед Ворон возился в своем саду, обматывая стволы деревьев блестящей на солнце пленкой. Голуби и галки, прикормленные стариком, и в саду не давали ему прохода. Прыгали по свежему снегу у самых его ног, оставляя следы-крестики.

…Об отношениях с Аней Скиф действительно не сказал Ольге всей правды. Не потому, что боялся. Он и сам еще не понимал, что случилось сегодняшней ночью.

Около двух часов ночи он проезжал мимо Киевского вокзала и увидел неподалеку от въезда на Бородинский мост лежавшую на проезжей части пожилую женщину с двумя сумками. Скиф ехал без пассажиров, заказов после встречи с Походиным и Шведовым не было.

Он остановился, следом за ним притормозил и Засечный. Тот тоже был один — братьев Климовых он уже развез по домам. На теле женщины не было никаких следов автодорожной травмы. Ей просто стало дурно, когда она пересекала улицу с двумя огромными авоськами, набитыми пустыми бутылками.

От немытой и оборванной бродяжки несло перегаром.

— Оттащите ее на тротуар, — презрительно сплюнул сквозь зубы подоспевший к тому времени милиционер. — Таких за ночь вокруг вокзала по десятку замерзает.

— «Скорую помощь» бы вызвать, командир, по радио, — сказал Скиф.

— Бросьте вы ее, всех не натаскаешься. «Скорая» к нормальным людям из-за таких вот не может приехать вовремя. Да еще заразу врачам в машину занесет.

Милиционер несколько раз легонько толкнул ее носком сапога под ребро и, услышав пьяные стоны, проговорил в микрофон: «Я — Двадцать третий. На участке все в порядке».

Засечный со Скифом погрузили несчастную пьянчужку в «жигуль» и пошли колесить по мокрому снегу в надежде, что их пути пересекутся рано или поздно со «Скорой помощью».

И точно — на Арбате, сразу за зданием Министерства иностранных дел, навстречу им шла машина с красным крестом на бортах. Водитель «Скорой» обложил их злым от усталости матом, когда они двумя машинами преградили ему путь. Рыжий фельдшер орал, что у них заканчивается смена и что «Скорая» не маршрутное такси для бездомных.

Потом он вышел, зевая в кулачок. Разбудил врача. Врач тоже вышел из кабины… Перед ними стояла Аня.

Холодно кивнув Засечному и Скифу, она осмотрела больную и властно прикрикнула на фельдшера и водителя. Те послушно погрузили бомжиху в салон машины.

— Вы куда едете? — усталым голосом спросила Аня.

— Куда бог или черт пошлет, — ответил Скиф, кивнув на телефонную трубку в руке. — Пока ждем вызова. А вам куда?

Аня замялась. По ее лицу было видно, что собралась она домой — халат уже сняла и держала его на руке вместе с сумкой.

— Да подкинь ты ее домой на «жигуле», а я за тебя поработаю, если Нидковский позвонит, — сказал Засечный, стрельнув лукавым глазом на смущенную Аню.

— Нет-нет, что вы! Я вернусь на работу, высплюсь в дежурке. А утром на метро.

Но Засечный уже вложил свои ключи в руку Скифу, забрал ключи от «Мерседеса» и сел за руль иномарки. Посигналив, подбадривая Скифа, он резко газанул с места. Вскоре, медленно-медленно развернувшись, пошла прочерчивать ночную темноту красными огнями машина «Скорой помощи».

Скиф открыл дверцу и нерешительно предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

От Ани пахло валерьянкой и еще какими-то сердечными каплями. Скифу было неловко глядеть, как она суетливо прихорашивалась перед зеркалом, словно стыдясь своего усталого вида.

Они обменялись малозначащими фразами и потом долго молчали, пока Аню не сморил сон. Во сне она притулилась к его плечу головой. Скифу было неудобно вести машину, сначала он попробовал чуть отстранить ее от себя. Затем обнять, но все равно она ему мешала. Он остановил автомобиль, и Анна проснулась. А уже совсем потом ему стало как-то неприятно, что первая близость произошла у них в машине. На «брачную ночь», о которой говорила Ольга, все это было слишком мало похоже.

На следующий день он ночевал или, вернее сказать, дневал у Ани, и вовсе не потому, что прозорливая Ольга «благословила» их связь. Он чувствовал себя виноватым перед женщиной, которую один из «ангелов-хранителей» в ильичевской маршрутке нежно назвал «подранком».

Ночью ему опять приснился сон, один из тех самых, афганских.

Снова этот поезд, снова выезжают из узкого ущелья. Но теперь он не один. Народу много, среди них знакомые цыгане.

Одна из цыганок в пестрых шелковых шароварах вцепилась в него на полустанке посреди желтой, бесплодной, будто нарисованной степи.

— Ты один, и мы одни. Мы бродяги — ты бродяга. Дай погадаю, кого ты ищешь!

Скиф никогда еще не поддавался на уловки цыганок, но во сне как-то онемел и сказал:

— Давай.

Она присела на корточки. Веером разложила на своем подоле замусоленные карты.

— От прабабки достались, — похвасталась цыганка. — А ей — от ее прабабки. Только такие карты молодому да красивому правду скажут.

Она что-то запричитала и показала пальцем на карты:

— Вокруг тебя три дамы и повсюду кровь. Родственницы — любимые… утром узнаешь.

Самое интересное, что Скиф по какому-то мультипликационному пейзажу и во сне понимал, что это сон. Мучительно хотел проснуться, пробовал приподнять голову, видел фронтовиков на фотографиях в Аниной квартире, но сон опять же наваливался на него.

— Покажи своих дам, Шайтан-Нукер…

Скиф выбрал даму пик, даму червей и даму бубен.

— Ай да удалой! Тогда сам скажи, какую убьют. Скиф показал пальцем на бубновую.

— Ай да незарегистрированный! — снова заблажила цыганка и принялась метать карты.

— Два короля — треф и пик — спрятались за бубнового туза. Они бьют пикового валета, это ты. Скажи — бубновой даме не бывать там, где свистит ветер. Дама пик за тобой спряталась. Пусть не боится. Дама червей пусть боится светлых валетов…

Запомнились маленькие грязные ручки цыганки с оловянными колечками, как у афганских сородичей.

ГЛАВА 24

Златовласую даму бубен разгадать было нетрудно. Полдня он безрезультатно вызванивал ее через референта Тото, секретаршу и даже ненавистного Симу. За полдня бесцельной езды по городу он все-таки вычислил, где ее искать — на аэродроме в Жуковском.

Там она, трезвая как стеклышко, собиралась опробовать новенькую, только что подаренную ей Симой двухместную «Сессну».

— Полетим со мной? — задорно выгнула она левую бровь. — Или уже разучился?

— На мой век этого с гаком хватило. Отлетался голубь.

— Не зарекайся, угонщик вертолетов. Попробуй мою ласточку.

На Ольгу, такую стройную, красивую, в облегающих белых джинсах и тонком свитере, пялились вовсю авиатехники и инструкторы.

— Оля, я за тебя боюсь, — сказал Скиф.

— Раньше нужно было бояться, когда я во всем полагалась на тебя. Теперь я не хуже любого мужика со всем справляюсь. Или ты снова собираешься пугать меня своими прорицаниями?

— При чем тут ты? Я видел плохой сон про Нику.

— Пойди проспись, бабка-гадалка. Надоели мне твои детские нежности. С виду бандит сицилийский, а в душе баба.

Над летным полем в чистом небе высоко стояло солнце. Ряды белокрылых самолетов на полосе, казалось, рвутся в небо. Белоснежный шарф на шее Ольги победным стягом бился на ветру.

* * *

История с подарком самолета выглядела почти семейной идиллией.

В последние годы Ольга стала явно перебирать со спиртным. По наблюдению Симы, она заразилась «болезнью менеджеров» — каждые полчаса не более чем глоток кампари, шерри или коньяка. За день набиралась приличная для дамы норма. К тому же и ее Ольга раз от раза все увеличивала…

К чему бы это привело, трудно сказать, если бы во взбалмошной Ольге неожиданно не проснулась страсть к спортивной авиации. Если в ранней юности ей грезился белый автомобиль, то после одной слезливой американской мелодрамы, где уж очень спортивного вида героиня улетала от надоевшего ей любовника-шейха из Аравийской пустыни на легком белокрылом самолете, она буквально заболела небом. С тех пор для нее личная свобода стала почему-то ассоциироваться только с таким белокрылым птахом.

Ольга записалась в частный аэроклуб, коих немало развелось на бренных останках доблестного ДОСААФа, и не жалела денег на обучение по летной программе. Мучник сначала испугался ее страстного желания иметь собственный самолет, но, подумав, даже обрадовался ее новому увлечению.

«Меньше будет совать нос в дела фирмы, — подумал тогда он. — Не дай, конечно, такого бог, но если вдруг мадам разобьется на своем самолете, то я, как муж, унаследую все ее активы и ее недвижимость за бугром. Тогда Сима Мучник навсегда покинет эту паскудную страну и уедет к папе, Мучнику-старшему, в солнечную Хайфу, где станет одним из самых богатых людей Земли обетованной».

Конечно, в Хайфу или во Флориду можно было уехать и сейчас, но Сима понимал, что такой шальной «прухи» в бизнесе, как в охваченной хаосом распада России, у него нигде больше не будет. К тому же бывший лагерный петух-обиженка, воспитанный на почитании блатной романтики, буквально бредил желанием доказать всему уголовному миру, что он, Сима Мучник, которого в бараке все, кому не лень, совали мордой в парашу, в новой демократической России — столп общества, могущественный властитель судеб людских… Одних денег для этого было мало, нужна была еще и власть.

Как это ни странно, но завещание Ольги Симу напугало не с финансовой стороны. Он поверил, что Ольга не кидает его на миллионы долларов, а лишь заботится о своей безопасности, а напугало со стороны, так сказать, политической. К его мечте о власти через узенький ручеек к тому времени была уже переброшена тонкая жердочка — влиятельные в политике люди предложили ему баллотироваться в депутаты Госдумы. Разборку с дочерью самого Хозяина Империи Виктора Коробова позволить себе Сима сейчас никак не мог. К тому же в будущем он хотел использовать тестя в своих стратегических интересах.

Баллотироваться в Госдуму ему предложили от одного восточно-сибирского национального округа, население которого занималось собирательством, охотой и рыболовством. До развала СССР остряки шутили, что этот малый народ занесен в Красную книгу, а потому уже живет при коммунизме.

Именно этот коммунизм обещал вернуть малому народу Мучник, если малый народ изберет его своим депутатом. Правда, как это он сделает, Сима даже не собирался задумываться… Люди, предложившие ему депутатство, намекнули о несметных запасах нефти на океанском шельфе, примыкающем к земле обитания малого народа, а за нефть он готов был драться хоть с самим чертом.

Для нового российского политика любая грязь, которой его обливают в прессе или на экранах ТВ, просто божья роса. Поэтому, пробиваясь в политику, Сима не опасался разоблачений конкурентами своих коммерческих махинаций.

Но несмотря на это и свою представительную внешность, Мучник, однако, не был еще готов для игры по-крупному. Он опоздал; игру, которая, помимо удовлетворения его оскорбленного тщеславия, обещала в будущем еще и крупный гешефт, надо было начинать раньше, правдами или неправдами заручившись поддержкой сплоченных сообществ и состоятельных клановых корпораций.

Сима поговорил с раввином о возможном обрезании, но всеми уважаемый ребе Меламуд, разглядев подслеповатыми добрыми глазами, кто перед ним, замахал в ужасе руками и затряс седыми пейсами. А знакомый аравийский шейх — прожигатель жизни — то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал Симе принять ислам и обзавестись двумя, а лучше четырьмя женами. Симе и одной Ольги было более чем предостаточно.

Таинственные российские масоны приглашать его в свой круг тоже не торопились, что Симу очень огорчало. Ехать в какое-нибудь дальнее зарубежье, чтобы там вступить в открытую для профанов авторитетную масонскую ложу, не было расчета. Он хорошо знал, что это будет стоить больших денег и займет много времени, к тому же явные и тайные масоны отличаются друг от друга, как огонь и вода.

Когда несколько дней назад в машине в пылу ссоры Сима выпалил Ольге, что знает, кто именно организовал взрыв ее «БМВ» в Останкине, при котором погиб водитель, он просто блефовал. На самом деле он так и не узнал, кто именно заказал его супругу. Но, будучи от природы мнительным и патологически трусливым, убедил себя, что неудавшееся покушение неведомые бандиты провели с целью запугать не Ольгу, а его, будущего политика Серафима Мучника.

Были у него веские основания подозревать и саму Ольгу в инсценировке покушения на саму себя. Говоря языком психологов — поклонников Фрейда, этакое своеобразное предупреждение ему о ее скрытых, подсознательных намерениях.

Он ломал голову и так и сяк и, не придя ни к какому выводу, решил, что все же это какие-то криминальные структуры добиваются, чтобы он снял свою кандидатуру на выборах в Госдуму.

«В таком случае, — думал Сима, — следующее покушение — на меня самого — окажется удачным. Есть только одна сила, способная обеспечить мне стопроцентную победу на выборах в Думу и при этом сохранить жизнь, — это отец Ольги, Коробов».

Мучник знал, что у Хозяина Империи есть по всей стране тайные силовые структуры и есть способы влиять на сильных мира сего. Он понимал, что проторить дорожку к не очень жалующему его тестю можно лишь через Ольгу. Конечно, она кинула отца, но рано или поздно они помирятся — был уверен Сима.

Белоснежная «Сессна», купленная на левые приработки Мучника и торжественно подаренная жене, по стратегическому его замыслу, должна была стать заложницей благодарного расположения Ольги к мужу, а в обозримом будущем — мостиком к обретению им «крыши» в лице охладевшего к нему всемогущего тестя.

* * *

Особым пунктиком стала для Симы разгорающаяся, как пламя на ветру, ревность Ольги к сопернице. Он несколько раз с параллельного телефона подслушал нервный разговор Ольги со Скифом относительно его новой пассии — Ани Беловой. То-то через папашу навел справки, и однажды, как бы невзначай, Мучник оставил на распахнутом календаре в доме телефон и адрес Ани.

Бедная женщина так и не узнала, кого благодарить за неожиданный визит к ней Ольги. Подозревала все-таки Скифа: он подстроил эту встречу от своей болезненной порядочности, чтобы по-хорошему, раз и навсегда порвать с бывшей женой.

— Ты? — злобно выдохнула Ольга, стоя в проеме открытой входной двери, и свистящим шепотом добавила: — Тихоня…

— Какая уж есть, — еле сдержала себя Аня.

— Вот ты-то мне и нужна.

— А вы мне, признаться, не очень.

— Поговорим?

— Как угодно…

— Не на пороге же, — гордо вскинула голову Ольга.

— Проходите уж.

— Спасибо за приглашение, — со злорадным ехидством обронила незваная гостья, пристально всматриваясь в глаза соперницы.

Ревнивая злоба на ее лице внезапно сменилась ужасом. Что-то заставило ее отшатнуться от Ани. Она вдруг увидела в ореховых глазах хозяйки дома сполохи пожаров, озаряющих беломраморную холодную глыбу Белого дома октября девяносто третьего года…

Тусклое осеннее солнце пробивает еще не рассеявшийся туман. Цепи спецназовцев рваными волнами накатывают на площадь перед Белым домом. Из танковых пушечных жерл вырываются снопы огня — праздничный салют для подвыпивших зевак и гуляк, облепивших все смотровые площадки вокруг строптивого парламента. Грандиознейшая историческая премьера…

Зрители, зрители, зрители…

Они все накатывают, равно как и силы, атакующие первый в истории страны свободный парламент. Зеваки с семечками, колясками, бутылками.

— Снимай поступь истории… Снимай! — истошно вопила в тот день Ольга трусоватому оператору.

— Снимай, снимай, — подбадривали оператора гуляки. — Пусть весь мир увидит, как начальники начальникам кровь пущают!

И оператор, не отрываясь от камеры, все снимал и снимал. В видоискателе мелькали перекошенные злобой лица людей, освещенные вспышками танковых залпов и отблесками пламени от горящих этажей здания парламента, зыбкое и постоянно меняющееся, искаженное отражение событий в мутных водах Москвы-реки.

— Развернись-ка на девяносто градусов! — вдруг вцепилась Ольга в оператора.

Со стороны Смоленской набережной показалась толпа людей с красными флагами и транспарантами с наивными, давно забытыми лозунгами военной поры: «Родина-мать зовет!», «Враг не пройдет!» Им навстречу бросились зеваки, а за ними — журналисты и телевизионщики. В толпу, состоящую в основном из стариков и старух, вклинились милиционеры и, орудуя дубинками направо и налево, начали ее рассеивать. К блюстителям порядка присоединились пьяные зеваки и провокаторы: замелькали кулаки, древки транспарантов, обрезки труб и стальной арматуры.

— Снимай! Снимай! — кричала Ольга оператору. — Это как раз то, что надо!

И тут в просвет между рядами непримиримых противников с тревожным воем и включенными мигалками ворвалась машина «Скорой помощи». Из нее на ходу выскочила худенькая женская фигурка в белом медицинском халате, с санитарной сумкой на боку. Она вскинула вверх руки, призывая осатаневшую толпу остановиться:

— Опомнитесь, братья!.. Люди вы или звери?! Опомнитесь!!!

— Снимай! Снимай эту дуреху! — кричала Ольга оператору в ухо. — Классный материал — в стиле Эйзенштейна!..

Тогда-то Ольга в первый раз встретилась с Анной. Она сразу возненавидела эту девчонку с ореховыми глазами и с идиотскими принципами в башке.

На мосту жерла танковых орудий выплюнули очередную порцию огня. Вслед за яркой вспышкой, как на праздничном салюте, над головами собравшегося люда взметнулись кепки и из конца в конец покатилось:

— Ура-а-а-а! Свобода! Да здравствует свобода-а-а-а!

— Да здравствует свобода-а-а-а! — кричала Ольга вместе со всеми под удивленными взглядами оператора и той девчонки в медицинском халате.

Как сочно, с пафосом звучат эти красивые слова под грохот канонады, как пьянят они и побуждают к немедленному действию!

И на набережной, удесятеряясь в яростном напоре, с новой силой разгорелась затихающая было рукопашная схватка. Все безжалостней становились удары, все громче вопли и стоны, все злобнее лица и яростнее русский мат…

Аня отшатнулась к стене от горящего ненавистью взгляда гостьи. А в затененных длинными ресницами глазах соперницы Ольга вновь увидела отблески пламени Белого дома и огоньки скорбных свечей…

Сколько времени прошло от начала побоища — час, два часа, а может — всего-то десяток минут?.. Люди бьются жестоко, насмерть, потеряв ощущение времени. Рядом с Аней рухнул на грязный и мокрый асфальт пенсионер, сжимая в руках обломанное древко от красного флага. Она распахнула медицинскую сумку, кинулась к нему на помощь. А тут прямо на нее валится парнишка-милиционер, обливается хлынувшей из-под каски кровью.

— Хватит сопли жевать! Снимай! — слышит Аня, освобождая голову милиционера от каски.

Она поднимает глаза и встречается взглядом с глазами известной красавицы телеведущей.

— Дочка… Дочка… — раздается хрип поверженного старика. Аня вынимает руку из-под его затылка — пальцы ее залиты теплой, густой и липкой кровью. Камера оператора уже глядит в другую сторону… Спешит запечатлеть исторический момент.

Аня провела рукой по лицу, словно снимая паутину, мешавшую смотреть.

— Я вас узнала… Присаживайтесь.

— Я тебя тоже, — с усмешкой произнесла Ольга. — Выпить хочешь?

Она присела на диван к журнальному столику и вынула из сумки плоскую бутылочку коньяка.

— Давай рюмки. Нам с тобой есть кого и что помянуть.

Ольга выпила и хрипло вздохнула. От предложенной закуски отказалась. Она долго сидела, чуть покачиваясь, потом откинула челку со лба и резко повернулась к Ане. Долго рассматривала ее, словно не понимая, что же такого особенного Скиф нашел в этой Золушке.

Вот разве что глаза, в которых клубились воспоминания.

…Гул голосов пронесся над улицами, подобный тому, какой пролетает над стадионом, когда любимая команда забьет гол. Это со стороны Садового кольца нарастает тяжелый топот. Милиционерам идет подмога. Наконец в толпу дерущихся врывается когорта омоновцев со щитами и в шлемах. Ольга со съемочной группой едва успевает юркнуть в закоулок.

Омоновцы методично, под счет командира с мегафоном, орудуют дубинками. На мостовую полетели поборники свободы нравов и рядом с ними легли, растеряв вставные челюсти, ретрограды, защитники тоталитаризма. Всех подряд укладывает резиновая дубинка.

Толпа разбилась на мятущиеся группки. Люди в панике кинулись назад, к Смоленской набережной, сминая на пути непроворных и больных. Худенькая женщина-врач прикрыла собой умирающего старика, но безжалостная толпа и ее втоптала в землю.

— Снимай! — крикнула оператору Ольга и сама побежала вперед.

П