home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть вторая СНАЧАЛА И ЗАНОВО

Многознающий и многомудрый Ксаррон был неправ лишь в одном: остывать или прочими доступными способами смирять свои страсти мне не требовалось. Наоборот, на задворках сознания угрюмо ворчала и переминалась с ноги на ногу уверенность в том, что огня во мне как раз прискорбно мало. Меньше необходимого даже для уверенной жизни. Наверное, все началось с момента моего возвращения из Саэнны, когда я впервые ощутил опустошенность, но не вошедшую в привычку, хорошо знакомую с детства и находящуюся вне моего тела, а собственную. Пустоту смысла и цели.

Торопиться домой? Можно. На просторах подлунного мира вообще можно натворить много всего. Но зачем? Изменится ли от моего настойчивого вмешательства прошлое? Ничуть. А будущее останется по-прежнему туманным и непредсказуемым, потому что оно всего лишь мгновение в вечности существования мира и созидается отнюдь не мной одним. К превеликому счастью.

Переступить порог и, гневно выпятив подбородок, устроить разнос родственникам? Но за что? За то, что они были рождены такими? За то, что по капризу богов назначены исполнять роли плоти и крови мира? Причудливая тропинка, начертанная неизвестно чьей рукой, вновь загнала меня в тупик, но на сей раз выхода не намечалось.

Итак, драконы ненавидят людей, а также прочие расы, топчущие ткань Гобелена. Наконец-то мне даровано чистое знание, вот только… Разве признание Ксаррона - такое уж невероятное откровение? Я и раньше не замечал в моих родичах пылкой любви к тем, кто незваным пришел в мир драконов. В самом деле, если вдуматься, можно ли испытывать что-то

кроме ненависти к существам, с упорством блох вгрызающимся в ваше собственное тело и оставляющим после себя долго не заживающие раны? Мне просто казалось, что за многие сотни лет можно было хотя бы привыкнуть, если не полюбить… Ошибся. Что ж, бывает. Но как поступать теперь?

Осуждать? Не могу. Если взглянуть беспристрастно, драконы не стремятся никого уничтожать. По крайней мере с помощью грубой силы. Ведь проще всего было бы отторгнуть опостылевших гостей, скажем, на какое-то время придав своей плоти свойства, непригодные для уютной жизни. Например, поднять на дыбы воду рек и морей. Заставить горы ходить ходуном. Засушить плодородные земли. Согнать людей и прочие расы с насиженных мест, отправив в вечное странствие, истощающее силы и убивающее вернее отточенного меча… Так просто. Но неприемлемо для драконов.

Запрет на вмешательство в чужие жизни. Нет, не так. В жизни, не принадлежащие тебе. В жизни существ, пришедших в мир и способных уйти из него по своему и только своему желанию. Люди появились на ткани Гобелена не волей драконов, стало быть, распоряжаться их судьбами напрямую не может никто из Повелителей Небес, ведь боги, даже любящие поспать подолгу, рано или поздно открывают глаза, а еще одного Разрушителя не пережить никому. Даже миру.

То, что творит кузен на свой страх и риск, не более чем игра, в которую прочие участники вступили по доброй воле, а не по принуждению. Он всего лишь показал людям дорогу к гибели, но заставлял ли по ней идти? Разумеется, нет. Хотя бы потому, что заставлять не надо. Кто откажется от сладкого яда власти над себе подобными? Мудрый человек, несомненно. А много ли мудрости в людях? Даже эльфы, живущие не в пример дольше и обладающие всеми возможностями и способностями к овладению сокровищами знаний, ведут себя беспечнее летних мушек, рождающихся на заре и умирающих на закате. Стоит только почувствовать, даже на краткий вдох, что ты в чем-то превосходишь соседа, и продолжать удерживаться на грани между мудростью и безумием становится очень трудно. «Я же такой умный, такой сильный, такой знающий, так почему не имею права вести тех, кто слабее, к открывшейся моему сознанию благодати?» Опасная мысль, но именно

она рано или поздно приходит к каждому из живущих, особенно если повсюду в мире разрастается хаос.

Меня ведь тоже не раз посещал соблазн направлять чужие судьбы. Справился ли я с искушением? Боюсь, не узнаю, пока снова не поймаю себя на желании вмешаться, особенно с благими намерениями. А ведь любая помощь, по сути своей, тоже вмешательство, причем чуть ли не вреднее, чем насилие. Что мы делаем, помогая кому-либо? Покушаемся на самостоятельность. Убиваем ростки воли в чужом сердце. «Не можешь дотянуться до верхней полки? Какая мелочь, не трудись, сейчас сами все достанем!» А полезнее было бы предложить пододвинуть лавку да залезть на нее, тогда и небольшого роста хватало бы, и длины рук. Но такой поступок кажется кощунственным, потому что мы словно нарочно заставляем поступить так-то и так-то, направляем по угодному именно нам пути… Хитроумная ловушка, ничего не скажешь! Но кем она расставлена и когда?

Рассказать о всех возможных путях и предложить выбирать? Тоже не выход. А вдруг есть еще одна тропка, по которой можно пройти? И вдруг тот, кому ты хочешь помочь, способен ее найти самостоятельно, без твоего участия, а ты со своими советами только все испортишь? И вмешаться нельзя, и не вмешиваться иной раз непростительно. Как же поступать?

Наверное, как Мастера.

Интересно, откуда они взялись? Воспитывали ли их в самом начале нарочно или все сложилось само собой, по воле случая? Если вспомнить Рогара, то он никоим образом не подсказывал мне ни в каком направлении действовать, ни действовать ли вообще. Любое развитие событий он принимал как должное. Конечно, не всему радовался, но и не из-за всего огорчался, потому что когда-то смог написать в глубине своей души окончание тех древних строк. И почему-то мне кажется: ровно теми же словами. Нужно принимать важные решения самостоятельно, это верно, но, кроме того, нужно самостоятельно же их и исполнять, только тогда будешь накапливать опыт. Каждую минуту. Каждый день. Каждую жизнь.

Моя копилка, кажется, совсем недавно была наполненной под завязку, но за закатом пришел новый рассвет и, хитро подмигнув, опрокинул сундук с драгоценными знаниями, рассыпав под ногами вмиг обесценившиеся стекляшки. Начать сна-

чала, собирая по крупицам? Наверное, следовало бы, но не хватает… Да, именно того клятого огня.

Значит, моя мать в конце концов поняла, как нужно обращаться с Разрушителем, чтобы он не причинял вреда ни себе, ни миру? Хоть одна хорошая новость. Но немного запоздавшая, ведь я уже успел догадаться о власти имени, такой незаметной и такой всемогущей. Да и что толку в полученном знании? Кому его передать, чтобы оно было успешно использовано? Не Ксаррону, уж точно! Не его матери и даже не Маг-рит. Моему отцу? Можно было бы рискнуть, уповая на еще теплящуюся в его сердце любовь к Элрит. Но, с другой стороны, он способен счесть меня еще худшим безумцем, чем покойная супруга, а значит, все труды пропадут втуне, и круг замкнется. В который раз?

Эта Волна всего лишь третья. А если вспомнить пришествие шторма, то сила волн, накатывающихся на не успевшие укрыться от стихии суда, нарастает постепенно, каждый раз становясь все разрушительнее. Значит ли это, что мое появление предваряет новый всплеск бури? Я не хочу никого убивать. Не желаю разрушать ни единой жизни, не говоря уже о мире. Правда, тот «Я», второй, тоже поначалу не был убийцей, возможно, он был во много раз мягче меня, но его вынудили нырнуть в реальность, суровую и безжалостную, й что получилось?

Неужели мне тоже предстоит что-то уничтожить? Не хочу. Всеми силами сопротивляюсь. Только означенных сил становится все меньше и меньше, словно какой-то мелкий гнус присосался к моей душе и потихоньку пьет ее содержимое. По крохотному глоточку, но непрестанно. Я пока трепыхаюсь, болтаю руками и ногами, стараюсь удерживаться на плаву, и все же в любой миг тело и сознание может свести убийственной судорогой.

Всем разумным существам вынесен смертный приговор? Да, теперь мне это доподлинно известно. И что можно поделать? Пойти проповедовать по городам и весям свободу воли? Даже звучит сомнительно и смешно. Попробовать внушить благородство помыслов власть имущим? Но со стороны ли хозяев нужно начинать? И нужно ли? Если применить силу, хотя бы силу собственного примера, можно незаметно превратиться в кумира, велениям которого будут следовать слепо, а

не по зову собственного сердца. Как я благоговел перед мудростью тетушки, упорством сестры и осведомленностью кузена. Как королевские отпрыски жадно заглядывали мне в рот, надеясь обрести мудрость за чужой счет. Как Мэй, раз и навсегда уверовавший в мою непогрешимость…

Нет, люди и все остальные должны прозреть сами. Только сами. Может быть, им удастся. Не всем, так пусть хотя бы немногим. Правда, они встретят сопротивление, которое трудно выдержать и еще труднее победить, а скрыться, чтобы накопить силы для борьбы, им будет некуда, потому что другого мира у них нет.

Другого мира…

Драконы не торопятся расширять границы Гобелена. Раньше мне внушали, что это вызвано страхом перед приходом нового Разрушителя, но теперь, после жестоких слов Ксо, понимаю: все не совсем так. Живущие должны умереть? Так пусть умрут в уже существующих пределах, а не получат иллюзорную, но все же возможность избежать гибели. Разумное решение, не спорю. И я ничего не могу сделать, чтобы… Или могу?

Драконы созидают новые миры из собственной плоти, а у меня нет ничего, кроме Пустоты. Можно ли создать что-то из ничего? Может ли на пустом месте возникнуть жизнь? Как все было бы просто, если бы я был хоть в этом похож на своих родственников! Тогда вместе с Шеррит можно было бы попробовать сотворить новый, свободный от прежних ошибок мир. Мир - воплощенную мечту…

Тупик. Ни малейшего выхода. А если невозможно пройти дальше, что делают? Правильно, поворачивают обратно. Вот только за моей спиной, кроме руин, ничего не осталось, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы последний раз взглянуть на стены Виллерима, охваченные пожаром начинающегося дня. Пусть все горит хотя бы там, если в моем сердце не осталось ни язычка пламени.

- Скажите, тот достойный человек… С ним все хорошо? - набралась смелости и спросила Мелла, не проронившая ни слова с момента нашей встречи на выезде из столичных предместий.

- Да, все хорошо.

Борг, заявивший, что хочет воспользоваться случаем нако-

нец- то выспаться и под сим благовидным предлогом избежавший участия в разговоре, тихо фыркнул, не разжимая век.

Понимаю, нелепо и глупо. А что еще я могу сказать? Расстроить бедную женщину рассказом о смерти герцога? Нет, на долю жены хозяина гостевого дома и так выпало немало бед. Трудно предположить, к примеру, скольких терзаний стоило решение вернуться в Элл-Тэйн, чтобы увидеться с семьей после всего случившегося. Правда, в Виллериме Мелле тоже было нечего делать, хотя как невинно пострадавшей ей еще по настоянию Магайона выплатили из казны некоторую сумму.

- Мне показалось, что он гневается. Он не сказал ни одного слова, просто смотрел на меня, и смотрел так страшно…

- На вас смотрели его воспоминания, дуве. Только воспоминания. Со временем все успокоится, поверьте.

Женщина кивнула и продолжила перебирать пряди длинной косы, чем занималась с самого отъезда.

События, причинившие боль, очень часто норовят поскорее сбежать из-под зоркого ока памяти, но пока они еще свежи…

- Не сочтите за дерзость или грубость, можно вас попросить кое-что рассказать?

Она испуганно отвела взгляд и кивнула, съеживаясь, будто ожидая удара.

- Тот человек, что увел вас из дома. Он делал что-то особенное? Что-то странное?

- Он не был даже любезен, как любезны мужчины, добивающиеся женщин, если вы это хотите знать. Я и не приглядывалась к нему, пока однажды… Однажды он заговорил со мной. Его голос вдруг оказался таким… Сильным. Громким. Я словно оглохла и не слышала больше ничего, кроме его голоса.

Понятно. Это, по всей видимости, произошло после того, как злоумышленник напоил Меллу настоем ворчанки. Может, подлил в еду, может, угостил вином, сейчас уже неважно. Главное, своего добился.

- А что вы чувствовали, дуве? Вам было неприятно или больно?

Она покачала светловолосой головой:

- Нет, никакой боли и прочего. Больше походило на сон, но с открытыми глазами, если такое вообще бывает. Я смотрела на людей, даже разговаривала с ними о чем-то… - Тут жен-

щина невольно прыснула и смущенно прикрыла рот ладонью.- А еще будто играла в странную игру. Мне указывали, что делать, и я делала, а за это мой повелитель говорил со мной. Снова и снова. Снова и снова…

Повелитель? Какое любопытное обращение.

- Вы были влюблены в него?

- Нет, что вы! Я подчинялась ему, но… - Щеки Меллы зарделись.- Но мне хотелось подчиняться. Больше всего на свете. Мой муж никогда не заставлял меня делать то, чего я не желала, я люблю своего мужа, а этот человек мог приказать все что угодно, и мне было так сладко выполнять его приказы… Простите, если говорю что-то глупое.

- Вовсе не глупое, не беспокойтесь.

Стремление услужить, чтобы вновь и вновь слышать голос приворожившего? Вполне объяснимо, если при каждом желанном звуке кровь начинала бежать по сосудам в определенном ритме и с определенным напором приливала к голове, вызывая беспричинную радость и несказанное удовольствие. А начиналась ворожба все-таки с ворчанки? Она создавала фундамент для нового дома там, где еще не разрушен старый? Скорее всего. Но каким образом? Мне известен только один, всесторонне опробованный некромантом. Новое Кружево Разума.

Нет, если присмотреться к Кружевам Меллы, второго контура не заметно, даже изрядно размытого. Значит, влияние осуществлялось иначе. Как? И на этот вопрос ответ существует всего один: было изменено расположение Узлов. Да, пожалуй, подобным способом можно добиться того, чтобы человек стал воспринимать окружающий мир иначе, чем делал это все предыдущие годы. Но насколько можно сместить Узлы? Если насильственно вторгнуться в плоть, расстояние может быть любым, насколько хватит воображения у злоумышленника. Однако ни в случае герцога, ни в случае женщины ничего подобного не могло произойти. Собственно говоря, в распоряжении привораживающего было всего лишь несколько минут, чтобы или добиться успеха, или отказаться от попытки, а этого времени слишком мало для резки по живому. Что же касается магии… Она непременно оставила бы след, и весьма заметный, поскольку для смещения Узлов Кружева Разума нужно неимоверное усилие. Скорее человек сгорел бы изнут-

ри прежде, чем изменился, потому что одни лишь Мосты способны пропускать сквозь себя столь мощные потоки Силы. Если же действовать качеством, а не количеством, изменения займут не одно десятилетие, и жертва может попросту не дожить до их благополучного завершения. Наверное, именно поэтому в магии людей так и не появилась ветвь Изменяющих. Но поверить, что обычное растение способно на то, перед чем пасуют самые умелые чародеи…

И все же придется верить, пока других объяснений нет. Жаль только, не зная, каким был рисунок до приворота, невозможно доказать, что он стал другим. Единственное, попробовать бы сравнить Меллу и Магайона, вот тогда, если бы обнаружились одинаковые фрагменты… Стоп. Но герцогом управлял вовсе не тот парень, а «невеста». Именно ее голос. Что же получается? Ворчанка, в нужном количестве попавшая в кровь, меняет плоть человека по желанию любого привораживающего?

Чепуха какая-то. Если верить Гизариусу, в столице вся знать поголовно мешает этот сорняк с вином, но эпидемии влюбленности не наблюдается. Собственно говоря, «заболел» только герцог, и этот вывод внушает некоторую надежду. Значит, для приворота подходит трава только с одного-единст-венного огорода? Весь вопрос, с чьего. И второй вопрос. Что же и какими способами она делает с человеческим телом, если после изъятия малейших следов зелья действие приворота сохраняется в полной мере? Жаль, на примере женщины не подтвердить слова Магайона, поскольку ей повезло избавиться от своего… хм, повелителя.

Еще одна странность, кстати. Дядюшка Хак не называл свою возлюбленную повелительницей. Почему? Потому что она вела себя иначе, чем похитивший ее волю человек? Потому что была мягка и спокойна? Значит, можно добиваться совершенно разных результатов? Можно подчинять, а можно влюблять? Все зависит от того, в чьих руках власть над твоей волей?

Пожалуй, так. О, за такое приворотное зелье богатые старики отдавали бы все свои сокровища, ведь оно покоряло бы любую красавицу раз и навсегда! А полководцы поили бы свои армии, чтобы видеть в глазах солдат готовность умирать за своего командира. Короли потчевали бы подданных, чтобы

упрочить свое положение. Мужья подливали бы зелье женам, жены мужьям, пока сеть приворота не покрыла бы весь мир, превратив каждого из живущих в раба… Вот чем тебе нужно заниматься, Ксо, а не твоими шпионскими играми. Посмотри, как просто: всего лишь вырастить невзрачную травку. Только нужно знать, где и как.

А может быть… Может быть, кузен участвует в этом деле? Может быть, именно он надоумил кого-то из умельцев-садовников?

Нет, вряд ли. Тогда его не разозлила бы смерть герцога. Подумаешь, какая потеря! Опоили бы Льюса, легко и быстро. И уже опытного привораживателя не стали бы доводить до смерти, ведь он мог бы еще не раз пригодиться. Нет, Ксаррон если и замешан, то совсем в других злодеяниях.

- Как думаете… - снова нарушила молчание Мелла. - Я правильно сделала, что решила вернуться?

- Увидите, когда доберетесь до дома.

Женщина перевела задумчивый взгляд на обочину, которая, казалось, сама медленно ползла мимо телеги, а та, усердно скрипя колесами, наоборот, не двигалась с места.

- Увижу. Конечно увижу.

И я, надеюсь, увижу многое, когда войду в свой Дом. Потому что мои глаза больше ничто не застилает.

Чтобы нырнуть в Поток, можно было отправиться к любому смыканию Пластов, на выбор. Но северное представлялось самым досягаемым, да к тому же этот маршрут сулил мне хоть какое-то общество, пусть и состоящее из хмурого, предпочитающего угрюмо дремать Борга и растерянной женщины, которую рыжий согласился проводить до Элл-Тэйна. На вопрос, почему он сам вдруг поперся туда, вроде бы уволенный со службы великан не ответил, из чего можно было сделать вывод: увольнение если и состоялось, то не окончательно и бесповоротно. Видно, милорд Ректор все же решил разведать неизвестные земли, а Борг оказался подходящим кандидатом на опасное поручение подальше от столицы и разъяренного принца. В любом случае, расспрашивать я не видел смысла, а сам собирался расстаться со спутниками в нижнем течении реки, чтобы благополучно перебраться по мосту через еще узкую водную полосу и обойти туманные места. Правда, перед

прощанием было бы разумно и достойно поведать рыжему, какие опасности могут его подстерегать при выполнении предполагаемого задания. А что лучше подходит для беседы, чем остановка в пути?

Привальный круг находился вблизи перекрестка, на котором нужная мне дорога уходила в сторону от наезженного тракта. В Южном Шеме не баловались подобными сооружениями не в последнюю очередь потому, что настоящих дорог там слишком мало и все они облеплены постоялыми дворами, как медоносная трава тлей, поэтому и для меня было в диковинку останавливаться на ночлег между причудливо расположенными камнями, то ли некогда расставленными по кругу нарочно, то ли самостоятельно выбравшимися в таком порядке из-под земли. Уверен, на Королевской дороге нас в подобном месте ждал бы уютный гостевой дом, впрочем, в летнем тепле можно было не заботиться о крыше над головой, тем более дождя не ожидалось.

Но надежда поговорить по-дружески умерла почти сразу но прибытии на привал: Борг предпочел занять место напротив меня, через костер, чтобы по возможности избегать разговоров и дальше.

Упрямство заиграло? Зря. Если великан не узнает нескольких подробностей о туманном трехдневье, ему это может дорого обойтись.

«Он сам выбрал этот путь, любовь моя»,- зевнула Мантия.

Разве? Пять против одного, идея принадлежала Ксаррону. Уверен, я все же смог если и не напугать кузена, то заставить хотя бы задуматься.

«Исполнение приказов - не путь, а всего лишь перила на мосту: держась за них, не соскользнешь с мокрых досок вниз, на перекаты. Но они могут стать и препятствием на дороге спасения, потому что помешают отойти в сторону».

А, ты о другом… Можешь не утруждать себя иносказаниями: догадываюсь, по какой причине рыжий дуется на меня, и все же его поведение выглядит глупо. Неужели он готов рисковать жизнью, потакая своему оскорбленному самолюбию?

«Таковы все, сражающиеся за свободу собственной воли. Когда война длится слишком долго и исход предрешен, можно цепляться только за мимолетные и незначительные победы, чтобы все-таки не складывать оружие до последнего вздоха».

Кстати о свободе. Почему ты никогда не рассказывала мне об истинном отношении драконов к другим живым существам?

«Истинном? Но ты ведь смотришь на людей и детей прочих народов иначе, верно? И при этом ты тоже дракон. Так что тогда есть истина?»

Не уходи от темы. Я не желаю людям гибели всего лишь потому, что они не ходят по моему телу и не пьют его соки, f возможно, если бы дела обстояли иначе, я был бы одним из самых непримиримых врагов всего живого в подлунном мире.

«О да, непримиримым и самым опасным!»

Тебе весело?

«Не слишком. Но смех - своего рода лекарство, кое время от времени необходимо употреблять, даже когда, и особенно когда, казалось бы, не хватает сил растягивать губы в улыбке».

Ну да, разумеется. Правда, не совсем понимаю, какую пользу принесет вымученное веселье, ну да фрэлл с ним… Скажи лучше, откуда вообще взялись люди, эльфы, гномы и все остальные? Насколько следует из рассказанных мне историй, в первозданном мире их быть не могло.

«Да, первые годы подлунного мира были пусты и безмолвны, драконы же слишком увлеклись созиданием, чтобы замечать происходящее вокруг поля их деятельности».

А что- то происходило?

Мантия усмехнулась:

«Доподлинно теперь никто не расскажет. Но едва Нити Гобелена начали сплетаться между собой, образуя тверди и зыби, на ткани мира стали появляться крошечные следы первых шагов жизни».

Но как?

«Каждая Нить, свободно парящая в пустоте небытия, наделена большим количеством Силы, но лишена какого бы то ни было духа, а потому не стремится объединяться или враждовать со своими соседками. Вместе Нити сплетает только Искра, именуемая драконом, поскольку лишь сознание способно стремиться и достигать. Чем дальше простирается Гобелен, тем больше Силы накапливается в его пределах. Силы, готовой к свершениям и ожидающей только одного - веления разума».

Чьего разума?

«Хозяина клочка мироздания конечно же…».

Хочешь сказать, драконы сами создавали живых существ?

«Отчасти. Если выражаться точнее, они не мешали возникновению самостоятельной жизни. Еще точнее, попросту недоглядели».

Разве такое могло произойти?

«Легко… Нить, включаемая в Гобелен, плавится под управлением сторонней воли. Течет, как вода. Но все время своего существования она окутана ореолом Силы, жадно впитывающим в себя любые проявления разума. Дракон может лишь догадываться, какие мысли и чувства вплелись в ту или иную пядь новорожденной земли, потому что его внимание было слишком занято созиданием. Но когда работа кажется законченной и творец переходит к новой Нити, предыдущая все еще не может унять дрожь рождения, слои Силы перемешиваются, отпечатки сознания сталкиваются, рассыпаются на кусочки, вновь складываются в мозаику… Жизнь не возникает мгновенно, любовь моя. Но ее невозможно уничтожить, не уничтожая мир целиком».

Почему же тогда Ксаррон сказал, что драконы надеются на исчезновение всех разумных рас?

«Потому что он младенец даже по моим меркам и понял слова Старейших в меру собственной мудрости. А речь идет всего лишь о необходимости того, чтобы раз ступившие на путь гибели прошли по нему до самого конца, ибо дурное семя может принести лишь дурные плоды».

Но это ведь и означает…

«Нити все еще хранят в себе следы того, изначального сознания. Да, люди и прочие расы когда-нибудь уничтожат себя сами, но с их смертью высвободится много Силы, уже привычной принимать в себя разум и готовой к новым преобразованиям. Да, пройдут века, может быть, тысячелетия, и жизнь обязательно вернется…».

Такая же, как прежде?

«Кто знает… Но новые обитатели мира непременно будут нести в себе память о погибших. Не смогут не нести… Разумеется, потомки могут получиться как лучше, так и хуже своих предков, но в этом и состоит главное чудо истории жизни: она никогда не повторяется в точности».

Итак, даже если все живые существа погибнут, следы их

пребывания все равно останутся в потоках Силы, пронизывающей Гобелен, а стало быть, пока существует мир, у любого умершего есть шанс родиться вновь. Родиться с памятью о себе прошлом, но иметь возможность стать… Другим. По своему желанию.

Значит, бояться нечего?

«А ты испугался? Чего? Прощания со знакомыми тебе лицами? Не волнуйся, любовь моя, оно произойдет нескоро… Вернее, произошло бы нескоро, будь на то воля драконов. Но поскольку все живые существа наделены собственной волей, их поступки невозможно предсказать».

Намекаешь на то, что они сами убивают себя скорее и надежнее, чем кто-то другой?

«Они действуют по своему свободному выбору, не забывай. Вон тот же твой приятель, упрямо избегающий разговора с тобой. Не сомневайся, он хорошо понимает, что совершает большую ошибку, и все же легкомысленно позволяет ей произойти».

Он просто слишком упрям.

«Упрям, глуп, беспечен, самоуверен… Имен много, а итог один. Видишь ли, любовь моя, мало обладать волей, нужен еще и разум, потому что иной раз чрезмерная свобода приносит одни только неприятности».

К сожалению, теперь я не могу задавать границы чужих поползновений с той же легкостью, что прежде. Борг больше не признает меня… скажем так, командиром.

«Жалеешь об этом?»

Нисколько. Не собираюсь отдавать ему приказы и не желаю видеть, как он покорно их исполняет. А вот уберечь от опасности, о которой он не имеет ни малейшего представления…

«Заманчиво, да? - вздохнула Мантия.- Понимаю. Но какими словами ты попробовал бы его предупредить?»

Просто рассказал бы обо всем, что сам пережил.

«Обо всем ли?»

Ну- у-у… Некоторые подробности, конечно, пришлось бы оставить в тайне.

«Именно. Всего-то убрать с десяток фрагментов мозаики, подумаешь… А что случится со всей картинкой? Не потеряет ли она смысла и значения?»

На что ты намекаешь?

«Ты ведь не стал бы рассказывать своему приятелю о женщине, говорящей с водой, верно?»

Может, и стал бы. Хотя тогда пришлось бы рассказать об Антрее, о роде Ра-Гро, об изменениях, сделанных…

«Кем- то из твоих родичей. Все правильно. Одна ниточка узора всегда тянет за собой другие, и, однажды начав, остановиться невозможно. Если только…».

Что только?

«Если не оборвать Нить».

Да, ты права. В каком-то месте рассказа я должен был бы это сделать.

«А будет ли толк от истории, прерванной на самом важном месте?»

Борг - человек. Разве для него могут иметь значение вещи, смысл которых понятен только драконам?

«Сами по себе? Нет. Но видишь ли, в чем беда… Эти вещи важны для тебя, и едва ты замолчишь, твой слушатель непременно почувствует, что лишился чего-то драгоценного. Лишился исключительно по твоему желанию. Вряд ли тебя открыто обвинят в недомолвках, но обида навсегда поселится в душах тех, кто так и не подержал в ладонях огонь истины, а всего лишь обжег его призраком кончики пальцев».

По- твоему, лучше молчать?

«Если не готов к полной откровенности? Да».

А ты думаешь, мне бы поверили? Например, тому, что я - дракон?

«Тот молоденький эльф поверил»,- хихикнула Мантия.

Мэй не в счет. Он давным-давно запутался в красивых легендах и юношеских фантазиях. Борг не таков.

«Или, бытт» может, для него, как для человека, слово «дракон» облечено совсем другим смыслом? Смыслом, которого ты и боишься?»

Я поднял взгляд. В потоках нагретого костром воздуха лицо рыжего, казалось, каждую минуту меняло свое выражение от легкомысленного к угрюмому, а потом обратно, и только карие глаза жили своей жизнью. Два не разгоревшихся уголька. Два окна в ночь, жадно поглощающих весь доступный свет, но не утоляющих свой голод. Голод обиды и непонимания.

В людских сказках драконы всегда жестоки, злы, беспо-

щадны, но… Не бессмертны. Всякий раз находится бесстрашный или отчаявшийся герой, рыцарь или бедняк, который приходит к логову дракона, вызывает чудовище на бой и побеждает. Наверное, самые первые и потому самые правдивые истории о встрече с моими родичами заканчивались отнюдь не человеческими победами, но кому понравится вечно терпеть поражение перед непознанным и, что гораздо обиднее, непознаваемым? Век за веком сменяли друг друга, история за историей переиначивались все новыми и новыми рассказчиками, пока Добро и Зло окончательно не разделились на две противоборствующие стороны. И по одну из них оказался воин в сверкающих доспехах, а по другую - уродливый зверь, покрытый чешуей, изрыгающий огонь и постоянно требующий принцесс-девственниц то ли на завтрак, то ли на ужин.

Можно было бы рассказать, как все обстоит на самом деле… Можно. Но правда намного непонятнее сказки. Способен ли человек поверить в то, что живет в мире, состоящем из драконов? Что ходит, образно выражаясь, по их шкуре, пьет их кровь, текущую в речных руслах, добывает железо и прочие металлы из их чешуи? Хотя в подобное как раз поверить не столь трудно, при должном количестве повторений урока. А вот принять на веру то, что драконы и не враги, и не друзья…

Нет, не получится. Люди давно привыкли делить свой мир па черное и белое. Может быть, так и надо, ведь человеческий век слишком короток, слишком быстротечен. Люди торопятся жить, а торопливость никогда не помогала тщательному познанию.

Люди…

Кажется, понимаю, откуда они взялись. Вернее, когда. Первые драконы вряд ли спешили с созданием Гобелена, играючи наслаждаясь могуществом. На тех Нитях, сплетенных любовно и восторженно, родились эльфы. Потом умение творить вошло в привычку и стало требовать совершенствования, долгого и кропотливого труда, составившего суть гномов. Но вот драконы чуть повзрослели вместе с миром, созданным их усилиями, а чем занимаются подростки? Правильно, меряются силой. Один в поле не воин, стало быть, появилась нужда в сторонниках, в сыновьях и дочерях, преданных твоему Дому, бесчисленных и… Слепленных на скорую руку.

Быстрее, быстрее, быстрее! Если промедлишь, твой сопер-

ник успеет больше, чем ты, а потому некогда отдыхать! Драконы рождались десятками, сотнями, тысячами в одно и то же мгновение. А потом сразу начиналась борьба за жизнь. Беспощадная борьба.

Люди не виноваты в грехах своего происхождения, они всего лишь унаследовали от своих невольных создателей неугомонный нрав, стремление к первенству и способность любить в самый разгар сражения, среди крови и боли, потому что остановиться и оглядеться попросту некогда: чуть задержишься, значит, навсегда опоздаешь…

Нет, Ксо, ты и в самом деле юный дурак. Как можно ненавидеть эльфов, гномов, людей? Да, они не плоть от плоти драконов, это верно. Не плоть, а много больше. Они - крохотные отражения ваших душ. Они - это вы сами, беда лишь в том, что их время беспощадно сжато и стиснуто жесткими рамками, но если бы когда-нибудь люди научились жить вечно, нам было бы о чем с ними поговорить.

И ни мы, ни они не отказались бы от разговора.

«К сожалению, только Старейшие это понимают».

А как же я? Я ведь…

Мантия расхохоталась:

«Твои следы уже согревали Гобелен в те времена, когда мать Ксаррона еще не родилась, в те времена, когда мать ее матери только училась сплетать свои первые Нити».

Но я не прожил эти года! Меня в них попросту не было.

«Да. Но, возможно, именно поэтому тебе повезло много больше. Покинув одну эпоху, ты просыпался в другой, чтобы увидеть, к хорошему или дурному привели принятые некогда решения».

И какой толк в этом странном сне?

«Толк в пробуждениях, любовь моя. Даже у людей вошло в поговорку, что не стоит будить спящего дракона, если не желаешь перемен».

Значит, если я снова «проснулся», я должен что-то изменить?

«Кто знает… Но после твоего ухода мир уж точно не останется прежним, желаешь ты того или нет». Я не хочу разрушать. Ничего.

«Но ты уже вторгся в основы мироздания. Ты, единственный из драконов, можешь подняться над Гобеленом и можешь

пройти сквозь него, как разрывая Нити в клочья, так и не задевая их. Все в твоей воле».

Моя воля может причинить зло. Много зла.

«Или принести добро. Как, впрочем, и воля любого живого существа. Не стоит бояться принимать трудные решения. Но оправдывать необходимость их принятия чужими, а не своими желаниями, и вправду опасно.

И как же тогда поступать? Ведь у любого решения по меньшей мере две стороны. Получается, например, что, если бы я объявил войну Ксо, я пошел бы на поводу у его страхов?

«Получается, так. Ты поддался бы неизбывному страху всего живого перед уничтожением. Но ничего истинно «твоего» в том решении не было бы».

Что ж, если верить твоим словам, выходит, я скован по рукам и ногам.

«Ой ли? Нет, любовь моя, ты свободен, как никогда раньше. Правда, не побывав настоящим пленником, невозможно ощутить всю полноту свободы».

- Говорят, где-то есть земли, на которых люди живут вольно, не то что здесь,- мечтательно вздохнул возница, подбрасывая в огонь новые поленья.

Над костром, принявшим очередную порцию еды, поднялись клубы мутно-белого дыма. Должно быть, дрова слегка отсырели. Хотя с чего бы? Дождя не было уже несколько дней, разве что роса выпадала обильная.

Ветчина и хлеб, припасенные на ужин, перекочевали из дорожных мешков в наши желудки. Эль, купленный в последней перед привалом харчевне, безбожно горчил, поэтому все путники, даже Борг, предпочли дрянной выпивке воду и свежий ночной воздух. Пожалуй, даже чересчур свежий. Или так только кажется из-за сырости? Странно. В этих местах и болот i юблизости от дороги днем с огнем не сыщешь, а складывается ощущение, что каждое дуновение ветерка приходит чуть ли не с моря, так много в нем влаги.

- Вольно? - переспросила Мелла, зябко потирая плечи.

- Ага. Как птахи небесные. И ни королей над ними, ни прочих хозяев.

Пожалуй, раньше я никогда не слышал у дорожных костров подобные рассуждения. И понятно почему: люди Юга свя-

то чтят ступени лестницы, простирающейся от бедноты к владыкам. Нет, разумеется, и среди пустынных песков находятся недовольные своей участью, но либо их голос быстро умолкает сам собой, либо слишком длинные и острые языки споро укорачиваются саблями Молочной стражи.

Однажды мне довелось видеть, как обладатели снежно-белых плащей, на которые, казалось, робеет оседать пыль пустыни, вырезали под корень семью человека, невзначай спросившего у неба: «Почему я должен отдавать все, что у меня есть? Ведь тому, что владеет землями от Алого моря до Закатных гор, мои гроши не добавят богатства». И когда кривой клинок взлетел над шеей излишне разговорчивого бедняка, молочный брат владыки Юга во всеуслышание провозгласил: «Считающий блага другого пусть вечно считает их по ту сторону мира…».

Помню, тогда я спросил у караванщика, почему вместе с несчастным были убиты его жена и дети. Как чужеземцу, мне прощались многие глупые вопросы, но отвечавший, немолодой уже человек, поседевший в борьбе со злыми смерчами Эс-Сина1, говорил в четверть голоса, так, чтобы его слышал только я: «Вина его жены в том, что она не прикрыла своей ладонью уста, оскверняющие честь Владыки. Вина его детей в том, что они унаследовали дурную кровь отца…»

Позднее, за чашкой горячего таале, караванщик рассказал, что в прошлые годы, при прежнем правителе детей оставляли в живых, однако излишне часто случалось так, что они повторяли путь своих родителей, а потому кровь, проливающаяся под саблями Молочной стражи, множилась и множилась. Но ведь никакой разумный владетель не станет истреблять свой народ без меры, ибо кто же тогда станет платить в казну подати? Вот и владыка Юга отказался от милосердия в пользу выгоды. Может быть, для него тот выбор был очень трудным, а может, не стоил и глотка молока. Кто знает, что происходит в стенах Аль-Араханы, сердца Южного Шема…

Безжалостное иссушение дурной крови. И в то же время я видел, как по приказу х'аиффа всем жителям селения, чьи посевы уничтожила саранча, было выплачено достаточно денег, чтобы безбедно жить до нового урожая.

1 Э с- С и н -крупный торговый тракт, большей частью проходящий по берегам реки Син в Южном Шеме.

А когда короля нет? Остается надеяться только на себя самого. Но никакой надежде никогда не удавалось возникнуть без веры, верить же себе получается лишь урывками, лишь мимолетными преодолениями препятствий реальности. Значит, нужно не просто стремиться к победам, но и одерживать их..Любой ценой. А уж из побед чувство свободы рождается без малейших усилий… Но одной-единственной свободы. Своей.

- Разве такое возможно?

- Люди говорят.

- И что, кто-то бывал в тех краях?

- Может, и бывал. Да только, свободу на вкус попробовав, «сто ж в неволю вернется? - хмыкнул возница.

Вот это точно. И в Серые Пределы люди уходят навсегда, как бы ни хотелось вернуться. Так, может, сказки, что странствуют среди народа, намекают именно на владения Серой Госножи? Почему бы и нет? Там ведь тоже никто ни над кем не властвует. Правда, почему-то к избавлению от телесной оболочки живые не очень-то стремятся. Может, боятся настоящей свободы?

- Неволя неволе рознь,- негромко, но с заметным упорством заявила женщина.- Хозяева ведь разные бывают.

- Да неужто? Я на скольких ни работал, все одно получаюсь: руки в мозолях, а карманы в дырах. Вот и сейчас но году

дома не бываю, ни ребятишек, ни жену не вижу, и бросил бы все, так ни денег, ни клочка земли нету, чем же кормиться-то?

- И все равно, хозяева слуг ценят, только служить нужно на совесть.

Голос Меллы чуть срывался, наверное, из-за того, что она и сама удивлялась внезапно появившейся смелости спорить, но упрямства в нем чувствовалось не меньше, чем в немигающем взгляде Борга, буравящем меня последнюю четверть часа.

- Что ж вы, дуве, скажете, я служить не умею?

- А и скажу. Не шибко умеете, если до сих пор к хорошему хозяину под крыло не прибились.

Надо же, с каким вызовом она все это произнесла… Щеки раскраснелись, глаза горят, рубашка над корсажем прямо ходуном ходит. Откуда столько запальчивости? Меня, наоборот, в сон клонит. Хочется зажмуриться, надолго-надолго, так, чтобы когда снова соизволишь взглянуть на мир, что-то в нем

уже изменилось. Само собой. Без моего участия, но непременно к лучшему.

А может, ее лихорадит? На поленьях в костре капли влаги, оседающей из воздуха, чуть ли не шипят, моя рубашка со спины вся мокрая, хоть выжимай, но, что еще хуже, дышать носом становится все труднее, как будто лицом все теснее и теснее прижимаешься к невесть откуда взявшейся водяной стене.

- Глупость это, про хозяина! - возразил возница, сплевывая в костер.- Люди свободными должны быть.

- И для чего им свобода?

- А чтобы делали то, что захотят и когда захотят. Чтобы вот устал от работы, так отдыхай, сколько душе угодно. Коли голоден, так наедайся до отвала, веселиться захочешь, так пей от души!

Вот так мечты! И понять их легко и просто. Но по здравом размышлении…

Устал и лег, забыв задать лошади корм. Подумаешь, что скотина голодной останется, зато сам не перетрудишься. Урожай надо собирать, а вместо того хочется в постели понежиться? Да и пусть. Пусть сгниет на корню под дождями. Правда, чем же тогда наедаться прикажете, если вся пища ленью загублена? Не говоря уже о выпивке: чтобы знатный эль сварить, нужно и потрудиться знатно. И что же в итоге получается? Если один лениться начнет, еще полбеды, а если каждый для себя подобной свободы пожелает, мир… остановится. Да, именно так.

Эх, Ксаррон, не к тому ты стремишься! Надо было воспитывать у людей не желание властвовать над себе подобными, а желание быть свободными. От всего вообще. От любых обязательств перед королями, соседями, друзьями,-семьей, даже перед самим собой. Пусть все будут свободны - в своем собственном мирке. Да, он одинок, уныл, сер и скучен, но зачем нужны яркие краски, если вот она, настоящая свобода!

- А захочешь женщину…

Взгляд возницы, направленный на Меллу, странно блеснул. Впрочем, жена хозяина гостевого дома мгновенно поняла, что таится в глазах сидящего рядом мужчины. Поняла и усмехнулась, как бы невзначай проводя пальцами но плавной округлости груди под тонким полотном рубашки.

- Ты захочешь, а она? Она ведь тоже свободна будет выби-

рать. Или ее желание ничего не значит? - Тон женского голоса понизился до мурчания - того опасного предела, когда малейшая неосторожность может обойтись собеседнику неимоверно дорого.

Возница растерянно нахмурился, пойманный в собственноручно выстроенную ловушку, но Мелла не стала захлопывать капкан, а подалась вперед, заглядывая мужчине едва ли не в самые зрачки:

- Вот тогда тебе и понадобится та, что желает лишь одного: подчиняться… Но хорошим ли хозяином ты окажешься?

Чем можно было ответить на атаку противника? Только попробовать перейти в наступление:

- А ты-то сама служить умеешь?

Вместо ответа женщина склонилась над бедрами возницы. Раздался стон ремешка, лопнувшего от слишком сильного рывка, и я, равнодушно пожав плечами, отвернулся.

Ну их, к Пресветлой Владычице. Нашли друг в друге радость, и то дело. Мужчина женатый, женщина замужняя, и какая разница, что жена хозяина гостевого дома побрезговала бы близостью с пропахшим лошадиным потом возницей, а сам возница вряд ли осмелился бы лапать зажиточную горожанку? Почему-то сегодняшней ночью все, в обычное время вроде бы неправильное, даже ложное, кажется единственно возможным. Мир сошел с ума? Должно быть, ведь в себе я не чувствую никаких изменений. Полная пустота.

Губы Борга шевельнулись, но расслышать, что он произнес, помешали звериные стоны парочки, клубком катающейся по мокрой и вязкой траве. Что-то хочешь сказать, приятель? Не одобряешь происходящего? Очень похоже. А куда ты смотришь все это время? Только на меня.

Отправиться спать, что ли? Нет, повременю, может быть, удастся согреться. Правда, поленья дымят все больше и больше, и тепла от них почти не чувствуется. Ни эля, ни вина, совсем ничего горячительного, так и простудиться недолго. А если вспомнить, как меня любит заполучать в свои объятия простуда, стоит побеспокоиться о здоровье. Например, рубашку сменить.

Я встал, и моим зеркальным отражением на ноги тут же поднялся Борг, но это не показалось мне странным. Мало ли что могло понадобиться великану? В дорожной сумке на-

шлась чистая рубаха, правда, и она на ощупь казалась слегка влажной, словно нас застал в пути дождь, проникающий в любую щелочку и складочку. Впрочем, такая все равно лучше, чем та, что на мне. Стоило стянуть с себя насквозь мокрое полотно, как ночной воздух обжег спину холодом, но, вместо того чтобы мигом одеваться, я остановился, рассеянно теребя в руках ткань.

Что я вообще здесь делаю? Зачем? Мне же нужно было поговорить с Боргом, рассказать ему… Да, что-то рассказать. Что-то очень важное. А может быть, ненужное. Не помню. Но попрощаться уж точно надо, ведь мы расстаемся. И может быть, навсегда.

Я повернулся, оказываясь… нет, не лицом к лицу, но почти рядом со своим давним знакомцем. А карий взгляд по-прежнему неподвижен… У меня так не получается, вечно начинаю моргать в самый неподходящий момент, портя все впечатление. Научиться бы! Может, великан меня научит?

- Эй, Борги…

- Это ведь все из-за тебя.

Вот теперь, находясь в шаге от рыжего, я расслышал каждое слово.

Все? Совсем все? Или он говорит о своей отставке от службы престолу? А может быть, о герцоге? О Роллене, оставшейся в столице и то ли знающей о бедах, постигших ее возлюбленного, то ли пребывающей в счастливом неведении?

- Это все из-за тебя.

Правая ладонь великана накрыла рукоять ножа, свисающего с пояса.

- Все из-за тебя. t

Короткое движение, высвобождающее клинок из ножен.

- Из-за тебя.

Ты задумал что-то недоброе, Борги. Очень недоброе. Кажется, я знаю что. Хочешь меня убить? Браво! Исключительно верное решение. Если ниточки ото всех случившихся вокруг да около несчастий тянутся к одному и тому же человеку, то, согласен, нет способа действеннее, чем уничтожение. Стереть с лица земли раз и навсегда, заодно обезопасив всех остальных от возможных будущих горестей.

Я уже не успею уйти от удара. Некуда: в спину вжался борт телеги, а любое движение направо или налево только чуть за-

держит подведение печального итога. Рассчитывать на серебряного зверька нельзя, потому что однажды предавшему веры быть не может. Что остается? Сражаться давно проверенным оружием.

Язычки Пустоты медленно поползли по моим ладоням. Она рассеет сталь ножа пылью, сомнений нет, но остановит ли это рыжего великана? Вряд ли. В его взгляде отражается мое и только мое лицо, чуть растерянное, чуть… Озлобленное?

Неужели я злюсь? На Борга? Нет, причин вроде не находится. Или все же на него? Я совсем запутался. Заблудился в мыслях и капельках воды, висящих в воздухе. Они не похожи па туман, они прозрачны, как стекло, но искажают все, на что я смотрю и что вижу. Они превращают лица любовников в звериные маски, студят огонь костра, глушат слова, идущие от самого сердца, вместо них вытаскивая наружу то, что в другое время должно оставаться глубоко-глубоко, в потайных кладовых, неназванное, а потому никогда не приходящее на зов.

Зов?

…Отпусти… отпусти себя на волю… не загоняй в клетку то, что составляет твою суть… избавься от цепей, в которые тебя заковали правила и законы… тот, кто чертит границы для других, сам никогда не знает границ, так не позволяй кому-то красть принадлежащую тебе свободу… ты волен поступать, как подсказывает тебе твое сердце… сердце… сердце… послушай, что оно говорит… послушай… тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Где- то мне уже напевали похожую песню. Не помню где, но помню, что она набивала оскомину. Свобода, говорите? Она у меня уже есть. И что с ней делать? Наслаждаться в одиночестве? Но как можно получать удовольствие от того, что и так безраздельно принадлежит тебе? Какую цену можно назначить тому, на что никто не собирается покушаться?

Я свободен, но какой в этом прок? Передо мной расстилается безжизненная пустыня. Я могу проложить по ней цепочку следов, хотя зачем куда-то идти, если не видно ни цели, ни смысла? Мой свободный мирок бесконечен и безграничен, потому что в нем нет никого, кроме меня самого. Я всех выгнал. Всех, слышите?! Убирайтесь прочь и не подходите близко, иначе…

- Все из-за тебя.

Он определенно метит мне в бок. Хочет сразу добраться до печени? Наверняка. Но у тебя ничего не выйдет, Борги. Ничегошеньки. Ты не замечаешь, как Пустота лижет кромку твоего ножа, оставляя после себя проплешины в ткани Реальности. Еще мгновение, и вечно голодные пасти доберутся до твоих пальцев. Будет больно, Борги, но ты сам этого захотел. Залечить раны, оставленные моей верной спутницей, не удастся ни одному магу подлунного мира. Ты не знаешь этого, Борги, а я не успел рассказать. Не смог. Не захотел. Потому что Пустота - это мой мир. Мой свободный и мертвый мир.

- Довольно глупостей.

Негромкий хлопок ладоней, затянутых в перчатки, ставит подходящую точку после фразы, произнесенной голосом, привыкшим повелевать. Голосом женщины, стоящей на границе ночной темноты и света, отбрасываемого костром.

Дыхание срывается, как будто захлебываешься в толще воды. Но я не собирался купаться. Или это на меня опрокинули ведро, чтобы голова стала яснее? Спасибо, но яснее уже некуда.

Борг все так же смотрит в мою сторону немигающим взглядом, но теперь я точно знаю, что великан не видит меня. И не дышит, застыв, как каменный истукан с занесенной для удара рукой, в которой от ножа осталось лишь чуточку больше, чем рукоять. Стонов любовников тоже не слышно. Кажется, мир вокруг замер, безропотно подчинившись прозвучавшему повелению. Но приказы исполняет только подчиненный, а я…

Я свободен. И почти замерз.

Снова разворачиваюсь к телеге, беру рубаху и с неожиданным для самого себя наслаждением натягиваю полотно на покрытую мурашками спину. Хорошо! Теперь бы еще куртку потеплее накинуть или одеяло, и будет совсем замечательно.

- Кто ты?

Вопрос, в отличие от давешнего приказа, искрится неподдельным удивлением, но не располагает меня к откровенным беседам.

- А кто нужен тебе?

Она подходит ближе, приподнимает вуаль, скрывающую лицо, правда, как бы я ни пытался щуриться, в мутном дымном свете все равно почти ничего не могу разглядеть.

- Брат?

Что я слышу? Надежда?

- Благодарю, у меня уже довольно родственников, чтобы обзаводиться еще одним.

- Друг?

Неуверенность, но все еще рассчитывающая на удачный исход?

- Друзья не приходят к чужому костру без приглашения. Вуаль снова опускается, тонкие пальцы зябко сплетаются

между собой.

- Ты слышал мой зов. Не мог не услышать. Почему ты не ответил на него?

- Потому что мне не надо заемной свободы. У меня достаточно своей. Хочешь, могу поделиться.

- А как ты заговоришь, если ее у тебя не станет? Совсем-совсем?

Тон голоса немного напоминает Эну в те минуты, когда малолетняя богиня изволит шутить и кривляться. И за словами девчонки с криво заплетенными косичками, и за словами незнакомой женщины стоит очень похожее желание поиграть, но если первой, вечно живущей и вечно юной, не важен результат, то вторая, похоже, согласна на одну лишь победу.

- Моя свобода слушает только меня, сестричка.

- Все так думают. Пока не убеждаются в обратном.

Она хихикнула, и не успел стихнуть последний отзвук смешка, как я содрогнулся от боли, хорошо знакомой, но невозможной, попросту невероятной здесь и сейчас.

Серебряные иглы вошли между позвонками, отсекая меня от моей сути. Язычки Пустоты, не успевшие вернуться обратно и спрятаться в привычном логове, извивающимися обрубками скатились вниз, пеплом рассеивая траву у моих ног.

Нет. Чепуха. Бред. Все это мне только снится. Я должен проснуться, как можно скорее!

Вуаль колышется перед моими глазами, поднимаемая волнами размеренного дыхания.

- Нет, ты вовсе не спишь.

Испуганное сердце начинает биться вдвое быстрее, словно ускорившиеся потоки крови способны вытолкнуть иглы обратно. Я понимаю, что все мои усилия тщетны, но сейчас заце-

пился бы за любую соломинку, только бы удержаться на плаву. Вот только где ее раздобыть?

- Приятно быть гордым, да? А что чувствуешь, когда твою гордость втаптывают в грязь? Нет, не трудись искать ответ, я его уже знаю. Благодаря тебе. Но я не держу зла, даже злиться рано или поздно устаешь.

Голос, в котором поначалу слышалась одна только серая скука, а потом пробились яркие ростки надежды, снова тускнеет.

- В тебе было что-то такое… близкое. Почти родное. Жаль, что так лишь казалось… Значит, мои поиски завершаются там же, где начались. Придется снова отправляться в путь. И ты пойдешь со мной, чтобы понять… Нет, после ты ничего понять не сможешь. На твое счастье.

Пульс, окончательно вырвавшийся из повиновения, вдруг резко замирает. Кровь, остановленная на полпути, ударяет в виски могучим молотом, сбивает с ног, но мое лицо встречается с изъеденными Пустотой травинками уже без меня. Вернее, без моего сознания.

Песок.

Белый. Если бы на него упали солнечные лучи, пришлось бы сильно-сильно жмуриться, а то и прибегнуть к непрозрачному щиту ладоней, чтобы сохранить зрение в целости.

Песок.

Он повсюду, насколько хватает глаз, если смотреть по сторонам или обернуться. А когда задираешь голову, не видишь песка. Правда, небо вторит ему своим непроницаемо белым цветом, затянутое плотными облаками. Да, это непременно должны быть облака, потому что, если смотреть долго-долго, можно уловить завитки вихрей, медленно перемещающиеся с места на место. Или это всего лишь усталость глаз и пришедшие вместе с ней видения? Неважно. Здесь и сейчас разницы между явью и сном нет. Как нет разницы между песком и небом.

Белизна, непорочная и столь же безжизненная. Зримое воплощение целомудрия. Земное. Хотя на Земле ли я нахожусь?

Равнина, кажущаяся заснеженной, пока не зачерпнешь ладонью колючую пыль песка. Не горячий и не холодный, а значит, той же теплоты, что и мое тело. Не нагревается больше, но

и не остывает. Впрочем, как бы он мог остыть? Ни малейшего дуновения ветерка, способного унести с собой часть накопленного тепла. Ни единого звука, даже песчинки с ладони осыпаются почти бесшумно, заживляя рану, нанесенную моей рукой.

Где- то позади меня равнина становится единым целым с небесами, а впереди все черным-черно. Недвижимое зеркало, не отражающее ровным счетом ничего. Как оно похоже на текучее стекло, некогда разбитое мной… Лунное серебро? Не удивлюсь, если озеро, раскинувшееся передо мной, его старший родич. Его родитель.

Белое и черное. Совершенный союз двух противоборствующих красок. Я все еще жив, и место, в которое меня привели, несомненно, тоже живое, раз находится в пределах подлунного мира, но его жизнь больше похожа на смерть. Даже в белизне сугробов можно найти все цвета радуги, здесь же нет ни одного оттенка, только цвет. Чистый. Изначальный.

Песчаной равнине и озеру не нужно ничего, кроме них самих, мое присутствие словно оскверняет покой и незыблемость этого места. Хочется сжаться в комок, спрятать лицо в ладонях и попросить прощения за то, что явился сюда незваным и нежданным. Хочется крикнуть небу: я бы ушел, будь на то моя воля! Но сейчас мне приходится подчиняться воле чужой. Подчиняться тяжести цепей, не дающих сделать больше пары шагов в сторону от неподъемной деревянной колоды.

Кто и когда притащил сюда уродливый обрубок ствола? Слуги той женщины, кто же еще. И они не могли отказаться исполнять нелепый приказ, даже если им было столь же не по себе в этих черно-белых землях, как и мне. Да, они не могли ослушаться. Заговор? Приворот? А может быть, просто разговор по душам, если у текучих струй есть душа? Теперь-то я понимаю, что вода, пропитавшая дрова и все, что попало в привальный круг, возникла не сама по себе. Ее призвали.

Наследница рода Ра-Гро, умеющая говорить с водой. Хотя говорили скорее ее дальние предки, а ей, судя по всему, довольно подумать, и каждая мысль легко достигает намеченной цели, уверенно следуя водными тропинками. Остановить биение сердца? Что может быть проще! Ведь для этого не нужно вмешиваться в механизм часов, заведенных от рождения тела, нужно всего лишь шепнуть крови: остановись…

Потомки той женщины, которую Страж Антреи прогнал из города, прошли большой путь и преуспели в своем мастерстве. Если даже некромант, выросший в приюте, смог расслышать зов семейной магии, то каких высот должны были достигнуть дочери, с рождения и до совершеннолетия ведомые своими матерями? Страшно подумать. Ясно одно: для моей тюремщицы безграничная власть над человеческим телом так же естественна, как дыхание. Но как ей удается повелевать сознанием?

Что делали мои попутчики у привального костра? Не переставали быть самими собой ни на минуту, и в то же время их души словно повернулись к свету своей теневой стороной, обнажив… нет, не страшные маски порочных желаний. В конец концов, возницу опьянила мечта о свободе, Меллу - желание служить, которое невыполнимо, если рядом нет господина, а Борга… Борг поддался стремлению исправить ошибку. Неважно, что ошибка была вовсе не его, а моя, и произошла она слишком давно, когда я еще не понимал, к чему приводит путешествие по путям чужих судеб. Зато рыжий верно угадал, в ком кроется причина всех несчастий. Угадал и набрался решимости осчастливить всех, чьи души я по наивности так глубоко ранил.

Потаенные, неосознанные, не выраженные словами, а сразу воплощенные в действия желания. Они могут взять верх над разумом и самостоятельно, к примеру, в минуты отчаяния, наслаждения, горя или безмерной радости, но я знаю одного помощника, который намного облегчает достижение победы.

Лунное серебро.

Слезы Ка- Йен.

Должно быть, средняя из Небесных Сестер горько рыдала над этой белой равниной, если наплакала целое озеро. Но что заставило ее печалиться? Что могло стать причиной скорби?

Странно. Раньше я представлял себе пустоту совсем иначе, думал, что в ней нет ни очертаний, ни цветов, ни звуков. Пожалуй, единственное, чем окружающее меня место похоже на мои фантазии, это полная тишина. А все остальное… Строгие линии, насыщенные краски, пусть палитра и чрезмерно скупа. Предметы и образы вроде бы в наличии, но, глядя на спящие воды и белую пыль песка, ленящуюся подняться в воздух,

можно смело сказать: здесь по-настоящему пусто. Потому что здесь нет жизни.

Значит, от этой Нити улепетывал новорожденный Ксаррон, когда попытка сплести новый мир окончилась неудачей? Наверняка. Кому ты принадлежала, молчаливая моя? Какой смертью пал твой прежний хозяин? Почему ты не нашла покоя в Купели, почему не обрадовалась возможности начать жить заново, а яростно напала на юную искру? Может быть, прошло слишком мало времени и ты попросту не успела забыть боль и ненависть того, чье сознание разлетелось прахом и перестало удерживать вместе некогда собранные Нити? Может быть. Я не знаю, и никто не знает, а ты промолчишь.

Здесь бывали многие из людей: темные пятна на кандалах оставлены каплями крови тех, кто хотел освободиться от оков. Тех, кто скреб ногтями дерево. В ужасе? Но кто или что могло явиться взору пленников в этом пустынном месте? Озерное чудовище, которому меня тоже хотят принести в жертву? Нет, это было бы слишком беспечно и бессмысленно. Да и зрителей не видно, даже в далеком далеке, а кто же из палачей не желает видеть дело рук своих? Нет, здешняя тайна совсем иная. Но волны тревоги лениво затихают, так и не начав разбег, потому что, хотелось бы мне того или нет, скоро я стану посвященным.

Мантия тоже молчит. По крайней мере, мне это представляется именно так, хотя она сама в эти минуты может срывать голос отчаянным криком. Разбить возведенную серебряными иглами стену невозможно. Зверек оказался настоящим предателем, не остановился на одном злом деле, а уверенно закончил выбранный путь. Впрочем, разве он клялся мне в верности? Разве обещал служить? Я позволил незваному гостю войти под мой кров, но плох тот гость, что не мечтает стать хозяином, пусть и в чужом доме. Не надо было забывать поговорку, выкованную сотнями лет из мудрости многих народов…

Слышишь меня, предатель? Думаю, слышишь, но вот понимаешь ли мои слова, это вопрос. То, о чем говорила с тобой женщина, ты уж точно понимал. Но почему послушался? Что в ней так тебя пленило? Влюбился, что ли? Звучит глупо, хотя… Всякое бывает. Если даже я нашел свою любовь, то и ты мог. Жаль только, что так неуместно и жестоко.

И пожалуй, я чувствую твое нетерпение, твои шершавые бока, елозящие где-то в глубине моего тела. Хочешь поскорее вернуться к даме под вуалью? И я бы хотел. Намного приятнее смотреть на живую женщину, чем на мертвые пески. Но ты и в самом деле расшалился! Эй, угомонись хоть немного, мне и так неуютно жить с иглами в позвоночнике, а когда эти иглы еще и пускаются в пляс… Да что с тобой такое?

Шшшшш…

Звук пришел издалека, потому что еле-еле долетел до моих ушей и тут же бессильно осел на песок. Шшшшш…

Чуть ближе, чуть сильнее, но все равно недостаточно для того, чтобы разобрать, чьи уста шепчут, человеческие или… Чудовище изволит пожаловать на завтрак?

Шшшшш…

Шептали волны. Да, именно волны, хотя им неоткуда было взяться, ведь ни малейшего дуновения ветра по-прежнему не ощущалось. И все же они накатывали на берег. Медленно, плавно, задумчиво. Но разве может иначе двигаться патока, тягучая и непрозрачно-густая?

Шшшшш…

Шептал песок, бесстрастно принимающий торжественные поцелуи жидкого серебра.

Одна волна добралась до белоснежной кромки и словно впиталась в нее.

Вторая не заставила себя ждать, продвинувшись чуть дальше.

Третья отвоевала у суши еще пядь пространства.

В обычном мире приливы и отливы строго подчинены явлению луны на небосклон, но что могло здесь привести в движение тяжелые воды? Что…

Я поднял взгляд и зачарованно расширил глаза. Цельного белого покрывала над моей головой больше не было: прямо посреди него, ровнехонько над центром озера облака расходились в стороны, образовывая нечто, отдаленно походившее на глаз бури. Только похожее, потому что из рваных краев проема выглядывало не ясное синее небо, а та же чернота, что тревожно ворочалась внизу.

Зрелище доставляло маловато удовольствия, и все же отвернуться не получалось, потому что, несмотря на пробегаю-

щую по позвоночнику дрожь то ли страха, то ли нетерпения, глаза, вмиг расхотевшие подчиняться своему обладателю, продолжали напряженно вглядываться в темноту. Как будто там что-то можно рассмотреть!

Как будто…

Можно.

Ни единого лучика света не пробивалось сквозь облака, ни

единой звездной искорки не виднелось на черном бархате незнакомого неба, и все же я увидел ее. Ка-Йен, во всей красе. Должно быть, взгляд, отразившийся от неприступно гладких, а может быть, нежных, как девичьи щеки, боков, вернулся ко мне, и его сияния хватило, чтобы различить идеально ровную линию лунного тела. Тела, больше всего напоминающего зрачок.

Она тоже смотрела на меня. Не отрываясь. Смотрела с чем-то вроде интереса, словно мое появление помогло ненадолго развеять вечную скуку одиночества. А волны все набега-ли и набегали на песок.

…Шшшшш… тише, еще тише… вслушайся в тишину, усмири биение своего беспокойного сердца, пусть оно тоже немного помолчит, бедное, натруженное… пусть затаится, потому что только в полной тишине можно услышать себя…

Но зачем? Что может сказать мне тот, с кем я живу с самого рождения? Неужели между нами остались хоть какие-то секреты и откровения?

…А ты послушай… освободи свой слух от путаницы мыслей, заставляющих голову гудеть вечным неразборчивым эхом… глубоко-глубоко, на дне, которого можно достичь только в предрассветных снах, живет единственное желание, заслуживающее исполнения, но его голос так слаб… так тонок… так беспомощен…

И что это за желание?

…Шшшшш… слушай себя…

По позвоночнику прошла волна крупной дрожи. Серебря-

ный зверек тоже хочет что-то услышать? Или уже услышал? А вдруг, чем фрэлл не шутит, наши желания совпадают? Остаюсь только самое невыполнимое: понять, чего я хочу.

Зарыться ладонями в песок по самые запястья, а то и выше. Пробежаться по кромке черного стекла, похожего на воду, или воды, похожей на стекло. Опустить лицо близко-близко к зер-

кальной глади в надежде что-нибудь увидеть в ответ. Подойти… Но я не могу.

Возмущенный взгляд задерживается на стальных оковах.

Да как вы смеете меня не пускать?! Как вы можете препятствовать моим желаниям? Кто позволил вам посягнуть на… мою свободу?!

Свобода.

И это все, чего я по-настоящему хочу? Серебряный зверек тоже бьется во мне, словно в клетке. Хочет на волю? Так почему же не уйдет? Потому что вне драконьей крови потеряет больше.

Попав в мою плоть, серебро, всегда обладавшее разумом, заполучило в свое пользование еще и тело. Не самое удобное, не самое лучшее, но реальное, а не то, о каком можно бессмысленно грезить, пока времена неспешно бегут от своих истоков в устья Вечности. Оно ведь могло оставаться свободным, крупинками лежа в недрах гор или насыщая водяные струи, истинно свободным, не связанным обязанностями и обязательствами.

Могло. Но все же предпочло отказаться от многовекового одиночества, поступилось свободой, чтобы… Стать живым.

Камень тоже свободен. Но как мрамор невзрачен и скучен, пока его не коснется резец ваятеля! И каким счастливым внутренним светом наполняются скульптуры, выточенные из бесформенных глыб, чтобы стать частью жизнью многих поколений народов…

Любой, кто живет, свободен. От скуки Серых Пределов, от тлена вечного ожидания, от паутины видений, туманящих сознание. Да, жизнь состоит из границ. И самая первая граница - тело, с которым можно расстаться только во сне, но ведь каждый из нас, если задумается, признается себе, что, закрывая глаза на вечерней заре, боится не проснуться. Боится снова стать безгранично свободным.

Мы приходим в мир с памятью о бескрайней свободе и при этом всю жизнь стараемся бежать от нее, строим дома, дружбу, любовь, все что угодно, только бы можно было до чего-то дотронуться, что-то вдохнуть, что-то ощутить… Пока рядом нет никого и ничего, мы свободны, но зачем нужна свобода, если в

пей нет ни звуков, ни красок, ни вкуса? Если она то же самое, что и пустота?

Сфера Сознаний, принимающая в себя души умерших драконов, привольна и уютна, так почему же они так жаждут вернуться и еще раз связать себя Нитями Гобелена? Да чтобы снова почувствовать, что живут.

Жизнь отделяет существо от первозданной свободы, но только она помогает понять, каково это - быть свободным. Помогает осознать. Запечатлеть в сознании. Может быть, тот, кого первым выдернули из кокона небытия, был полон ненависти и злобы, но, уверен, и ему, попробовавшему жить, не хотелось возвращаться в колыбель Вечности.

…Шшшшш… слушай себя…

Я слушаю. Только ничего не слышу, потому что «я», живущий, как ты говоришь, на дне моей души, может лишь криво улыбнуться в ответ на твой приказ.

Я знаю, что такое свобода. Я видел это пустынное поле, на котором могут остаться только мои следы и ничьи больше. Мне там не понравилось. Совсем-совсем. Я скорее предпочту покорное служение, как Мелла, но зато буду знать, что каждую минуту хоть кому-то, да нужен.

…Шшшшш…

Ты недовольна, средняя из трех лун? Значит, тебе просто не попадались достойные собеседники. И уж тем более ни разу не попадались те, кто уже нашел свободу. А поиски ведь совсем просты и недолги, верно? Нужно заглянуть внутрь себя. И даже вслушиваться не надо, всего лишь смотреть.

…Шшшшш…

Это ты рассказываешь мне о свободе? Ошметок дракона, самого подневольного существа на свете, неспособного управлять даже собственными чувствами и вечно вынужденного бессильно взирать на плоды своих мимолетных слабостей и капризов? Да что ты можешь знать о свободе?!

…шшшшш… слушай…

У тебя ведь тоже был хозяин. Когда-то очень давно, но ты все равно помнишь его. Не можешь забыть, как бы ни старалась. Сначала эти воспоминания грели твое сплетенное из Прядей сердце, но время шло, а хозяин все не возвращался, и та неопытная искра, что возжелала подчинить тебя своей воле, только разозлила и озлобила, верно? Ты ухватилась за единст-

венный дар, оставленный твоим бывшим повелителем,- за свободу, хотя ее прикосновения обжигали холодом. Ухватилась только потому, что не желала возвращаться к началу пути…

А знаешь, в том виноват твой старый хозяин. Да, только он. Ему не удалось уйти из жизни мирно, попрощавшись с тобой, как со старым другом, объяснив, что ничто в мире не вечно, но в повторении неповторимого кроется самое главное чудо существования. Ты осиротела до срока, лишилась тепла и заботы задолго до того, как смогла… повзрослеть.

Вечное детство. Разве может быть что-то скучнее и обиднее? Особенно если видишь, как все вокруг становятся взрослыми и начинают заниматься разными интересными делами, а на твою долю остаются все те же опостылевшие одинокие игры. Неудивительно, что ты начала искать друзей. Где жила семья Ра-Гро до того, как переселилась в Антрею?

На берегах Шепчущего озера.

Под твоими лучами, Ка-Йен.

Наверное, в те времена ты была счастлива, найдя собеседников и соучастников в твоей унылой игре. Но они так быстро сменяли друг друга, так быстро уходили из мира, что ты начала путаться и злиться.

Ты обижалась на то, что им веселее друг с другом, чем с тобой, но когда однажды они вдруг совсем ушли, поняла, что оставаться одной еще хуже. И первому вернувшемуся подарила самое дорогое, что у тебя было. Силу повелевать свободой. Чужой.

Я видел, что делает с человеком желание освободиться. Я чувствовал его страх в тот момент, когда умирающее сознание наконец-то вспомнило, каково быть истинно свободным. А вот мне вспоминать не надо, потому что это знание всегда рядом со мной, как и Пустота. Так что не трать силы напрасно, Ка-Йен. Я не хочу освобождаться.

…Шшшшш…

Волны уходили обратно. Может быть, обиженными, может быть, разочарованными, может быть, удивленными, но уж точно не разозленными, потому что шептали совсем тихо. Так тихо, что шорох песчинок под неспешными шагами мог бы показаться громом.

- Ты почувствовал страх свободы…

На ней, должно быть, все та же вуаль, не позволяющая рас-смотреть черты лица. Прекрасного? Наверняка, ведь под лучами черной луны не могло возникнуть ничего несовершенного.

- Ты познал боль безграничных просторов…

Шаги все ближе и ближе. Вот они останавливаются. Прямо надо мной? Ну да. Только на глаза не падает тень, потому что свет здесь существует сам по себе.

- Твое сознание молит о спасении…

Звучит заученно, как детская молитва. Заклинание свободы ни разу не давало осечки? Только этим можно объяснить скучную уверенность, звучащую в женском голосе.

- Я могу спасти тебя. И спасу.

Разжимаю веки. Смотрю снизу вверх на закутанную в белую накидку фигуру. Смотрю долго, словно вижу в первый раз, а потом улыбаюсь и говорю, совершенно искренне:

- Да иди ты со своим спасением. Далеко-далеко.

Ясность сознания - одна из немногих вещей, истинное значение которой понимаешь только при ее внезапном исчезновении. А вернее, когда начинаешь задумываться над тем, что натворил, пока в голове вместо разума пребывало его кри-венькое отражение.

Учитывая окружающие обстоятельства, самое время было злиться на себя и биться головой об стену, но сознание категорически отвергало любые насильственные методы выхода из тупика. Правда, вместо того чтобы разродиться мудрыми советами, оно глупо похихикивало, корча смешные рожицы, и мои губы невольно дрожали в такт его смеху, тоже норовя улыбнуться. Хотя бы потому, что воплощенное Зло оказалось намного безобиднее, чем картины, нарисованные моим воображением. А может быть, просто песчинки времени полностью перетекли из одной стеклянной колбы в другую, часы перевернулись и… Нет, мир не встал с ног на голову, благодарение Пресветлой Владычице! Но я успел урвать щепотку новых знаний.

Бессознательный ужас, который внушала та, что умеет говорить с водой, исчез, растворившись в потоке лунного серебра. Теперь понятно, откуда появились все таинственные таланты рода Ра-Гро… Родились на берегах Шепчущего озера, в

уголке мира, который не существует. Видимо, чувства, переполнявшие новорожденного Ксаррона, оказались столь сильны, что Нить, не пожелавшая стать частью его владений, все же затлела, подожженная искрой драконьего сознания, и притянулась к уже сотканному Гобелену. Черное и белое.

А могли ли другие цвета быть известны ребенку, только-только открывшему глаза и увидевшему лишь крохотную частичку мира?

Черное и белое.

Или ты друг, или враг, третьего не дано, верно? Тому, кто прожил на свете всего несколько вдохов, невдомек, что помимо делящих с тобой путь жизни или пытающихся пресечь его будет еще много идущих рядом, но своими путями. Ты сможешь иногда видеть их спины, а иногда - улыбки, солнечными зайчиками скачущие в дорожной пылц, сможешь даже услышать эхо их голосов, только дышать одним и тем же воздухом вам не придется. Потому что мир, хоть и единственный на всех, все же настолько огромен, чтобы каждому живому существу предоставить собственные владения. И можно быть одиноким в толпе, натыкаясь на плечи и локти таких же, как ты, живущих только самими собой…

Нить, не включенная в Гобелен по всем правилам, разумеется, не подчиняется им, стало быть, в ее пределах возможны любые чудеса. Правда, обычно под чудом понимается нечто хорошее, полезное и приятное, а капризы Ка-Йен приводят к печальным итогам. Свобода, стало быть? Ну да, она самая. Озеро, песок - вот и вся свобода. Уверен, Нить создала бы и что-то другое, если бы могла знать чуть больше. Если бы не отгораживалась от остального мира, а доверчиво приникла к нему.

Люди приходили на берега Шепчущего озера, ища то наживы, то власти, то иной выгоды, но ты не понимала их нужд, маленькая. Не понимала, потому что для тебя самой не было ничего важнее единственного задержавшегося в памяти ощущения. Ничего важнее свободы. Ты слушала их невысказанные просьбы, растерянно хмурилась, качала лунной головой, беспомощно разводила песчаными ладонями, пока в один прекрасный момент все-таки не попробовала помочь. По-своему, разумеется. Ты решила освободить человеческие со-

знания от шелухи непонятных тебе желаний и, надо признать, преуспела.

Взять метлу погуще да размести по углам весь этот бормочущий сор, обнажить суть, подтянуть ее к свету, дать отдыша-ться, опомниться, прочистить горло и заявить о себе во всеус-лышание. Но откуда тебе было знать, маленькая, что подобная свобода для всего живого сродни смерти, потому что отрывает существо от мира?

Сколько людей умерло на твоих берегах? Десятки? Сотни? Тысячи? А ты все смотрела и смотрела с небес на корчащиеся в агонии тела, ожидая, что кто-то из них все же сможет победить страх и с честью примет твой драгоценный дар. И ты почти разуверилась и потеряла надежду или что-то похожее на нее, когда по белому песку пролегли следы человека, ищущего гак мало и так много.

Себя.

Ему ты смогла помочь и искренне радовалась, глядя на то, как он хохочет под взглядом Ка-Йен, тот, первый из рода Ра-Гро, впустивший в свою кровь и плоть лунное безумие. Он приглянулся тебе, верно, маленькая? Или то была она? Да, скорее всего. Хрупкая светловолосая девушка, распластавшаяся на белом покрывале песка, не отрывающая восторженный взгляд от зрачка, почти неразличимого в темноте нездешней ночи…

Ты полюбила ее всей душой, маленькая, так сильно, что незаметно для себя самой вмешалась в ее существо и пустила Узлы Кружев в пляс. Ты совершила преступление, но разве можно винить ребенка в том, что он всего лишь желал найти друга?…

Я разгладил на ладони песок, вытрясенный из складок одежды. Вот ведь странно, он до сих пор не нагрелся от моих прикосновений. Не потерял себя, непоколебимо неизменный. Или попросту упрямый? Мне упрямства тоже всегда было не занимать, хотя сейчас оно не может ни помочь, ни навредить, в кои-то веки. Потому что век как раз подходит к концу, и очень даже скоренько. Мой век.

Колода, на которой я сижу, жила намного дольше, когда была деревом. Лет двести, не меньше. Да и сейчас держится о го-го! По крайней мере вбитый в нее крюк с кольцом, через которое пропущены цепи, голыми руками вытащить не полу-

чится. Или получится, но не всякими. Вот Борг, к примеру, мог бы попробовать… Если бы не лежал поодаль точно такой же колодой. Успокаивает одно: он хоть и слабо, но дышит, значит, у нашей общей тюремщицы нет ни причин, ни желания убивать. Пока по крайней мере. Зачем проливать кровь, если можно превратить врага в покорного слугу? Конечно, незачем. Но о чем она думает сейчас, когда проверенный временем способ дал осечку? Я очнулся от насильственного сна несколько часов назад и, хотя за дверью в течение этого времени ни разу не раздались шаги, твердо знаю: придет. Чтобы задать все тот же вопрос.

- Кто ты?

А осечка- то произошла в первый раз, иначе слуги не тащили бы эту клятую колоду от озера сюда, в стены… допустим, дома, потому что не верится, что говорящей с водой для защиты от неприятелей нужен целый замок. Если задуматься, ей вообще не нужна защита, с такими-то возможностями подчинять и повелевать. Но излюбленная тактика дала сбой, а что возникает в подобных случаях? Замешательство. Тревога. Просыпаются сомнения -самые уязвимые качества человеческой натуры. И в то же время самые сильные, все ведь зависит от точки зрения и направления удара. Мне осталось провести последнее сражение… Но кто сказал, что оно будет состоять из одной-единственной фехтовальной партии?

Оборачиваюсь только после того, как удается спрятать улыбку.

Все тот же истукан, обернутый тканью. Право слово, начинаю скучать. Камни-светляки, рассыпанные по прозрачным сосудам в углах комнаты, позволяют разглядеть каждую складочку покрывала, каждый вдох, парусом поднимающий вуаль, но мне хочется заглянуть глубже. Я должен увидеть ее лицо, а еще лучше - поймать взгляд, чтобы окончательно утвердиться в правильности соображений о возрасте моей тюремщицы.

Она не может быть юной. Не имеет права быть таковой, если медлит и осторожничает. Любой ребенок снова и снова терзал бы мое сознание темным зрачком Ка-Йен, пока не добился бы успеха, но попытка не повторилась, стало быть, мы уже не дети. Далеко не дети.

- Здравствуй, сестричка. Я бы пожелал тебе доброго утра,

дня или вечера, но в этой комнате нет окон, так что позволь ограничиться приветствием столь же безликим, как и ты сама. По белому полотну проходят быстро затухающие волны. Хочешь увидеть мое лицо?

Не то чтобы хочу… Но думаю, сие зрелище привнесло бы в мою теперешнюю жизнь некоторое разнообразие.

Любая красавица непременно в ответ на мои слова гордо и надменно подняла бы вуаль, а эта медлит. Интересно, почему?

- У тебя были все возможности его увидеть еще там, у озера.

- Если бы я принял участь покорного раба?

- Если бы ты захотел стать свободным.

Она восхитительно уверена в своей правоте. Еще один вопрос опускается в бездонную копилку:

- Значит, для меня ваше прекрасное лицо навек останется сокрытым?

- Прекрасное?

Ехидничает. С небольшой горчинкой. Неужели все так просто?

- Если рассудить здраво, вашей маскировке может быть две равновероятные причины. Или вы прячетесь под вуалью, потому что ослепительно прекрасны, или…

- Невообразимо уродлива. Но все мужчины предпочитают выбирать первое.

- Потому что, слушая ваш голос, невозможно поверить во второе.

Самое смешное, ни капельки не льщу. Столько уверенности в себе, заставляющей голос звенеть торжествующими колокольчиками, может быть только у женщины, не просто привыкшей приказывать, но и привыкшей видеть, как ее приказы немедленно исполняются. В том числе приказы любовные.

- Твоя просьба опасна для тебя.

- Уж не хотите ли сказать, что как только откроете свой лик, я тут же лишусь жизни?

Не слишком приятно умирать до срока, но раз уж все сложилось так, а не иначе, лучше бы поскорее закончить земные дела, а мгновенная смерть без мучений и сожалений стала бы поистине царским подарком.

- Если жизнь неотделима от ясного рассудка, вполне возможно.

Крохотная гирька на ту чашу весов, где расположилась версия об уродстве. Правда, не могу себе представить картинку настолько ужасающую, чтобы свести меня с ума.

- А если все ровно наоборот и я прозрею?

Она берет время на раздумье, достаточно долгое, чтобы вызвать у собеседника нетерпение, перерастающее в тревогу. У случайного собеседника, разумеется, а мне слишком хорошо понятно, что разговор продолжится.

- Ты не похож на других людей.

И не могу быть похожим. Я же не человек.

- Кто ты?

- Ты так и не узнала, сестричка? Серебро не рассказало тебе?

Женщина недовольно фыркает:

- Ясно одно, сам ты не умеешь с ним разговаривать, иначе не задавал бы глупых вопросов. Хочешь узнать, что именно оно сказало?

Подходит ближе и присаживается на другой край колоды. Если распластаться по дереву, можно попробовать ухватить белое полотно кончиками пальцев, но не более: длина цепей рассчитана на удивление точно.

Почему мне так хочется увидеть спрятанное под плотной вуалью лицо? Разве от капельки знания станет легче? Разве это поможет смириться с обстоятельствами или даст ответ на все вопросы? Ничуть не бывало. А может быть, я влюбился и потому сгораю от любопытства? Нет. Разве что самую малость, как влюбляются в восхитительно недоступную тайну. Мне просто жаль тратить оставшиеся минуты жизни впустую.

Хочется впитать в себя все звуки, ароматы и краски окружающего мира. Хочется захлебнуться полнотой ощущений. Хочется…

Сохранить в памяти хоть небольшую частичку всего, что сейчас вижу перед собой. И может быть, когда следующий «я» появится на свет, а он непременно появится… Может быть, он будет помнить больше. На горсточку, но больше. Вот тогда можно будет считать, что моя жизнь удалась.

И про серебро любопытно узнать что-то новое, пусть мне и некому передать знания.

- Не откажусь. Но и настаивать не буду. Чем дольше разговор, тем узнику веселее.

- Даже если слова закончатся приговором? - О, определенность - совсем хорошо!

Чувствуется, что для женщины в новинку предельно серь-езный, но одновременно шаловливо-легкомысленный разговор. Впрочем, с теми, кто уходил из-под ока Ка-Йен свободно принявшим власть нового хозяина, вряд ли удается небрежно плести словесные кружева. А может быть, в общении с ними и вовсе нельзя давать волю чувствам?

- Это твой настоящий щит или пустая бравада?

Это попытка последние часы жизни провести в приятном обществе и не без пользы.

- Продолжи беседу, и узнаешь.

- А ты умеешь вызывать интерес… Другие знакомые мне мужчины после подобного начала норовили перейти от слов к делу.

Еще бы! Звуков одного только твоего голоса довольно, что-оы влюбиться. Или чтобы возненавидеть, если получишь отказ. Думаю, ты прекрасно знаешь, что каждое слово, слетающее с твоих уст, заставляет кровь любого человека, находящегося рядом с тобой, двигаться в некоем ритме… правда, не всегда угодном тебе, потому что даже если для девяносто девяти человек белое будет белым, а черное черным, то непременно отыщется сотый, умеющий различать оттенки.

- И зря. Слова - лучшие ключи к замку женского сердца. Л дела… Они всегда происходят вовремя, насколько бы ни припозднились.

Могу поспорить, она улыбнулась, хотя вуаль ничем не выдала движение черт.

- Ты не человек.

Итак, подозрения у нее имеются. Опасные для меня или нет? Попробую определить их глубину и широту.

- А кто же? На эльфа непохож, до гнома мне еще дольше шагать.

- Есть и другие расы.

Возражает, хотя после небольшой паузы и не слишком уверенно, из чего можно сделать вывод: знает, но недостаточно много.

- Расы, на детей которых я похож еще меньше. Почему ты усомнилась в том, что я человек?

- Так сказало серебро. У него не нашлось для тебя другого слова.

Любопытно. Получается, мой серебряный зверек, хоть и любит поболтать, бормочет весьма неразборчиво.

- А я думал, вы обо всем наговорились вдоволь. Еще тогда, в саду герцогской сестры.

Женщина теперь уже явственно усмехнулась.

- Догадался сам? Молодец. Да, мы о многом беседовали. Вот только… Разговаривать с лунным серебром - все равно что пытаться объясниться с ребенком, едва начинающим учиться говорить. Да, оно знает некоторые слова, но не любит ими пользоваться. В какой-то мере его язык много богаче нашего, но… Он состоит из ощущений, а много ли проку от знания того, что происходило внутри, когда важнее наружные события?

Ах вот в чем беда… Странно, я никогда не задумывался о способе общения с серебряным зверьком. Впрочем, зачем задумываться? У меня была Мантия, умеющая перевести все что угодно с одного языка на другой.

Конечно, мне ведь объясняли: серебро разделяет чувства и настроение существа, а не его мысли. При этом оно вполне способно запоминать и совокупность внешних обстоятельств, вызвавших радость или печаль, но в памяти разумного металла все картинки из жизни хранятся именно как картинки, он не присваивает им словесные обозначения. Зачем? Случится нечто похожее, так проще сравнить его с уже хранящимися в памяти сценками, а не мучительно подбирать слова для описания, добавляя в логическую цепочку десятки новых звеньев. Слова, необходимые только тем, кто пользуется речью.

- И что же серебро смогло поведать обо мне?

- Немногое. В сущности, оно все время повторяло одно и то же. Ты разрушаешь все, к чему прикоснешься. Правда…

Возможно, именно так и следует выражать мою суть. Хотя зверек польстил мне: разрушаю не все и не всегда.

Но мы сделали многозначительную паузу, значит, следует переспросить:

- Правда?

- Оно уверяло, что может каким-то образом повлиять на эту способность. И, похоже, выполнило свое обещание, ведь никаких разрушений не последовало.

Да, выполнило в полной мере. При этом, разумеется, не по-ведало, что и как осуществило. Не стало и пытаться играть «вшами.

- Но вопросы все равно остались без ответов, ведь так? И почему же ты теперь расспрашиваешь меня, а не серебро?

Женщина раздраженно выдохнула, но не стала лукавить:

- Оно больше не говорит со мной.

Вот как? Интересная новость. Даже не могу сказать, боль-шe тревожная или приятная.

- Неужели обиделось? Наверное, ты что-то сделала не так. Из-под вуали раздалось задумчивое:

- То, что случилось, не могло случиться… Ни с тобой, ни с ним.

Ясно. Танцор, наизусть знающий все необходимые па, вдруг споткнулся на полушаге и затрясся, как паралитик. Стрела, выпущенная из лука, полетела опереньем вперед. Клинок, вместо того чтобы наносить раны, заживил уже имеющиеся. Мир встал с ног на голову? Нет. Он всего лишь повернулся к тебе следующим своим ликом, сестричка.

- А что должно было случиться? По-твоему?

- Ты должен был почувствовать себя свободным. Полностью. Свободным до того предела, когда приходит страх.

Да, должен был. Но на твою беду испугался я гораздо раньше. Когда понял, что для меня свобода означает одиночество в пустоте. И для этого мне не нужно было смотреть в единственное око Ка-Йен, не нужно было лезть в глубины собственной души, как настаивала черная луна. Достаточно было всего лишь оглядеться вокруг и увидеть свои следы на песке времени. Одни лишь свои следы.

- А ты сама испытывала чувство такой свободы?

Она помолчала, потом резко мотнула головой, словно отказываясь отвечать на заданный мной вопрос, и продолжила:

- Страх настолько сильный, что в сознании не остается ни одной мысли, кроме мольбы о спасении из безграничного океана, в котором ты постепенно растворяешься… И тогда прихожу я, чтобы предложить гибнущему спасение. Так былое самого начала, так повторялось каждый раз, пока не появился ты.

Интересно, сколько именно человек приходило на берег черного озера? Сколько «освободившихся» бродит по под-

лунному миру? Они ведь все покорны тебе, сестричка. Как рабы? Почти. Но ты или твои предки оказались удивительно прозорливы и выбрали самый правильный путь.

Любое существо, очутившееся на грани смерти, будет испытывать сильные чувства к своему спасителю, неважно, ненависть или любовь. А чем сильнее страсти, тем легче осуществлять влияние, не так ли? Когда ты приходила к жертвам Ка-Йен, они могли проклинать тебя или признаваться в любви, но прежде всего они боялись, а страх открывает двери души надежнее и проще, чем прочие ключи.

Они впускали тебя в свое сознание, пусть даже надеясь потом, когда ужас смерти уйдет прочь, снова стать хозяевами самим себе. Они позволяли тебе войти, и ты входила. Чтобы остаться навсегда.

А у моего сознания уже была хозяйка.

- Мне просто не хотелось быть свободным.

- Наверное. Хотя я не могу понять почему.

Потому что я и так был свободнее некуда. Но что гораздо важнее, я не боялся умереть. И сейчас не боюсь, хотя близок к смерти, как никогда раньше.

- А вот серебро внутри тебя… Оно захотело стать свободным. Но ведь это невозможно!

Сколько негодования и почти детской обиды в этом возгласе… Неужели действительно случилось нечто из ряда вон выходящее?

- Почему?

- Потому что освобождения могут возжелать только живые, а оно… Оно же мертвое!

В какой- то мере. И если это единственная причина, то… Все предельно просто.

Лунное серебро, превращенное в жидкость магией, приобретает только подобие жизни. Пробравшееся в плоть вместе с водой или пищей, оно не получает даже подобия и, когда осознает безысходность своего положения, охотно помогает живому существу сойти с ума и покончить с собой, чтобы… Попробовать начать все сначала и надеяться на удачу. А в моей крови серебро получило возможность именно жить. Оно разделило со мной мою жизнь, мои чувства, мои ощущения и впервые стало по-настоящему живым. Но старые привычки слишком сильны, и когда раздался братский, или, вернее сказать, сест-

ринский, зов, зверек откликнулся, не понимая, к чему приве-дет доверчивость. А потом…

Я ведь чувствовал: с ним происходит что-то неладное под пристально-черным взглядом Ка-Йен. Я остался узником, а серебро освободилось? Похоже. Но от чего? Иглы по-прежнему сидят в моем позвоночнике, значит, память осталась при зверьке. Больше не отвечает говорящей? Может быть, потому, что свободу получило сознание серебра? Свободу от слов, окончательную и бесповоротную?

И словно подтверждая мои предположения, женщина произнесла:

- Оно больше не говорит со мной. Но оно все-таки слышит и, значит, способно получать и исполнять повеления. Можешь считать, тебе повезло, а вот твоему другу…

Она встала и подошла к Боргу, застрявшему где-то на границе между сном и небытием.

- Ему повезет меньше.

Полы накидки чуть раздвинулись, пропуская вперед затянутые в перчатки кисти рук.

- Эй, проснись!

Приказ заставил вздрогнуть даже меня, хотя предназначался другому, а по телу великана прошла отчетливо заметная судорога. Веки Борга раскрылись резким и наверняка болезненным рывком, но рыжий не попытался встать или вообще шевельнуться. Пробует оценить обстановку? Скорее всего. Хотя могу себе представить, что он чувствовал в момент пробуждения, попрощавшись с сознанием и вновь вернувшись в мир по приказу одного и того же господина.

- Я нечасто доверяю своего питомца чужим рукам, но следующего восхода луны ждать несколько дней, а держать тебя в глубоком сне дольше опасно, вдруг и вовсе не проснешься, поэтому…

На левой ладони женщины замерцала горсть лунного серебра.

- Это ничуть не больно, не бойся. Всего лишь холодно.

Крупинки струйкой потекли из одной ладони в другую, потом обратно, двигаясь словно по собственной воле, все быстрее и быстрее, пока не стало казаться, что они слились воедино, превратившись во что-то вроде ленточки или… Змейки.

- Но такой большой и сильный мужчина не боится холода, ведь верно?

Она накрыла одну ладонь другой, а когда убрала в сторону, змеи не было, оставалась прежняя горсточка серебра.

Женщина чуть нагнулась над лежащим Боргом и дунула, сдувая крупинки с ладони, словно пыль. Вот только пыль норовит повисеть в воздухе подольше, а не устремляться вниз к лежащему телу, подобно оголодавшему гнусу…

Прошло еще одно мгновение, и раздался новый приказ:

- Встать!

Тело великана заходило ходуном. Иначе и быть не могло, ведь за время лежания мышцы утратили часть своей боеготовности, но Борг поднялся на ноги быстрее, чем я приготовился ждать, зато вены на его лбу угрожающе вздулись то ли от натуги, то ли от…

- Сопротивляться бесполезно. Этим ты только добавишь себе боли, но не избежишь угодного мне результата.

- Что ты… со мной… сделала? - пересохшими губами прохрипел рыжий.

- Ты не поймешь.

Она подошла совсем близко к Боргу и щелкнула его пальцем по носу, а великан даже не смог шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы поймать руку насмешницы.

- Я бы и дальше позволила тебе спать, до самой смерти, но видишь ли, в чем дело… Нужен присмотр за твоим другом. Я бы и сама справилась, только у меня есть много других забав, на которые я трачу свои силы с куда большим удовольствием.

На пол упала связка ключей.

- Открывай замки, бери своего друга за шиворот и следуй за мной.

«Шиворот» оказался не красным словцом, а тщательно исполненным способом доставки тела заключенного в угодное тюремщице место. Присутствие или отсутствие духа во внимание, разумеется, не принималось. Борг сгреб пятерней полотно на моей спине, превратив рубашку в пеленку, стесняющую движения, и, легко удерживая меня на ногах, потащил прочь из комнаты. Довольно неудобно, даже немного стыдно чувствовать себя ярмарочным болванчиком в руках дюжего кукольника, но сопротивляться было бы бессмысленно, да и…

Меня куда больше занимало азартное желание увидеть, где и как обитает говорящая с серебром. Однако пейзаж за стенами дома оказался все тем же, что и на берегах озера, и если бы я

поспорил на этот счет с собой, то непременно проиграл бы.

Хотя… Могло ли быть иначе?

Нить, не принадлежащая плоти ни одного из живущих дра-конов, - разве это не лучшее место для безмятежного бытия? А каждый, кто рискует ступить на белый песок, становится по-слушным исполнителем желаний здешней хозяйки. Как, видно, и произошло с полевым агентом, отправившимся сюда по собственному капризу или выполняя приказ. Можно ли побе-дить того, кто любого твоего воина, самого сильного и самого преданного, может заставить не только выдать все тайны, но и обратить оружие против прежнего господина? Нет, Ксаррон, и бе не справиться с серебряной напастью. Твои посыльные сгинут на песчаных берегах, а ты сам не сможешь сюда прийти, ведь эта Нить не подчиняется воле драконов.

Дом, толком не рассмотренный мной изнутри, снаружи вы-глядел вполне обычно, как выглядит добрая половина сель-ских строений в Западном Шеме,- добротный, не особо громоздкий, но просторный, можно даже сказать, простирающийся, потому что недостаток высоты успешно восполнялся протяженностью. Деревянные стены, деревянная же крыша без следа морения… А впрочем, нужны ли на берегах серебряного озера хоть какие-то ухищрения, призванные сохранить дело рук человеческих на долгие годы? Здесь никогда не идут дожди, не сменяются времена года, не живут ни звери, ни насекомые, да и люди нечасто заходят. Даже кровь не смогла ржав-пшой разъесть кандалы. Все, что окажется в стране белого и черного, сможет существовать вечно. При одном условии. Пели откажется от своей свободы в обмен на чужую.

Шурх, шурх, шурх. Белый песок, белое небо, вечный свет незаходящего, но невидимого солнца. Должно быть, здесь невыносимо скучно жить… Бедняжку стоило бы пожалеть. Вот только она сама, похоже, жалости не знает, потому что все ускоряет и ускоряет шаг, словно стремясь побыстрее… Добраться до кромки леса.

Лес? Откуда он взялся? Еще минуту назад впереди висело неподвижной кисеей все то же белое марево, а теперь через него просматриваются тонкие росчерки стволов и веток. Без-

листных, но вполне настоящих, а это значит… Мы идем к границам Нити.

Белизна песка постепенно переставала быть девственной, принимая привычный глазу грязно-желтый оттенок. Под ногами стали попадаться кусочки коры и шишки, а ветерок, показавшийся мне сейчас подарком богов, принес с собой ароматы соснового леса, под сень которого наша процессия и ступила, встречая рассвет. Впрочем, восходящее солнце пряталось где-то за частоколом шершавых стволов, оставляя на нашу долю одну лишь мерцающую серо-розовую дымку, в которой можно было.заметить и рассмотреть очень многое, но только не того, кто умеет прятаться. Только не лесного эльфа.

Он вышел из-за сосны и остановился, как будто ожидая следующего шага от нас. Высокий, обманчиво хрупкий, как и все его сородичи, похожий на них и все-таки другой. Если эльфы бывают изможденными, то перед нами стоял именно такой. Не просто стройный и тонкий, а до сухоты жилистый и странно одетый или, вернее сказать, раздетый. Обычно длинноухие трепетно относятся к своему телу, и хотя оно уязвимо куда менее человеческого, не пренебрегают одеждой, особенно живя в лесу, а этот был обнажен по пояс и бос. Истрепанные штаны, едва доходившие до колен, грозили в скором времени рассыпаться прахом, как, судя по всему, поступили остальные предметы одеяния, но их обладатель, видимо, был погружен в иные заботы, о чем свидетельствовали и зеленоватые то ли от природы, то ли от ниточек мха свалявшиеся космы, спускающиеся до самой земли. Чтобы расчесать их, понадобился бы не один день, а еще проще было бы все состричь наголо и отрастить снова. И уж совсем неуместным выглядел на голой груди серо-рыжий меховой воротник. Память о прежней роскоши?

- Прошу прощения, я немного задержалась,- начала разговор моя тюремщица, и хотя сутью фразы было извинение, в голосе женщины отчетливо сквозило презрение, будто ее собеседник не заслуживал ни вежливого обращения, ни чего бы то ни было еще.

Вопреки моим ожиданиям эльф остался по-прежнему неподвижен и молчалив, зато его воротник вдруг заворочался, переполз на плечи, приподнялся на задних лапах, передними оперся о затылок длинноухого и философски заметил:

Проси прощения у себя, сладенькая, ведь наши встречи нужны тебе намного больше, чем мне. Потом воротник подумал и добавил: Мне-то с них проку и вовсе никакого, ни наесться, ни на-

питься…

Борг, по- прежнему крепко держащий рубашку и не сумевший справиться с удивлением, хрипло прошептал, задавая вопрос самому себе:

Говорящий зверь?

Почему только говорящий? Я еще и пою немножко,- с наигранной обидой ответил воротник.

Слух у зверя тонкий, это точно, потому что великан выдох-нул свои слова мне прямо в затылок и на расстоянии несколь-ких шагов его уже никто не должен был услышать. А научить разговаривать не так уж и трудно, особенно если прибегнуть к магии.

- Не время для песен.

- Ну, не будь такой строгой, сладенькая! Утренняя заря так прекрасна и так нежна… Прекраснее только ты. Прекраснее и слаще.

Мне кажется или она вздрогнула? От страха? Нет, от неудовольствия, потому что следующая же фраза прозвучала суровее и в то же время печальнее:

- Я проклинаю тот день, когда прибегла к твоей помощи.

- А я благословляю, сладенькая. Без твоего вкуса моя сокровищница была бы неполной.

И воротник улыбнулся. Вернее, оскалился, потому что, несмотря на схожесть с человеческим, его личико все же несло в себе отчетливые звериные черты, а зубы… Интересное строение. Клыки тонкие и острые, как иглы, такими рвать мясо, к примеру, несподручно, а вот прокалывать шкуру - вполне.

- Если бы у меня был другой способ добиться желаемого, ты никогда бы…

- Ну-ну, сладенькая, не злись! Я ведь пришел на твой зов, едва только его услышал. Пришел, хотя мой ездовой конек почти при смерти, и если сдохнет прямо сейчас, мне придется возвращаться на своих двоих… Да-да, на четырех лапах я не кожу, и нечего так удивленно смотреть! Я же не животное!

Последний возмущенный возглас предназначался то ли мне, то ли рыжему, то ли нам обоим в равной степени.

- Ничего, ты быстро найдешь себе нового коня, с твоими-то талантами,- брезгливо фыркнула женщина.

- А может, подаришь вон того, большого? - Зверек, умильно щуря глаза, указал лапкой на Борга.

- Еще чего! Я потратила на него заговоренное серебро, а оно стоит куда дороже твоих услуг.

- Серебро, говоришь? - Воротник сполз на руку эльфа, устраиваясь, как на кресле, в углублении локтевого сгиба.- С чего вдруг такая щедрость?

- Жду ответа как раз от тебя.

- От меня? - Серо-рыжая шерсть изумленно встала торчком.- Я не пророк и не мудрец, сладенькая, я всего лишь…

- Ты га-ар, и этого достаточно.

Га- ар? Или правильнее будет ha-ahr? Я слышал это слово. Кажется, целую вечность назад…

В том караване, с которым я путешествовал в первый раз, везли на продажу всякий товар, хотя обычно купцы не мешают все вместе, потому что разным вещам требуется разная забота. Шелка, острые клинки, драгоценные камни… Невольники тоже были. И невольницы. Одна из них все время рыдала, и ни увещевания, ни жестокие побои не могли ее успокоить. Высокая, статная, полная сил и жизни, она была переполнена страхом, а я в то время еще не понимал, кого или чего можно так сильно бояться, и на пятую бессонную от воплей ночь пришел к караванщику. Спросить, почему женщине не заткнут рот, раз уж она не слушает ни просьб, ни приказов.

Караванщик, мудрый и степенный Карим иль-Касам, впоследствии признавший меня достойным обучения, а тогда равнодушно взиравший на юного чужеземца, как на бесполезную, но вполне безобидную диковинку, выслушал вопрос, медленно набил и раскурил трубку, проверяя глубину моего терпения, и только потом ответил:

- Каждая живая душа приходит в мир и уходит из него по воле богов. Покидая материнское чрево, мы возносим к небесам радостную молитву, приближаясь к последнему часу, смиренно благодарим за отпущенные нам дни. Нет ничего священнее, чем путь человека к богу, и негоже преграждать его, даже в благих целях.

Я удивленно перевел взгляд в ту сторону, откуда доноси-

лись рыдания, словно мог что-то увидеть через плотную ткань шатра.

- Но разве эта женщина умирает? Лекарь, осмотревший ее, сказал, что не видел плоти чище и сильнее.

- Плоть… - Карим потратил еще несколько минут на трубку, недовольно дыша сухим дымом, но все же жалея тра-тить драгоценную воду на привычный кальян.- Плоть тленна и отсутствие духа.

- Так она безумна и этим убивает себя?

- Она в полном душевном здравии, юноша. Но скоро ее дух беспробудно уснет, а пока этого не случилось, она должна вознести последнюю молитву, и мы не вправе мешать.

Спящий духом? Так часто говорили о сражающихся под действием дурмана воинах, составляющих Последний круг стражи х'аиффа, отчаянных, не чувствующих боли бойцах, живущих от приказа до приказа. Притом живущих очень недолго, потому что дурман, приготовленный придворными лекарями, не щадил плоть, заставляя ее изнашиваться в нечеловеческих усилиях. Но насколько я знал, женщин в той Страже никогда не было, потому что, как говорили убеленные сединами мудрецы Юга, главное сражение женщины - с мужчиной на любовном ложе. Впрочем, традиции, даже самые священные, могут поменяться в единый миг, если на то появится чья-то могущественная воля.

- А она не слишком стара для…

Трубка Карима качнулась, выражая недовольство караванщика тем, что его речь перебили.

- Га-ару ни к чему дети.

Произнесенное слово было мне неизвестно, но, нарушив правила обращения к старшим один раз, теперь я вынужден был смиренно ждать, пока мой собеседник изволит продолжить беседу, а до тех пор справляться с любопытством самостоятельно. Удавалось мне это недолго и из рук вон плохо, потому Карим благосклонно улыбнулся:

- Ты не знаешь, кто такой га-ар? Что ж, я расскажу. Только где в моих словах правда, а где вымысел, решай сам, ведь доподлинно об этих чудовищах людям ничего не известно…

Так, под пологом ночного шатра посреди пустыни, я узнал еще одну сторону мира. Древнюю и не слишком приглядную. Га-ары. Полузвери, полу-незнамо-кто, живущие замкнуто,

не допуская в свое общество никого из людей или отпрысков других теплокровных рас, кроме… Своих жертв. Несмотря на способность питаться разной пищей, более всего га-ары предпочитают живую кровь, которую сосут из проколотых клыками вен и артерий. Не брезгуют кровью животных, но выше ценят ту, что находится в плоти более разумных созданий. А когда настигают добычу и решают оставить ее при себе подольше, вместе с укусом пускают в ранку слюну, действующую сильнее самого замысловатого дурмана. Собственно, из-за склонности к подобному рабовладению га-аров должны были истребить давным-давно и полностью, если бы… Если бы не их удивительная и, как оказалось, полезная способность различать кровь по вкусу.

Неизвестно, кому первому из людей понадобилось установить истинность родства. Скорее всего, это был кто-то богатый и могущественный, не желавший оставлять накопленные сокровища самозванцу или приблуду. Так было или иначе, но человеческая корысть и жадность зажгли на небосклоне звезду га-аров, ведь полузверю требуется лишь капелька крови, чтобы понять, есть ли кровная связь между родителями и детьми или братьями и сестрами. И чем больше богачей появлялось на свете, тем востребованней становилось природное свойство кровососов, получивших если не признание, то молчаливое одобрение своему существованию. Правда, загвоздка состояла в том, что полузверям за их услуги не нужны были золото и прочие ценности человеческого мира. Лучшая плата за кровь - сама кровь, потому десятки и сотни людей пропадали без вести, отданные в недолгое рабство, заканчивающееся всегда лишь одним. Смертью…

- И чего же именно ты хочешь, сладенькая?

- Сравнить мою кровь и кровь этого… человека.

Она не могла не сделать паузу, потому что сомнения по-прежнему брали верх, но постаралась сгладить впечатление, чтобы всем присутствующим подумалось: с нежных уст должно было скатиться бранное слово.

Га- ар уныло почесал темно-рыжую шерстку под подбородком.

- Одно и то же. В который раз неизменно… Женщина наигранно скучным тоном переспросила:

- Отказываешься?

Зверек возмущенно распушился, став по меньшей мере вдвое шире:

- От глотка свежей крови? Никогда! Мне просто жаль ви-деть, как ты тратишь силы в бесплодных поисках.

Теперь пора возмущаться настала для другой стороны: - Они вовсе не бесплодны! Я была уже в шаге от цели. Если бы не одна случайная помеха…

Судя по лающей горечи в голосе, речь обо мне. Но разве моя тюремщица что-то ищет? В лучшем случае способ подчинить своей власти весь мир. К тому же давно нашла его, если мои предположения верны и ворчанка выращена где-то на окрестных огородах. Ну да, я немного помешал исполнению коварных замыслов, но не столь уж фатально. Покорение мира можно ведь начать и с другого края, верно? Пусть в Вил-лериме избранные аристократы опасаются пить травяные на-стои, но Западный Шем не единым городом жив, а из столицы слухи будут ползти слишком долго, чтобы вовремя предупредить окраины о возможной опасности. И в конце концов, сор-няк всегда можно заменить на что-то другое. Если получилось один раз, получится снова.

- Перейдем от слов к делу, сладенькая? - Га-ар пристально всмотрелся в кроны деревьев.- Скоро солнце встанет, а ты «наешь, как я не люблю его свет.

- Знаю. Но в моих владениях ты жить не захотел.

- Тогда мне пришлось бы отказаться от своих. Они невешки, и все же… Слишком дороги мне.

Он слукавил, это чувствовалось. И шерстинки, вставшие дыбом на серо-рыжем загривке, только подтверждали: га-ар поится женщину, закутанную в покрывало. Он может шутить, балагурить, но страх все равно никуда не денется. Интересно, он испугался еще до того, как попробовал ее кровь, или уже после?

- Подержи его покрепче.

Просьба- приказ, обращенная к Боргу, была исполнена без промедления, и мои руки оказались прижаты к телу, словно тисками, а грудной клетке стало трудно расширяться. Жен-щина приподняла рукав на моем правом запястье и кольнула кожу острием кинжала. Поначалу мне не собирались делать больно, вот только прискорбно быстро выяснилось, что исход-

ные планы действий подлежат существенному изменению, поскольку…

В месте укола не появилось ни капли крови. Впрочем, иного результата глупо было бы ожидать, ведь теперь благополучие моего тела волновало серебряного зверька куда больше, нежели раньше. Хотя, признаю, после царапины, полученной от шпаги герцога, я как-то позабыл, что могу быть неуязвимым. Или перестал рассчитывать на помощь? Во всяком случае, удивился. Немножко. И, пожалуй, приятно.

Женщина чуть помедлила и кольнула еще раз. Безуспешно. Тактика слегка изменилась, и последовал ощутимый удар, в иных обстоятельствах способный пробить мою руку насквозь, но на пути кинжала вновь встал надежный щит.

- Что это значит?!

Недоуменное возмущение, колеблющееся на границе между гневом и растерянностью? Еще бы! Все, с кем мне после разрушения Зеркала Сути доводилось сталкиваться в поединке, поражались не меньше, причем в самом прямом смысле этого слова, потому что чаще всего скорехонько отбывали в Серые Пределы.

- Я тебя спрашиваю!

Кинжал угрожающе переместился на уровень моих глаз. Что ж, и эту часть тела серебро сумеет защитить, так что бояться мне нечего. Все равно скоро умру.

- А сама не догадываешься, сестричка?

- Твоя плоть состоит не из камня.

Можно было бы промолчать, сохранив драгоценный секрет. И тюремщица измучилась бы, пытаясь угадать, что помогает мне оставаться неуязвимым. Или не тратила бы силы на угадывание, а пригрозила бы смертью Борга, скажем. Вот тогда я бы покорно признался, потому что смотреть, как великан убивает себя сам, следуя приказу, не подлежащему возражению, мне бы не хотелось. Да и что я теряю?

- Верно. Но в ней есть кое-что другое… Кое-что, хорошо тебе известное.

Она застыла на месте, потом медленно повернулась и сделала несколько шагов по поляне, словно желая сосредоточиться или успокоиться.

- Серебро, значит… Не думала, что оно способно на такое.

- Ты же помогла ему стать свободным, сестричка.

- Это всего лишь металл! Он мертв и никогда не будет жи-вым, а свобода нужна только тому, кто живет.

Она права. Но в моей крови слезы Ка-Йен ожили. В моей крови… В драконьей крови. Фрэлл! Какое счастье, что га-ару не досталось ни капельки, иначе у меня могли бы возникнуть насстоящие трудности! Вряд ли полузверь пробовал на вкус кровь кого-то из моих сородичей, но тем и хуже. Если бы он сказал, что я не принадлежу ни к одной расе подлунного мира… Нет, о последствиях лучше не думать, благо их пока не случилось.

- Серебро…

Она прохаживалась взад и вперед, ступая так тяжело, буд-то за мгновение постарела на несколько десятков лет и превратилась в древнюю старуху.

- Серебро…

Почему мы не прощаемся с га-аром и не уходим прочь, на песчаные просторы? Ведь задача не имеет решения. Или я ошибаюсь?

- Если я помогла ему освободиться, оно должно помнить меня. Если оно помнит меня, оно услышит мой голос. Если услышит, то…

Резкая остановка всколыхнула белое одеяние рябью, которая на водных просторах сулила бы кораблям много неприятностей. Прошуршали по хвое небрежно брошенные в сторону га-ара слова:

- Подожди еще немного. Я успею до того, как солнце взойдет.

И наступила тишина, нарушаемая только дыханием. По крайней мере моим.

Когда вокруг не возникает ни единого звука, рано или поздно приходится прислушиваться к самому себе, потому что полное безмолвие действует на сознание разрушающе. И цепляешься за что угодно, даже за биение сердца, лишь бы увериться: мир не остановился, а продолжает свой неспешный путь в вечность.

Тихо. Очень тихо. Очень покойно. Пульс ровный, медленный, дремотный. Следовало бы настороженно ожидать следующего хода со стороны врага и судорожно собирать в кулаке последние силы, чтобы ответить достойно, если не сокрушительно, но мной владеет ленивое бесстрастие.

Почему я совсем не тревожусь? Потому что знаю: печального исхода не избежать. С того момента, как серебряные иглы вонзились в позвоночник, приговор был приведен в исполнение. Так стоит ли волноваться? Минутой раньше, минутой позже, какая разница? Да, сейчас мы находимся за пределами своевольной Нити и можно было бы попробовать… Ускользнуть из недружелюбных объятий Борга? Сомнительно. У меня уже пальцы немеют, так сильно он сжал мои руки. Да даже сдвинуть эту громадину с места не удастся. К тому же рыжий теперь беспрекословно подчиняется чужой воле, а я не могу и попытаться позвать на помощь. Некого звать. Но что еще хуже, нет способа сообщить о месте и времени последнего пребывания, потому что меня отрезали от Пустоты, единственной верной моей спутницы.

Тихо. И снаружи, и внутри меня. Все, что осталось,- только невесомое, едва ощутимое, похожее на лимонные крошки халемского печенья нетерпение в предвкушении финала. Звучит смешно и нелепо, но чем скорее я умру, тем скорее смогу родиться снова, ведь мир…

Мир стоит на пороге.

Да, грядут изменения. Драконы жаждут гибели людей? Они получат желаемое, не сомневаюсь. Но сначала случится много других событий, гораздо ощутимее опасных для Гобелена, нежели для населяющих его блох.

Господ или желающих стать таковыми будет становиться все больше и больше, а что нужнее всего для господина? Что составляет смысл его существования и его сокровенную суть?

Рабы.

По доброй воле отказаться от свободы способно разве что одно живое существо на тысячу. Где же и как разжиться покорными исполнителями господской воли? Ответ прост и очевиден: войны. Ими все всегда заканчивается, если не начинается. Хладное железо, превращенное в клинки мечей и наконечники стрел, не знает пощады и проклинает тех, кто вырвал его из колыбели недр и пропустил через огненные муки, потому, попадая в руки воина, оно приносит с собой только ненависть и злобу. Недаром говорят, что в бойцов на поле брани словно вселяются демоны… Демоны, взращенные в мирной кузне.

Но есть и другие демоны, таящиеся между хрусткими стра-

ницами пыльных фолиантов. Сталь и чары так непохожи друг на друга характером, но результат их применения одинаков. Уничтожить? Сию минуту! Подчинить? Легко! Только каж-дое новое заклинание выдирает Силу из драконьей плоти.

Не спорю, можно действовать, как некромант, травивший живых, дабы получить власть над их посмертием, но его хитроумные интриги закончились все той же самой, жестокой в своей обыденности войной, потому что чем больше у тебя становится сил, тем нестерпимее хочется утвердить свое превосходство хоть над кем-нибудь.

Пожалуй, говорящая с водой ближе всех прочих моих знакомцев подошла к возможности стать госпожой мира, начав с подей, уже обладающих властью. Выбранным способом она избежала целой вереницы трудных шагов, существенно сберегая силы и время, но… Вынуждена была остановиться, когда нагни пути пересеклись. Значит, я все-таки успел.

Нет, тревожиться не о чем. Совсем-совсем. Те, кто в состоя-нии бороться, знают об угрозе лишь чуть меньше моего и не окажутся застигнутыми врасплох, если попытка приворота повторится. Обещания, которые я по наивности своей раздавал направо и налево? Исполнены. Самые трудные уж точно, а об оставшихся можно счастливо забыть, тем более что их исполнение… Приносит одни беды.

Я всего лишь умру. И воскресну. Не через год и не через столетие, но воскресну обязательно, потому что чем кровопролитнее и многочисленнее будут войны, тем больше Силы вычерпают маги враждующих сторон из Гобелена и тем больнее будет становиться драконам, плоть которых раздергивают по ниточке. Они призовут меня снова, даже если сейчас не допускают подобной мысли. Я вернусь, и в их интересах будет вырастить меня нового лучше, чем прежнего. На губы так и просится улыбка… И в этот раз, может быть, единственный за все прошедшие годы, она будет по-настоящему счастливой. безмятежно-счастливой.

Тихо. Покойно. Никаких волнений. Никаких тревог. Есть только раннее утро, прячущееся за частоколом соснового леса, есть размеренное дыхание, есть… Любовь. Да, она все еще есть и никуда не уходит.

Я люблю этот мир, люблю так сильно, что спешу уйти, избавив его от моих разрушительных капризов. Спешу уйти,

чтобы начать новый путь, добрее, мудрее и светлее заканчивающегося. Да, мне не суждено будет вновь встретиться со старыми знакомыми, но зато я смогу увидеть их детей, внуков или правнуков. Увидеть, чтобы удивиться и восхититься постоянством природы, сохраняющей в потомстве то, что составляет суть его предков.

Я люблю. Я все-таки получил драгоценный дар, хотя не надеялся и не мечтал. Наверное, им стоит гордиться, ведь моим предшественникам повезло куда меньше. Шеррит, мне страшно дотрагиваться до тебя, страшно даже протянуть руку навстречу, но ты существуешь, и это самое большое чудо мира! Ты есть. Ты думаешь обо мне, пусть с ненавистью или сожалением, но думаешь, я чувствую. Может быть, моя смерть избавит тебя от боли. А может быть, принесет новую, если ты все же хотела… Если все же верила.

Наверное, именно такое состояние называется счастьем, когда вдруг осознаешь все, чего достиг и добился, оцениваешь свои заслуги, гордишься собой, но, самое главное, понимаешь, что легко отпустишь всю выловленную рыбу обратно в прозрачные струи реки времени. Ведь ты - не единственный рыболов мира, а значит, кому-то другому тоже нужно испытать…

Нужно почувствовать…

Вершину. Горный пик, вознесшийся туда, где все цвета сливаются воедино. Высоту. После нее может быть только спуск или падение, но, пока я здесь, хочется раскрыть объятия всему миру. Хочется потянуться, распахнуть грудь настежь, хочется…

- Делай то, зачем тебя позвали. Но только каплю, слышишь?

Кто это сказал? Вернее, кто с неимоверным трудом выдохнул эти слова в моховой ковер? Вон то белое пятно? Ворох причудливо сложенной ткани?

Что- то коснулось моего тела. Вскарабкалось по руке на плечо. Мягкая шерстка нежно щекотнула шею. Учащенное дыхание толкнулось в ухо. Милый зверек… Только кусачий. Но это не страшно, пусть укусит, может быть, так он выражает свое удовольствие, ведь кошки, когда их гладишь, выпускают когти на полную длину, блаженно впиваясь в колени, на которых лежат…

- Нямненько!

Прямо в ухо, и сколько радости… Нет, не радости. Чего-то другого. Чего-то неприятного и, может быть, даже… Опасно-

- Вкусненько!

Зверек делает круг по моим плечам, коготками царапая ножу даже под рубашкой, и я на мгновение встречаюсь с ним взглядом. Пушистая мордочка, расплывшаяся в довольной улыбке. Или, вернее будет сказать, оскале? Желтовато-белые, полупрозрачные, как янтарь, клыки. Пахнет солью. Ну да, верно, древнюю смолу всегда находят на берегу моря.

Еще одна янтарная вспышка, но чуть повыше и намного ярче. Глаза? Точно, глаза. А в них… Обещание вечного блаженного покоя и неги. Настолько искреннее обещание, что…

Нет уж, второго такого раза мне не надо. А ну, пошел прочь со своими посулами!

Мордочка исчезает из виду, клык, метящий мне в шею, добирается до кожи, чтобы…

- Айййййй!

- Что за крики?

- Мои зубики… Мои чудесные зубики…

- Да что стряслось?

- Они слома-а-ались!

Хнычущий зверек кубарем скатывается с меня и вдох спустя уже сворачивается клубком на плечах эльфа, зарываясь мордочкой в собственную шерсть. Женщина, пошатываясь, поднимается со мха, усыпанного сосновой хвоей, и впервые за нее время нашего знакомства я с каким-то странным удовлетворением отмечаю, что одежды моей тюремщицы потеряли девственную белизну, покрывшись у подола узором из высохших иголок.

- Я предупреждала, чтобы ты не переусердствовал. Га-ар обиженно хрюкнул, продолжая баюкать нежданные

увечья, но до его бед не было дела никому из находящихся на поляне.

- Каков результат?

В ответ раздалось лишь невнятное и недовольное бормотание.

- Только не хнычь, что одной капли тебе было недостаточно, иначе расскажу всем и вся, что ты растратил свое мастерство, и более никто и никогда не позовет тебя, чтобы…

Почему пустое место всегда пугает намного сильнее, чем наполненное опасностями? Потому что мы не верим в его искреннюю открытость, меряя все по себе? Наверное. Вот и Борг, способный не моргнув пройти через лес, битком набитый кровожадными чудовищами, мелко дрожит, оказавшись лицом к лицу… Ну да, с собой. Ведь пустота вечно нуждается в заполнении, а под рукой обычно не находится ничего, кроме собственной души.

Но пока рыжий познавал глубины ужаса, женщина все приближалась и приближалась к слепо-белой пелене, и урочное мгновение выбора уже наступало на пятки. Нам обоим, причем на одну и ту же мозоль. На способность доверять и доверяться.

- Борги, все хорошо. Мы уже побывали там. И с нами ничего не случилось.

- Ничего?!

Хм, если вспомнить все события, то, пожалуй, я нагло лгу.

- Мы живы, а это главное.

- Но ты же видишь, впереди ничего нет!

Вижу. И мне тоже становится немного не по себе, потому что воздух все быстрее теряет привычные ароматы. Кажется, будто сейчас еще одно мгновение растает в вечности, и дышать станет нечем.

- Есть. Поверь. -Ноя…

Край мира чувствует любое живое существо, независимо от магических и прочих талантов. Ты просто знаешь: впереди ничего нет. Знаешь наверняка. И хотя черно-белая Нить вплелась между теми, что составляют ксарроновский ковер, в каком-то смысле она все равно - край, за которым мира уже не существует. Край скучный и пустынный, но нам придется пройти по нему. Слышишь, рыжий? Придется.

Знаю, я нагородил слишком много дурного, чтобы просить о доверии. Можно сказать, что у тебя нет выбора и все равно придется подчиниться. Можно пригрозить или попросить, разница будет невелика, вот только… Я больше не имею права ни на первое, ни на второе. Я отказал себе в таком праве.

Но если кнут приказа и сети просьбы мне больше не доступны, остается лишь одно.

Оно не заденет гордость рыжего и не возложит на мои пле-

чи новых обязательств. Оно всего лишь предоставит возможность выбрать.

Предложение. Почти руки и сердца.

- Закрой глаза, Борги. Закрой и… держись за меня. Крепко.

Глупо звучит, ведь на деле все происходит ровно наоборот, но рыжий напуган. Так сильно, как, наверное, никогда еще не пугался.

- Я не пойду!

- Пойдешь.

- Пойдешь.

Наши голоса сливаются воедино, и Борг… Идет. А я принимаю на себя каждую волну дрожи, сотрясающей тело великана.

Я сразу понял, что умираю.

В Доме Дремлющих, когда тетушка Тилли показала мне самый простой и действенный способ обезопасить мир от Разрушителя, ощущения были несколько иные. Впрочем, родной клочок Гобелена представлял собой нечто замечательное, сплетаясь из Нитей нескольких драконов сразу, начиная от моего отца и заканчивая Майроном. А еще, хочется верить, хранящем в своем узоре и частички материнской плоти. Они не могли не остаться в Доме. Хотя бы потому, что ее никто не отпустил. До сих пор.

Механика действия не изменилась, но там я всего лишь недомогал, а здесь… Умираю. Почему?

Наверное, все дело в течении времени. Чем быстрее оно проносится мимо, тем заметнее из моей плоти вымываются остатки сил. Внутри меня все и так живет по человеческим часам, а если еще и снаружи ритм не затихает, а нарастает… Забавно, хоть и печально попасть в ловушку, какая и матушке Ксо не снилась. Но почему мне кажется, что в пределах черно-белой Нити время течет еще быстрее, чем на сосновой поляне? Неужели…

Да. Точно. Оно и не может быть другим.

Эльфы появились раньше прочих разумных рас, рожденные воплощенной мечтой. А ведь любому хочется, чтобы его мечта не умирала, верно? Длинноухие никуда не торопились, любуясь собой, и время мира танцевало вместе с ними медлен-

ный и прекрасный танец. Трудолюбивые гномы тоже не особо вели счет дням и часам, настойчиво совершенствуясь в своем мастерстве. Но люди… Люди всегда спешили жить, потому что их невольным творцам нужно было успеть сделать многое раньше соперников. И поэтому, когда на Гобелен ступили люди, время вновь возникшего мира пустилось вскачь.

Если бы я оказался сейчас хотя бы в гномьих шахтах, у меня был бы шанс протянуть несколько недель, а может, и месяцев. Даже лет, если бы повезло. Но этой Нитью правит пульс одной-единственной женщины, а она как раз торопится. Куда и зачем? Не знаю. Наверное, и не успею узнать.

И все- таки почему я умираю? Была бы возможность поговорить с Мантией, все вопросы быстро бы добрались до нужных ответов. Но раз уж иод рукой нет мудрых наставников, а тем паче советников, придется поразмыслить самостоятельно. И, чтобы не терять ни минутки, следует начать с самого главного, ведь, пробираясь нехожеными тропками, я попросту рискую не успеть на встречу с Истиной.

Что у нас главное?

Понять, как умирают драконы.

Насколько могу судить по собственным воспоминаниям и всему, что успел узнать, мои родичи исчезают из мира только насильственным путем. То бишь, когда их убивают. В случае моей матери смерть тоже была хоть известной наперед и выбранной сознательно, но осуществленной все же чужими руками. Моими, в ту пору безмозглыми и беспомощными, но одновременно и беспощадными. Правда, совершить убийство мне удалось лишь потому, что мать не стала избегать смертельного удара, а она, в отличие от преждевременно упокоенного мной же супруга Тилирит, прекрасно знала: с Разрушителем нет смысла затевать дуэль, потому что надежнее самому рассеяться прахом. И притом - остаться в живых.

Чтобы убить дракона, нужно уничтожить воплощенный сгусток его сознания, то, что я, к примеру, могу видеть обычным зрением, с че; - могу разговаривать и что могу потрогать. Все свободное от общения с другими живыми существами время сознание Повелителя Небес равномерно распределено по узлам участка Гобелена, который составляет драконью плоть, и в таком состоянии уничтожение представляется несколько затруднительным, потому что придется выжигать

Нити одну за другой, чтобы наверняка получить желаемый результат, ведь иначе дракон будет попросту переносить свою суть с места на место.

Хм. Похоже, именно на этом свойстве и построена Пустотная сфера. Она отделяет основную часть сознания от плоти, одновременно пресекая обмен Силой, что и приводит к неизбежной скорой гибели. Дракон, оторванный от своего мира, умирает. Но если я по рождению дракон, значит, причина моей смерти… Та же?!

Чего я оказался лишен, когда в позвоночник вонзились иглы серебряного предателя? Не чувствую связи с Пустотой, не могу до нее дотянуться или докричаться. Пустота… Мой собственный мир? А почему бы и нет? Чем он хуже любого другого? И, в отличие от плоти драконов, у моего мира нет никаких границ. Вообще. Я бывал на многих землях, и в любом их уголке язычки Пустоты жадно слизывали ворсинки окружающих меня Нитей. Может быть, потому, что…

Ну конечно! Стоит только взглянуть на ткань, чтобы понять. И как мне это раньше не приходило в голову? Нити переплетаются между собой, но никогда не становятся единым целым, а значит, между ними есть пространство. Тоненький, почти незаметный слой. Частичка моего мира. Мира, который больше всех остальных и от которого я сейчас отделен непреодолимой преградой.

Понимает ли серебряный зверек, что со мной происходит? Вряд ли. Он же освободился от власти слов, и я больше не могу ничего ему рассказать. Правда, моя тюремщица все же ухитрилась отодвинуть серебряный щит в сторону, на несколько мгновений, но все же добилась своего. Интересно, как? Уговорить обычным образом не могла, это точно. Она что-то упоминала о голосе… Нет, не так. Она сказала: если помнит, то услышит. Что же именно он должен был услышать?

Слова? Ни в коем разе. Чувства? Ближе к истине, но все равно не вплотную, ведь любое чувство человек рано или поздно старается выразить в своем сознании словесно или образно, а значит, серебро мало что поняло бы и уж тем более не послушалось бы. Тогда… Ощущения?

Требовался отказ от обороны. Полный. Значит, нужно было внушить серебру, что поблизости нет ни малейшего источника опасности. Оно должно было расслабиться, если та-

кое понятие применимо к металлу, пусть и разумному. Должно было ощутить покой и безмятежность, чтобы убрать все щиты. Значит, женщина попробовала каким-то образом осуществить передачу умиротворенности через водяные связи сознаний. Но откуда она могла все это взять? Где могла позаимствовать?

Только создать в себе самой. Только прочувствовать от начала и до конца.

Если общение происходит без слов и даже без образов, рожденных сознанием, передается как раз то, над чем мы никогда не удосуживаемся задуматься и на что почти не обращаем внимания. Так вот почему она осела на землю, словно вдруг оказалась без сил: прониклась покоем и благостью! Правда, все же сохраняя память о намеченной цели, но это, скорее всего, не врожденная способность, а результат долгих тренировок под присмотром умелого наставника, иначе первый же подобный опыт закончился бы… Закончил бы ее разумную жизнь, превратив душу в слепок одного-единственного ощущения.

Но она невероятно сильна! Ведь я тоже почувствовал Зов. Может быть, не совсем тот, что предназначался серебру, и может быть, чуть менее ярко, но вполне ясно. И пожалуй, я был счастлив, на несколько минут лишившись тревог и забот. Был счастлив, поддавшись коварному очарованию врага, поверив в невероятное, устремившись навстречу будущему… Или это ощущения зверька эхом отозвались во мне? Сначала в моей плоти, а потом уже и в сознании? Похоже на то. А разрушились наведенные чары в тот момент, когда… Я поймал взгляд га-ара и увидел в нем ненавистное обещание.

Значит, между мной и серебром тоже существует связь сознаний, причем более короткая и более прочная, если мои ощущения зверек перенял почти мгновенно. Любопытно. Мы все же можем понимать друг друга? Понимать настолько, чтобы действовать совместно? Но как без слов объяснить, что я умру, если из моего позвоночника не вытащить иглы?

Как ощутить смерть?

Только умерев по-настоящему.

Тупик? Да. Что так, что эдак, итог будет один. Я лишь догадываюсь, какие ощущения посещают умирающего, и не могу представить, как перевести их на понятный серебру язык. Грусть, горечь, переживания о несбывшемся и невыполнен-

ном? Но зверек, в отличие от меня, достиг высшей точки своего пути: стал живым и свободным. О чем он может сожалеть? К чему может стремиться? Нет, боюсь, с подобной задачей мое воображение не справится.

Кроме того, одна только мысль, что я умру человеком…

Фрэлл!

- Ты ведь знаешь, что происходит.

О, совсем забыл о Борге, которому велели присматривать за мной и сидеть тихо. Честно говоря, думал, что «тихо» относится и к разговорной речи, но, похоже, зачарованное серебро в плоти моего товарища по несчастью не блещет собственным разумом.

- Знаешь.

Он не спрашивает, а утверждает и выжидательно смотрит на меня, приглашая к откровенной беседе. Что ж, почему бы и не поговорить напоследок?

- Знаю.

- И раньше знал? Ну, скажем так…

- Догадывался. Правда, в действительности все оказалось гораздо занимательнее и чудеснее.

- Что-то не вижу на твоем лице восхищения.

Потому что я уже навосхищался всласть. Еще когда находился на берегу озера. Но, возможно, и к лучшему, что чаша моего восторга вычерпана до дна.

- Это конец, да?

Ответить искренне? Или солгать, чтобы подарить надежду? Для начала попробовать потянуть время, чтобы не торопиться с принятием окончательного решения.

- Почему спрашиваешь?

- Потому что не знаю, как ты, а я предпочитаю уходить в Серые Пределы с чистой совестью, и раз уж рядом нет всех тех, у кого стоит попросить прощения, обращусь хотя бы к богам.

- Думаешь, им нужны твои жалобы и стенания?

- Мне нужны. А боги… - Борг посмотрел в потолок.- Пусть слушают, если хотят. А не хотят, им же хуже.

Могу поручиться, что услышат. Что дальше сделают с молитвой, угадать трудно, но запомнят твое последнее слово, не сомневайся.

- Так что, пора?

Умирать? Ох, и так настроение мерзейшее, а он, вместо того чтобы гнать мысли о смерти прочь, наоборот, подзывает, щедро рассыпая корм и клича: цып-цып-цып! Так и вижу, как по полу комнаты снуют скелетики кур, беззвучно разевая голодные клювы.

- Некоторое время у нас еще точно имеется.

- И сколько его?

У тебя больше, у меня… Последние крохи. Смерть - личное дело каждого, и вовсе не обязательно делить с кем-то ее недобрые дары.

- Не рановато ли ты собрался прощаться с жизнью? Да и вообще, с чего ты взял, что умрешь?

Рыжий посмотрел на меня, как на умалишенного.

- Если эта сучка и оставит нас в живых, что вряд ли… - Он запнулся, словно то, что хотел сказать дальше, было постыдным и непристойным.- Я не хочу жить рабом. Тебе не представить, что это такое, когда собственное тело слушается чужих приказов!

Ну почему же, представляю легче легкого. К тому же покорность тела еще не самое страшное, и пора бы Боргу это понять.

- Только тело?

Он чуть насторожился:

- Что ты имеешь в виду?

Захотелось широко улыбнуться, но веселье в преддверии Серых Пределов выглядело бы неуместной и жестокой издевкой.

- Помнишь тот вечер, у костра в привальном круге?

- Помню,- кивнул великан, сразу заметно помрачнев.

- А что тогда случилось?

- Ничего особенного.

- Совсем-совсем?

Он отвернулся и несколько вдохов напряженно смотрел в стену. Наверное, чтобы набраться смелости и сказать:

- Извини.

- За что?

- Я… я ведь хотел тебя прибить. Честно, хотел.- Борг помолчал и добавил, с куда большим чувством: - И ведь было за что!

- Разве?

Карие глаза возмущенно моргнули.

- А то нет! Зачем ты вернулся в столицу - твоя забота, но натворил столько дел… И я бы на месте принца взбеленился.

- Кто же тебе мешал? Мог счастливо свалить все несчастья на меня и остаться при дворе.

- Мог,- ворчливо подтвердил рыжий.- Да и надо было так поступить!

- Ну, упущенного случая не вернешь, к сожалению. И все-таки спрошу, можно? Почему ты поступил иначе?

- Почему, почему… - Он перевел хмурый взгляд на носки сапог.- Потому что наполовину ты все равно был прав.

- Только наполовину?

- Не ехидничай! Герцог был слишком важен для престола, чтобы позволять ему умереть.

Знаю. Очень хорошо знаю. Мне не требовалось проникновенной речи Ксаррона, чтобы понять всю глубину последствий неурочной гибели одного из самых влиятельных аристократов Западного Шема. Еще по пути в сад маркизы я рассчитывал уладить дело мирно и с наибольшей выгодой для всех участников. Но увы, внезапно выяснившиеся подробности перевернули мои представления о необходимости с ног на голову.

- Я и не позволял. Я его просто взял и убил.

- Ты… что ты сделал?!

- Убил.

Борг тряханул головой, как будто это могло помочь ему привести мысли в порядок.

- Нет, когда ты так говоришь, значит, на самом деле все было по-другому. Я слишком давно тебя знаю, чтобы поверить в эту чушь!

И он прав, фрэлл его подери. Не надо было строить из себя всезнайку, тогда и другим жить было бы проще. Рассказать все от начала и до конца? Почему бы и нет.

- Герцог попросил его убить.

- Попросил? Но зачем?

- Потому что тоже не хотел жить рабом. Ты же не хочешь? Великан несколько вдохов смотрел то на меня, то на собственные ладони, причем с равным недоумением.

- Подожди! Я ведь сказал так потому, что внутрь меня посадили какую-то тварь, которая заставляет подчиняться. А герцог…

- С ним было примерно то же самое. Только тварь была частью него самого.

Вопросов не последовало, зато взгляд Борга был красноречивее языка в своей мольбе об объяснении.

- Давай вернемся к немного другим событиям, хорошо? К костру. Ты хотел убить меня, верно?

- Да, хотел. Уж не знаю, что на меня вдруг нашло, но… Причины были.

- Вот. Именно. Причины были. Но вовсе не те, которые ты пытался недавно привести.

- Какие же еще?

Я облокотился о колоду, устраиваясь на полу поудобнее.

- Человек способен одновременно держать в голове сотни разных мыслей и чувств. Да, ты считал меня виноватым в случившихся несчастьях. Но при этом соглашался с тем, что у меня было право на дуэль. Половина на половину, ведь так? И ни одна чаша весов не перевешивает, пока… Пока не вмешается кто-то со стороны. Вот возьмем, к примеру, мужчину в возрасте, прожившего в супружестве не один десяток лет. Его жена тоже не молодела все это время, так что растеряла былую привлекательность, и муж это, разумеется, видит. Но он помнит и о прошлом счастье, поэтому столь разные мысли живут друг с другом вполне мирно. И вдруг, представь, муж встречает молодую красавицу, которая благоволит ему, неважно по какой причине. Так вот, даже если она не будет день изо дня зудеть возлюбленному на ухо о том, как стара и страшна его старая жена, он, постоянно сравнивая их между собой, рано или поздно поставит свою прежнюю любовь на последнее место. Понимаешь, о чем я?

- Другая мысль стала сильнее?

- Да! Причем благодаря тому, что происходило не внутри, а вокруг человека.

Борг, несмотря на расстроенные в ожидании смерти чувства, соображал быстро. Правда, слишком прямолинейно:

- Хочешь сказать, что я полез на тебя с ножом не по собственной воле?

- А вот тут ты немного ошибаешься. Именно по собственной. Если бы в твоей голове не жило желание спустить с меня шкуру, ты бы не схватился за оружие.

- Но почему я вдруг захотел его исполнить?

- Потому что…

Говорящая с водой не имела возможности насытить нашу плоть серебром, зато навела густой туман, чтобы поскорее добраться до наших сознаний через кровь. Но вряд ли она с каждым занималась отдельно, ведь если вспомнить, сколько сил ей понадобилось на уговоры одного только зверька, живущего во мне… Нет, женщина давила сразу на всех нас. Вот только как? Какие мысли посещали в тот вечер меня?

Равнодушные.

Мне не было никакого дела до людей рядом со мной, даже судьбы мира, состоящего из плоти моих родственников, вдруг стали мне безразличны. Я как будто в единое мгновение лишился всех чувств, составляющих человеческую природу: не злился, не ненавидел, не любил, не желал. Я бесстрастно смотрел на происходящее, не собираясь умирать, но и не думая о сохранности чужих жизней. Впрочем, тогда мне все казалось естественным и непротиворечивым, а следовательно, не требующим к себе критического отношения и уж тем более не требующим исправления. Это были мои мысли, несомненно, но они почти всегда прятались где-то в глубине. Или я их прятал сам, осознанно и целенаправленно? Похоже на то.

Борг таил в себе желание меня убить. Жена хозяина гостевого дома и возница боролись со своими демонами, в обычное время тщательно сдерживаемыми на коротком поводке. Не думаю, что говорящая предполагала наличие такой богатой почвы для необходимых ей всходов, но точно ударила в самое уязвимое место. Как же ей это удалось?

Попробую встать на ее место. Вот я добираюсь до человека, который мне нужен первым делом для разговора, а потом уже для всего остального. И что вижу? Рядом с ним куча совершенно лишнего народа, способного помешать личной беседе. Значит, нужно отделить зерна от плевел. Как? Чем-то отвлечь. Но если, к примеру, устроить пожар или другую неприятность, требующую к себе внимания, скорее всего, компания не распадется, а вся целиком бросится на борьбу с трудностями. А необходимо обратное - разделить. Когда человек перестает обращать внимание на происходящее вокруг него? Когда

увлечен собственными мыслями, разумеется. А если мысли особенно сильные… Все понятно.

- Потому что считал его неправильным. Борг нахмурился.

- Откуда ты знаешь?

- Да все оттуда же. Помнишь, как вели себя другие? Мелла, к примеру. Она же вовсе не гулящая женщина. Да и возница вряд ли такой уж охотник до женских прелестей, что не может сдержаться.

- А ты? - Рыжий хоть и не умел самостоятельно строить заковыристые логические цепочки, зато наловчился очень цепко карабкаться по чужим.- Что ты считал для себя неправильным?

- Плевать на всех вокруг.

- Почему? Мне кажется, ты вполне мог бы…

- Плюнуть?

- Ну да.

Конечно, мог бы. Наверное, должен был бы так поступить, ведь мое положение и мои возможности…

Из- за них и не могу, вот ведь какая странность. Если знаешь, что в любой миг способен уничтожить весь мир, никогда не станешь этим заниматься. Это словно поднимать руку на младенца, который не может оказать тебе сопротивления. Стыдно и недостойно. И неважно, что никто не возразит и не осудит, достаточно возникающего внутри ощущения собственной неправоты.

- А я и плевал. В тот вечер. Не одернул наших страстных любовников. Не воззвал к голосу твоего разума.

- А если бы мне удалось добраться до тебя? Что случилось бы дальше?

- Ничего неожиданного. Ты бы умер.

- Умер? - Борг пытливо заглянул мне в глаза.- Но для того, чтобы предотвратить нападение, не всегда нужно…

- Убивать? Знаю. Только мне тогда было все равно. И думать о том, как бы причинить тебе наименьший вред, не хотелось.

- Ну что ж, по крайней мере честно.

- Ты спросил, я ответил. -Да.

Он тяжело оперся спиной о стену.

Не за что меня любить, Борги. Не за что и незачем. И заметь, я больше не настаиваю на том, чтобы ты слепо верил каждому моему откровению.

- Вернемся к причинам. Внутри каждого из нас есть жела-ния, которые мы всеми силами прячем от мира. Но чем глубже запихиваешь что-то, тем настойчивее оно стремится вырваться на свободу. Собственно, этим и воспользовался наш враг. Усыпил бдительность сторожа и открыл замки на дверях наших личных тюрем.

- Какая малость… Соглашаюсь:

- Малость. Но ты видел, к чему это привело.

Рыжий брезгливо скривился, правда, не потеряв нить рассуждения, за которую держался:

- А как она все это сделала? Подсыпала свою траву? Но мы вроде не пили вина…

- Если бы все было так просто! Ворчанка и прочие зелья нужны для подмастерий, а мы столкнулись с мастером.

- Что ты хочешь сказать?

Я потянулся, разминая плечи.

- Женщина, захватившая нас в плен, не нуждается ни в каких подручных средствах. Она напрямую вмешивается в наши сознания посредством крови.

- Крови?

- Видишь ли… - Эх, все-таки придется углубиться в давнюю историю.- Много веков назад в одной семье начали рождаться дети, одаренные способностью воздействовать на воду без применения какой-то особой магии. Они просто говорили с водой, и вода их слушалась. К примеру, захотелось им немного льда посреди жаркого лета - попросили и обрели просимое. А вокруг ничего не изменилось, и даже самый наблюдательный маг не заметил бы колебаний Силы.

- Так не бывает!

- Бывает. Этим свойством были наделены их тела, а умение приходило с возрастом и каждодневными занятиями. Но вода ведь течет не только в руслах рек и ручьев, она наполняет и нас… Не знаю, почему этому роду не удалось подчинить себе весь мир. Впрочем, и от одной женщины, как оказалось, может исходить очень большая опасность.

- Она заговаривает кровь?

- Время от времени. По крайней мере ей ничего не стоит заставить нас уснуть или умереть, просто остановив кровоток, и для этого не потребуется ничего, кроме ее желания.

Рыжий растерянно взъерошил пятерней волосы.

- Но если она так могущественна, зачем тогда понадобилась та трава?

- Она одна, Борги. Понимаешь? Одна. Ей не добраться до всех сразу, а с ворчанкой все стало бы намного проще. Довольно было бы подчинить себе нескольких человек, снабдить их приворотным зельем и отправить на четыре стороны. При удачном стечении обстоятельств через пару лет весь мир бы стоял перед ней на коленях.

- Не хочется верить.

- Не верь. Да и не будет так, как я сказал, потому что о вор-чанке уже известно, а значит, надо искать другие способы. Или растить новую траву.

Проще всего было бы заманивать людей на берега лунного озера и дарить приют освободившимся душам, но в здравом уме никто не заставит себя пересечь границы черно-белой Нити.

- Как думаешь, вырастит?

- Наверняка.

Борг зло ударил кулаком по колену:

- Мы так много узнали, а что толку? Сидим здесь и не можем ничего сделать!

- Если тебя это утешит, и никто бы ничего не смог. Нет никакого смысла отправлять сюда даже лучших воинов, потому что они будут или умерщвлены, или подчинены.

- Она настолько всесильна?

- Увы.

Привираю, пусть и самую малость. Со сколькими сразу могла бы справиться говорящая? Нас четверых у костра она одолела очень легко, а с серебром почти истощила себя. Почему? Наверное, разница в объектах воздействия: на людях она уже напрактиковалась вдоволь, так что хаос в рядах нападающих был бы посеян успешно и быстро. Капризы моего зверька потребовали совсем иного вмешательства, находящегося за границами уже привычного для женщины общения. Впрочем, будь у нее побольше времени, и для живого серебра была бы

создана и отточена механика влияния. Но, слава Пресветлой Владычице, чего-чего, а лишнего времени у моей тюремщицы не будет. Правда, для людей она остается по-прежнему опасной угрозой, напрашивающейся на… Скажем так, на противодействие. Но какое? Армию отправлять на бой с таким врагом нельзя. Нет, здесь лучше всех прочих подошел бы наемный убийца, выполняющий заказы с большого расстояния. Все, что необходимо,- лишь указать цель, но единственные, кто способен это сделать, сидят на пятых точках, как привязанные. Хотя почему «как»? Просто привязи у нас с Боргом по-разному выглядят, но зато одинаково надежны.

- Значит, все было зря?

- О чем ты?

- Герцог умер напрасно, да?

Как же сильно его царапнуло это событие… Но, может быть, так и надо? Может быть, именно угрызения совести помогают людям оставаться людьми?

- Не знаю. С одной стороны, опасность все равно живет и здравствует, если не стала еще сильнее. А с другой… Его смерть дала выигрыш времени на размышления для всех остальных.

- Большой?

Хороший вопрос. Наверное, главный. По крайней мере для Борга, которого сейчас занимают только песчинки, слагающиеся в Вечность. Его личные. Да и я думаю о том же. О количестве шагов, оставшихся до Порога.

- День, месяц, год. Какая разница? Он пожертвовал собой, чтобы дать другим возможность хоть немного пожить свободными. Совершил своего рода отвлекающий маневр, заставив противника отложить атаку. На поле боя такой поступок был бы удостоен награды.

- А в мирные времена вызвал одно лишь осуждение. И злость,- подытожил рыжий, видимо, вспомнив яростную отповедь Дэриена.

- Такова жизнь.

Он молча кивнул и какое-то время сидел, глубоко задумавшись, а когда заговорил снова, его голос был полон презрения. К самому себе.

- И все-таки Магайон уходил как воин. Сам выбрал место, время и смерть. А мы… Мы умрем бесславно.

Ты прав, Борги. Тысячу раз прав. Но что поделать? Или отчаянно искать выход из тупика, или смириться с будущим, начертанным для нас чужой рукой. Я и сам не знаю, что лучше. Даже не знаю, что будет приятнее, поскольку пользы не жду ни от первого, ни от второго.

Мрачные мысли обычно не способствуют аппетиту, но, когда дверь нашего узилища отворилась и на пороге возник юноша с корзинкой в руке, я почувствовал, как желудок начинает скручиваться в узел. А всего-то ничего и требовалось: уловить аромат свежевыпеченного хлеба!

Борг тоже недоуменно повел ноздрями, сосредотачивая внимание на ноше, а не на носильщике, и, похоже, наша увлеченность предвкушением обеда обидела пришельца, потому что не знающие брщъы щеки вдруг пошли красными пятнами, а корзинка оказалась брошена тут же, рядом с быстро захлопнувшейся дверью. Что особенно обидно, вне нашей досягаемости.

- Это он что, нарочно? - спросил великан, сглатывая слюну.

- Кто ж его знает?

- А пахнет хорошо… -Угу.

Ну что ж, если нам соизволили прислать пищу, значит, казнь и прочие экзекуции на некоторое время откладываются. Правда, видеть перед собой предмет вожделения и не быть способным до него добраться - пытка похуже многих других. Мы, конечно, справимся с чувством голода. Постараемся справиться. Приложим все усилия, чтобы…

Животы заурчали одновременно и на одинаковой ноте. Борг закрыл глаза и постарался задержать дыхание, я последовал его примеру, но это ни к чему не привело: есть хотелось все сильнее и сильнее.

- Вот же сволочь…

Нелестное описание душевных качеств посыльного могло встретить с моей стороны только полное понимание и подтверждение, правда, не столь красноречивое:

- Ага.

Хотя, если поразмыслить, зачем мне обед? Ну подумаешь, не ел уже пару дней, и что? Все равно же очень скоро умру, так

какая разница, на голодный желудок двигаться к Порогу или на сытый? Нет разницы. Никакой. Не-е-ет… Фрэлл! Как же хочется жрать!

Я должен добраться до этой корзинки. Должен впиться зубами в хрустящую корочку, скрывающую под собой нежный мякиш. Тогда я буду чувствовать себя хорошо-хорошо, живот сыто раздуется, меня станет чуточку больше, чем обычно…

Серебряные иглы в позвоночнике шевельнулись, вкручиваясь еще глубже, хотя казалось, дальше было уже некуда.

Зверек волнуется? С чего бы? Я всего лишь хочу есть. Хочу получить немного питания, так необходимого моей плоти, чтобы жить и расти. Чтобы становиться больше.

Новый спазм, вызывающий чувство тошноты.

Эй, мы так не договаривались! Мне пожрать надо, а не опорожнять котелок, на стенках которого каким-то чудом могли уцелеть остатки пищи! Я хочу немного вырасти напоследок, а не уменьшиться в размерах!

Волна дрожи рождается у загривка и спускается вниз.

Да что случилось? Раньше серебряный зверек был равнодушен к желаниям моего тела и… Стойте-ка. Ну конечно! Все, что нас связывает теперь, это плоть, и то, чего вдруг захотела моя, неминуемо эхом откликается в другой.

Чего же мы оба хотим?

Вырасти.

Желудок сжимается в упругий комок, и позвоночник вторит ему, пытаясь скрутиться клубком.

- Эй, тебе плохо?

- Нет, все…

Хорошо? Ни в коем разе. Можно сказать, хуже мои дела не обстояли никогда. Но если чуть-чуть отодвинуть кочку зрения на более разумную почву и согласиться, что лишние волнения приводят к непредсказуемым результатам, стараешься отвечать правдиво:

- Все как должно быть.

Борг не верит, продолжая присматриваться к моим судорогам, а мне некогда придумывать успокоительные объяснения тому обыденному факту, который застиг меня врасплох.

Я хочу есть, и серебро мучается от голода, хотя раньше не испытывало подобного чувства. Мы оба хотим по сути одного и того же, но мое желание легко удовлетворить содержимым

корзинки, а его? Что может быть пищей для живого металла? Что он вообще способен усвоить?

- Эй, кто-нибудь!

Не уверен, что на зов откликнутся, но уж лучше слушать крики рыжего, чем завывания желудка. Я должен поесть, во что бы то ни стало, иначе серебряный зверек сам меня прикончит. Если бы только его можно было накормить! Вернее, помочь ему разрастись. Помочь занять в моей плоти еще больше места, чем я когда-то по нелепой наивности подарил. Больше места… Чтобы количество серебра увеличилось, к уже имеющемуся нужно добавить новое. Ведь это всего лишь металл, неспособный рождаться из бессознательного небытия и умирать, превращаясь в быстро тающую на челе могильщика тень напускной скорби.

Мой взгляд сам собой остановился на Борге, словно что-то изнутри подтолкнуло, велев отряхнуться от сора ленивых сожалений, и понадобилось всего три прерывистых вдоха, чтобы осознать: так вот же еда, прямо передо мной!

Целая горсть серебра.

Свеженькая, с крупицами магии, девственно глупая и послушная.

Аппетитненькая. Ням-ням.

- Чего это ты на меня так смотришь?

Много- много вкусной еды. Много-много пищи для роста. Но она еще не знает об уготованной ей радости получить свободу… Нужно рассказать. Нужно позвать.

Голова шла кругом, желудок вторил причудливым танцевальным па сознания, рука изо всех сил тянулась к Боргу, и все равно оставалось не меньше фута, а рыжий, хотя и не мог покинуть указанное ему хозяйкой место, все же пытался отодвинуться, вжимаясь в стену, словно испугался.

Меня?

Но я всего лишь хочу покушать. Нет, МЫ хотим.

- Дай руку!

Это мой голос? Не может быть. Я никогда так не хрипел, даже простужаясь, а сейчас кажется, что все в горле рокочет.

- Что с тобой?!

Мы голодны, только и всего. Очень голодны. И мы очень штим стать больше, чем есть. Стать большими. Вырасти.

Иди к нам, сладенькое. Ты же послушный ребенок, правда? Ты делаешь то, что тебе велят, а мы не велим плохого. Мы просим. Мы приглашаем.

Иди к нам!

Кажется, что все тело наполнено звоном. Серебряным. Каждый клочок кожи зудит, словно от пчелиных укусов, ледяными иголками вонзающимися в плоть откуда-то изнутри. Зов? Очень похоже. И ему, как и всем прочим разновидностям приглашений на заманчивую встречу, невозможно противиться. Даже я не могу, потому что изо всех сил пытаюсь дотянуться до Борга, хотя знаю: не получится. Знаю, но… Верю. В успех? Скорее в силу серебра. Верю по странно простой, почти нелепой, но очевидной причине: металл не может и помыслить о неудаче, ведь в его многовековом существовании опыта разочарований не было. Не могло быть.

Забавно. Если никогда не проигрывал, у тебя оказывается больше шансов, чем у противников, одержать победу в любом задуманном сражении - благодаря непоколебимой уверенности в себе. Но как таковая уверенность могла родиться в сознании того, кто не проигрывал по той причине, что никогда даже не пробовал играть? Или зверек успел урвать у меня не только немного глотков крови?

Ням- ням.

Кушать.

Скорее.

Немедленно.

Прямо сейчас!

Глаза Борга вдруг расширились, и назвать удивлением возникшее в них чувство было бы святотатством, потому что из глубин карих омутов всплыло самое настоящее, по-детски кристально чистое потрясение. А мгновение спустя великана окружило облако серебряной пыли, вырвавшейся из оков плоти.

Оно провисело в воздухе совсем недолго, меньше вдоха, чтобы потом резко потускнеть и рассыпаться по полу пеплом сгоревших надежд. Моя ладонь жадно сгребла в горсть черные

крошки, до которых смогла дотянуться, стиснула и… Безвольно раскрылась, возвращая сор на прежнее место. Мертвые.

Магия, связывающая звенья серебряной цепи-змейки, истратилась на отчаянный рывок к свободе, и жизнь ушла из металла. Жизнь, которой и не было. Оно всего лишь притворялось, малыш. Похожее на тебя, но не такое, как ты. Собственно, ты - единственный в своем роде. Один на весь подлунный мир.

Серебро вздрогнуло и затихло, оставив меня наедине с чувством голода, теперь уже вполне поддающимся уговорам немного потерпеть, а заодно позволяющим побеседовать с кем-то кроме себя самого, пусть и единого в двух лицах.

- Борги?

Карие глаза неподвижно смотрели в одну точку, находящуюся вовсе не на мне. Зрелище печальное, но, поскольку сомневаться в крепости духа бывшего камня Опоры не приходится, предположим, что великан попросту собирается с мыслями, расплесканными неожиданным событием.

- Как самочувствие?

Рыжие ресницы дрогнули, подтверждая, что мой собеседник находится в сознании, правда, осмысленности во взгляде прибавилось лишь самую малость.

- Слышишь меня?

Я уже отчаялся дождаться ответа, когда рыжий повернул голову из стороны в сторону, словно прислушиваясь к неведомым мне звукам, и недовольно скривился:

- Ты что-то сказал? У меня в ушах звенит. Да и вообще, звенит. Даже в кончиках пальцев. Так что говори громче.

- Это пройдет, нужно только чуть подождать.

- «Это»? - Борг перевел взгляд на пол, на черную крошку под ногами.- Что «это»?

- Серебро, которым тебя напичкали, больше не управляет тобой. Можно сказать, сбежало от своих обязанностей.

- Но почему?

Я прислушался к собственным ощущениям, и, хотя ничего разборчивого не обнаружил, мне показалось, что зверек, впервые в жизни осиротевший, тихо плачет, зарывшись в глубокую нору. Если успел научиться плакать.

- Потому что ему предложили занятие гораздо приятнее бесправного пребывания на побегушках.

- Предложили? Кто?!

- Не смотри на меня так, не я.

- Только не уверяй, что ты вовсе ни при чем! Старался добраться до меня да такие рожи корчил, будто… Будто съесть хотел!

В каком- то смысле именно «хотел». И, чем фрэлл не шутит, если бы мне удалось ухватить рыжего хоть за палец, неизвестно, как бы все обернулось. Может статься, я сожрал бы своего знакомца вместе с заговоренным серебром, и тогда зверек уж точно вырос бы.

Бррр! О подобных последствиях лучше не думать. Если и тех слез Ка-Йен, что попали мне в кровь, хватило пусть не на захват, но на временное подчинение сознания чужому влиянию, даже крохотная горсточка ощутимо нарушила бы равновесие. И отнюдь не в мою пользу.

Все, отвлекаюсь, отвлекаюсь, отвлекаюсь. Какое занятие сейчас предпочтительнее всего для размышлений? Конечно, настоятельная потребность в пище телесной!

- Я и сейчас хочу. И буду крайне признателен, если ты оторвешь свою задницу от нагретого местечка, возьмешь корзинку, вынешь оттуда хлеб й поделишься со мной хотя бы маленьким кусочком. А то мне тебя тоже плоховато слышно… Живот урчанием заглушает.

Борг непонимающе моргнул:

- Взять корзинку?

- Ну да.

- Но я же…

- Все еще не прогнал из ушей звон? Тогда повторю. В тебе больше нет серебряного надсмотрщика. Понимаешь? Ты свободен.

Он поверил только после того, как попытался встать и попытка вполне удалась. К сожалению, совершенный рывок был излишне труден для ослабленного произошедшими событиями тела, и великан тут же рухнул обратно. Правда, отнюдь не на прежний участок пола, что вызвало появление на скуластом лице счастливой улыбки.

- Так это правда?

- Даже не сомневайся.

Борг дополз до корзины, выудил из нее лепешку, разломил пополам, кинул один кусок мне, а сам впился в другой так, будто ничего не ел с рождения. Хотя пару минут назад рыжий и впрямь родился заново. В отличие от меня.

Первый же комочек хлеба, провалившийся в желудок, медленно, но уверенно пополз обратно, и потребовались неимоверные усилия, чтобы остановить его движение. Надо же, все происходит быстрее, чем я мог надеяться… Похоже, поесть не смогу.

- Невкусно? - спросил великан, на мгновение перестав жевать.

- Вкусно. Очень. Просто я немного устал и… - Нет, пожалуй, не буду вдаваться в подробности, чтобы напоследок не захлебнуться собственной ложью. Не ем, потому что не хочу, вот и все, большего никому знать не надо,- Потом продолжу.

- Ну, как знаешь. А я, веришь ли, остановиться не могу!

- Тогда доедай и мою порцию.

Борг оторвался от лепешки и посмотрел на меня. Не хотелось бы думать, что тревожно, но настороженность в карих глазах мне не понравилась.

- Почему ты так говоришь?

Вот и настало время для решительного броска в последнюю атаку. И от того, как быстро и насколько успешно я разобью защитные построения врага, зависит, останется ли этот самый враг жив и здоров на долгие будущие годы.

- Да я правда не слишком голоден, а тебе сейчас нужны силы. Много сил.

- Для чего вдруг?

- Для побега.

Пальцы рыжего, захватившие в плен очередную лепешку, разжались.

- А тебе, значит, не нужны?

Так и знал, что этим закончится. Какие бы чувства ни питал ко мне бывший телохранитель принца, бросать товарища по несчастью он не собирается. Ни при каких обстоятельствах.

- Пока нет.

- Пока?

Все, о еде забыто окончательно: рыжий повернулся, сел поустойчивее, скрестив ноги, и уставился на меня. Ну что ж, задачка не из легких, но мы ее решим. Обязательно. Причем

именно мы и именно вместе, что бы на сей счет ни думал мой противник.

- Я не составлю тебе компанию.

- Почему?

Потому что умру раньше, чем смогу добраться до границ Нити, и труп на руках вряд ли поднимет тебе настроение.

- Мне нужно остаться.

- Зачем? Она убьет тебя.

Да, думаю, в долговременных планах у говорящей все же значится смерть. И не только моя.

- Не сразу. А может, и вовсе не убьет. Сам подумай: нам ведь прислали еду? Прислали. Уж не затем, чтобы мы поскорее умерли, верно? Если, конечно, хлеб не отравлен. Но что-то мне говорит: никакого яда здесь нет.

Борг согласился:

- Нет. Меня натаскивали на многое, что можно унюхать, почувствовать на вкус или заметить глазом. Но я говорил не об отраве. Перед исполнением приговора, если видел, тоже кормят, как… Ну да, как на убой.

- Она могла убить нас еще у костра, не забывай. Но раз мы до сих пор живы, значит, мы ей нужны.

- Ты нужен,- хмуро поправил меня рыжий.

- Мы, я… Неважно. В любом случае, следовало бы кое-что выяснить.

- Например?

- В чем источник силы этой женщины, каковы ее планы и прочее. После побега это будет трудно сделать, не вызвав подозрений.

- Тогда и я останусь.

- Э нет! Едва она увидит тебя, как поймет, что ты ей больше не подвластен, и… Вот тогда точно убьет.

- Если успеет,- проворчал великан.

- Поверь, успеет! Ей для этого даже не обязательно приближаться к тебе. Нет, Борги, это не твой бой. На этот раз не твой.

Но настойчивость моего знакомца только росла. Хотелось бы верить, вместе с возвращающимися в тренированное тело силами.

- А чей?

Знаю, какого ответа ты ждешь. Но его не будет, потому что я не стану воевать. Не успею начать сражение.

- Борги, ты должен уйти отсюда живым и невредимым. Ты должен передать полученные знания другим.

- А что такого я знаю? - Голос рыжего преисполнился гневом.- Что есть на свете баба, умеющая дурманить людям головы безо всякой магии? Ерунда какая-то…

- Это не ерунда, Борги. Я бы сказал, это очень важные сведения. И любой маг Опоры будет встревожен, услышав такие новости.

- Тревога - еще не оружие, которым можно победить врага.

- У вас будет время. Достаточно времени, потому что она не сразу решится начать настоящую войну.

- Может, все и так, может, все это бесценно, но… Не я должен говорить с магами, а ты. Ты все объяснишь лучше.

Ближе к истине, согласен. Но «лучше»? Какими словами воспользоваться, чтобы помочь понять людям устройство мироздания? А без подобного объяснения невозможно описать природу колодца, из которого говорящая черпает воду своего могущества.

- Я узнал еще не все, в чем нуждаюсь.

- Ты рискуешь, собираясь остаться.

Рискую? О да, на неискушенный взгляд, мой поступок - верх глупости, ведь я в состоянии только защищаться. Но, с другой стороны, защита столь надежна, что позволит мне без труда выбраться из захлопнувшегося капкана, правда, следуя одним-единственным путем. В Серые Пределы. Но сие место назначено только мне, по крайней мере сейчас.

- У меня нет выбора. Ты слишком слаб, чтобы попробовать меня освободить, а попытка раздобыть ключи может закончиться слишком печально.

- Знаешь, на что похоже твое поведение? Мне кажется, что ты хочешь спасти мою шкуру, пожертвовав своей!

Ох… Меньше всего на свете мне хотелось представать перед Боргом эдаким благородным героем, тем более что никакого благородства нет и в помине. Я в самом деле не желаю рыжему смерти и не желаю, чтобы он снова попал в рабство. Но не жертвую. Ничем.

- Не волнуйся, внакладе не останусь.

- Значит, у тебя на руках завидные козыри, и ты стараешься отослать меня подальше, чтобы наслаждаться славой в одиночку!

Пришлось поперхнуться, скрывая смешок.

- Борги, я все равно не назову тебе истинную причину моих намерений, обидным это покажется тебе или нет.

- Не можешь?

О да, как было бы прекрасно сейчас напустить на лик хмурую тень осведомленности о тайнах мира сего и многозначительно промолчать! Но это означало бы поступить нечестно. Я ведь не умру так, как умирают люди. Я все равно вернусь из-за Порога, пусть не завтра и не через год. Правда, признаваться в бессмертии… Поздновато.

- Не хочу.

Рыжий моргнул, собираясь нахмуриться, но вдруг передумал и растерянно улыбнулся:

- А ты изменился. Вроде все тот же и такой же, но словно повернулся другим боком.

Боком ли? Иногда мне кажется, что я похож на шарик, который не в силах остановить свое качение, даже приближаясь к краю пропасти.

- А может быть, ты подошел с другой стороны?

- Может быть,- кивнул он, на удивление легко соглашаясь, а значит, беспорядочные выпады, сделанные мной во многом наугад, привели поединок к задуманному исходу, и нет смысла более медлить с последним ударом.

- Тебе пора уходить, Борги. Пока она не решила нас навестить.

- Сколько у меня времени в запасе?

- Час, может быть, два. Ее тогда здорово подкосило, на поляне. Думаю, сейчас наша тюремщица очень крепко спит.

- А кстати… - Рыжий, уже собравшийся подняться на ноги, передумал и вернулся с полпути.- Поляна, говоришь? Я так и не понял, в чем там было дело. Сначала тебе кожу не могли проколоть даже сильным ударом, а потом вроде смогли. Как понимать твои фокусы?

Вот для чего у меня еще меньше желания, чем времени, так это для неприятных воспоминаний! Серебряный зверек перестал быть тайной, которую хочется скрывать от других, зато перешел в разряд вещей, вызывающих стойкое отвращение, не

способствующее откровенности. Но какой-то ответ, хоть плохонький, да нужен.

- У меня есть защитный амулет, магию которого женщина и старалась разрушить.

- Но не разрушила?

- Нет. Только остановила ее действие на несколько минут.

Правильно подобранная для истины маска помогает донести до собеседников главное, причем для каждого свое. Рыжий, не став исключением из правила, сложил один любезно предоставленный мной факт с другим и получил закономерный результат, выразившийся в выводе-вопросе:

- Значит, ты сейчас неуязвим?

- Только не вздумай проверять!

- Не буду,- ухмыльнулся Борг.- Но это все же как-то… нечестно. Мог и раньше сказать.

- Случая не было.

- Или желания? - подмигнул мне карий глаз.

- Желания уж точно!

И тут, на пике доверительности, наша беседа была бесцеремонно прервана явлением юного посыльного, распахнувшего дверь и хмуро поинтересовавшегося:

- Чего орали?

А мы орали? Ах да, Борг попробовал позвать на помощь, так сказать, кинул клич всем, кто мог отозваться. Четверть часа прошла, а кажется, это было давным-давно… И настроение настолько радужное, что хочется поделиться им с каждым живым существом.

- Да так, думали, составишь компанию. Угостить захотелось. Уж больтю хлеб хорош!

Недовольное лицо парнишки чуть прояснилось:

- Очень надо! Меня такой же дома ждет, мамка с утра напекла.

Мы с Боргом переглянулись и хором переспросили:

- Дома?

- Ну да, а что такого?

По меркам парня - ничегошеньки. По нашим с Боргом… Практически Все. С большой буквы В. «Дома», значит, «не здесь», где-то в другом месте. В другой Нити, уже не черно-белой, а многоцветной, живущей под неусыпным присмотром

изумрудных глаз. Но надо удостовериться в правильности выводов прежде, чем пускаться в пляс.

- Да тут вроде никого из людей и не живет,- с нарочитым сомнением протянул я.

- Тут? - Посыльный прыснул.- Тут никто и не может жить, хозяйская же вотчина. Мы на белый песок ступить не смеем, только когда прикажут.

- Значит, тебе приказали?

Он тут же помрачнел и грозно выставил вперед безволосый подбородок:

- Если б не приказали, не пошел бы! Еще чего, кормить тex, из-за кого меня теперь друзья засмеют!

Все занимательнее и занимательнее… Продолжим расспросы?

- Засмеют? Из-за нас?

- Ага. Только ты еще больше виноват, чем верзила! - обиженно надулся парнишка.

- Да в чем? Объясни хоть.

- В чем, в чем… Колоду из-за тебя пришлось с озера утащить, стало быть, присяга еще когда будет! А мой черед вчера прошел, теперь всех остальных пропускать вперед придется, даже тех, кто по дням младше. Ужо они надо мной посмеются…

Присяга? Кажется, начинаю догадываться. Но живой рассказчик намного полезнее холодных логических построений.

- Кому присягать-то должен был?

- Кому, как не Хозяйке?

Титул, наверняка подаренный говорящей простым людом, был произнесен чуть ли не с придыханием.

- И все ваши ей присягают?

- Не-а.- Парнишка гордо выпятил грудь.- Она всех не берет, говорит, мол, это честь, а честь дается не каждому.

Хорошая отговорка. На деле, конечно же, женщина просто не может всех подряд обращать в полное подчинение, потому что на известное мне действо нужно тратить время и силы.

- А ты был выбран, значит?

На ясном юном челе снова появились тучки.

- Был. Только теперь толку-то… Может, и вовсе до меня черед не дойдет.

- А та присяга, для чего она?

На меня посмотрели как на убогого.

- Чтобы верность свою доказать.

- Верность… А твои друзья, которые уже присягали, рассказывали, что с ними было?

Парнишка подумал и качнул головой:

- Нет. Никто ни слова не проронил. Только так ведь и должно быть! Присяга же только для Хозяйки и того, кто в верности клянется, а другим о тех делах и словах знать ни к чему.

Думаю, молчание было вызвано не гордостью, а стыдом. Кому же охота откровенничать о внезапно открывшихся уязвимых местах духа и тела? И кто сможет открыто признать, что оказался слабее призраков собственного сознания?

- А как Хозяйка выделяет тех, кто принес присягу? Милости свои дарует или еще что?

- Милости? - Мой вопрос снова поставил посыльного в тупик.- Да она и прочих не обижает ничем, ни на кого руку не подняла, никому в просьбе не отказала.

- Так зачем же тебе присяга нужна?

- Как зачем? Ведь это же честь!

В последнее слово он вложил весь пыл, на который был способен. До скуки знакомая картинка: стоит украсить будничное занятие затейливым, а еще лучше - тайным ритуалом, и посвященные будут задирать носы, а непосвященные - ползать на коленях, вымаливая возможность прикоснуться к неведомому.

Нет, парень, мне хоть и жаль расходовать оставшиеся силы на кого-то кроме себя самого, здесь, как говорится, сама Пре-светлая Владычица велела вмешаться!

- А прислуживать Хозяйке - честь? Незамедлительный и пылкий ответ подтвердил выбранное

мной направление атаки:

- Еще какая!

- А исполнять ее приказы?

- Спрашиваешь!

- Так сам посуди: тебя Хозяйка за едой послала, тебе велела нас накормить, а ты сам сказал, что мы для нее важнее присяги оказались. Куда уж больше чести-то?

Парнишка задумчиво запустил пятерню в белесые вихры.

- А ведь и верно… Что же получается? Что мне чести больше оказано, чем всем, кто присягу до меня приносил?

- Получается.

И ведь ни капли лжи ни в моих намеках, ни в его умозаключении. А о маленькой подробности вроде разницы между взглядом на ситуацию изнутри и снаружи имею право умолчать. Я уже одной ногой за Порогом, мне позволено вспомнить прошлые пристрастия и покуражиться напоследок.

- Ух ты! Тогда я на вас сердиться не буду.

Приятно сознавать. Ближайшие час, день, неделю ты точно не будешь сердиться, а потом… «Потом» для меня не настанет.

- Только другим не говори про честь и все прочее. А то об-завидуются.

- Еще как обзавидуются!

Он подхватил опустевшую корзинку и, весело насвистывая, затопал прочь по коридору.

Борг, как выяснилось, научившийся взвешивать мои слова на весах здравого смысла, посмотрел на меня с укоризной.

- Задурил голову мальцу… Не стыдно?

- Зато теперь у него есть повод для гордости, а не для обиды. А ты почему все еще сидишь? А ну, ноги в руки и вперед!

- Куда?

- За парнем! К своей деревне он тебя выведет, а дальше сам решай, куда отправишься.

- К деревне, значит… - Рыжий поднялся, немного пошатываясь.- А за тобой когда возвращаться?

Я едва удержался от того, чтобы не куснуть зло губу. Никогда, конечно же. Но если не совру, шанс спасти жизнь Борга будет безвозвратно и, что самое страшное, глупо упущен.

- Сам приду.

- Куда?

Эх… А куда надежнее всего отослать тебя, чтобы быть уверенным в твоей безопасности и скором восстановлении сил? Есть одно местечко, мало кому интересное.

- В Элл-Тэйн. Спросишь гостевой дом, где хозяином еще недавно был дуве Тарквен, тебе покажут.

- Я буду ждать,- сказал великан, исчезая в дверном проеме, и спокойное обещание почему-то сдавило мне грудь тяжелой цепью.

С величиной форы для Борга я все же ошибся: она составила не час и не два, а намного больше времени, все это время в мою голову то наперебой лезли совершенно разные мысли, то накатывала благостная пустота. Больше всего неудобств доставляли противоречивые ощущения, приходящие от плоти и уверяющие, что она легка, как никогда, но при этом не то что пальцы, а и веки отказывались шевелиться, будто каждое движение с недавних пор представляло собой немыслимо трудоемкое действие. К несчастью, я, застряв примерно посередине между апатией и злобой, отчетливо сознавал, что со мной происходит, и еще лучше понимал невозможность сопротивления.

Если в единый момент взять и отделить человека от воздуха. Сколько тогда продлится его жизнь? Одну минуту? Две? Может быть, пять? Но если ныряльщик знает, что на поверхности его ждет глоток вина, самого сладкого на свете, то мне нет смысла подниматься из моей глубины. Она не имеет границ и в то же время настолько невелика, что умещается в пределах моего тела. Хорошо хоть черно-белую Нить можно пройти из начала в конец, потому что она не вплелась в Гобелен по-настоящему, как поступают ее сестры, самоотверженно прощаясь с собственными личностями. Борг наверняка уже давно выбрался в привычный мир, теперь и мне надлежит сделать всего несколько шагов, чтобы вернуться туда, откуда меня некогда призвали. В Пустоту.

Не будет ни звуков, ни красок, ни ощущений. Ничего. Как и должно. Как заведено. Я просто закрою глаза и тут же открою. Неважно, что мир уйдет вперед на несколько столетий, для меня вынужденный отдых будет равен по продолжительности всего одному движению век - волне, скатывающейся вниз и вновь забирающейся на покинутый берег.

Странно, до сих пор не могу проникнуться трагичностью происходящего. Может быть, потому что умираю человеком, а не драконом?

Не случится Нэгарры, позволяющей уйти не тихо и незаметно, а в блеске молний и раскатах грома, сотрясающих Гобелен.

Не будет чувства гордости, пронизывающего всего меня от пяток до затылка.

Не исторгнется слез и проклятий, ведь никто из моих роди-

чей в эти минуты и предположить не может всей опасной нелепости происходящего.

Я выпал из Гобелена. Выпал из мира. И то, что во мне еще теплится жизнь, всего лишь досадная ошибка, подлежащая исправлению. Скоро все займет предписанные места и пойдет своим чередом. Собственно, оно и так… счастливо идет. Счастливо, потому что без меня. Ведь мое присутствие ощущается исключительно в те минуты, когда я что-нибудь разрушаю, верно? Значит, уходя, как раз предоставляю миру возможность жить созиданием. Но он ведь не воспользуется драгоценным подарком, потому что ничего не потеряет и не приобретет. Потому что не заметит изменений.

Да, Разрушитель вовсе не одинок, хотя всеми вокруг утверждалось и утверждается обратное. Любой эльф, гном, а уж человек и подавно может легко и непринужденно исполнить предписанную мне роль. Отличие состоит лишь в том, что разумные существа лучше всего прочего способны разрушать немного другой мир. Гобелен не под своими ногами, а тот, что ткут сами. Свое общество.

Довольно одного злого или попросту неуместного слова, чтобы душа разорвалась на лоскуты. И все бы ничего, если бы она не была так сильно привязана к телу! Вот и получается: во всех прочих пластах реальности человек благополучно умер, а сердце упрямо продолжает биться, гоня кровь по сосудам. Но плоти без духа жить скучно, потому она спешно создает из не успевших рассеяться прахом обрывков чувств и стремлений корявую куклу. Свое предназначение сие чучело выполнит, сомневаться не приходится, но именно в такие минуты на свет появляется голем, бездушный в самом прямом смысле слова.

Красавица отказывает юному рыцарю в благосклонности, и в мир приходит жестокий насмешник, одержимый желанием покорять. Девушка узнает, что ее возлюбленный - обманщик, и становится живым олицетворением мести всем мужчинам, попадающимся на пути. Мальчик, которого лупили старшие приятели, вырастая, не ограничивается ответной лупцовкой, а отвешивает тумаки всем вокруг. Сплошь и рядом на каждом вдохе случаются и похожие, и еще худшие, горшие горести. Любая напасть, даже кажущаяся, способна убить душу. А если беды следуют одна за другой…

Но с ними можно справляться. Если уметь наблюдать и

если уметь отдавать себе отчет в происходящем. Достаточно посмотреть на соседа, пережившего утрату, подобную твоей, и решить, становиться ли похожим на него или пробовать проложить по темному лабиринту невзгод свой путь. Иногда требуется осознанное и тщательно выпестованное упорство, иногда хватает наивного упрямства. У каждого свой рецепт, ведь чужие никогда не помогают полностью. Нужно только хотя бы раз задуматься над главным вопросом: дорог ли ты самому себе. Если дорог, то береги свою душу такой, какая она есть. Просто? Пожалуй, слишком. Наверное, из-за простоты в действенность этого совета никто и не верит. А жаль.

Мое призвание - разрушать Гобелен, но и я не удержался в рамках отпущенного могущества, опробовав презренное, зато доступное всем оружие. Добился успеха? О да! Последняя моя жертва сейчас топает через сосновый лес, поминая всуе имена всех богов и демонов, каких только знает. Зачем мне нужно было втягивать Борга во всю эту историю? Почему еще тогда, встретившись в «Трех пчелах», мы не разошлись после посиделок в разные стороны, сохранив друг о друге невнятные, но хотя бы не болезненные воспоминания? Потому что нам обоим нужен был шнурок, которым можно стянуть осколки разваливающейся души. Потому что мы оба хотели оставаться самими собой, а не покорно подставляться молоту обстоятельств на наковальне обыденности.

Я произносил не те слова не в то время, а уж действовал и вовсе как боги на душу положат, но стыд почему-то уравновешивается удовлетворенностью, ведь хотя бы один человек в мире будет помнить меня… Разным. Глупым, мудрым, умелым, беспомощным, жестоким, всепрощающим. Наконец-то все цвета радуги, составляющей мою сущность, не просто промелькнули на небосклоне, а были замечены и запомнены.

Я не изменился, Борги. Я просто перестал быть для тебя красивой картинкой на книжной странице, которую ребенок норовит перевернуть и обиженно надуться, увидев, что на другой стороне одни только непонятные строчки из букв. И ты не изменился, а всего лишь дал свободу многим чувствам, до поры спрятанным на самое дно души. Надеюсь, тебе понравилось быть разноцветным. В любом случае, у тебя еще появится не одна возможность добавить новые штрихи к своему портрету, у меня - нет, поэтому извини, что я вывалил на палитру

сразу все краски, какие смог найти. Это была последняя возможность в моей теперешней жизни, плавно, но ощутимо быстро подходящей к завершению…

Глаза закрывать не хотелось. Наверное, из-за глупого детского желания еще раз поймать ласковый взгляд Серой Госпожи, хотя было яснее ясного, что в пределах черно-белой Нити богов не существует. А если хоть один имеется, то вряд ли снизойдет к моим просьбам.

Собственно говоря, это осознание стало для меня потрясением, и до последнего теплилась надежда, что Эна все же соизволит прийти проститься со своей игрушкой. О спасении даже не думалось: вряд ли среди магов мира нашелся бы умелец, способный подчинить серебро, получившее настоящую свободу. Что же касается драконов, они также не посмели бы покуситься силой на волю теперь уже истинно живого существа. А действовать уговорами… Для этого надо уметь говорить на языке ожившего металла. И уметь заставлять слушать, как умеет пришелица, ожидаемая мной, но явившаяся аккурат за вдох до окончательного превращения ожидания из утомительной игры в скучную обязанность.

Походка казалась нетвердой, словно каждый шаг начинался с размышления над вопросом: «А в том ли направлении я иду?» - из-за чего колыхание складок белого одеяния больше напоминало судороги, чем волны. И все же пришелица приближалась ко мне, пока ей под ногу не попалась горстка черного песка. Шорох осквернил плащ тишины прорехой, и говорящая ошеломленно остановилась, видимо, лишь теперь заметив, что в комнате остался всего один пленник.

Когда получаешь результат, который не мог ни увидеть на излете страшного сна, ни вообразить в безумных фантазиях, непременно удивляешься, и требуется некоторое количество времени, дабы поймать разбежавшиеся слова и помочь чувствам выйти на волю, пока они не натворили бед:

- Что здесь произошло? - спросили у меня спустя очень долгий вдох.

Я улыбнулся и ответил. Кристально чистую правду:

- Чудо.

Женщина не стала открыто проявлять недовольство, хотя в подобных обстоятельствах полезнее отпускать узду раздражения. Не проронив ни слова, она дошла до того места, где

приказала сидеть Боргу, наклонилась, чуть согнув колени, провела ладонью по праху заговоренного серебра и вдруг резко выпрямилась. По всей видимости, за прошедшие часы силы к говорящей вернулись не полностью, потому что ее заметно шатнуло из стороны в сторону, но крик гнева в очередной раз оказался громче шепота разума:

- Теперь я знаю, кто ты.

Подумаешь, важное открытие! Я тоже знаю. Я - мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги, давным-давно вспорхнувший с кончика соломинки и как раз сейчас направляющийся в колючие объятия реальности. Но если вас удостаивают общением, негоже позволять беседе завершиться, едва начавшись.

- Поделишься знанием, сестричка?

- Ты - мое проклятие.

Интересное умозаключение. В чем-то весьма лестное для меня, не скрою. Но все же не откажусь проследить за всей логической цепочкой, приведшей к подобному выводу.

- Почему, сестричка?

- Ты не можешь быть ничем иным.

Замечательный в своей непоколебимой уверенности ответ. Обычно заключения подобного рода делают, либо тщательно перебрав все мыслимые и немыслимые варианты, либо смертельно устав после первого же десятка похожих на правду объяснений необъяснимого.

Однако упомянутый громкий титул ко многому обязывает, а я, признаться, хоть и вставлял палки в колеса кареты, на которой наследница рода Ра-Гро вознамерилась ехать к престолу правительницы всего мира, не слишком преуспел. Все заслуги - месяц или чуть более времени на то, чтобы построить линию обороны или хотя бы принять решение о ее необходимости.

- Тебя послали боги?

Выбранный ответ на заданную моими проказами задачку все же нуждается в подтверждении? К сожалению, ничем не могу помочь. Вполне возможно, боги послали меня уже давно и окончательно. По крайней мере, одна богиня, обожающая играть в игрушки.

- Не знаю, сестричка. Спроси у них сама.

- Спросить…

Шипение, похожее на то, с каким раскаленная сталь опускается в воду, сменилось глухим рычанием:

- О, я бы хотела спросить их о многом! Например, о том, почему они позволили моим родителям сделать меня такой!

Покрывало полетело прочь, обнажив плечи и голову женщины, спустившей свой гнев с поводка, и я все же расширил непослушные глаза, потому что зрелище того заслуживало.

Скульптурно выверенные черты, встречающиеся у многих людей и обычно смягченные природными красками, здесь представали во всей красе, потому что как и земля, подарившая наследнице рода Ра-Гро могущество, так и сама наследница были черно-белыми. Хотя в женском облике столь резкого перехода одного цвета в другой не было, наверное, по причине полупрозрачности кожи, чуть скрадывающей границы кровеносных сосудов, наполненных чем угодно, но не обычной человеческой кровью.

Мраморная статуя, поверхность которой сумасшедший художник расписал черными узорами. Черные глаза без единого светлого пятнышка. Черные губы. Черный язык меж белоснежными зубами. Демон, пришедший из ночных кошмаров, но не человек. Да, собственно, разве она была человеком хоть когда-нибудь?

- Что, нравится? Любуйся! За это нужно благодарить мою мамочку и особенно папочку, обожающего заговаривать все, что способно течь!

Значит, то, что предстало передо мной, не закономерный итог существования рода, а плод умелых рук и безумного воображения? После встречи с некромантом удивляться уже не приходится, ведь он, даже не обладая богатым опытом и уж точно не будучи знакомым с семейными традициями, сумел вложить отпечаток своей сущности в нерожденного ребенка. Страшно подумать, каких высот достиг бы этот самоучка, если бы вовремя попал под опеку умелого наставника. Впрочем, зачем думать? Мне сейчас довольно лишь не отводить взгляд.

Жестоко, но… логично. Чтобы как можно успешнее договариваться с серебром вне твоей плоти, нужно обладать достаточным запасом металла и внутри нее, тогда малейшая твоя мысль будет передана наилучшим образом и в скорейшие сроки. Правда, для этого пришлось искалечить невинного мла-

денца, еще не покинувшего утробу, но ведь это сущие мелочи, не так ли?

- А мамочка была настолько одержима местью, что только подгоняла своего супруга, а потом денно и нощно растила меня не как наследницу, а как покорное оружие!

Знакомая история, фрэлл меня подери. Мы и в самом деле не просто друзья по несчастью, а брат и сестра. Может быть, более близкие, чем я и Магрит.

- Только она забыла, что оружие слепо и для него нет разницы между хозяином и врагом!

Черные глаза поймали мой взгляд, правда, не понимающий, а давным-давно понявший, и торжествующе сверкнули.

- Да, я убила их. Сама, Не руками, мои руки все равно не чувствуют прикосновений. Я просто велела их сердцам остановиться. И они послушались!

Сколько же тебе было лет, сестричка? Скорее всего, немного, потому что только ребенок, не обремененный обязательствами перед самим собой, способен распоряжаться жизнью и смертью других, не мучась сомнениями.

- Я ненавидела их. Но знаешь… Я все же пожалела об их смерти, когда поняла, что этот мир не примет меня.

Еще бы! Оказаться одной против всех - не самая приятная участь. Многие сдаются, даже не начиная борьбы. Многие, но не моя собеседница.

- Жалела недолго, не думай. Не больше суток. Ведь мне так и так суждено было оставаться одинокой, потому что даже собственные родители не видели во мне человека.

Подобную ошибку когда-то совершили и драконы. Может быть, именно je, на чьих Нитях появился род Ра-Гро, унаследовавший от своих невольных создателей несгибаемое упорство и азарт в достижении целей. Но способно ли утешить осознание того, что ты не мог родиться иным? Что где-то и когда-то, задолго не только до твоего появления на свет, а еще до рождения твоего отца, твоего деда и прочих предков, все уже было предрешено? Кто-то смиряется, это верно. Но не тот, чья душа выплавлялась в огне сражений.

- А знаешь, что особенно смешно и жутко?

Она сдавила виски ладонями, словно стараясь силой перебороть приступ головной боли.

- Очень скоро я поняла, что мне незачем жить.

И это чувство знакомо. Но на нем, изученном до последней крохи, уже осел слой дорожной пыли, поднятой моими сапогами.

В жизни любого разумного существа рано или поздно наступает момент, когда все поставленные цели либо достигнуты, либо рассеялись утренним туманом, и нет ни единой вешки в болоте, посреди которого вдруг оказываешься. Вроде и нужно куда-то идти, что-то делать, но память, еще сохраняющая эхо необходимости, напрочь отказывается подсказывать, как именно действовать. Вот и топчешься на месте, постепенно все глубже и глубже увязая в липкой жиже, но не замечая этого. Топчешься, пока не ощутишь вкус болотной воды уже на языке и не поймешь, что все кончено. К счастью. Правда, встречаются те, кто заранее предчувствует бессмысленный и бесполезный финал, а потому старается всеми силами сотворить… вернее, натворить хоть что-то, приближающее к развязке. Мол, раз уж все равно предстоит уйти за Порог, так давайте отмучаемся поскорее! Самый надежный способ - собственноручно оборвать Нить своей жизни, но…

Бывает, такой выход кажется обидным, потому что вслед за принятием решения всегда приходит непрошеной мысль: «Неужели я настолько плох, слаб, беззуб, что во всем мире не нашлось ни одной руки, готовой меня убить?» И тогда начинаются отчаянно-яростные поиски того, кто счел бы вас достойным насильственной смерти, поиски, превращающиеся в захватывающее приключение. С одной стороны, не ко всякому человеку подойдешь и не всякого попросишь: убей меня. А с другой - без веской причины смертоубийством не занимаются, стало быть, нужно еще доказать свое право и общую необходимость на ваш уход в Серые Пределы. Иногда такой поиск длится всю жизнь, и все-таки даже он - цель, а значит, существование не теряет свою цену.

- Но ты все еще жива, сестричка. Помутневший было взгляд снова вспыхнул:

- Потому что передумала. Я решила, что месть, пусть придуманная не мной, не самое плохое средство от скуки. Правда, исполненная, она вернула бы меня в начало пути, и я даже немного обрадовалась, когда начали появляться препятствия, ведь они отдаляли развязку. Но потом… - Точеные черты скривились, делая облик женщины еще менее человеческим,

чем прежде.- Потом я поняла, что недостигнутая цель хуже достигнутой.

Говоря проще, ты, увидев во мне сильного противника, струсила. Настолько не уверена в собственных талантах? Нет, вряд ли. Подчинение людских сознаний вошло у тебя в привычку и ни разу не завершалось провалом. Да и могло ли завершиться? Ты побывала на дне более глубоком, нежели дно душ твоих жертв, и ты узнала о свободе больше, чем кто-либо другой из твоего окружения, так разве можно было устоять перед тобой?

Наверное, я бы хотел помочь тебе, сестричка. Хотел бы объяснить, что вовсе не вызубренный урок оказался ложью, просто ты случайно зашла в старший класс…

Нет, извини. Не буду. Не хочу умереть на полуслове и оставить тебя с неполными знаниями. Я видел, что может натворить старательный ученик, но еще худшие беды обычно создаются теми, кто не доучился.

- Скажешь, что я виноват, сестричка?

- Не скажу. Нет нужды говорить.

Прозвучало с заметной ноткой превосходства. Ну разумеется, мои прегрешения столь велики, что бросаются в глаза каждому, даже неосведомленному. И все же напрашивающаяся пауза заканчивается раньше, нежели успевает произвести должное впечатление:

- Но я спрошу: почему? Почему ты встал у меня на пути? В вопросе присутствовало отчаяние или мне померещилось?

- А разве должна быть причина?

- Она всегда есть.

Если заглянуть внутрь себя глубоко-глубоко, можно согласиться. Но если посмотреть наружу-Большую часть своих мимолетных поступков я совершал, не стремясь ни к какой цели и не задумываясь, почему что-либо делаю. Довольно было сокровенного ощущения правильности происходящего, чтобы броситься в бой или, наоборот, осторожно отойти в сторону. Только позднее, после завершения того или иного события можно было остановиться и подумать, какие причины подвигли меня на действия. И что любопытно, стоило потянуть за ниточку самой очевидной причины, как она превращалась в длиннющую цепь разновеликих

звеньев, добраться до конца которой помогало лишь чудовищное упрямство. А в конце цепи меня всегда ждал один и тот же ответ. Ты поступил так-то и так-то потому, что ты - это ты.! 1отому что не мог поступить иначе.

Причина? Мне захотелось, вот и все. Внешние обстоятельства, говорите? А при чем тут они? Если живое существо не примет требований окружения, то бишь не «захочет», ничего не произойдет. Можно было не спасать Рэйдена Ра-Гро, на кой он мне сдался? Можно было не выслеживать некроманта, справился бы кто-нибудь другой при надобности. Можно было… Но я захотел. Всего лишь захотел.

- Рад бы облегчить твои муки, сестричка, но, увы, никакой особой причины нет.

- Мои муки? Что ты можешь о них знать?!

Неудачно подобранное слово способно достичь успеха ровно таких же размеров, что и нарочно употребленное. Только в противоположном направлении. Вырази я сожаление чуть иначе, меня ожидало бы продолжение пространной и не особо увлекательной, но помогающей скоротать время беседы, а случившийся переход на личности предполагал бурное развитие событий в ином ключе. И не просто ином, а отличном ото всех видевшихся мне вариантов.

Женщина расслабила пальцы, вдох назад стиснутые в кулаки, и со странной мечтательностью прошептала:

- Да если бы я могла, хоть на короткое время…

А потом, видимо, вернувшись из мира грез в реальность, вынесла суровый приговор:

- Но ты снова разрушил мои планы!

Вот теперь я точно перестал понимать подоплеку происходящего. Разрушил? Что? Как? Или побег Борга вдруг оказался не досадливой, но в сущности безвредной мошкой, которую легко прихлопнуть, если понадобится, а непоправимой бедой? Не верю.

- О чем ты, сестричка?

Черные губы растянулись в улыбке, не сулящей ничего хорошего, но одновременно невинной, как у ребенка:

- Я хотела бы дать тебе почувствовать хоть каплю боли, пронзающей меня при одной только мысли о том, что все придется начинать сначала… Но не могу.- Улыбка приобрела от-

тенок возвышенной отрешенности.- Представляешь, как это меня злит?

Как раз могу представить, и даже очень хорошо.

- Найди себе другого противника, с которым справишься.

- Я не хочу никого искать! Я и тебя… не искала. Ты пришел сам, сам вторгся в мою жизнь! Сначала я думала: это случайность, с каждым бывает, все еще наладится. Но становилось только хуже. Я простила бы тебе Антрею. Не веришь? Простила бы и забыла. В конце концов, это не моя месть, а всего лишь дань семейной традиции. Но нет, ты не остановился и не успокоился! Ты убил вторую цель моей жизни, когда я была всего лишь на полпути к ней!

Хм, вроде я не особенно рукоприкладничал, горы мертвецов не припомню. Герцога убил, это верно, но Магайон - не единственный влиятельный вельможа в Западном Шеме, и уж тем более не единственный мужчина, которого можно соблазнить женскими ласками.

- Ты меня совсем запутала, сестренка. Что еще за труп на моей совести?

Черные глаза возмущенно сузились, словно их обладательница посчитала мое недоумение нарочитым, наигранным и потому оскорбительным, но объяснение все же было дано:

- Труп моей надежды на будущее!

О, значит все серьезнее, чем казалось. Ситуация-хуже, чем та, когда женщина заводит речь о потерянных надеждах, случается, только если мужчина поминает отнятую любовь.

- Ты еще покоришь мир, не беспокойся.

Она кивнула, словно не понимая, что соглашается со словами своего злейшего врага:

- Покорю. Но кому будет нужен покоренный мир, когда я умру?

Чуточку задыхается. От злости? Нет, непохоже. Тогда… Неужели я, метя наугад, попал в самое сердце?

- Твоим наследникам, кому же еще.

- Наследникам?! - Она наклонилась надо мной, забывая об осторожности: будь я немного бодрее, не преминул бы больно дернуть за тонкие пряди полупрозрачных волос- И ты еще смеешь произносить это слово?!

- Почему бы нет? Твои таланты перейдут только к твоим

детям, не так ли? Или хочешь сказать: сможешь научить болтовне с водой любого?

- Детям… - Женщина отшатнулась, словно опомнившись и заметив, что подошла слишком близко к хоть и безоружному, но непостижимо опасному противнику - Моим детям… Ты убил их еще до зачатия!

Красиво звучит, но как соотносится с реальностью? Если отбросить шелуху иносказательности, предъявленная мне претензия может означать лишь одно: я каким-то образом уничтожил вторую обязательную для осуществления деторождения половинку. Будущего отца, то бишь. Если пойти в рассуждениях дальше, можно предположить, что таковым должен был стать доведенный мной до сумасшествия некромант. Но постойте… Разве он умер?

- Говоришь о том парне, как же его звали… А, Лагарт! Угадал. Говорящая снова сжала кулаки.

- Но насколько знаю, он все еще жив. Так в чем же моя вина?

- Жив? - Женщина расхохоталась, правда, смех больше походил на брезгливые плевки.- В нем не осталось того, что нужно мне!

Я предположил:

- Семени?

- Разума! - прозвучал презрительный ответ.- Семя я могу получить в любой миг от любого мужчины в мире. Но что в нем проку, если мой ребенок будет похож на меня?!

Повышение тона по мере произнесения фразы завершилось визгом, от которого захотелось зажать уши. Странно, что тайное желание всех матерей мира вызывает у моей собеседницы отчаяние, искромсанное ужасом. В чем же дело?

- Он будет таким же, понимаешь? Таким же!

Таким же… Унаследует кровь, плоть, образ и подобие? Впервые взглянет на мир теми же беспросветно-бездонными глазами, улыбнется угольками губ, протянет к выносившей его женщине ладошки, испещренные, как листья дерева, тонкими темными прожилками…

Теперь, кажется, начинаю понимать.

- Ты не желаешь наследнику своей участи.

И хотя за моими словами не стоял знак вопроса, она ответила:

- Не желаю. И у меня был шанс добиться этого. Пока не вмешался ты!

Значит, старина Лагги требовался для того, чтобы повлиять на зародыша в материнской утробе. Что ж, сия задача была некроманту по плечу. Немного теории, чуточку практики, и говорящая баюкала бы на руках девочку или мальчика, внешне ничем не отличающихся от других людей, но внутри не менее опасных, чем мать. Или даже намного опаснее… Фрэлл! Я действительно ее самый страшный враг.

- Прости, не знал.

- А если бы знал? - Черный взгляд задрожал.- Если бы знал?

Прошлое не возвращается, и гадать, перебирая несбывшиеся мгновения, бессмысленно. В моем теперешнем будущем полученные знания уже не успеют пригодиться, но если на минуточку поддаться одному из любимейших человеческих пороков, греху, который не может принадлежать любой другой расе мира, потому что напрямую зависит от узких рамок отпущенного бытия… можно искренне признать:

- Тогда я убил бы Лагарта сразу же, как увидел. Потому что мир заслуживает лучшей участи, чем оказаться во власти твоих детей.

Такого воя из женских уст я не слышал еще ни разу. Возможно, Лэни смогла бы потягаться в искусстве управления голосом с моей тюремщицей, но сомневаюсь, что победу одержала бы волчица. Не здесь и не сейчас.

- Ненавижу!

Согласен. Спорить не буду. Ты имеешь на это право, сестричка.

- Нет, это даже не ненависть… Я хочу уничтожить тебя! Стереть в пыль, но лишь после того, как ты вдоволь накорчи-шься от боли!

Вдоволь для тебя, разумеется. Так в чем же трудность? Чего ты ждешь?

- Тебе что-то мешает?

- Мешает?! - Она снова чуть не захлебнулась яростью.- Ты! Вернее, то, что сидит внутри тебя!

А я и забыл… Все правильно, серебряный зверек не позволит ничему и никому нарушить покровы моей плоти. Но ведь

под неприступные крепостные стены всегда можно сделать подкоп, не так ли?

- Раньше ты не замечала подобные преграды.

- Раньше… Их и не было! Да, я совершила ошибку. Я не могла и подумать, что все обернется именно так… Но я найду способ ее исправить!

Что же получается? Она не может не только причинить мне боль снаружи, но и… Невероятно. Удивительно. Логично.

Зверек растворен в моей крови и способен скорейшим образом добираться до самых отдаленных от сердца уголков тела, об этом мне было известно давно. Однако, сделав один вывод, я почему-то остановился в полушаге от другого. Если тело моего серебряного друга одновременно является и моей кровью, хотя бы частично, а своим телом он владеет хорошо, то приказы извне бессмысленны: тот командир, что ближе, всегда перекричит находящегося вдали.

Впору рассмеяться, хотя злобная гримаса на лице собеседницы и не располагает к беззаботному веселью. Значит, сестричка, ты не в состоянии что-либо со мной сделать? Сочувствую. На твоем месте я бы тоже успешно обугливался на костре ярости.

- Как я хотела бы смотреть на твою кровь, по капле стекающую на пол! А это можно было бы устроить, ведь однажды уже получилось. Но у меня не хватит сил на все сразу… Пока в тебе есть это клятое серебро, ничего нельзя сделать! Пока в тебе…

Если бы ее глаза умели приобретать оттенок, отличный от черного, можно было бы сказать, что взгляд женщины прояснился. Или стал еще пронзительнее.

- Но ведь его может и не быть в тебе…

А теперь почти мурлыкает. Странно. Стоило бы испугаться, но жизнь уходит из меня быстрее, чем мог бы прийти страх. Я уже едва могу шевелить пальцами, а скоро и вовсе перестану их чувствовать.

- Может и не быть…

Она опустилась на колени, придвинулась ближе, но все же на расстояние большее, чем моя вытянутая рука.

- Не быть…

Веки опустились, пряча взгляд, исполненный непонятного предвкушения, наступила тишина, и я снова остался наедине с собой.

Спасибо за этот подарок, сестричка. Я уж думал, что придется уходить за Порог под твои злобные завывания, ан нет, ты избавила меня от них. Не потому, что хотела сделать приятное, конечно же. Было бы любопытно взглянуть на выражение твоего лица, когда ты откроешь глаза и поймешь, что меня больше нет. Ни в твоей власти, ни вообще на свете. Да, пожалуй, это единственное, о чем стоит чуточку пожалеть. Уйти у врага из-под носа, разве это не завидное деяние? Вот только рассказать будет некому: до Серых Пределов моя душа вряд ли доберется, а после нового рождения прошлые приключения никому не будут интересны…

Все. Пора уходить.

Не таким я представлял закат своей жизни. Слишком стремительным он получается, словно идешь вниз по склону, который становится все круче, шаг замедлить не удается, и в какой-то миг понимаешь, что уже бежишь со всех ног. Ветер свистит в ушах, обжигает хлесткими пощечинами кожу, загоняет дыхание обратно в глотку; но ты не обращаешь внимания, разгоняясь все больше и больше. А торопишься не потому, что хочешь поскорее добраться до конца пути, нет. Просто осталось слишком мало времени на получение ни с чем не сравнимого удовольствия…

Голова кружится от восторга и чувства полета. Ненастоящего, не возносящего в синюю высоту, и все же восхитительно прекрасного. Тело становится легче с каждым вдохом, и кажется: если вовремя не умрешь, то воспаришь к потолку, пугая всех, кто сможет тебя увидеть.

Но ты ведь успеешь, правда?

Правда.

Хотя…

Мне что- то мешает. Что-то хватается за лодыжки, тянет назад, и это вовсе не цепи. Это…

Скорлупа? Я, словно птенец, бьюсь о прочные стенки, стремясь оказаться на свободе. Пусть моя цель - смерть, а не жизнь, но тюрьма очень похожа на ту, что пришлось покинуть при рождении. Она…

Моя плоть.

Душа проросла в нее слишком многими корнями и теперь не в силах самостоятельно разорвать старую дружбу? Не бойся, слабенькая моя, я помогу. Мы с тобой не хотим задерживаться в этом мире, верно? Мы все уже сделали, даже составили план следующей жизни, а нас не хотят отпускать? Глупцы. Мы умнее их. Намного умнее. Мы уйдем, да так, что никто и не заметит!

Не заметит… Да, не нужно, чтобы о нас спохватывались раньше времени. Значит, нельзя нарушать приличия так же, как нарушать целостность тела, хотя бы внешнюю. Но у нас уже совершенно нет терпения оставаться в этой клетке из костей и мяса…

Вперед, на волю!

Живот скрутило спазмом, однако не голодным, как недавние, а странно похожим на те, что случаются… Я же ничего горячительного не пил!

Сгусток слизи, поднявшийся откуда-то из глубин плоти, коснулся корня языка, и я понял, что сдерживаться больше невозможно. Но уже первая лужица на полу, еще крохотная, умещающаяся в ладошку, заставила удивиться. В перерыве между судорогами, опорожняющими содержимое желудка. Почему она черная? Такого цвета не должно быть! И остатков пищи не заметно, наоборот, жидкость равномерно густа и даже поблескивает, словно масло, пока не… Не застывает странным ледком.

Черная.

Маслянистая.

Твердеющая на глазах, как только оказывается вне пределов моего тела.

Она не может быть ничем иным, кроме…

Ответ пришел раньше, чем успела закончиться цепочка моих рассуждений: низ позвоночника тихонько заныл, и эта боль не нуждалась в объяснениях.

Одна за другой серебряные иглы растворялись в крови, проходили сквозь стенки сосудов, мышечные волокна и все прочее, мешавшее воссоединению, собирались вместе и скользкими комками ползли наружу. Я харкал и не мог остановиться до того момента, как последний кусочек серебра, твердея на лету, глухо не шмякнулся на деревянный пол.

- Я смогла!

Возглас, который должен был бы звучать торжествующе, вдруг оборвался на выдохе, и я невольно перевел взгляд на женщину, только что совершившую самое невероятное чудо из всех. Перевел, чтобы сдавленно охнуть.

С уголков черных губ стекали две струйки. Тоненькие. Непрерывные. Такие же рождались в уголках глаз, в глубине тонких ноздрей и в ушных раковинах. Говорящая истекала кровью.

Она не сразу поняла, что происходит, сначала всего лишь испугалась неожиданных ощущений и, только когда поднесла к лицу ладонь, из пор которой тоже мало-помалу начинала сочиться черная жидкость, закричала:

- Не-э-эт!

Видимо, желание избавить меня от серебряного стража оказалось слишком сильным. Настолько сильным и страстным, что плоть наследницы рода Ра-Гро тоже не смогла ослушаться просьбы-приказа.

- Нет… этого… не должно… было… - Слова исчезали в черном потоке, хлещущем из горла.

А ведь все закономерно. Мое серебро, хоть и растворенное в крови, все равно оставалось живым и обособленным, а твое, сестричка, твое - часть тебя самой. Неотъемлемая и безвольная. Если бы у тебя нашлось время на размышление, ты непременно поняла бы это и не стала рисковать, стремясь отомстить, но, видно, исчезновение Борга разбило вдребезги чашу твоей выдержки. Ты решила, что я смеюсь над тобой и только потому остался? Решила, что хочу поиздеваться, ведь никакое оружие не могло причинить мне вред, а твой шепот не мог побороть голос свободного серебра в моей плоти? И даже если бы я сказал, что умираю, не поверила бы, посчитав мои слова шуткой, придуманной, чтобы причинить боль…

Женщина попробовала удержаться в сидячем положении, опираясь на руки, но ладони разъехались в стороны на скользком от крови полу, и сотрясаемое крупной дрожью тело рухнуло в ворох быстро напитывающихся черной влагой одежд.

- Не… должно…

Возможно, она могла бы выжить, но растерянность оказалась орудием убийства надежнее, чем все прочие: говорящая беспомощно скребла доски скрюченными пальцами, выпле-

вывала кровяные сгустки и даже не помышляла о том, чтобы попробовать приказать собственному серебру остановиться.

У тебя получилось бы, сестричка. Но мне по странному стечению обстоятельств не хочется подсказывать тебе путь к спасению. Наверное, потому что я вдруг вспомнил взгляд Борга, в котором плясали отблески костра, отраженные острой сталью, и ладонь рыжего, судорожно стиснувшую мое плечо в поисках поддержки, когда мои ноги и так еле меня несли.

Располагать возможностью подчинить себе весь мир и погибнуть по собственной неосторожности… Но, с другой стороны, не попытайся говорящая осуществить сжирающее ее изнутри желание уничтожить одного-единственного противника, получила бы она удовлетворение от стоящих на коленях тысяч людей?

Ты оказалась невероятно отважной, сестричка. Недальновидной, быть может, но смелости тебе не занимать. Или ты всего лишь устала от благоразумности и осторожности, которым вынуждена была подчинять свою жизнь с раннего детства? Тебе ведь приходилось прятать ото всех не только свои чувства и намерения, но даже лицо…

И все же ты не сдавалась. Ты боролась до последней минуты. До мгновения, когда испугалась собственной силы. Забавно, но и со мной случилось нечто похожее. По крайней мере свой страх я помню настолько отчетливо, что, наверное, эти воспоминания и помогали мне двигаться вперед. Правда, я никогда не боялся за себя, может быть, здесь кроется различие между нами? Может быть, именно некогда разошедшиеся в противоположные стороны направления нашей боязни и привели к нынешнему результату?

Лужицы черной жижи. Осколки, потерявшие текучесть. Одно и то же? Да, всего лишь серебро. Но в моей крови оно смогло жить собственной волей, а в твоей, сестричка, стало покорным орудием. Покорным до такой степени, что исполнило даже смертоносный приказ. А ведь обладай оно хоть капелькой свободы, которую ты щедро дарила всем прочим… Нет, все правильно. Ты была рабыней своей судьбы, от зачатия и до гибели, а значит, и серебряная кровь, питающая твое тело, пришла в этот мир преданным слугой, но не верным другом.

Тихо.

Пусто.

Спокойно.

Странно, но настоящий покой можно ощутить, только когда рядом с тобой кто-то умирает. Наверное, потому что в эту минуту мир словно делится надвое, одной половинкой продолжая свой бег, а другой навечно застывая надгробным изваянием на могиле прошлого. Вот и мне сейчас кажется, что время остановилось. Или не кажется?

Если черно-белая Нить жила в ритме пульса говорящей, ничего удивительного: еще долго она будет пребывать в оцепенении, прощаясь с одной привычкой и ища другую. Ожидая новую наследницу водяных магов, чтобы подарить ей небывалое могущество. И вполне могла бы дождаться, если бы…

Если бы я не был таким скупым.

Каприз то природы или богов, теперь уже не разобраться, он восхитителен, не спорю, но слишком опасен, прежде всего для самих носителей дара, не говоря уже об окружающих их людях и нелюдях. Да, они скорее всего сами себя истребят, и можно было бы не вмешиваться, однако… Есть одна крохотная гирька, не позволяющая чашам моих весов прийти в равновесие.

Ксо.

Нить обидела маленького дракона. Моего брата. И как бы далек ни был тот злополучный день, сколько бы ни утекло с тех пор вод по реке времени, я все равно должен вступиться и наказать обидчика. Потому что Ксаррон - тоже моя семья. И не только он.

Сколько раз я рождался на свет? Да, сначала лишь для того, чтобы вскорости умереть, но во мне, хоть и недолго, все же текла кровь моих матерей. Сколько их было? Десятки? А может, сотни? Не удивлюсь, если я таким образом когда-то породнился со всеми Домами, даже погибшими. Все драконы, неважно, по каким линиям, материнским или отцовским, Мои…

Братья.

Сестры.

Дети.

Я должен заботиться о них. Нет, не так. Я хочу заботиться. Оберегать.

Защищать.

Помогать.

Любить.

Любить… О, вот тут хотения уже не нужно, потому что любовь к родственникам жила во мне с самого рождения, ведь я и появился на свет только потому, что моя мать была влюблена в мир.

Мать. А на самом деле одна из дочерей или внучек. Интересно, она это понимала? Наверняка. И, конечно, жалела, что не сможет увидеть свое дитя, новорожденное и одновременно безмерно старое, почти такое же древнее, как сам подлунный мир. Если бы мы с тобой могли встретиться, мама… За одно мгновение взгляда глаза в глаза можно было бы отдать все, и жизнь оказалась бы самой малой платой из достойных.

Да, время остановилось. И Нити, и мое. Кажется, можно вечно сидеть, прислонившись спиной к деревянной колоде, и неспешно перебирать бусины одних и тех же мыслей, с каждым прикосновением заново удивляясь их холодности или теплоте…

Я бы так и поступил, если бы позволили. Смотрел бы на вздрагивающее от эха агонии тело, размышляя о превратностях мирских путей, но в моем сознании все же раздалось тихое и странно робкое:

«Здравствуй?…»

Почему вопрос? Ты в чем-то не уверена? «Во всем. Теперь - во всем».

Брось! Тебе, многомудрой и многоопытной, не к лицу сомнения!

«Когда видишь, как кто-то из уже разверзшегося зева могилы возвращается к жизни, поневоле начинаешь сомневаться во всем, что когда-то знал и умел».

Говоришь обо мне?

«Да, любовь моя. Ты ведь умирал».

Согласен. Собственно, я и не противился. Да и не сожалел.

«Знаю. До меня долетали отголоски твоих мыслей… В какой-то миг я даже решила, что ты уже мертв, столько покоя в них было».

Ну, если считать, что я довольно быстро сам себя похоронил, то… Подожди-ка! Что значит, «решила»? Разве ты не должна умереть вместе с мной?

«Вместе, но не одновременно».

Как это понимать?

«Я привязана к твоей плоти, но не к духу. И не вернулась бы в Сферу Сознаний, пока…». Пока меня не съели бы черви? «Вроде того».

Значит, ты большей своей частью располагаешься на первом плане реальности?

«Большей? Скорее главной».

Это тебя удручает?

Мантия обиженно хмыкнула:

«А что чувствует птица, посаженная в клетку? Я ведь даже окружающий мир могу видеть только твоими глазами». И увиденное тебе не по нраву?

«Этого я не говорила. Но картина, расстилающая перед тобой, слегка…».

Можешь не продолжать. Я и правда не могу воспринимать Гобелен во всем его великолепии.

«Тот, кто не различает цвета, обычно очень хорошо знаком с формами».

Не утешай. Хотя, спасибо.

«Всегда рада помочь добрым словом.- Мантия отвесила невидимый поклон и тут же сменила тему. Наверное, для того чтобы не заострять мое внимание на своих слабостях.- Это место… Оно мне не нравится».

Представляешь, мне тоже. Здешняя Нить чужда всему остальному миру. Чудо, что ей удалось ухватиться за коврик, ткущийся Ксарроном, и выбраться из Купели.

«Ну, не такое уж чудо… Подобное происходит слишком часто, чтобы считаться невероятным, и тут все зависит от силы духа новорожденного дракона».

Хочешь сказать, Ксо в самом деле оказался трусишкой?

«Не все так прямолинейно, но… Мать слишком опекала его искру. Оберегала от любого волнения, даже ценой отказа от своих насущных потребностей».

Почему? Будущему дракону что-то угрожало еще в момент зачатия?

«Мм… - протянула Мантия.- Скажем так, ее супруг не считал то время подходящим для рождения ребенка».

Муж тетушки Тилли был против собственных детей?

«Нет. Но он был твердо уверен в том, что отец должен находиться рядом с сыном с первой минуты его появления на свет, а обязанности и неотложные дела не позволяли Торрону следовать им же самим установленным правилам. Только и всего».

Значит, тетушка на свой страх и риск понесла Ксо? «А потом держала его появление в тайне, пока это было возможно».

Пожалуй, теперь понятно, почему кузен оказался неподго-товлен к первому и, возможно, самому главному сражению в своей жизни.

«Увы… А ведь всего-то чуть-чуть больше любви, чем нужно, немного эгоизма, капелька гордости сверх меры… Дети - очень сложная наука. Ошибешься в рецептуре, потом всю жизнь будешь икать!»

Меня так и подмывало спросить, как обстояло дело с рецептом появления последнего из сыновей Элрит, но язвительное облачко, окутывающее мои мысли, рассеялось раньше, нежели с языка слетели слова из разряда тех, которые никогда не удается взять назад. Я наконец-то осознал две истины, настолько простые, прозрачные и естественные, что могли и вовсе остаться без моего внимания.

Я жив.

Я снова разговариваю с Мантией.

Пожалуй, ни один из этих столпов моего ограниченного мироздания не мог считаться главнее другого, и, самое главное, теперь вдруг стало понятно: они не существовали порознь. Но как можно было забыть? Как можно было, занося ногу над Порогом, не сказать «прощай» той единственной, кому заказан путь в мое будущее? Почему я беспечно стремился вперед, даже не пытаясь оглянуться?

Потому что впервые не чувствовал ее близости. Вообще ничего не чувствовал.

Драгоценная, ответишь на неприятный вопрос?

«Зависит от степени неприятности».

Что творят со мной серебряные иглы? Только, пожалуйста,

без любимых тобой иносказаний и поэтических отклонений от маршрута!

Мантия обиженно вздохнула:

«Хочешь совсем прогнать волшебство из своей жизни?»

Волшебство? После расставания с серебряным зверьком кажется, что большая его часть сама покинула меня, не спро-сясь, не прощаясь и не обещая вернуться.

Хочу понять, что происходит.

«Ну, смотри… Только потом не говори, что я не предупреждала о последствиях!»

Они всего лишь должны быть или они будут непременно ужасными?

«Жить станет немного скучнее. Кому как, а мне, к примеру, хочется в любой реальной действительности оставлять простор для воображения».

Знаешь, после возвращения с того света, как ты правильно заметила, чаша невероятного в моей жизни переполнилась, перевернулась и счастливо опорожнилась, так что нужно наполнять ее заново. Пусть даже придется покрывать пересохшее донышко скукой.

«Может быть, может быть… Как знаешь… Итак, иглы. Их назначение состоит в том, чтобы отделить тебя от твоего могущества».

Сие мне хорошо известно.

«Но поскольку ты - дракон, тебе присущи все те же равно сильные и слабые стороны твоих сородичей. Про силу говорить сейчас смысла нет, а вот слабость… Ты уже наблюдал действие Пустотной сферы, оружия, способного уничтожить любого дракона».

Да, наблюдал. И хорошо помню в глазах Элрона отчаянную решимость, опасно близкую к одержимости. Любого, но не меня.

«Не тебя, потому что материал оружия изначально подбирался в расчете на прямую структуру, тогда как ты представляешь собой как раз обратную. Но суть механики одна и та же, только в твоем случае сфера образуется не снаружи, а внутри. И, главное, ни в том, ни в другом действе нет и крупинки магии, потому что, создавая искусственную проплешину, драконы используют свойства собственной плоти, а ловушка для тебя устраивается с помощью самых обычных игл».

Отсекающих меня от мира.

«Поменяй два слова местами, и окажешься стократ ближе к истине. Отсекают твой мир от тебя - так звучит вернее». Поясни.

Мантия покорно продолжила:

«Драконы - Нити Гобелена, ты - пространство меж Нитями. Да, никем не заселенное, потому что не обладает Силой и неспособно изменить свои свойства, но оно тоже мир и тоже источник, питающий твою сущность. А как только в ход идут иглы, воздвигается непреодолимая преграда… Если дракон может справиться с пустотной ловушкой, попытавшись заполнить ее собой, но при этом слишком велика вероятность гибели, то тебе помогло бы спастись только непрерывное поглощение окружающего мира».

Магии?

«Ты плохо слушаешь? Мира. Целиком. До того момента, пока серебро не растворится в крови». И сколько обычно требуется времени? «Месяцы или годы… Как «повезет». Почему ты усмехаешься?

«Видишь ли, когда иглами пользуется кто-то из нас, у тебя всегда остается крохотная лазейка в мир Пустоты, потому что мы… Да, разумеется, не заинтересованы в твоей гибели, но честнее будет признаться: не можем отслеживать глубину проникновения. Грубо говоря, чтобы сотворить нечто похожее на триумф серебряного зверя, нам пришлось бы подробно расспрашивать тебя о малейших ощущениях. Успех не особенно зависит от мастерства, гораздо важнее удача. Можно ведь и вовсе не попасть в нужную точку».

И что тогда происходит?

«Происходило. Ничего хорошего, разумеется. Если без подробностей, то неудачники тут же заканчивали свое существование».

Их было много?

«Достаточно, чтобы поубавить пыл тех, кто хотел подчинить Разрушителя своей воле».

Могу представить. Жертвовать несколькими драконьими жизнями, а значит, и клоками мироздания, когда надежда на желаемый результат весьма призрачна? Нужен очень веский повод.

«Вот- вот. К тому же оставшиеся в живых тоже были мало довольны происходящим, потому что им приходилось брать на себя заботы об оставшихся без присмотра Нитях».

Зачем?

«А ты полагаешь, что мир сам собой приходит в равновесие? Отчасти да, но при этом изменения в нем должны быть сравнительно малы, а когда умирает дракон и сотни Нитей разом теряют устойчивость… Никогда не слышал легенды о потопах, землетрясениях и прочих происшествиях, случившихся давным-давно и унесших тысячи жизней всевозможных существ?»

Слышал. Так сказки говорят о…

«О тех временах, когда драконы только начинали понимать, что права и обязанности идут рука об руку. Когда с отдельного участка Гобелена уходит сознание, он разрушается, ибо более его ничто не удерживает в реальности. Не мгновенно, разумеется, но неуклонно. Поначалу шаги на пути к гибели едва заметны, и можно считать, что все в порядке, а потом становится слишком поздно предпринихмать какие-либо действия, поскольку Нити перестают держаться друг за друга или, еще того хуже, пытаются оттолкнуться каждая от своих соседок по узору. Собственно, нечто похожее можно увидеть на поле сражения, когда одна из противоборствующих армий обезглавлена: без командира солдаты быстро утрачивают боевой дух».

Хочешь сказать, Нити скреплены между собой только волей дракона?

«Волей и верой. В него и ему».

Я невольно вспомнил первое приключение Ксаррона. Вера? Или все же доверие? «Я открою перед вами новые горизонты, которые вы даже представить себе не могли». Да, пожалуй, начало пути рождается в вере, а уже потом, много позднее, узнавая, что дорога не будет гладкой, доверяешься чутким рукам поводыря.

Они долго помнят своего хозяина?

«По- разному. Те, что первыми попали в узор, как правило, больше привязаны к сознанию дракона, те, что вплелись в окраины, меньше. Соответственно, дальние уголки разрушаются незаметнее и безобиднее, чем серединные, но медлить все равно нельзя, потому что именно они граничат с владения-

ми других драконов, а значит, образование прорех начинается с них».

Со смертью дракона из мира исчезает целый кусок, и если не принимать меры… А кстати, каковы они, эти меры?

«На некоторое время владетели соседних Нитей полностью растворяются в них, чтобы крохотными шажочками двигаться друг к другу по образующейся пустоте. Это трудная работа, но гораздо печальнее другое. Становясь пространством, дракон на некоторое время перестает быть личностью в полном понимании этого слова, и некоторые… Некоторые так и не смогли вернуться».

Но они живы?

«Да. Пески Эс-Сина - плоть одного из таких невозвращенцев. Безжизненная и безнадежная».

Можешь не продолжать. Я хорошо помню пустыню.

«Те Нити по-прежнему прочно привязаны к Гобелену, однако на них никогда больше не зародится жизнь».

Но почему? Ведь искра сознания никуда не делась, она всего лишь…

«Рассеялась. Как бы тебе объяснить… О, придумала! Представь себе морской берег и мокрый песок, в котором отпечатываются любые следы. Когда ты ступишь на него, ты оставишь после себя глубокие ямки, и во время прилива верхние и нижние слои неизбежно перемещаются, порождая нечто новое… А если по песку вместо тебя пробегут сотни маленьких крабов? Их крохотные лапки едва взборонят поверхность. Так и сознание дракона: когда оно ярко вспыхивает то здесь, то там, Сила устремляется к нему, как корабль к маяку, и чем прихотливее окажется ее путь, тем больше шансов возникновения жизни. Но когда сознание мерно тлеет повсюду… Зачем двигаться, зачем искать, зачем стремиться?»

Я уже наблюдал нечто подобное в пределах черно-белой Нити. Равнина песчинок одного-единственного оттенка, неспособных перемешаться между собой без воздействия извне, когда изменения должны происходить прежде всего внутри.

Печально.

«Таковы правила. Теперь понимаешь, почему драконы быстро согласились не искать погибели друг другу?»

Потому что удар, нанесенный на одном краю мира, обязательно аукнется на другом. Но как же тогда… «Тебя что-то смущает?»

Шеррит. Она пыталась меня убить. Как у нее хватило смелости или глупости нарушить древний закон?

«Девочка решила, что смерть Разрушителя не внесет в мироздание никаких изменений, раз уж твоя плоть не является частью Гобелена».

Но она является!

«Да. Только живет иначе. Живет наоборот и умирает… Тоже наоборот».,

Живет, поглощая миры, а умирает, наполняясь.

«Примерно так. Поэтому, с точки зрения Шеррит, твоя смерть могла стать лишь благом. Но в тщательно сделанные расчеты все же закралась ошибка».

Какая?

«Когда сознание Разрушителя спит, ожидая своего часа, беспризорную Пустоту и впрямь легче легкого наполнять. Но заполнить ее можно только новой плотью. Плотью новорожденного дракона».

Который непременно сам станет Разрушителем.

«Верно…»

Так, значит, поэтому мне предлагали испить Алмазной росы? Усыпить сознание, но не изгнать его полностью из Гобелена и получить тем самым возможность беспрепятственно творить новые миры?

Мантия хихикнула, предпочитая не отвечать.

И значит, поэтому, хотя я жив и здоров, драконы не спешат обзаводиться потомством? Потому что Пустота, вновь обретя настоящего хозяина, не слишком-то хочет сдавать свои позиции?

«Да, любовь моя. Лишь ты можешь приказать ей потесниться. Как было при рождении наследника Танарит. Помнишь?»

Но я ничего никому тогда не приказывал.

«Верно. Ты желал, а твое желание - закон для твоей верной спутницы».

Как странно… Получается, и в жизни, и в смерти драконы не могут и шагу ступить без моего дозволения?

«Именно так. Прими этот парадокс за каприз богов, даро-

вавших тому, кто создавался ничтожным рабом, привилегии высшего господина».

Это какой-то бред! Но даже если он - истина, даже если иначе быть не может… Если нужно мое непременное согласие на рождение нового дракона, почему никто не придет и не попросит о нем?!

«Потому что многие из них, к своему несчастью, помнят тебя прежнего, во всех прошлых перерождениях. А надо сказать, милым и послушным мальчиком ты не бывал никогда».

Но теперь я другой. Я ведь изменился, правда?

Мантия взяла долгую паузу на улыбку.

«Изменение? Слишком сильное слово. Ты всего лишь повзрослел и понял, что все время есть сладкое попросту неинтересно, когда вокруг существует великое множество разных, а главное, уместных каждый в свой срок вкусов».

И мстить тоже когда-нибудь наскучивает. Злиться, ненавидеть, скорбеть… Посвящая многие годы одному чувству, обворовываешь себя сам. Грезя о будущем, не нужно забывать прошедшее, но и все время толкать его в бок, мешая спокойной дреме, тоже не стоит. Пусть оно будет под рукой, но пусть посапывает, сладко или тревожно, пока не понадобится для дела.

Должно быть, мне предыдущему под конец жизни здорово надоело жить прошлым. И убийство мужа Тилирит стало последней горькой данью памяти моих предшественников, жаль только, что на Торроне путь обрывался. А может… Может, того «меня» посещали те же мысли? Может, он руководствовался не вспышкой гнева, а холодно и трезво рассчитал свои шаги? Он ведь хотел умереть, потому что оказался в пустоте, потому что потерял единственное близкое существо, которому так и не успел признаться… Нэмин'на-Ари. Возлюбленная? Да, он мог так ее называть, не зная, какой бывает любовь драконов. Не успевший узнать…

Он ушел раньше срока, подарив мне нерастраченное везение, а своим и моим родичам - возможность нарушить привычный порядок вещей.

Как думаешь, драконы поймут?

«Когда- нибудь обязательно».

Но до той поры будут стараться подчинить?

«Не без того».

Глупо, не находишь? Моя свобода несет всем гораздо больше пользы, чем неволя.

«Потому в тебя никто и не пробовал втыкать иглы. Кроме твоего непрошеного гостя».

Кстати, о госте. Он-то не оставил мне лазейки!

«Ему было виднее изнутри, вот он и преуспел».

Отделил мое сознание от тела, а вместе с ним и от тебя. Но я до сих пор не знаю, кто ты такая!

Мантия удивленно взмахнула крыльями.

«Знаешь. Или…»

Я знаю, чей дух подарен тебе, но в какую оболочку он заключен? Ты являешься частью моего тела, верно? «Скажем так, я соединена с твоим телом». С каким-то отдельным участком?

«Нет, но в пределах твоей плоти я вольна перемещаться куда угодно, именно поэтому одной-единственной иглой нашу связь не разорвать».

То есть ты - повсюду?

«Когда нет нужды разговаривать с тобой. В противном случае мне приходится собираться в комок. Удивлен? А чего ты ожидал, ведь драконы создавали меня по своему подобию».

Значит, ты можешь полностью переместиться в ограниченный участок плоти?

«Да. Легче легкого, правда, на это потребуется время, и довольно заметное. Но к чему такие странные вопросы?»

И сам не понимаю. Только мне почему-то кажется, что я нашел конец ниточки, выбившийся из очень запутанного клубка.

«И другая игрушка сразу оказалась выброшена на свалку?» О чем ты?

«Сколько времени ты собираешься сидеть вот так? День? Месяц? Год?»

А я должен куда-то идти? Представь себе, не хочу. Даже хуже: я обиделся. «На что?»

Еще час назад мое будущее было ясным, понятным и предрешенным. Я собирался умереть, чтобы возродиться снова и…

«Узнать, к чему привели неоконченные тобой дела, пущенные на самотек?»

Примерно так. Это было бы интересно, да? «Уж точно безопасно! Но колесо судьбы повернулось в другую сторону, не так ли?» К сожалению.

«Что я слышу в твоем голосе? Уныние?»

Оно самое. Я опять потерял свободу действий.

«Умирал ты тоже не по собственной воле, не забывай».

Да, но… Смерть больше соответствовала моим планам, чем неожиданное спасение. Иначе я не чувствовал бы себя сейчас разбитым и растерянным, а, напротив, горел бы желанием совершить нечто грандиозное.

«А вместо того понимаешь, что предстоит не развлечение, а работа».

Вроде того.

«Так вот, я открою тебе одну истину, которую ты все время старательно обходил стороной. Чем скорее и прилежнее исполнен возложенный на тебя труд, тем больше времени остается на отдых. Так что отрывай свою задницу от пола и - вперед!»

Не все так просто, не торопись. Нужно еще что-то сделать с цепями и…

«Ты хоть иногда смотришь по сторонам?»

Я последовал совету искренне негодующей Мантии и удивленно охнул: о существовании цепей напоминали лишь кучки железной трухи, ленивыми ручейками сползающие с моих голых щиколоток на пол.

Голых?! Фрэлл!

«А если бы раньше соизволил одуматься, мог бы хоть сохранить одежду целой».

Торжествующий сарказм в голосе моей спутницы хоть и заставил меня покраснеть, но силы изменить настоящее, увы, не имел. Все, что находилось на мне или рядом со мной, рассыпалось прахом, наверное, сразу же после того, как последние капли серебра вытекли наружу. Пустота поработала на славу, восстанавливая нарушенные связи. А я ничего не замечал, потому что в мире черно-белой Нити не было ни жарко, ни холодно.

Но, может быть, одежда здесь найдется? В крайнем случае завернусь в белый балахон, наверняка у говорящей их было

немало про запас. Правда, для этого придется рыться в ее вещах.

«Думаю, даже лопаты не понадобится…» - спрааедливо заметила Мантия, когда я добрался до комнаты, где обитала погибшая.

И впрямь, все было на виду. Собственно, а разве ей требовалось от кого-то что-то прятать в собственных владениях, если без дозволения сюда не мог попасть не то что человек, но и вообще любое живое существо? В каком-то смысле вот она, полная свобода… В стенах тюрьмы, пусть и довольно просторной. И, судя но обстановке, наследница рода Ра-Гро воспринимала свой родной дом именно так, а не иначе.

Белое. Черное. Стены, потолок, простыни, занавеси, одеяния - все без единого пятнышка. Пол, стол, стулья, кровать - чернее ночи. Никаких украшений, никаких милых ярких безделушек, которыми женщины любят захламлять все доступное пространство, ничего такого, к чему захотелось бы вернуться. Впрочем, и верно: она собиралась сбежать отсюда навсегда. Целый мир манил своими чудесами и обещал стать покорным слугой, нужно было приложить лишь немного старания… Или много? Вот эти закрытые тканью горшочки, в них находится то, о чем я думаю?

Да, семена. И конечно же, ворчанки или другой травы, подчиняющей души. Много семян. Хватило бы засеять не один огород. А храниться здесь они могли бы вечно, не теряя своей силы… Уничтожить. Дотла. Готовое к употреблению оружие не должно остаться в этом мире. Конечно, кто-нибудь и когда-нибудь непременно повторит путь, пройденный женщиной, так и не открывшей мне своего имени, но пусть и он начнет сначала, а не с последней ступеньки. Так будет честнее.

Но что странно, ни одной бумажки, ни единой записи нигде. Она так полагалась на свою память? Или не желала позволить кому-то еще узнать об истоках своего могущества? Второе мне кажется более правдоподобным. Умирать говорящая не собиралась, тем более скоропостижно, а все необходимое носила в своей голове. Да и, если вдуматься, не с кем ей было поделиться намерениями, ведь последняя известная надежда, старина Лагги, моими стараниями превратился в бесполезную обузу.

А это что такое? Горсть камней, сиротливо скучившихся на

краю стола. Самая обыкновенная серенькая галька, такую можно набрать на берегу любой реки… Стойте-ка! Серенькая? Значит, принесенная с других Нитей. Как напоминание о мире вокруг? Но тогда можно было бы прихватить что-то более выдающееся. Те же камни, но разноцветные, может быть, даже драгоценные, чтобы привнести в скучный черно-белый мир немного цвета. Почему же были выбраны эти, словно зачерпнутые в одном и том же месте?

Я взял один из камешков и поднес ближе к глазам. Все-таки он не целиком серый. Вот тут и тут, кажется, есть какой-то намек на рисунок. Эх, была бы под рукой вода! Хотя… А слюна на что? Я лизнул подушечку большого пальца, провел по серому боку и… Выронил камень, потому что произошедшее далее оказалось для меня неожиданным.

Как только влага соприкоснулась с гладкой твердью, раздались звуки. Негромкие, чуть булькающие, почти сразу же прервавшиеся, но позволившие вполне отчетливо разобрать слова:

- Герцог покинул столицу… Что за фрэлл?!

«Обыкновенный говорун»,- зевнула Мантия. Говорун?

«Ну да. Такие камни сейчас редки, а когда-то очень широко использовались для передачи сведений, пока не появились более удобные магические средства. Хотя, если учесть, что магию все-таки можно обнаружить, а камни-говоруны хранят свой секрет, пока не попадут в воду, неизвестно, что надежнее».

Откуда они взялись?

«Кто ж упомнит? Их строение таково, что если взять такой камешек в руки, крепко сжать, а потом медленно и четко произнести какую-нибудь фразу, она окажется в точности запомнена. Ну а чтобы услышать ее вновь, нужно всего лишь опустить камень в сосуд с водой. И не отходить далеко, конечно».

Хочешь сказать, эта горстка…

«Использовалась для переписки».

Интересно, кого с кем? Адресатом скорее всего была говорящая. Но кто поставлял ей сведения? И какие?

«Ты всегда сможешь это узнать, только доберись до воды.

Правда, есть одна неприятность. Свои истории камни могут повторить очень малое количество раз, два или три, не более».

Тогда повременю устраивать предложенные тобой опыты. Но с собой маленьких болтунов возьму обязательно!

«А все остальное? Тоже возьмешь?»

Остальное?

«Нить. Ты оставишь ее такой, как есть?»

Думаю, это не понравится ни мне, ни ей. Она всего лишь маленький ребенок, старавшийся найти друзей, капризный, но до крайности щедрый. Хотя, кто знает? Возможно, ей самой ее дары кажутся сущими безделицами.

«Ты уничтожишь ее?»

Верну в Купель. Пусть немного вздремнет, ожидая нового хозяина.

«Немного?» - съехидничала Мантия.

Я все же надеюсь, что драконы успеют понять: я им не враг и никогда таковым не был.

«Разумеется. Как dan-nah может быть врагом своим подданным?»

Не напоминай. Пожалуйста.

«Не буду. Потому что ты никогда больше этого не забудешь».

- Уверен, что тебе нужно войти в столицу? - испытующе глядя на меня из-под бровей, спросил Борг.

- Более чем уверен. Карие глаза сощурились.

- Затеваешь очередную каверзу?

Что можно ответить на прямой, вполне закономерный и весьма нелицеприятный вопрос? Только неопределенно улыбнуться.

- Пойду взгляну на караульный приказ,- буркнул рыжий, понимая, что в ближайшее время не дождется от меня никаких откровений.

- Жду тут.

Борг, пару раз недоверчиво оглянувшись, будто не до конца поверил данному обещанию, растворился в гомонящей толпе, ожидающей дозволения пройти под аркой городских ворот, и я облегченно вздохнул, убирая с лица улыбку, потому

что ничего веселого в развитии сложившихся обстоятельств не предвиделось.

Разумеется, наивно было бы предполагать, что говорящая действовала исключительно на свой страх и риск, не пользуясь помощью и поддержкой со стороны, но разговорчивый камень растревожил меня не на шутку. Понятнее и приятнее в подобных случаях предполагать наличие нанимателя или соучастника, потому что их довольно легко распознать, достаточно лишь прикинуть, кому не хватало власти, но если речь заходит об осведомителе… Таким людям за их услуги обычно требуется нечто определенное, а главное, сокровенное, то бишь неизвестное окружающим. Впрочем, когда мы выслушаем все камни, станет ясно, в каких кругах вращается или вращался поставщик сведений, и можно будет начинать охоту. Которая вряд ли улучшит настроение его высочества, успешно испорченное моим прежним участием в жизни столицы, и к которой нас никто не собирается просто так допускать.

За те несколько дней, что понадобились на обратную дорогу, нарушенные связи моего сознания с Пустотой восстановились если не полностью, то вполне ощутимо, хотя поначалу меня шатало из стороны в сторону даже стоя, и Борг предположил, что я торопился отослать его прочь, чтобы беспрепятственно уничтожить чьи-то винные запасы. Мой крепкий сон в течение суток только утвердил рыжего в его мнении, но по возвращении в сознание меня все же привлекли к беседе о наших дальнейших действиях.

Наших… Совместных. Честно говоря, не рассчитывал на крепкое плечо великана в задуманном мной деле. Не находил в себе достаточной наглости, наверное. И здорово обрадовался, когда понял, что решение принято за меня и без моего согласия, ведь в противном случае пришлось бы искать аргументы, способные убедить Борга хотя бы ненадолго встать на мою сторону.

Известие о гибели водяной кудесницы рыжий принял как само собой разумеющееся, да и вряд ли мог поступить иначе после всего того, что случилось за последние дни. Я же в свою очередь узнал о деревеньке, не слишком большой, но и не крохотной, заселенной слугами наследницы рода Ра-Гро. К деревеньке прилагались поля, засеянные и не слишком. На вопрос о наличии среди посевов ворчанки великан загадочно усмех-

нулся и сказал, что в ближайший год не ожидается ни нового, ни вообще какого бы то ни было урожая. Допытываться, каким способом уничтожались травяные грядки, мне было неинтересно, тем более Борг поспешил добавить, что никто из окрестных жителей не пострадал. Хотя по выражению карих глаз становилось ясно, что пара-тройка, а может, и более смертей, сопутствующих борьбе с посевами, не вызвали бы у рыжего ни малейшего чувства протеста.

Я и сам долго взвешивал за и против силового вмешательства, пока не склонился к варианту спокойного ожидания развития событий. Со смертью хозяйки покорные слуги должны были постепенно избавиться от влияния, как это произошло, к примеру, с Меллой, вновь обретшей семью. Допускаю, что отдельно взятые «посвященные», оказавшиеся наиболее фанатично преданными, могли сохранить в своем сознании светлый образ говорящей надолго, но обезоруженными они вряд ли будут представлять опасность. Хотя… Нет, не думаю, что среди них мог затесаться кто-то той же водяной крови, иначе наследница рода Ра-Гро не теряла бы душевное равновесие по пустякам, а тщательно и счастливо взращивала продолжателей своего дела. Дела, корни которого располагаются и в границах Виллерима.

Еще задолго до подхода к городу Борг решил, что самым безопасным путем проникновения в столицу будут Поместные ворота, предназначенные для крестьянских, торговых и ремесленных обозов, не закрывающиеся даже по ночам и ежечасно пропускающие через себя сотни человек в обе стороны. И вот теперь я топтался в дорожной пыли, медленно продвигаясь к цели нашего путешествия. Можно было отойти на обочину, где воздух посвежее, как и поступали многие, устраивая на изрядно уже примятой траве небольшой привал, но мне присаживаться на отдых было никак нельзя по очень простой причине: любое положение, отличное от стояния или ходьбы, пока еще надежно погружало меня в сон. Если верить словам Мантии, все шло своим чередом, как и предписано, оставалось только ждать. Я и ждал, время от времени перенося вес тела с ноги на ногу и стараясь избегать столкновений со снующими вдоль очереди детьми и прочими нетерпеливыми личностями.

- Дело плохо,- заявил Борг, неожиданно возникший у меня за спиной и заставивший невольно вздрогнуть.

- Мог бы подойти и спереди, да еще с такими новостями! Что стряслось?

- Сегодня главный на воротах - мой старый и не самый лучший знакомец.

Разумно предположить, что после нескольких лет службы при королевском дворе у рыжего половина столицы ходит в знакомцах и знакомицах. Поэтому для поддержания разговора следует спросить единственно возможное:

- Из-за чего повздорили? И услышать старое, как мир:

- Служили вместе, ну и… Вроде как соревновались, кто выше поднимется. Мне повезло больше, как считает Гало.

Сутки напролет смотреть на бесконечный поток людей, среди которых по меньшей мере половина может оказаться направляющимися в Виллерим с не самыми благими целями, и хорошо бы тебе отловить злоумышленников еще на подступах, потому что потом часть вины все равно повиснет на твоих плечах, а благодарность за предотвращение несовершенного никто, разумеется, не объявит… Непростая работенка. Куда как приятнее следить за безопасностью наследника престола! Хотя бы потому, что тебе вручен всего один подопечный.

- Он еще не знает последних новостей? Не догадывается, что завидовать больше нечему?

Великан махнул рукой:

- Если знает, еще хуже. Значит, побежит докладывать гораздо быстрее.

Быстрее? Это значит, примерно в течение часа будут оповещены все заинтересованные лица. А еще через час или раньше мы оба окажемся совсем не в том месте, куда направлялись, если нас не задержат еще на воротах, конечно.

- Да, не хотелось бы ставить всех в известность о нашем прибытии…

Уголки рта рыжего разочарованно дернулись:

- Придется ждать завтрашней смены и надеяться на удачу.

В глубине души я был совершенно согласен с предложенным планом действий, тем более ожидание предоставляло очередную возможность выспаться, но поворчать тоже хотелось:

- И снова отстаивать очередь, когда мы уже так близки к цели?

- Есть другие предложения?

Вместо ответа я шагнул в сторону, освобождая обзор от многочисленных спин.

- Вон тот, что ли?

Капитан караульного приказа бывает только в единственном числе и, как правило, тихо-мирно подремывает в уединенной прохладе, особенно когда на дворе стоит жаркий летний день. Но не в том случае, разумеется, когда он более всего на свете любит не мундир на себе, а себя в мундире. Знакомец Борга, похоже, относился к тому типу мужчин, которые, с одной стороны, никак не успокаиваются на захваченных рубежах, полагая, что прочим участникам сражения за мирские блага досталась лучшая участь, а с другой - недостаточно упрямы и деятельны, чтобы продолжать бороться. Такие люди, неосознанно отказываясь от больших побед, стремятся первенствовать в каждом малом сражении. Гало, например, судя по внешнему виду, проводил больше времени у цирюльника и портного, чем в фехтовальном зале и за прочими полагающимися офицеру занятиями. Но выглядел он, надо признать, внушительно, чему не в последнюю очередь способствовали тщательно подогнанный по плотной фигуре мундир и аккуратно постриженные усы. Этакий петух, гордо вышагивающий по двору в поисках зерна или сговорчивой курочки… М-да.

- Ага, он самый.

Безнадежно. Просьбу даже не выслушает, а пригрозить… Чем и как? Нарываться на стычку с городской стражей? Нет уж. Полезнее подождать, ведь наш противник никуда от нас не убежит. И все же тратить время попусту неохота, да и монет на двоих осталось впритык, а все ближайшие источники пополнения кошельков расположены внутри городских стен. Значит, будем ночевать под открытым небом и с пустыми желудками.

- Пойдем занимать местечко? Тут в округе все хорошо и замечательно, но не приведи боги пойдет дождь…

- Боишься вымокнуть? - недоуменно приподнял рыжую бровь Борг.

- Нет. Но кое-кому другому вода изрядно повредит.

И я невольно накрыл ладонью поясную сумку, в которой нес с собой камни-говоруны. Поправка: накрыл то место, где ей надлежало быть, потому что оно… пустовало.

И как долго?! Карманников в подобных скоплениях народа всегда в избытке, но я держал руку на сумке все время, пока ждал Борга, стало быть, воришка совершил свое злодеяние только что. Ну-ка, взглянем вокруг!

По толпе круги расходятся столь же четко и заметно, как по воде, принявшей в себя камень, поэтому не составило труда обнаружить удаляющуюся от нас женщину. Разумеется, она вовсе не обязана была оказаться воровкой, но все остальные соседи по очереди покидать свои места и не собирались, тем более до ворот оставалось не больше полутора сотен шагов.

- Видишь вон ту девицу? Борг лениво кивнул.

- Она только что стащила у меня одну бесценную вещицу. Великан скучающе зевнул:

- Камни на семейный курган, что ли? Ничего, еще успеешь набрать новых.

- Да, на курган. На могилку того, кто снабжал известную тебе колдунью сведениями.

Второй раз намекать не понадобилось.

- Догоняем? - хищно сощурился рыжий.

- Подожди минутку.

За время, которое мы так и так упустили, воровке удалось создать между собой и нами полосу препятствий в виде медленно бурлящей и не жаждущей пропускать через себя кого бы то ни было очереди. Но чтобы прибыть в одно и то же место одновременно с тем, кто стартовал первым, не обязательно очень быстро бежать. Достаточно двигаться по укороченному маршруту.

Я постарался расслабиться, насколько это было возможно, учитывая постепенно накатывающую ярость, выпустил нити «паутинки» и… в следующее мгновение едва не оглох от их гулких голосков, радостно откликнувшихся на призыв о помощи.

Сеть сознания всегда раскидывается почти мгновенно, а вот эхо начинаешь ловить не сразу. Вернее, звуки приходят, но на первом вдохе все они сливаются в неразличимый гул, и только потом обретают своеобразие. Ага, слышу нашу беглянку! Направляется в конец очереди, вдоль дороги, постепенно забирая влево, к холмам, поросшим кустарником.

- Идем! - Я потянул Борга за рукав.

- Эй, вы насовсем? - тут же поинтересовался сосед сзади.

- И не надейся! - грозно отрезал рыжий.- Сейчас вернемся.

- Ну, как знаете… - Получив отпор, крестьянин заметно присмирел, хотя и не оставил надежду нас опередить.

- Зачем наврал? Мы же собираемся ждать завтрашнего утра,- спросил я, выкраивая у бега выдохи для коротких реплик.

- Чтобы губы заранее не раскатывал.

- Он ведь все равно окажется в выигрыше.

- И пусть. Только не перед кем будет голову задирать. Верно. Победа хороша, только когда ею наслаждаешься в

присутствии поверженного противника, и это мы в полной мере ощутили на собственном опыте, когда перекрыли настигнутой нами воровке пути к отступлению.

Не девчонка уже, можно сказать, кровь с молоком, причем топленым: кожа не бледно-белая, а подрумяненная золотистым загаром. Если и горожанка, то проводит ясные дни не в стенах дома или лавки. Хотя ладони отнюдь не нежные, значит, все же не чужда труду. Русые волосы прибраны под платок по-крестьянски, да и одеяние ничем не отличается от тех, в которых красуются прочие селянки, стало быть, оказалась у ворот неслучайно. Либо шалит от скуки, либо нарочно притворяется одной из здешних постоянных прохожих.

- Нехорошо за чужой счет наживаться, милочка. Девица, только-только собиравшаяся развязать шнурок и,

переложив ворованное в свой кошель, избавиться от сумки, как от доказательства вины, вздрогнула и, не оборачиваясь, бросилась от меня в кусты, чтобы тут же оказаться в крепких объятиях Борга.

- Ну-ну, не так быстро! Мы же только встретились, красавица, а ты уже норовишь уйти!

- Чего вам? - огрызнулась воровка и сделала это так привычно, что малейшие способные возникнуть сомнения в виновности благопол~ шо рассеялись: чувствовалось, девица не первый раз попадалась с поличным.

- Что может мужчине понадобится от женщины? - задумчиво протянул Борг, не ослабляя хватку пальцев на округлых плечах.

И в самом деле, что? Всегда одно и то же. Немного любви,

немного ласки, и, разве что… Любезной помощи в одном важном деле!

Но как о ней попросить?

- Воровство - не самое достойное занятие.

- Еще докажите! Ничего я чужого не брала, моя это сумка! Излюбленный прием сыграл с воровкой злую шутку, а мой

путь к победе в поединке сократил до одного шага:

- Тогда скажи, что в ней лежит, и если угадаешь, можешь убираться на все четыре стороны.

Расширенные зрачки девицы едва ли не смеялись.

- Деньги там, что же еще.

- И сколько монет?

- Меди на два десятка,- не задумываясь, ответила воровка.

Ну да, кожа толстая, грубая, прощупать под ней что-либо затруднительно, да и времени не было, а на бегу нужно было крепко сжимать, чтобы ни единого звука наружу не вырвалось…

- Меди, значит?

- А ты сам проверь, нечего скалиться!

- И проверю, не сомневайся.

Я высвободил из рук девушки сумку, присел на корточки, распустил узлы шнурка и расправил неровный кожаный круг на траве, чтобы всем было хорошо видно его содержимое.

Девица охнула, выпучив глаза, потом сплюнула в сторону.

- Вот ведь невезуха… Ладно, чего хотите-то? Стражу звать уж точно не станете, никто из-за камней и пальцем не пошевелит. Нарочно подложили, да?

- А если и нарочно, то что?

- Да ничего.- Она скучающе зевнула.- Делайте, что хотели, да разойдемся каждый в свою сторону.

- Ну, если сама предлагаешь… - Мы с Боргом переглянулись, он - пока еще непонимающе, я - заговорщицки подмигивая.

- Только не оба сразу! - предупредила девица.- Я этого не люблю.

- У тебя разве есть выбор?

- Нет, конечно. Но никто ж покочевряжиться не запрещал.

Милая девушка, ничего не скажешь. Но именно такая нам и понадобится.

- А что, Борги, как думаешь, твоему приятелю льстит женское внимание?

- А кому ж не льстит? - расплылся в улыбке наконец-то догадавшийся, к чему я клоню, великан, заставляя и без того насторожившуюся воровку испуганно затаить дыхание.

Девица оказалась недурной актрисой: по меньшей мере половина мужчин, удостоившихся чести наблюдать ее представление, позавидовала капитану караульного приказа, удалившемуся рука об руку с прелестной селянкой, то краснеющей, то бледнеющей от близости бравого офицера. Чем закончилось устроенное нами свидание и состоялось ли оно вообще, мы так и не узнали, потому что в ту самую минуту как раз получали право на проход через Поместные ворота. Получали, прямо скажем, дороже, чем законом устанавливали городские власти, но потраченный сверх подати серебряный «орел» сослужил свою службу, и в Виллерим нам удалось вступить без столь неуместной и вредоносной огласки.

Но не без сомнений, и, надо признать, справедливых.

- Она ведь проболтается,- с нажимом заметил Борг, сворачивая следом за мной на галерею первого Пояса.

- Пусть.

- И все, что мы выиграем, лишь немного времени.

- Нам его вполне хватит.

- На что?

- На то, чтобы укрыться в безопасном месте.

Избавление от общества серебряного зверька, хоть и увеличило изрядно растраченный запас моего душевного спокойствия, но одновременно добавило забот, ведь я снова был беззащитен. Нет, не от посягательств на целостность плоти, благо Пустота вновь вернулась к исполнению своих любимых обязанностей, но теперь укрываться от пытливого взгляда родственников становилось задачей, требующей приложения достаточно продолжительных раздумий. Хотя большую часть прошедших дней мне пришлось провести преимущественно в бессознательном состоянии, несколько минуток на «подумать» нашлись, и результат казался вполне приемлемым, а главное, не предполагал денежных затрат.

Но поскольку я не счел уместным заранее посвящать спутника в детали моих путаных размышлений, последовал вопрос:

- А ты такое в столице знаешь?

Раньше времени открывать карты не хотелось.

- Думаю, есть хорошо известные тебе, и далеко не одно.

- Есть-то есть, да не про мою честь,- вздохнул великан, но шага не сбавил, продолжая идти рядом.

- Что так?

- Думаешь, меня везде будут рады видеть после отставки? Нет, пока ты на коне, перед тобой открыты многие двери, это верно, и люди даже рискнут собственной жизнью в надежде потом получить большой куш, но когда ты гол, как сокол, и столь же свободен от прежних связей… А просить о помощи кого-то из Ночных гильдий - себе дороже, сам знаешь.

Да, Ножи не отказались бы нас спрятать, памятуя об оказанной мной услуге. Но ее веса могло и не хватить для полюбовного расставания, в этом рыжий был прав.

- Знаю. Поэтому в беде нужно отправляться за поддержкой не к бывшим друзьям, а к…

- Врагам? - предположил Борг самое, как ему казалось, невероятное и весьма удивился, когда я удовлетворенно кивнул:

- Именно. Самое главное, бывшим.

Ход моих мыслей вряд ли стал полностью понятен великану, но его, как любого хорошего исполнителя, а не стратега, больше интересовали вопросы обыденной практики. Проще говоря, если предлагаешь к осуществлению тот или иной образ действий, будь любезен очертить и круг используемых орудий труда.

- И много их у тебя на примете?

Смешно, но гораздо меньше, чем друзей. Может быть, потому что мои враги с течением времени либо погибают, либо становятся друзьями?

- Одного вполне хватит. Вернее, одной.

Увитая розами ограда предложила Боргу единственную и верную догадку:

- Маркиза?

- Ага.

В карих глазах мелькнуло рассеянное возражение.

- Она тебя и на порог не пустит.

Такое развитие событий было рассмотрено мной в самую первую очередь и давным-давно обзавелось решением.

- А ты на что? -Я?

Пришлось посмотреть на рыжего выразительно-выразительно, постаравшись перечислить последовательность необходимых действий взглядом. И мне это удалось, потому что Борг покорно вздохнул:

- Хочешь, чтобы я убрал привратника?

- Ты весьма догадлив.

- А зачем? Не проще ли перебраться через садовую калитку? Там наверняка нет охраны.

Да, такой вариант выглядел предпочтительнее. Для вора. Я же вовсе не собирался входить в дом маркизы с заднего крыльца.

- Там нет. Но зато мы можем нарваться на саму хозяйку, которая как раз охрану и кликнет. А может, и не только кликнет… Нет, мне прежде чем разговаривать со старой и больной женщиной, нужно убедиться, что беседе никто не помешает.

- Хочешь ей чем-то пригрозить?

Не без того, потому что не уверен в безоговорочном согласии помочь. Либо наберусь наглости заявить, мол, за вами должок, дуве, либо намекну старушке о том, что мне известны неблаговидные причины ее участия в выборе места дуэли.

- Посмотрим по обстоятельствам. Я пока пойду к главному входу, чтобы занять привратника.

- Как знаешь.- Великан задумчиво оценил взглядом высоту ограды и ее крепость.- Постараюсь не сломать.

- Уж постарайся! Покрушить всласть еще успеешь, обещаю.

Мы разошлись в разные стороны, и я нарочно замедлил шаг, чтобы дать Боргу время пробраться в сад и беспрепятственно зайти в тыл привратной страже. Довольно странно было видеть, что владения далеко не самой последней аристократки Западного Шема не защищены от посягательств даже пустячной охранной магией вроде чар, которые за полсотни «быков» можно заказать у любого мага, получившего право продавать свои услуги. Если принять во внимание, что маркиза ничуть не бедна и, судя по сытому виду слуг, отнюдь не скупа, остает-

ся лишь одно объяснение беспечности: старуха не боится воров и убийц.

А в самом деле, если вдуматься, чего ей боятся? Безвременной гибели? Вот уж ерунда какая! О продолжении рода, пусть и не своими усилиями, женщина не заботится, а в могилу с собой богатство и власть все равно не унесешь. Умирать так умирать, коли придет срок. Касательно же злоумышленников, охочих до чужих богатств… Если сама Опора незамедлительно откликается на первый же зов, то что стоит маркизе поднять на ноги всю городскую стражу? Да и кто захочет связываться с близкой родственницей Магайонов?

Звон от третьего удара дверного кольца успел не просто скончаться, а и благополучно выветриться из памяти, пока за калиткой наконец раздались неторопливые шаги. Потом приоткрылось смотровое окошко, уже знакомый мне старик взглянул сквозь решетку на мое лицо и… Очень долго молчал, прежде чем спросить:

- По какому делу?

Что случилось с его голосом? Он и в прошлый раз был не особенно звонким, но сейчас и вовсе глухо дребезжит, как будто привратника кто-то трясет за плечи. Однако наступление уже начато, и без особой нужды приостанавливать его ход было бы глупо, потому продолжу осуществлять задуманное:

- Делу государственной важности.

Последовала еще одна йауза, настолько долгая, что закончилась, когда я уже готов был поверить: старик отдал богам душу прямо во время беседы со мной.

- Как при…

Что он собирался сказать, осталось загадкой, потому что как раз в этот самый миг Борг добрался-таки до ворот. В окошко я смог разглядеть только руку рыжего, внезапно появившуюся под подбородком привратника, и удивленно-облегченный взгляд закатывающихся под веки глаз старика, судя по всему, решившего, что настала пора уходить за Порог, и почему-то несказанно этому обрадовавшегося.

Скрипнул отодвигающийся засов.

- Проходи. И прикрой за собой, пока я этот сухостой куда-нибудь дену.

Я послушно вернул все замки в исходное положение, пока

Борг быстро, но все же бережно оттаскивал временно лишенное сознания тело в караульную каморку.

- Она в саду?

- Не заметил.

- Хорошо смотрел?

Рыжий укоризненно фыркнул:

- Времени на «хорошо» не было. Но похоже, по траве никто не ходил уже больше недели.

Еще один странный факт. Разумеется, маркиза могла и приболеть, все-таки возраст не юный. Но отказываться от свежего воздуха, когда тебя могут носить на руках?

- Тогда поищем хозяйку здесь.

Первым, что бросилось нам в глаза, как принято выражаться, а на самом деле в уши, едва мы распахнули входную дверь, была тишина. Полнейшая. Даже воздух не шелестел складками задернутых штор, стало быть, окна были закрыты наглухо. Ни шороха шагов, ни скрипа половиц, ни переговоров слуг и служанок. Насколько я помню, маркизе нравилось общество молодых людей, почему же дом кажется пустым и заброшенным? Да и привратник шел на мой стук так долго, что… Неужели только старик здесь и остался? Ничего не понимаю, и это мне не нравится.

Комната за комнатой, лишенные следов чьего-либо присутствия. Стулья, кресла и столы покрыты полотнищами ткани, на которых уже успела скопиться пыль. Все выглядит так, будто хозяин дома отошел в мир иной, оставив своим владениям только сиротливую скорбь в наследство. Но ведь маркиза не мертва? Старик сразу сказал бы, еще упреждая все возможные вопросы. Или Я'снова ошибся в расчетах и опоздал?

Анфилада первого этажа закончилась будуаром, так же, как и прочие комнаты, утопающим в волнах темно-сиреневых покрывал и освещенным скупыми лучиками дневного света, едва пробивающимися сквозь плотное кружево штор. Мы легко сочли бы и это место безжизненным, если бы из глубины ближайшего вороха ткани вдруг не послышалось тихое:

- Вы пришли…

Борг поспешил к окну с намерением вернуть в комнату источник света, а я наклонился над креслом и всмотрелся в изможденное лицо маркизы, своими красками мало отличающееся от обрамляющих его седых волос.

- Вам дурно? Что с вами?

- Вы пришли… - Тусклые глаза старухи вдруг болезненно блеснули, и голос сорвался на пронзительный крик: - Я не желала ничьей смерти! Не желала, слышите?

В сердцах, в трудную минуту, в приступе ярости или злобы… Ни разу за всю долгую жизнь?

- Конечно, не желали.

- Я не могла знать… Я не хотела!

Иссохшее тело свело судорогой, подкинуло вверх, помогая костлявым пальцам дотянуться до моей груди и впиться в рубашку.

- Я не хотела, запомните! Но я ничего не могла сделать! Пыл, которому могла бы позавидовать любая молодка.

Должно быть, именно поэтому Магайон и постарался убрать сестру подальше от придворных дел, иначе Западный Шем ожидало бы быстрое погружение в пучину хаоса, спастись из коей, разумеется, удалось бы только с помощью будущей маркизы.

- Я все запомню, дуве, не волнуйтесь.

- Она заговорила со мной, и я перестала слышать прочие звуки. Понимаете? А когда она замолчала, долгое время вокруг меня была тишина… Только тишина!

Еще одна грань таланта недавно почившей волшебницы? А сколько же их было? Что она могла сотворить, обладая немыслимой властью над всеми текучими веществами, особенно содержащими в себе частички лунного серебра? А главное, каких детей она могла бы родить… Способность повелевать водой, впервые наверняка проявившаяся как детская шалость, разрослась до невероятных размеров. И ведь стоило наследнице рода Ра-Гро найти себе подходящую пару, мир на многие века забыл бы о том, что такое свобода. Хотя, с другой стороны, люди жили бы счастливее, посвящая себя служению единому владыке, и на пути гибели случилась бы весьма длительная остановка.

- Но сейчас вы слышите? Вы слышите меня?

- Ее голос… - Маркиза мелко задрожала, и все морщинки разом пришли в движение, покрывая старческое лицо рябью.- От него так больно… Я думала, что умру, но когда он утих, боли стало еще больше!

Любопытно. Боль, говорите? Присутствие сей сквернонра-

вой госпожи обычно свидетельствует: происходила схватка. Сражение. А может быть, настоящая война, потому что во всех иных случаях, как показывал опыт, человек не испытывал неприятных ощущений. Если, разумеется, целью волшебницы не являлось именно нанесение вреда. Учитывая возраст маркизы, могу предположить, что воздействие было осторожным и все-таки наткнулось на сопротивление. Сестра оказалась более стойкой, чем брат, и пыталась бороться с говорящей? Да, шансов на победу не было, но сам дух… Остается только надеяться, что Льюс унаследовал фамильное упорство и отвагу в полной мере.

- Ее больше не будет.

- Боли? - с надеждой спросила старуха.

- И боли тоже. Но главное, вашей обидчицы больше не будет. Никогда.

- Она…

- Она умерла, а вы живы.- Я помедлил самую малость, чтобы уверенно заявить: - И будете жить.

- Жить… В заключении? Нет, лучше убейте меня прямо сейчас, вы ведь умеете это делать, должны уметь… А прочим скажите, что сумасшедшая старуха умерла сама! Прошу вас!

Думает, что мы собираемся забрать ее в тюрьму? Пресвет-лая Владычица… Ну конечно. Несомненно, в гибели герцога есть и вина его сестры, не такая уж великая, но воспаленное сознание испуганной и измученной болью женщины любой невинный проступок дюгло превратить в чудовищное злодеяние. Быть осужденной и приговоренной при жизни? Постыдно. А когда в дело вмешиваются понятия о чести, смерть всегда представляется наилучшим решением трудной задачи.

- Помогите мне умереть!

Еще несколько дней назад я исполнил бы вашу просьбу, дуве, со всем возможным старанием. Потому что не знал другого пути.

- Доверьтесь мне.

Накрываю ладонями седые виски и смотрю. Напряженно смотрю в муть мечущегося взгляда, пока стремительно, так, что захватывает дух, не проваливаюсь в Единение сознаний…

…Непристойно приходить в чужой дом с закрытым лицом. Но куда более непристойно не объяснять причину нарушения

правил приличия. Даже не попытается? Нравы молодых становятся все отвратительнее. Впрочем, окажись они другими, можно ли было бы получить все возможные удовольствия с помощью одних только денег? Что ж, в продажности есть своя прелесть, и чем алчнее народится новое поколение, тем легче прежнему будет им управлять. Пока у молодых волков не отрастут собственные клыки, а они отрастут, будьте уверены!

- Что вам угодно?

Ни звука. Еще и медлит с ответом? Экая нахалка!

- Зачем вы пришли в мой дом?

И как она вошла, позвольте узнать? Брийт ведь не приходил с докладом.

- За сущей безделицей. Мне нужно совсем немногое… Бормочет что-то тряпке, в которую закуталась.

- Вы можете говорить громче?

- Как пожелаете!

Что это? Кричит? Ну, милочка, ты совершила ошибку! Сейчас сбегутся слуги и выгонят тебя взашей!

- Подите вон.

Немедленно, подбирайте ваши пышные юбки и проваливайте! И если спустя минуту в этой комнате еще будет витать сырость ваших духов…

Почему я не слышу собственного голоса?!

- Непременно. Задерживаться долго не буду. Но вместе со мной уйдет кое-что еще.

- Убирайтесь!

Я словно шепчу одними губами… Что случилось? Неужели я вдруг потеряла голос?

- Я могла бы предложить вам награду за услугу, в которой нуждаюсь, но вы ведь слишком богаты, чтобы в чем-то нуждаться, верно? Значит, послужите мне просто так, по доброте сердечной. Доброте моего сердца.

Дыхание перехватывает. Не могу сделать и вдоха. Кровь… Остановилась? Но почему она так больно стучится в лоб?

- Слуги…

Воздуха хватило только на жалкий всхлип. Надо было его сберечь. Наверное. Я прожила бы дольше. Дольше… С этим проклятым песком, в который вдруг превратилась вся кровь в моем теле? Раскаленным песком…

- Вы так хорошо умеете управляться с прислугой, что на-

верняка в точности знаете, как должна вести себя примерная служанка.

Я не подчинюсь тебе! Я лучше умру, чем…

- А теперь слушайте внимательно и запоминайте каждое мое указание. Хотя… Так и быть, я возьму на себя труд позаботиться, чтобы вы не забыли ни словечка.

Не хочу слушать! Не…

Он заполняет собой все, ее голос. Бурный поток, с которым невозможно бороться…

Но в котором можно постараться удержаться на плаву, пока он не достигнет спокойных вод. И вы удержитесь, дуве. Слышите меня?

…Я…удержусь.

«Не слишком-то честно вмешиваться в чужую память»,- упрекнула меня Мантия.

Знаю. Но очередной труп на руках мне сейчас не нужен.

«А потом? Что случится, когда она вспомнит, как все было на самом деле?»

Разве я внес в ее сознание чужие мысли? Она боролась. Она надеялась на успех своей борьбы.

«Не зная неизбежного исхода».

Та, другая, тоже не догадывалась, к чему приведет сражение с серебром.

«И ей ты тоже мог помочь?» Хороший вопрос Коварный.

Если взглянуть на любое событие со стороны, заметишь не одну дюжину возможностей повернуть историю куда угодно по своему желанию. А все, что для этого требуется,- в нужный момент шагнуть вперед или отпрянуть, замолвить слово или промолчать. Кажется: крупинка, пылинка, сущая безделица, но и крохотного камешка довольно, чтобы вызвать лавину. Так что, если хорошо подумать, ответишь на поставленный вопрос одним-единственным образом.

Мог ли я помочь говорящей?

Пожалуй, мог.

Но в те минуты я думал только о себе.

«И правильно! Только, пожалуйста, и впредь не переставай этого делать, потому что ты - это мир».

Она долго шла обратно. Настолько долго, что Борг поспешил отправиться в караулку, чтобы встретить возвращение сознания привратника вместе со стариком и, буде надобность, вновь разлучить лучших друзей, а я остался рядом с маркизой, благо распахнутое окно все быстрее и быстрее вытесняло из воздуха комнаты прежнюю затхлость и отчаяние.

Да, она могла и навечно остаться в стране грез, из которой всего один короткий и безболезненный шаг до Порога, но я надеялся на… Нет, не на лучшее. Вновь входить в жизнь с осознанием всех совершенных ошибок - не самая завидная участь, и любое здравомыслящее существо предпочло бы этого не делать, а мне нужно, чтобы маркиза вернулась.

«Жестокий мальчик…».

Есть такое.

«В конце концов, ты справишься со своими делами и без участия несчастной старой женщины».

Разумеется. Только знаешь… Возможно, ей упомянутое участие необходимо гораздо больше, чем мне.

«Открыть глаза может совсем другой человек, незнакомый тебе прежде, не забывай».

Я помню. И все же хочу рискнуть.

Мантия, как ей свойственно, была права в высказанных опасениях, но по той же причине не делала поправку на мой опыт, основываясь исключительно на собственных знаниях и умениях.

Человеческая жизнь слишком коротка, по меркам прочих разумных рас, но тем не менее люди проходят от рождения к смерти те же мили пути, что и все остальные: играют, учатся, взрослеют, принимают решения. Только движутся гораздо быстрее, а следовательно, и все прочие ступеньки, по которым карабкается или спускается вниз сознание, сменяют друг друга, едва успевая встретиться.

Иначе обстоит дело с памятью. Когда не хватает времени дать всестороннюю оценку каждому случившемуся событию, кладовая воспоминаний заполняется прискорбно беспорядочно, это я ощутил на собственной шкуре. И если среди трудов праведных и неправедных выпадает свободная минутка,

чаще всего обращаешься в размышлениях не к ситуации, покорно ожидающей внимания в очереди, а к той, что оставила наиболее яркий след, или к той, что произошла совсем недавно. Старые же поступки и проступки благополучно теряются среди нагромождений новых.

Правда, пока молод, тебя не беспокоит путаница в собственной голове. Наоборот, кажется, что все разложено по полочкам, на которых еще куча свободного места. Места и в самом деле много, только оно возникает не по причине тщательной уборки, а потому что все, до чего не дошли руки-мысли, заталкивается в темные углы и глубокие ящики, мол, потом разберемся. А по прошествии многих лет вдруг с удивлением обнаруживаешь, что кладовая памяти загромождена до самого потолка и в распоряжении у тебя лишь воспоминания, оказавшиеся рядом. Хорошо, если они будут полезными и приятными, а если нет? Если они будут родом из наивного детства или безрассудной юности?

Разумеется, я рисковал, понукая сознание маркизы к направленному движению. Куда оно выплывет, пусть выталкиваемое мной на поверхность? А впрочем, какая разница? Главное, выплывет спокойным, и неважно, будет это покой старческого слабоумия или покой принятого решения.

- Я так понимаю, арест откладывается? Тогда проявите еще одну любезность и позвольте мне привести себя в подобающий вид, чтобы быть готовой отправиться вместе с вами.

Голос маркизы, еще не наполнившийся нотками прежней твердости, но уже вполне узнаваемый, оторвал меня от созерцания цветущего сада и заставил растерянно переспросить:

- Арест?

- А чего иного мне нужно ожидать, принимая в своем доме вас со столь… впечатляющим эскортом?

Да, Борг внушает уважение одним своим видом, но весьма расстроился бы, узнав, что его определили конвоиром.

- В мои намерения входит совсем другое.

Старуха вопросительно приподняла бровь, не опускаясь до словесного выражения заинтересованности.

Я определенно добился успеха, если судить по наблюдаемому результату. А вот каков он из себя? Рассудок маркизы тверд, дух спокоен, сознание ясное, как никогда, но в чьих водах мы находимся?

- Я пришел просить вас о помощи.

- И чем одинокая старая женщина может помочь офицеру Опоры?

Немножко иронии, но гораздо больше удивления, впрочем, закономерного, поскольку наша прошлая и единственная встреча не предполагала продолжения знакомства.

Все было тщательно рассчитано и выверено до малейшего чиха, но в который раз планы пришлось не просто отложить в долгий ящик, а выкинуть прочь, как сор, годный лишь на то, чтобы мешаться под ногами. Вы очень нужны мне, дуве. И все же теперь я не нахожу в себе сил приказывать. Только просить.

- Для начала позволить остаться. Маркиза коротко усмехнулась:

- Можно подумать, если я прикажу вам убираться вон, вы послушаетесь!

Как отразить атаку, нацеленную в самое уязвимое место? Перестать считать ее таковой.

- Представьте себе, да. Это доставит мне дополнительные неудобства, не скрою, но и такое развитие событий предусмотрено.

- Почему я верю вашим словам?

А вот теперь в голосе слышится тревога. Еще бы! После всего пережитого старуха вправе опасаться любого пришлеца, к тому же кажущегося убедительным.

- Потому что я не лгу.

- Подадите мне руку? Хочу подойти к окну.

Только в устах женщины подобный пируэт разговора выглядит уместно, хотя всем собеседникам яснее ясного, что ей требуется небольшая пауза.

- Извольте.

Она была легкой, как ребенок. Или не позволяла себе полностью опереться на мой локоть? Тогда можно предположить, что небольшая прогулка по комнате предназначалась для проверки оставшихся в наличии сил и планирования оборонительных или наступательных маневров.

- Почему вы не использовали слово «правда»?

- Простите?

Маркиза повернулась ко мне лицом:

- Вы сказали, что не лжете. Но вы ведь могли выразиться иначе?

- Мог. Однако правд на свете много, у каждого своя, стало быть, нет никакого смысла уверять окружающих в собственной правдивости. А когда человек говорит: «Я не лгу», значит, он честен по крайней мере с самим собой. Но и вас я обманывать не хочу.

- А жаль.- Старуха мечтательно посмотрела на розовые кусты, нежащиеся в теплых и уже не жгучих лучах послеобеденного солнца.- Меня так давно никто не обманывал… Я уже почти и забыла, как это приятно!

Если слова лжи произносит привлекательный мужчина и говорит он о любви? Должно быть. Но мне подобные темы теперь запрещены к беспечному использованию. Запрещены мной самим.

- Как вы себя чувствуете, дуве?

- Учитывая возраст и прочие неприятности, сносно. Лучше уж точно не будет! А посему давайте перейдем к делу. Чем я могу вам помочь кроме приюта под крышей этого дома?

- Я попрошу вас пригласить сюда еще одного человека. Девушку, с которой я приходил в прошлый раз. Помните?

Веки маркизы дрогнули, чуть смежаясь.

- Ту юную белокурую выскочку?

- Да, дуве. Если ее присутствие настолько вам неприятно, я перенесу нашу встречу в другое место, но здесь… Здесь было бы много удобнее и безопаснее.

Старуха недовольно качнула головой:

- Вы ведь знаете, я не смогу отказать ни одной вашей просьбе. Да-да„я прекрасно понимаю, что произошло со мной, и чувствую, что вы каким-то образом прогнали мои страхи! А спасшему жизнь грешно отказывать и в малом, и в большом.

- Знаю. Но не хочу вынуждать вас поступаться своими принципами и привычками. И заранее прошу прощения, что девушка придет в этот дом в том же качестве, что и прежде, то бишь исполняя службу.

Мои слова были поняты превратно:

- Вы хотите препоручить мой арест ей как женщине?

- Я хочу арестовать того, кто виновен в случившемся намного больше, чем вы. И для этого мне нужно встретиться с Ролленой.

- Но почему же вы сами не… - Маркиза оборвала фразу на полуслове, понимающе прищурившись.- Вы не можете открыто обратиться в Опору?

- Скорее не хочу.

- Предатель находится в ее рядах?

- Не исключено. А приглашение от вашего имени не вызовет особых вопросов: или вы желаете поблагодарить за службу, или желаете отругать, одно из двух.

- Умно.- Старуха отпустила мой локоть и вполне уверенным шагом дошла до двери.- Я исполню вашу просьбу. Девица прибудет сюда не позднее истечения часа.

Я чуть было не переспросил: «А что, если Роллена занята на службе?» - но прикусил язык: уж если маркиза дает обещания подобного рода, она не сомневается в их безукоризненном исполнении.

Для разговора сгодилась бы любая комната, вмещающая в себя стол и три кресла, а меньших по размеру апартаментов в доме маркизы попросту не было, поэтому я наугад открыл первую попавшуюся дверь, оказавшись в чем-то вроде гостиной. Покрывала полетели на пол, шторы разъехались в стороны, оконные створки распахнулись - вот теперь здесь хотя бы можно дышать! Эта просторная хрустальная ваза как нельзя лучше подойдет для купания камней-говорунов, в бокалы нальем что-нибудь покрепче воды, думаю, хозяйские погреба от нас на засов не закроют… Еще нужно раздобыть бумагу для записей, чтобы отметить самое важное из услышанного, письменный прибор, и тогда все будет готово для назначенной встречи.

- Хлопочешь по хозяйству? - поинтересовался Борг, появляясь на пороге.

- Немного. Как привратник? ' - Жив, здоров и весел.

- Весел?

- Представь себе.- Рыжий взгромоздился на подлокотник одного из подготовленных мной для принятия седока кресел.- Когда увидел маркизу, вовсе расцвел и со всех ног кинулся выполнять ее поручения.

А как еще может вести себя слуга, многие годы проведший рядом с госпожой и не помышляющий о другой жизни? Ко-

нечно, он обрадовался. Его хозяйка, уже находившаяся при смерти, вдруг чудесно преобразилась, и все вернулось на круги своя - есть ли больший повод для радости?

- А тебя попросили удалиться? Карий взгляд полыхнул смешком.

- Сам ушел. Надо было обойти сад. На всякий случай.

- Думаешь, нас уже ищут?

- Должны.

Допустим, воровка не сразу проговорилась о своих нанимателях, а после завершения… хм, своего женского дела и лишь для того, чтобы получить еще одну серебряную монету. Потом капитан учинил допрос своим подчиненным, которые, конечно, не могли не запомнить рыжего великана, но и вспомнили не сразу, ведь за день насмотрелись на всякий люд. Дальнейшие действия? Гало отправил посыльного в Опору или куда еще, а может, и сам отправился с донесением. Как скоро объявят охоту и объявят ли ее вообще? Предугадать невозможно. С одной стороны, Борг стал нежелательным гостем в столице, а с другой - он вполне мог вернуться с задания, следовательно, сам должен рано или поздно явиться с докладом, и вот тут уже встает вопрос о запасах терпения моего любимого кузена. Если Ксаррона волнует результат, он поставит на уши весь город, чтобы добраться до рыжего. Хотя есть еще одно маленькое «но», так сказать, крохотная ложка дегтя в медовом океане…

Ксо наверняка боится услышать правду, а как поступает тот, кто жаждет и одновременно страшится совершения какого-либо события? Он ждет, пока не станет слишком поздно отступать. Поэтому можно заявить со всей уверенностью:

- У нас есть время.

- А его хватит?

Я окинул взглядом кучку камней на столе.

- Вполне.

- Господа, ее сиятельство предлагает вам скоротать ожидание за легкой трапезой! - торжественно объявил привратник, внося в гостиную поднос с пузатым кувшином и наспех нарезанной ветчиной, аромат которой извинял и неровные края, и проплешины, оставленные ножом.- Не извольте гневаться, что хлеб утренний, лавки-то уже закрыты.

- Какой гнев, откуда? И вот еще, любезный… Нам понадобится вода. Столько, чтобы наполнить эту вазу до краев.

- Для омовения?

- Э-э-э… да. А к чему такой вопрос?

- Если пить ее'не будете, можно взять из пруда. М-да, зачерпнуть куда проще, чем возиться с колодцем.

- Зачем старика гоняешь? Сами бы справились,- буркнул Борг, придвигаясь поближе к столу.

- Старику самое милое дело побегать, сам же видишь, как он счастлив, что вновь оказался нужен.

- Все-то ты про всех знаешь… А что, к примеру, сейчас хорошо для меня?

Я постарался поймать взгляд карих глаз, но безуспешно.

- Смочить горло и утихомирить желудок, это по первости.

- Согласен. А дальше?

- Сам-то себя спрашивал?

Рыжий наполнил бокал и, пригубив, задумчиво покатал глоток вина во рту.

- Спрашивал. Ответа нет.

- А может быть, и наоборот, слишком много ответов? Несколько минут мы молчали, но не потому, что нам нечего сказать друг другу. Мы просто не знали, с чего начать.

- Один я бы не вернулся в город,- признался Борг.

- Почему?

- Ты ведь понимаешь, что задание, мне порученное, не предполагало возвращения?

- Честно говоря, нет. Я думал как раз наоборот, что тебя ждут с отчетом.

- Ха! - Великан одним махом осушил бокал наполовину.- Если бы ты видел глаза милорда Ректора, считал бы совсем иначе.

Боги миловали. Хотя новые оттенки изумрудного взгляда я все же узрел, и они меня удивили.

- От тебя собирались избавиться?

- Не буду утверждать, но… - Рыжий потянулся за ветчиной.

Занятно. Хотя вполне вероятно.

С точки зрения Ксаррона, Борг, отстраненный от хранения тела старшего принца, больше не представляет собой какую-либо особую ценность. Да, он остается опытным агентом,

и увольнять его окончательно было бы верхом глупости, но, с другой стороны, для Ксо все могло выглядеть так, будто великан попал под мое тлетворное влияние. Говоря проще, я отнял у кузена игрушку. Взял ненадолго поиграть, а потом вдруг решил оставить себе. И пусть игрушка уже старая, порядком надоевшая, все равно обидно, ведь в нее было вложено столько заботы и любви, что… последняя успешно превратилась в ненависть.

- Извини.

- Мм…

- Я не должен был тащить тебя с собой.

- Да ладно… Мне всегда внушали, что страх можно преодолевать, только бросаясь в атаку.

- Тебе страшно?

- Ага.- Рыжий отставил бокал в сторону.- Только я боюсь не ректора с его молодцами.

- А чего же тогда?

Карие глаза затравленно затуманились.

- Снова увидеть… Ее.

Смешно, но я боюсь того же. И причины наших страхов могут быть удивительно похожи друг на друга.

- Что замолчал? Мудрые советы закончились? - ехидно спросил Борг.

- Мудрые? Нет, их по-прежнему в достатке. Вот полезные как-то не нащупываются.

Великан усмехнулся, укладывая расслабленные руки на подлокотники:

- Знаешь, раньше с тобой было много проще.

- Что проще?

- А все. Все на свете. Ты всегда знал ответ, всегда готов был решить, что и как делать, за словом в карман не лез. Тебе легко было верить.

Еще бы! Словами я сыпал напропалую, сплошь умными и красивыми. Но шли ли они оттуда, откуда должны были идти, или слетали со страниц памяти, хранящих заученные книжные мудрости?

- Лжи всегда легче верить, чем правде.

- Хочешь сказать, ты все время врал?

- Тогда я считал иначе.

- А теперь?

- Теперь врать стало неинтересно, а правда… Она и так всем известна, и, если будешь повторять ее изо дня в день, тебя сочтут сумасшедшим.

Борг криво улыбнулся:

- Грустно, когда юность заканчивается, да?

Конечно, грустно. И ты совершенно прав, великан, потому что сам некогда прошел через ту же пустыню, что и я. Только потом ты на какое-то время забыл о полосе выжженной земли, окунувшись в очарование чужой юности. Да, пожалуй, именно в этом спасение от скуки возраста: находиться рядом с тем, кто молод. К примеру…

- Доброго вечера. Маркиза, вы посыла…

Услышав знакомый голос, Борг сделал попытку вжаться в кресло, но, к сожалению, габариты его собственного тела не совпадали с размерами творения неизвестного нам мебельщика, и спрятать рыжую шевелюру не удалось, а потому великану пришлось встать навстречу приглашенной гостье и поклониться:

- Доброго.

Мне можно было уходить из комнаты немедленно, потому что здесь и сейчас мир принадлежал лишь двоим, но я все же задержался достаточно, чтобы услышать:

- Прости, что я ушел, не попрощавшись.

Потому что уходил, как считал, на верную смерть, и прощание могло только омрачить и без того печальный поворот событий.

- Ты всегда сможешь уйти, если тебе понадобится.'

Ни малейшего укора, разве что слабенькая нотка разочарования, мол, как ты мог подумать, что я захотела бы удерживать тебя силой?

- Куда бы я ни уходил, я все равно буду идти к тебе. Потому что нет иного пути и нет иного маяка, крохотной

звездочкой разрывающего любые туманы…

Я тихо притворил за собой дверь. Зачем мешать тем, кто и так вынужден сражаться за минуты покоя? К тому же смотреть на влюбленных, встретившихся после разлуки, едва не ставшей вечной… Нет, моих душевных сил на это пока не хватает.

Лучше отправиться на свежий воздух, тем более он и впрямь заметно посвежел вместе с наступлением вечера. Сол-

нечные лучи еще достаточно ярки, чтобы освещать садовые тропинки, но из кустов уже начинают выползать густые тени. Птицы стихли, откуда-то издалека доносится приглушенное кваканье, должно быть, с того самого пруда, куда привратник отправился за водой. Надеюсь, старик сообразит, что в ближайшие полчаса, а то и более, вода никому не понадобится, и не станет нарушать уединение моих знакомых. А вот мое уединение точно останется неприкосновенным, хотя больше всего на свете я сейчас хотел бы разделить его с кем-нибудь.

Нет, вру. Не с кем-нибудь, а с вполне определенной персоной. Хотелось бы точно так же выйти навстречу и сказать:

- Я всегда иду к тебе…

- А довольно просто позвать.

Вот в этом голосе укора присутствовало с избытком, и я обернулся, почему-то больше обижаясь, чем радуясь, но, встретившись взглядом с жемчужно-серыми озерами, мигом растерял все чувства и ощущения. Кроме одного.

Я снова стал целым.

Целым, как будто до этой минуты меня составляли разновеликие осколки, вечно перемешивающиеся между собой и застывающие причудливым узором лишь на краткие промежутки времени, чтобы потом заново пуститься в пляс, а теперь все остановилось, замерло вместе с затаившимся дыханием, но эта остановка означала что-то совсем отличное от окончания пути…

- Позвать?

- Мое имя ненавистно тебе?

Неправда! Его так приятно катать на языке: Шер-рит, Шер-рит… Словно ручеек шуршит по камням под пологом леса.

- Я не смею его произнести.

- Почему?

А ведь она тоже обижена. Поджала губу, как капризная девчонка. Выглядит… Нет, это выглядело бы смешно или забавно в исполнении кого угодно, только не ее. Шеррит не притворяется и не играет, она и в самом деле одновременно ребенок, девушка на выданье, зрелая женщина и старейшина рода, иначе просто не может быть, ведь моя возлюбленная родилась в Доме Пронзающих Вихри Времени.

Шиповник в черных косах. Крепко спящие бутоны, мали-

новые шапки цветов и огненно-рыжие ягоды, чередующиеся друг с другом. Они не могут существовать одновременно, ноя вдыхаю пьянящий аромат и невольно сглатываю слюну, глядя на спелые сладкие плоды. Их не может быть, но они здесь, рядом, стоит только протянуть руку, потому что все они живут в разных временах, вихрями огибающих и проходящих сквозь плоть самой прекрасной женщины мира. Моего мира.

Платье, швов на котором не разглядеть, на манер того, что носят жрицы далеких восточных храмов, просторное, перекликающееся красками с закатным солнцем, подпоясанное шелковым шнуром, и кажется, лишь он один не дает складкам ткани распахнуться, разойтись в стороны, обнажая… Но леди Драконьих Домов одеваются так только в кругу семьи!

- Ты поторопилась.

- Разве?

Мы оба понимаем, что имеем в виду, но не желаем объясняться? Что ж, придется начинать первым, в конце концов, я намного старше и, как меня недавно пытались убедить, взрослее.

- Правила не соблюдены.

Она вздыхает так устало, как будто пешком пришла с другого края мира:

- Эти правила написаны не для тебя.

- Знаю. Но как ты сможешь обходиться без них? Шеррит стискивает пальцами локти сложенных на груди

рук.

- Я стараюсь.

Вижу. И твои старания бесценны. Но их мало, потому что они исходят лишь с одной стороны.

- Я хочу, чтобы правила были исполнены хотя бы для тебя.

- Но ты же знаешь, это…

Она не произносит слово «невозможно», потому что уже видела преддверие моего мира и едва осталась жива. Но она не произносит и слово «бесполезно».

- Ты позволишь мне еще одну попытку?

- Разве я могу отказать?

Можешь, но искорки, скачущие в глубине твоих глаз, кричат: не хочешь.

- Не бойся, на этот раз все будет иначе.

- Я перестала бояться еще в прошлый.

И это правда. Я помню умиротворенное спокойствие лика, покрывающегося алой росой крови. - Тогда все будет хорошо.

Она кивает, еле заметно улыбаясь, не веря моим словам и все же принимая их с не меньшей благодарностью, чем истины из уст мудреца, розовые кусты заходятся волнами под порывами невесть откуда прилетевшего ветра, но мне уже нет дела до всего, что находится вне пределов Шеррит.

Я так долго искал эти слова, любовь моя… Ты скажешь, многоголосие звуков, изредка складывающихся в осмысленную речь,- ничто, когда есть взгляды и прикосновения? Ты будешь права. Обещания и клятвы всегда заковываются в броню слов, чтобы уцелеть, но мне нужна не столько их безопасность, сколько…

Глаза тоже лгут, любовь моя. Они топят нас в бесчисленных красках и очертаниях, кружат хороводом образов, не позволяя всмотреться повнимательнее и понять, какую именно картину мы видим перед собой. И вот тогда на помощь приходят слова.

Я хочу предложить тебе мир.

Он огромен, драгоценная. Он много больше тех, что ты видела, или тех, что могла бы себе представить, но ты никогда не сможешь оказаться в нем, хотя и будешь им владеть. Он бесконечен, безграничен и подчиняется только одному закону: моим желаниям. А я подчиняюсь тебе.

Пустота нестрашна и неопасна, поверь. Ее единственный недостаток - вечный голод, а насыщается она только новыми мирами. Но они не должны погибать, как ты думала раньше! Они должны рождаться, а на то требуется только твое желание.

Ты можешь дать жизнь мириадам вселенных, и все, чего ты должна бояться, это того, что не успеешь наполнить всю Пустоту, подвластную мне, но мы все равно попытаемся сыграть в самую азартную игру, существующую с начала времен. Игру со смертью.

Я уйду намного раньше тебя, но разве это беда? Нам хватит времени на все задуманное, ведь время - твоя стихия. И кто, кроме тебя, в чьей плоти и сознании юность не сменяется зрелостью, а равноправно соседствует с ней, сможет быть лучшей матерью и подругой своим детям?

Я не обещаю сражений и побед, потому что война, в которую я вступлю, будет последней для существующего мира. Но я не обещаю и отступлений, потому что мне некуда и некогда отступать. И если ты чувствуешь в себе силы соединить вместе не только вихри времени, а и уверенность прошлого и неизвестность будущего, я спрошу…

Листья, сорванные холодным осенним ветром с розовых кустов, поднялись над моей головой, чернея, высыхая и рассыпаясь прахом, но стараясь долететь до фигуры, окутанной пламенеющим шелком.

Ты станешь матерью моих детей?

Метель сухих листьев закружилась вокруг нас, возводя бесплотные и все же неприступные стены, но один клочок увядшей зелени покинул кольцо вихря, судорожно дернулся из стороны в сторону, опустился на подставленную ладонь и скрылся в маленьком кулаке.

А когда пальцы разжались, словно нежась в тепле последнего луча заходящего солнца, с них вспорхнула мохнатая призрачно-белая совка. Вспорхнула медленно, лениво, по-хозяйски, потому что наступающее время суток принадлежало ей. Ну и, пожалуй, еще двоим, но они обещали не брать его слишком много.

Бархат малиновых лепестков, нежный, как ее кожа, до которой я решился дотронуться. Тонкий, хрупкий, наполненный силой жизни и одновременно уязвимый…

Вуаль больше не нужна.

«А я и не заметила…».

Шутишь?

«Немного»,- призналась Мантия.

Спасибо, что сделала все вовремя, не дожидаясь приказа. Хотя это и не доставило мне удовольствия.

«Не хотелось рисковать: я слишком хорошо помню вашу прошлую встречу».

Я тоже. Поэтому и поблагодарил. Но все же…

«Тебя что-то тревожит?»

Я не могу понять. Шеррит сказала: мне достаточно позвать ее, чтобы она тут же оказалась рядом. Как это возможно, ведь если я не выпускаю Пустоту, ни один дракон не должен даже догадываться о моем местонахождении.

«Хм, хм, хм… Боюсь, ты не до конца выучил урок, но в том повинен учитель». О чем ты говоришь?

«Видишь ли, мир в самом деле состоит из плоти драконов, но как ты себе это представляешь?»

Как ковер с многочисленными узорами.

«То есть словно бы сотканный из разных кусочков?»

Да. Разве не так?

«Нет, любовь моя. Нити, образующие плоть дракона, проходят от одного края Гобелена до другого, где-то полотно получается плотнее, где-то реже, в каких-то местах и вовсе проплешина на проплешине… Но ничего этого не видно, потому что одна плоть накладывается на десятки других. Между Нитями много свободного места, ты же знаешь. Вот и получается, что каждый дракон так или иначе присутствует во всех уголках мира».

Именно поэтому они могут свободно перемещать свое сознание? Что-то такое я уже слышал. Но, признаться, не представлял всей картины целиком. Значит, каждую пядь земли, если говорить грубо, пронизывают Нити всех драконов сразу?

«Да. По меньшей мере одна ниточка от каждого».

И куда бы я ни пошел, я касаюсь плоти всех своих родичей?

«Именно».

И Пустота, когда я выпускаю ее на волю, уничтожает кусочек мира каждого из них?

«Не совсем так… Ее главное стремление - добраться до первого промежутка, дальше нет нужды рушить, когда можно раздвигать».

Ну хоть чем-^о ты меня обрадовала! Значит, вред наносится не всем, а лишь тем… «Кому не повезло».

Хорошо. Но вернемся к Шеррит. Пусть ее Нити пронизывают пространство, окружающее и проходящее сквозь меня. И все же как она может знать, где я нахожусь?

«Не забывай, что Пустота, хоть и не покидающая границы твоего тела, не перестает оказывать влияние на Гобелен. Своего рода давление, едва заметное, но любящему сердцу довольно и легкого прикосновения».

Я же просил обходиться без поэтических иносказаний!

Мантия обиженно фыркнула:

«А где ты увидел иносказание? Сердце Шеррит - те же Нити, но в отличие от прочих драконов, испытывающих к тебе самые разные чувства, она любит, а значит, почувствует даже холод твоей тени, мимолетно скользнувшей по земле».

Она всегда рядом со мной. Даже подумать жутко. Но с другой стороны…

«Ты никогда больше не будешь одинок».

Ты тоже всегда была со мной.

«Я - другое дело. Может, и рада бы уйти, да не могу». Уйти?

Мантия не ответила, показывая, что разговор окончен.

Ну конечно. Как только она освободится от плена моей плоти, то сможет родиться вновь. Вновь соткать свой Гобелен, до боли похожий на прежний или намного лучше. Вновь побыть беспечным ребенком и юной девушкой, полной надежд и мечтаний. Вновь встретить и полюбить своего супруга…

Извини.

«Пустое».

Знаю, что тебе больно делить со мной чувства. По крайней мере эти. Но если тебя утешит… Рано или поздно ты станешь свободной.

«Знаю»,- грустно ответила она и зевнула, складывая крылья.

Почему радость и печаль вечно идут рука об руку? Вот и сейчас что получилось? Счастье лишь для двоих, а остальным - ножом по горлу? Клятое равновесие!

- Вас чем-то расстроил мой сад? - спросила маркиза, расположившаяся в одном из кресел, освобожденных мной от покрывал.

Она- то зачем пришла сюда? Желает послушать наши секреты? Не слишком хорошая идея. Хотя… Старуха имеет право знать имя того, кто поспособствовал гибели ее брата, пусть и нелюбимого, но родного.

- Ваш сад прекрасен, дуве. Намного прекраснее моих мыслей.

- И о чем же именно вы думали?

Я подошел к столу и взял из кучки камней первый попавшийся.

- Что это такое, по-вашему?

- Камень,- ответила Роллена, сидящая наполовину на

подлокотнике кресла Борга, наполовину на коленях рыжего.- Речная галька, самая обычная.

- К сожалению или к счастью, обычность в ней только внешняя. Впрочем, сейчас вы сами все поймете.

Я разжал пальцы над гладью воды, наполняющей вазу. Говорун булькнул, опускаясь на дно, но не замолк, как поступил бы на его месте любой благовоспитанный камень, а разразился короткрй, но энергичной речью:

- Когда же вы пришлете то, что обещали? Я исполнила все ваши указания в точности!

- Что все это значит?! - Роллена ошеломленно подалась вперед и упала бы на пол, если бы ее не удержали крепкие объятия великана.

- Какая прелесть… - пробормотала маркиза.- Сразу вспомнилось детство. Сколько подобных посланий мы с подругами когда-то передавали друг другу… Ах, старые добрые времена!

- Мне… - Девушка переглянулась со своим кавалером и, найдя в карих глазах весьма схожую с собственной растерянность, переспросила: - Нам кто-нибудь все объяснит?

- Боюсь, все объяснить не сумею. Но хотя бы попытаюсь. Я подумал, не присесть ли мне, и решил остаться на ногах,

хотя история, которую надо было изложить, не отличалась краткостью.

- Об обстоятельствах гибели герцога знают все здесь присутствующие, кто-то больше, кто-то меньше.- При этих словах Борг спешно отвел собственный взгляд от испытующего взгляда маркизы.- Но причины, приведшие к ней, заслуживают отдельного рассмотрения, поскольку Магайон был отравлен.

- Ударом шпаги? - не удержалась от язвительного уточнения старуха.

- Приворотным зельем. И мне удалось встретиться с человеком, его изготовившим.

- Он арестован?

- Он мертв и, будем считать, смертью ответил за свои преступления.

- Вы убили его? - с нажимом спросила маркиза.

Понимаю, зачем ей нужен ответ. Узнать, что враг повержен, из первых уст - что может быть успокоительнее? -Да.

Борг удивленно нахмурился, но промолчал, заставляя меня почувствовать себя чуточку виноватым: мол, мне ты ничего не стал рассказывать, а какую-то первую встречную посвящаешь во все подробности. Извини, дружище, она должна это знать не из прихоти, а в силу жесточайшей необходимости.

- Сейчас далеко идущие планы того человека не имеют особого значения, главное, что он начал их осуществление с Западного Шема и установил свой контроль над одним из самых влиятельных придворных. Что происходило потом, вам известно. Но просто так ничего не возникает, верно? А тем более, когда в ход событий вмешивается такое действенное, но признанное оружием трусов и подлецов средство, как яд… У злодея в столице был помощник. Точнее, помощница, как мы все только что слышали из свидетельства камня-говоруна.

- Говоруна? - заинтересованно хлопнула ресницами Роллена.

- Камни, которые лежат на этом столе, способны запоминать короткие послания и передавать их адресату, будучи помещенными в воду. Маркиза, судя по ее словам, тоже некогда пользовалась такими игрушками.

Старуха подтвердила:

- Уже во времена моей юности они были бесполезными диковинками, годными только для девичьих забав, а когда-то каждая тайная служба владела прииском, родящим говорунов. Говорят, среди них были те, что начинали болтать не в простой воде, а в вине, молоке, разных травяных настоях.

- Значит, нам повезло, иначе осведомитель остался бы безнаказанным. Продолжим слушать?

- Наверное, мои слова прозвучат глупо… - с сомнением начала Роллена.- Но я никак не могу понять, почему в этой комнате не присутствуют старшие офицеры Опоры. Им сподручнее было бы искать предателя.

- В своих рядах? - тихо хмыкнул Борг.- Ага, намного сподручнее.

- Даже если вся Опора чиста и непорочна, дело не в ней.

- А в ком же? - настороженно нахмурилась девушка.

- В самих свидетельствах преступления. Я не знаю, о чем

расскажут и расскажут ли вообще камни, потому что каждая проверка их говорливости может стать последней, и к тем, кому и впрямь положено вести следствие, сведения могут не попасть. А вы ведь знаете, сколько ступенек нужно пройти, чтобы добраться хотя бы до разрешения что-то начать.

- Знаем,- широко улыбнулся рыжий, а Роллена вздохнула.

- Так что, с одной стороны, я не хотел бы терять время и средства, а с другой… Твое право, Борги, возвращаться на службу или бежать от нее со всех ног и подальше, но если ты выберешь первое, то вот тебе удобный случай вернуться с победой, на которую никто не посмеет закрыть глаза.

Светло- голубые глаза сестры Королевского мага изумленно расширились и с полуукором, полувопросом обратили настойчивый взгляд на великана. Борг чуть виновато дернул плечами вместо ответа, притянул блондинку поближе к себе и мечтательно согласился:

- Да, знатная штука была бы найти и сдать предателя самим.

Упоминать еще об одной причине своего поведения я не стал, и не потому, что присутствующие в комнате не поняли и не приняли бы желание щелкнуть по носу милорда Ректора, скорее все случилось бы ровно наоборот. Ребяческое соперничество с Ксарроном, навязчиво притягательное и волнующее, все же казалось неуместным, словно я лез не в свое дело или жульничал, как последний шулер. Поэтому пришлось искать оправдание неожиданной слабости, пусть лишь наполовину правдивое.

- Что же нам мешает?

- В сущности…

- Ничего. Поэтому, если больше вопросов нет, выслушаем остальных свидетелей?

Все присутствующие согласно кивнули, и я опустил в вазу следующий камень.

- Герцог покинул столицу. Неделю или чуть более он собирается объезжать ближние гарнизоны и, как и всегда, будет останавливаться в обычных гостевых домах…

Видимо, в одном из таких домов и произошла подготовленная встреча с Меллой. Что-то расскажут нам другие камешки?

- Трава, которую вы передали, отвратительна, и я едва на-

шла, с чем ее настой можно хотя бы проглотить. Вино получается непривычным на вкус, не знаю, как мне удастся убедить хоть кого-нибудь…

- Он снова отдаляется от меня, уже второй раз за последние десять дней уходит спать в одиночестве. Я прошу вас, поторопитесь! Еще немного, и все будет напрасно!

- При дворе есть несколько угодных вам персон. Как мне понять, кто из них вам нужен?

- Не томите мое терпение! Присланного сбора хватило лишь на несколько капель настоя. Да, он волшебен, но после все стало прежним, а я уже не могу этого выносить.

- Мне наконец-то удалось! Эта глупышка Лунна готова поверить во всякую чушь, и как я раньше не догадалась начать с нее? Скоро питье с ворчанкой войдет при дворе в привычку.

- Я ездила в имение и говорила с кормилицей брата. Она помнит молодого мага, заботившегося о моей матери до родов и после, но куда он отправился потом, неизвестно. Если вас так заботит этот человек, я велю разузнать подробнее.

- Простите, что заставила вас ждать. Мне было трудно решиться, но теперь… Теперь я готова исполнять ваши указания.

Остальные камни сохранили доверенные им сведения в тайне. Попросту говоря, промолчали, хотя и так можно было предположить, о чем или о ком им поведала отчаявшаяся молодая девушка, желающая вернуть расположение своего возлюбленного. Девушка, имя которой я мог назвать прямо сейчас.

- Что скажете? Борг пожал плечами:

- Девица. Приближенная ко двору. Может быть, фрейлина, может быть, кто-то из знати.

- Завсегдатай двора, если знает слабости Лунны Ларис,- дополнила Роллена.- Вряд ли эта болтушка вспомнит, кто первым угостил ее ворчанкой, но попытаться стоит.

- Ты сможешь с ней поговорить? Девушка улыбнулась:

- Скорее мне придется затыкать уши, чтобы не оглохнуть! Лунна обожает болтать, неважно с кем, потому что всегда говорит только о себе.

- Хорошо. Потянем за эту ниточку. Еще соображения есть?

Рыжий задумчиво погладил пальцами шелк платья Роллены.

- Девица боролась за свои чувства. Судя по всему, она еще не замужем, если так обеспокоена равнодушием возлюбленного… Можно попробовать разузнать, кто к кому охладел за последнее время, но думаю, мы тогда захлебнемся в историях любви и ненависти.

- Эта холодность вряд ли была выставлена напоказ, как и разочарование, особенно когда девица начала исполнять приказы, - предположила маркиза.- Скорее тогда уж надо искать ту, что после размолвки внезапно снова стала спокойна и весела.

- Думаю, Лунна не откажется поделиться последними сплетнями,- усмехнулась Роллена.- Меня же так долго не было при дворе.

- Тогда предлагаю сейчас всем отойти ко сну, потому что дел предстоит много, а сил для их выполнения понадобится еще больше.

- Ко сну… - лукаво протянул рыжий, и кончики его пальцев как бы случайно встретились с запястьем блондинки.

- По своему усмотрению спокойному или не очень, но выспаться все же не помешает. Считаешь иначе?

Борг не ответил, поглощенный молчаливыми переговорами со светло-голубыми глазами. Маркиза мечтательно улыбнулась, посмотрев на влюбленных, и обратилась ко мне:

- Не знаю, кто как, а я с удовольствием последую вашему совету, молодой человек. Проводите меня до дверей спальни?

Утро было поздним. Мое утро. А все потому, что сон слишком долго не приходил, ожидая своей очереди в конце цепочки печальных размышлений. Я предполагал возможность вины кого угодно, но узнать в главной причине всех недавних несчастий невесту Дэриена… Такой поворот событий мне и присниться не мог.

Достаточно было услышать, что говорящая расспрашивала о судьбе мага, принимавшего роды, и все вопросы пропадали сами собой. Селия Кер-Талиен, прекрасная и влюбленная. Почему судьба, уже раз скрестившая пути властителей воды и этой семьи, не успокоилась и, сделав невинной жертвой брата, толкнула к преступлению сестру? Да, баронесса могла и не

принимать условия волшебницы, могла отказаться от своей любви в пользу блага государства, но… С другой стороны, почему она не могла поступить так, как поступила?

Что- то произошло между любовниками или вокруг них. В конце концов, я видел старшего принца совсем недавно и смело могу заявить, что он изменился, неощутимо, но несомненно. Стал тверже, суше, решительнее. Наложила отпечаток близость принятия наследного престола? Вполне возможно. Но мне почему-то мало одного только этого объяснения. Что-то тут не так.

- Долго еще будешь валяться в постели, соня?

Борг, бодрый, как никогда, распахнул настежь окно моей комнаты. Распахнул снаружи, заглядывая из сада, благо комната находилась на первом этаже.

- Я не сплю.

- Вижу.- Он присел на подоконник, вполоборота ко мне.- Извини, что с утра пораньше… Хотел сказать тебе спасибо.

- За что?

- Это хороший подарок. Правда. Меня не смогут не выслушать и… Меня не посмеют вытолкнуть вон.

Ах да, мое вчерашнее вдохновение. Если бы знать заранее, в какую сторону повернет тропинка судьбы, я бы предпочел держать язык за зубами. И камни бы выкинул, от греха подальше, ведь, в конце концов, говорящая мертва, новых приказов не последует, а значит, придворная сообщница не сделает более ни единого шага к…

Или сделает? Мне нужно понять, а для понимания требуются знания. Много-много или всего одно, но самое главное.

- О чем думаешь? - спросил рыжий, видя, что я не намерен поддерживать предложенную тему разговора.

- О личной жизни власть предержащих.

- С чего это? - Карие глаза недоуменно округлились.

- Да так… Хочу тебя спросить. Как вел себя Дэриен после зимних праздников и до вашей размолвки?

- Как вел… - Борг задумчиво почесал подбородок.- Как принц.

- Это я понимаю, другого и быть не может. Но он ведь изменился, да?

- Ты тоже изменился,- многозначительно напомнили мне.

- Сейчас речь не о моих благоприобретениях.

- Тебя что-то тревожит? - напрямую спросил Борг.

Я не ответил, но в определенных случаях молчание оказывается куда как красноречивее любых объяснений, и великан покорно кивнул:

- Хорошо, спрашивай.

Легко сказать. Как бы я ни составил вопрос, в нем будет упоминаться то,, что сразу выдаст мои подозрения. Стоит ли взваливать на плечи Борга такую ношу раньше времени? А впрочем… Этого поворота судьбы уже не избежать, и моя торопливость ничего не изменит.

- Между ним и Селией случилась размолвка?

Рыжий угрюмо нахмурился, поднял брови и снова опустил, сдвигая вместе:

- Я никогда не влезал в любовные дела принца.

- Верю. Но это единственный вопрос, на который мне нужен ответ.

Борг тяжело вздохнул:

- Он ничем ее не обижал.

- А она?

- И она была нежнее шелка.

- Значит, оба безгрешны и милы, только порознь, а не вместе?

В течение трех вдохов кряду напряженно застывший карий взгляд не отрывался от моего лица.

- Ты ведь неспроста о ней заговорил, да?

И что ответить? И промолчишь, и начнешь яростно отрицать свой интерес - итог один.

- Значит, неспроста… - Борг сделал правильный вывод из моей невольной заминки.

- Не будем продолжать, ладно?

- Почему же? - Рыжий хищно прищурился.- Сколько я тебя знаю, ты никогда не шел по пустому следу. Куда он выводил, другой разговор, но тупиком никогда не заканчивался. Так что стряслось?

- Ничего.

- Ну да, как же! Еще вчера, когда мы расходились, твое лицо было вытянуто то ли от обиды, то ли от злости, значит,

ты узнал из болтовни камней кое-что интересное. И раз уж спросил про Селию… - Тут великан наконец-то, пусть и неохотно сложил вместе кончики двух нитей рассуждений,- По-твоему, она виновата?

В его голосе не было удивления. Ни капли. Значит, рыжий допускал грехопадение любовницы принца легче и охотнее, чем я. Что ж, ему из дворца всяко было виднее.

- Не по-моему, Борги. Все гораздо печальнее.

- Ну-ка, ну-ка! - Он перекинул ноги через подоконник, но прежде привычно обшарил взглядом сад, остающийся за спиной.- Что такого натрепали камни?

- Помнишь фразу про расспросы кормилицы?

- Да. Весьма туманно и непонятно.

- Если не знать предысторию.

Великан всем своим видом выразил нарочито почтительное внимание.

- Ведьма, которой больше нет, рвалась к власти над миром. Впрочем, подобными идеями одержим любой, кто чувствует себя хоть немногим сильнее своих соседей… Но помимо трона нужны еще и наследники, которым сей трон можно передать, а для продолжения рода требовался не первый попавшийся мужчина.

- Чистота крови? - уточнил Борг.

- Вроде того. Как бы то ни было, ей нужно было потомство от определенного человека, которого… С которым я встречался. Чуть раньше.

- Еще один покойник?

- Нет, он жив-здоров, правда, не в своем уме, а ведьме его ум как раз был нужен не меньше, чем семя. Думаю, даже больше.

Карие глаза сверкнули сомнением:

- Она сама тебе все рассказала?

- Не смогла удержаться, уж слишком сильно я ее разозлил.

В большие подробности Борг не стал вдаваться, подтвердив:

- Это ты умеешь!

- Угу. Но главная беда состоит в том, что ведьма искала супруга. Если известный кандидат утерял свои качества в силу возраста или прочих обстоятельств, как обычно поступают?

- Ищут следующего.

- А если принять во внимание вопросы линии наследования?

- Его брата или отпрыска, к примеру. Любого подходящего родственника.

- Именно. В последние годы тот маг был одержим своей собственной целью, не допускающей растраты сил на плотские и прочие утехи, поэтому искать следовало в его прошлом. И поиски чуть было не увенчались успехом.

- То есть? - Борг подался вперед.

- У мага есть наследник. Не по крови, но… Насколько могу судить, он не уступает в талантах своему «родителю». Хорошо, что ведьма не могла этого узнать, хоть и подобралась очень близко!

- Я пока не понимаю одного.- Рыжий пригладил растрепанные порывом утреннего ветра волосы.- Как все тобой рассказанное касается баронессы?

- Самым прямым образом. За ее младшим братом до родов и после них ухаживал маг, угодный водяной ведьме. Потому и задавался вопрос о его жизни в баронском имении.

- А ты ничего не перепутал? - с надеждой переспросил Борг.- Ведь никаких имен названо не было, да и…

- Ведьма искала мага по имени Лагарт. Справки о нем можно навести хоть в Саэнне, хоть в Мираке, у тамошнего коменданта. И я знаю, что этот маг присутствовал некоторое время в семье Кер-Талиен, о чем тоже наверняка есть куча свидетельств. Мне очень грустно признавать, но…

Рыжий закончил фразу за меня:

- Селия предала своего возлюбленного. -Да.

С минуту мы оба молчали. Великан - осмысливая полученные сведения, я - стараясь перетряхнуть все факты заново, чтобы проверить, нет ли в моей версии случившегося уязвимых мест. Их не нашлось, но все же хотелось надеяться до последнего, даже не знаю почему.

- И что теперь?

- Извини. Мой подарок оказался с изъяном.

- Эх… - Борг заложил руки за голову и потянулся.- Он еще дороже, чем можно было подумать. Вот только как предъявить его миру?

- Не хочешь оставить все как есть?

- Промолчать, что ли? И унести тайну с собой в могилу? Нет уж! Меньше всего на свете я желал бы своими действиями или словами причинить вред принцу. Но если сделать вид, будто ничего не случилось, хорошего тоже будет мало. Ты-то как думаешь?

Я перевел взгляд в потолок:

- Хорошего вообще не будет.

Если Селия в самом деле почувствовала, что любовь гаснет, и тем более уже раз попыталась вновь разжечь огонь недостойными способами, она не бросит свою затею на половине пути. В ход пойдут очередные приворотные зелья, от которых если и не будет ущерба телесному здоровью принца, то душевные силы это подорвет, вне всякого сомнения. Да и потом, кому будет нужен правитель, днем и ночью грезящий только о своей супруге?

- Значит, надо все рассказать.

- Надо.

- Возьмешь это на себя?

Я не удержался от печального смешка:

- А сам что? Трусишь?

Борг неопределенно качнул головой:

- У тебя получится лучше. Меня принц вообще слушать не станет.

- Ко мне он питает не самые добрые чувства. Если уж на то пошло, голос ни одного из нас не найдет тропку к сердцу его высочества.

- И как быть?

Спрятаться за чужой спиной, конечно же. И если широкие мужские не справились с поставленной задачей, стоит обратить внимание на хрупкую женскую:

- Вложить рассказ в нужные уста.

Карий взгляд блеснул неуверенной догадкой:

- Хочешь сказать…

- Она должна признаться сама.

- А если не признается? У нее нрав крутой, сам же знаешь.

- Если не признается? - Меня, честно говоря, такое развитие событий устроило бы более всех прочих.- Сделаем вид,

будто никакой измены и не было. Селия - умная девушка, поймет намек и, возможно, исправит содеянную ошибку.

- И такое может быть,- согласился Борг.

Смешно, но, пожалуй, мы оба искренне хотели осуществления того, о чем с такой нарочитой бесстрастностью рассуждали. И при этом уже не допускали мысли, что можно остановиться, повернуться и благополучно пройти в полушаге от обрыва.

Что двигало нами? Стремление к справедливости? Забота о безопасности людей, чьи титулы значимы больше, чем чувства? Может быть. Отчасти. Если хорошенько подумать, самую малость. Настоящее же имя закусившего удила коня наших намерений было Трусость.

Ни я, ни Борг не находили в себе достаточной отваги или достаточной глупости, чтобы положить собственную жизнь на алтарь чужой, и у нас было одно оправдание на двоих. Любовь. Селия, влекомая разыгравшимися страстями, не видела ничего вокруг. Мы не погрузились в пучину чувств настолько глубоко, но уже знали: отвечать за ошибки, просчеты, героические поступки и подлости придется не только перед собой. И хотя во взглядах наших возлюбленных нас ожидало прощение и понимание, все равно не хотелось совершать ничего, нуждающегося в прощении.

- Но все же, что между ними произошло? Они поссорились, не сошлись во мнениях по какому-то вопросу? Или постельные радости перестали занимать принца, а баронесса решила, что больше не нужна ему как женщина?

Великан задумчиво пожевал губами.

- При мне1 никаких ссор точно не было, в спальне я над ними со свечкой не стоял. Наверное, дело в том, что после выздоровления на Дэриена сразу навалились королевские обязанности, вот он и вынужден был бросить основные силы на другой фронт, даже для инициации время едва-едва выкроил.

Инициация? Ну конечно, я же зимой оставил его высочество полностью подготовленным для вступления в почетную и тягостную должность Моста. Значит, он не стал медлить? Что ж, хорошо, потому что чем больше возраст инициируемого, тем значительнее могут быть трудности, возникающие при слиянии с Силой. Лучше всего проводить подобные ритуалы еще до совершеннолетия, как получилось с Рикаардом…

Хм. Инициация, говорите? Кажется, знаю, в чем причина всех бед, накинувшихся на Западный Шем. В моем неуместном, неурочном и беспечном вмешательстве.

- Можешь больше не копаться в памяти. Когда проводилась инициация Дэриена?

- В самом конце зимы,

- Все прошло гладко?

- Да, ни принц, ни маги ни на что не жаловались.

Я сел на постели и шумно выдохнул, будто вместе с воздухом из моей груди могло уйти и виноватое сожаление.

- Ее надо было провести, знаю. Но лучше бы… Лучше бы ее не проводили.

- Почему? - Удивился Борг.

- Она… скажем так, уничтожает близкую чувственную память.

- Это еще что за штука?

- Как бы объяснить подоходчивее… Все, что происходит с нами в течение жизни, нанизывается, словно бусины, на невидимые нити в нашем сознании, потому мы можем перебирать воспоминания, возвращаясь в дни юности, к примеру. Но любое событие будет состоять не из одной бусины, а из нескольких. Одни хранят в себе краски памятного дня, другие - звуки, третьи - ощущения, четвертые - чувства. Вот пристанища этих последних и уязвимы более всего, а когда осуществляется инициация, нити непременно рвутся. Понимаешь, о чем я?

- Пожалуй. Значит, когда принца инициировали, он растерял свои привязанности?

- Вернее, картинка стала неполной. Дэриен знает; что ты его друг и защитник, понимает, что Селия - его возлюбленная, но не ощущает эти знания, как прежде, когда они были тесно переплетены с душевными переживаниями.

- Если сказать грубо, принц стал черствым сухарем? -Угу.

Губы Борга прошептали что-то вроде проклятия на головы магов и их гнусные проделки, а потом рыжий с заметной робостью спросил о том, что было важнее всех прочих рассуждений:

- И он теперь останется таким навсегда?

- Нет. Конечно же нет! Бусины снова накопятся, можешь быть уверен. Со временем, нужно только набраться терпения.

- Так значит, если бы Селия чуток подождала…

- Да, несчастий бы не случилось.

- Бедная девочка… - Великан посмотрел на меня.- А ее никто не мог предупредить? Ты не мог еще тогда рассказать ей или принцу все то же самое, что говорил сейчас? Не мог успокоить и обнадежить?

И вот тут мне захотелось завыть.

- Я сам узнал это совсем недавно, хочешь верь, хочешь нет. А в архивах Королевской библиотеки если и были упоминания о пагубных свойствах инициации, то последний Мост рождался слишком давно, чтобы их отряхнули от пыли.

- Ну дела! - Рыжий развел руками.- Получается, никто не виноват?

- Виноват. К сожалению.

- И кто же?

В дверь осторожно постучали. Кто бы ни собирался войти в мою комнату, у него явно были на то веские причины, потому я пригласил:

- Войдите!

Роллена переступила порог, вполне успешно пряча волнение за напускной решимостью, но забывая о том, что складки платья покрылись заметными морщинками там, где их судорожно сжимали тонкие пальцы.

- Что случилось, милая?

Борг, так же, как и я, не обманувшийся внешним видом пришелицы, спрыгнул с подоконника и метнулся к своей возлюбленной.

- Я только что закончила разговор с Лунной.

Она произнесла эти несколько слов на одном дыхании, словно боялась следующим вдохом расплескать драгоценные сведения.

Мы с Боргом уныло переглянулись.

- И каков результат?

Роллена посмотрела на нас, пухлые губы вздрогнули, и девушка вдруг разрыдалась. А когда слезы, не без участия рыжего, были побеждены и загнаны обратно, мы все-таки услышали то, о чем знали наверняка:

- Баронесса Кер-Талиен ввела настой из ворчанки в придворный обиход.

Я посмотрел в окно, на узкую аллею, по которой от ворот к дому двигалась молодая пара, вызывающая зависть и восхищение у всех, кто имел честь быть с ней знакомыми.

- Еще не поздно передумать, дуве. Маркиза гордо выпятила подбородок:

- Я не отказываюсь от принятых решений.

- Это делает вам честь.

- Только не считайте, что позор баронессы доставляет мне удовольствие! Я не слишком люблю девицу, скрывать не стану, но подобных несчастий я ей не желала.

- Они сейчас войдут. Помните, как надо действовать? Меня наградили укоризненным взглядом.

- Я стара, молодой человек, но, на свою беду, все еще памятлива. Не беспокойтесь, все будет исполнено надлежащим образом.

Я благодарно поклонился и задернул портьеру.

Жизнь устроена таким удивительным образом, что мы никогда не получаем нужных знаний вовремя и в достаточном количестве. Взрослея и задумываясь над глупостями, совершенными в молодости, мы бьем себя по лбу и потрясенно восклицаем: «Эх, если бы нам тогда иметь теперешнюю голову на плечах, скольких ловушек мы могли бы избежать и сколько дров оставить в целости и сохранности!» Но в том и состоит смысл существования, чтобы двигаться вперед, а если в момент зачатия узнавать все на годы вперед, возникнет ли желание покинуть материнскую утробу?

Селия не могла предположить, чем вызваны изменения в чувственности принца, и никто не смог бы этого рассказать раньше назначенного судьбой времени. Только служит ли неосведомленность оправданием? Баронесса могла злиться, плакать, бить посуду, уединиться в имении, повеситься, утопиться или отравиться с горя, но зато все это она проделывала бы с собой, а не с кем-то другим и причинила бы вред, если можно так выразиться, в очень ограниченных пределах. Однако был избран совсем иной путь к цели. Путь, как оказалось, затрагивающий слишком многие жизни.

Можно понять отчаяние и горе отставленной от близости,

почти брошенной женщины, особенно если вспомнить, какими приключениями на любовном фронте успел прославиться Дэриен. Селия и подумать не могла ничего иного, кроме как «он меня разлюбил». А то, что рядом не виднелось ни единой соперницы, еще больше тревожило баронессу, которая не находила объяснений изменениям в характере принца. Потом безответные вопросы привели к рождению страха, а страх - не лучший советчик в сердечных делах. Она испугалась и бросилась искать помощи. Травники, разумеется, отнекиваются и будут отнекиваться, но каждый из них нет-нет да и согрешит, поддавшись на уговоры или звон туго набитого кошеля. Девушка отправилась на поиски приворотного зелья, а нашла…

Говорящей довольно было всего лишь оказаться рядом. Она входила в лавку старосты Травяных рядов, как к себе домой, а уж тот-то первым узнавал все сплетни об искателях и искательницах приворотных зелий. Что ж, ведьма била без промаха, выбирая свою жертву из числа отчаявшихся. Можно желать власти над миром, а можно - над одним-единствен-ным человеком, но два эти желания схожи между собой, как близнецы, и неизвестно, какое в итоге оказывается сильнее.

Дверь скрипнула? О, значит, спектакль начинается.

- Доброго дня, маркиза!

- Рада приветствовать вас в своем доме, ваше высочество!

- Чему обязаны приглашением?

- Мне давно следовало поговорить с вами о… о моем усопшем брате. Но, простите старую немощную женщину, я никак не могла набраться достаточных сил, чтобы посетить дворец и только сейчас решилась пригласить…

- Не нужно было волноваться, маркиза: ваше слово значимо для меня не меньше, чем слово герцога.

- Лестно слышать, ваше высочество. Но, если позволите, я хотела бы немного побеседовать с вами наедине. Надеюсь, ваша спутница не станет возражать?

- Мы скоро вернемся, баронесса. Не скучайте, прошу вас.

Да, голос не горит страстью, и со стороны могло бы показаться, что сухой тон - намеренная издевка. Представляю, что сейчас творится в душе Селии…

- Как вам будет угодно, принц.

Шаги и шорох накрахмаленных юбок по паркету. Стук за-

крывающейся двери. Нужно дать маркизе минуту или две, а потом… Шагнуть из-за портьеры в комнату.

Прошел всего год.

Прошел целый год.

Кажется, все по-прежнему, но прошлое осталось в прошлом. Плечи словно бы стали еще костлявее, а уж запястья точно высохли, и тугие перчатки только подчеркивают их тонкость. Перчатки по такой-то жаре, зачем они нужны? Затем, чтобы прятать мелкую дрожь пальцев, не иначе. Талия еще больше истончала, даже корсаж кажется свободно сидящим. Худоба идет влюбленной женщине в начале истории соединения сердец, а потом свидетельствует лишь о преградах и препятствиях. И волосы тусклы, а я хорошо помню их радостное медное сияние в лучах солнца… Ну да, в те дни Дэриен принадлежал баронессе безраздельно, и, может быть, в глубине души она надеялась, что так будет вечно. Впору повторить слова Борга: «Бедная девочка», однако на мою долю приготовлена иная речь.

- Его высочество велели не скучать, и я постараюсь исполнить приказ, хоть он предназначался и не мне.

Она резко обернулась, но темные глаза полыхнули не гневом, как раньше, а страхом.

- Кто вы?

- Мы уже встречались. В прошлом году. Не помните? Селия рассеянно задумалась, изучая мое лицо.

- Да, что-то знакомое… Вы были представлены при дворе?

- Имел честь.

- Простите, запамятовала ваше имя.

- Оно не имеет значения. В этой комнате сейчас ничто не имеет значения, кроме вашего удовольствия, дуве.

Как много значит тон голоса для придания фразе смысла! Скажи я все то же самое вкрадчиво и льстиво, девушка подумала бы, что я намереваюсь завязать более близкое знакомство, нежели позволяет придворный этикет. Но поскольку в моих словах страсти оказалось не больше, чем в скупой просьбе Дэриена, баронесса настороженно затаила дыхание и на всякий случай повернулась ко мне вполоборота, чтобы иметь возможность скрыть хотя бы часть чувств, способных отразиться на худощавом и все же прекрасном лице.

- Однако какую же тему беседы избрать? В погоде пере-

мен не предвидится, придворные сплетни вам, должно быть, уже надоели, кроме того, с любой женщиной нужно говорить прежде всего о ней самой, а потом уже обо всем остальном…

Она почувствовала подвох. Правда, аромат опасности становится невыносимым, лишь когда пасть капкана разверзлась под твоими ногами, а пока жадные челюсти загадочно мерцают издалека, неудержимо хочется идти на свет этого обманчивого маяка, ну а потом станет слишком поздно.

- А вы достаточно хорошо меня знаете?

- Я знаю себя, дуве. Люди же, если закрыть глаза, похожи друг на друга больше, чем можно предположить.

Селия нервно улыбнулась, показывая, что не заинтересована, но все же готова слушать.

- В нашем распоряжении один и тот же перечень недостатков, а различия между нами возникают от того, что весят они по-разному. Один из моих тяжеловесов, к примеру,- отсутствие уверенности. Я могу несколько дней кряду раздумывать, прежде чем сделать шаг, даже если оставаться стоять смерти подобно. Многим не хватает знаний, и они, вместо того чтобы пуститься в расспросы и поиски, всецело полагаются на свое воображение, подменяя нужные ответы желаемыми… Но самый опасный недостаток, хотя и на первый взгляд самый безобидный,- это отсутствие терпения.

Взгляд баронессы впервые с начала беседы приобрел оттенок удивления, впрочем, не относящегося пока к личным обстоятельствам.

- Умение ждать приветствуется либо в талантах военачальника, либо в добродетелях жены, тогда как полезным оно может быть дЛя всех без исключения, ведь сколько раз на дню можно убедиться: помедли мы хоть немножко, и не состоялось бы большей части опрометчивых поступков, вредящих и нам самим, и многим людям вокруг.

Селия недоуменно приподняла бровь, но не прервала молчание.

- Человеческое сердце переменчиво. Утром оно может любить, после полудня возненавидеть, а к вечеру наполниться раскаянием, чтобы со следующим рассветом вновь пуститься в путь по привычному кругу. Беда лишь в том, что у кого-то настроения сменяются чуть ли не поминутно, а кто-то обстоятелен, как времена года, и если не знаешь наверняка, можно не

дождаться окончания суровой зимы, хотя оно обязательно случится, в свое время. Можно броситься растапливать лед и разгребать снег, но высвобожденная земля не только не родит ничего до срока, а промерзнет так глубоко, что приход весны припозднится еще больше.

Она слушала внимательно. Не перебивая, поскольку любой вопрос знаменовал бы начало игры, победить в которой мог только тот, кто придумал ее правила.

- Я вижу, мои речи кажутся вам слишком пространными? Извольте, спущусь с небес. Представьте себе такие обстоятельства, к примеру… Есть двое, и между ними живет любовь, рожденная в трудный час, а потому облаченная в самую крепкую броню из возможных. Но вот происходит некое событие, непредвиденным образом повлиявшее на мужчину, и кажется, что чувства остывают. Нужно всего лишь немного подождать, позволить любимому отдохнуть, набраться сил, завершить дела, но как поступает женщина? Она считает промедление убийственным и начинает действовать, хотя все пути к сердцу ее избранника занесены снегом и скованы льдом, а значит, сто против одного, что вероятнее поскользнуться и упасть, нежели добраться до цели.

Темные глаза под полуприкрытыми веками затуманились размышлениями.

- Но лед опасен еще и тем, что по нему легко катиться, если кто-то толкнет вас в нужную сторону. А если этот кто-то полон недобрых замыслов…

- И чем же все заканчивается? Падением?

- Зависит от того, умеешь ли держать равновесие.

Она еще не поняла намек, но, судя по выражению лица, правильно назначила исполнителей на предложенные мной роли.

- И как же узнать, насколько ты умел?

- Попробовать развернуться и покатиться в другую сторону. Но хорошо, если ты один, а если катишься вместе с кем-то, любое решение должно делиться пополам.

Селия подошла к столу и провела кончиками пальцев по лакированному дереву.

- А если делиться поздно? Если в самом начале все решал в одиночку, а теперь на другое не хватает смелости?

- Можно ждать прихода весны, которая уже не за горами. Но тут терпение из достоинства превращается в недостаток.

- Почему же?

- Потому что по весне очень часты половодья, сметающие все на своем пути. Если слой намерзшего льда слишком велик, нужно вовремя расколоть его на части, чтобы просыпающаяся вода не наделала бед. И чтобы самому не оказаться задавленным льдинами.

Баронесса недовольно поджала губу.

- Зачем вы мне все это говорите?

- Затем, что вам пора принимать очередное решение. Не знаю, насколько легко давались прежние, а это, увы, окажется трудным. Потому что его придется разделить.

Она попыталась отшутиться:

- Уж не с вами ли?

- Нет. С его высочеством.

- Вот что, безымянный господин, я слушала вас, пока вы ходили вокруг да около, но больше слушать не желаю. Если мне что-то и надо будет делить, то вы не получите ни кусочка!

И, постаравшись произнести эту тираду с сохранением уязвленной гордости на лице, баронесса повернулась ко мне спиной, видимо, рассчитывая, что таким образом благополучно завершит разговор.

- Лучше остаться голодным, чем, как Магайон, откусить столько, что не сможешь проглотить.

- Как вы смеете тревожить покой усопшего, да еще под крышей этого дома?!

- Точно так же, как вы, будучи виновной в безвременной гибели герцога, приходите сюда со светским визитом.

Она возмущенно вздернула подбородок, но не рискнула обернуться.

- Вы знаете, чем платят за подобное оскорбление?

- Тем же, чем и за убийство. Собственной жизнью. И вы уже заплатили, только пока не ощутили всю величину цены.

- Я немедленно зову стражу и…

- Хотите сдаться с повинной? - Я присел на подоконник.- Что ж, это будет смело, хоть и слишком поздно.

- Да вас…

- Поблагодарят, а быть может, наградят, хотя, видят боги, от таких наград впору бежать бегом.

- Ваша клевета…

- Через кого вы передавали камни со своими донесениями? Небось через старосту Травяных рядов? Разумеется, можно полагаться на его молчание, но если он в подробностях узнает, у кого и зачем служил на посылках…

Ну все, вступление сыграно, осведомленность показана, отношение к происходящему заявлено, теперь можно сделать паузу в ожидании следующего хода, который должен делать вовсе не я.

У баронессы оставался еще один беспроигрышный выход: молча и с высоко поднятой головой удалиться, тем самым показывая не столько лживость обвинений, сколько их ничтожность и нелепость, и я, признаться, постарался сделать все возможное, чтобы подтолкнуть ее именно к такому выбору, но действительность, как и всегда, обманула ожидания. Селия осталась на месте и вполголоса спросила:

- Вы слушали камни?

Почти признание, хотя и непонятное непосвященным. Стало быть, следует чуть усилить нажим.

- И не я один.

Девушка медленно прошлась по комнате, остановилась рядом со мной и, равнодушно глядя на сад за окном, спросила:

- Тогда почему ваши угрозы все еще остаются только угрозами?

- Вы сказали об этом сами, чуть раньше. Потому что в вашем пироге нет ни одного моего куска.

- Чего же вы добиваетесь? Справедливости?

- Она мне ни к чему. Я не судья, чтобы выносить приговоры.

- Что-то не похоже.

- И тем не менее это так. Меня занимает всего лишь один вопрос, и надеюсь, вы на него ответите.

Она повернула бледное лицо ко мне.

- Какой?

- Что вы почувствовали, когда поняли, что герцог погиб из-за вашей слабости?

Селия попыталась отбиться в последний раз:

- Я не убивала его.

- Разумеется. Если уж быть совсем точным, то Магайон умер, когда моя шпага вонзилась ему в сердце.

Карие глаза, казалось, стали еще темнее, приобретя поразительное сходство с бездонными провалами.

- Вы… Так это вы дрались с ним на дуэли?

- Да. Только называть то, что произошло, дуэлью, было бы наглым преувеличением. Герцог пришел в этот сад, собираясь умереть.

Баронесса опустила взгляд:

- Она обещала, что никому не будет вреда.

А вы поверили, дуве, потому что хотели поверить. Впрочем, говорящая и в самом деле не желала смертей: правителю нужны подданные, иначе какой он правитель? А дядюшка Хак был вполне счастлив и мог наслаждаться нежданно возникшей любовью еще долгие годы. С подчиненной волей? Ну и что? Каждое живое создание существует в своих пределах, и их почти невозможно преступить, потому что дальше начинается неизвестность, в которой так легко потеряться и потерять.

- И она привыкла сдерживать свои обещания, но вот беда: забыла пообещать, что будет жить вечно.

- Так она…

- Мертва.

По лицу Селии пробежали тени, о которых я бы затруднился сказать, чего в них больше, облегчения или горечи, но девушка неосознанно, а быть может, нарочно решила мне помочь:

- Ожидаете, что обрадуюсь возможности избежать расплаты? Нет, мне жаль. Жаль, что все было сделано зря.

Я посмотрел в немигающие глаза, с каждым вдохом ползущего мимо времени словно покрывающиеся вязкой тиной бесстрастия, и подумал, что любая муть, пятнающая душу, не приносится извне, а рождается внутри нас и ждет удобного момента, чтобы начать свое восхождение.

Что послужило источником отравы для Селии? Обиды детства? Разочарования отрочества? Откровения юности, возвестившей, что для рано осиротевшей провинциальной дворянки с малолетним братом на руках нет иного пути к вершинам, кроме как за широкой спиной богатого и влиятельного супруга? А миловидность южанок радует глаз лишь немногим больше двух десятков лет, потом уступая место быстрому увяданию, и стало быть, если в первую четверть века своего суще-

ствования не обзаведешься покровителем, потом можно рассчитывать лишь на собственные силы.

Собственные… Пожалуй, именно на вершине этого горделиво возвышающегося холма и располагалось уязвимое место баронессы, хотя никому в голову не пришло бы считать слабостью традиционно пользующиеся уважением и восхищением качества: уверенность в себе и упорство в достижении цели.

Между упорством и терпением обычно ставят знак равенства, тем самым совершая опасную ошибку. Да, на первых порах упомянутые свойства души во многом схожи между собой, поскольку внешний облик и того, и другого дышит покоем, но, если приподнять вуаль видимости, заблуждений больше не возникает. Терпение день за днем монотонно повторяет один и тот же путь, не усиливая и не ослабляя натиска, упорство же с каждым следующим кругом впечатывает свои шаги в дорожную пыль все настойчивее, и скоро по земле начинают расходиться трещины, рано или поздно превращающиеся в овраги, из которых не так-то легко выбраться, если угораздит сорваться с края.

Она сильна, но сила оказалась злейшим недостатком баронессы. Будь в характере Селии хоть чуточку больше робости или трусливости, девушка успешно переждала бы трудное время, не решаясь сделать шага ни вперед, ни назад. А за зимой непременно вступила бы в свои права весна, и любовь принца расцвела бы заново…

Впрочем, разговор еще не окончен.

- Вы встретились в Травяных рядах?

- У старосты, но это был уже второй раз. В первый я искала совсем другое зелье.

- Не приворотное? Селия криво улыбнулась.

- От бессонницы. От волнений. От сомнений.

- Лучше всего в таких случаях помогает яд.

- О, им я обзавелась намного раньше! Вот только никак не решалась применить. Мысли путались, пальцы дрожали… Мне нужно было успокоиться.

- Староста помог?

- Да. Только забыл упомянуть, что без его средства я больше не смогу проспать ни ночи. И как только оно закончилось, пришлось снова отправляться в Травяные ряды.

Интересно, ушлый знахарь нарочно подсунул именно баронессе столь коварное сонное зелье или поступал так со всеми своими покупателями? Если второе вернее первого, чувствую, скоро гильдию травников начнут перетряхивать сверху донизу.

Но вместе с тем возникает вопрос:

- Почему вы не присылали вместо себя служанок?

- Думаете, итог был бы другим? - Девушка рассеянно коснулась губ кончиками пальцев.- Может быть. Но я не хотела доверять свои секреты ничьим ушам, а если бы при дворе узнали, что мне не спится по ночам…

Давление любопытствующих и злорадствующих увеличилось бы многократно, и течение дел в полной мере вышло бы из-под контроля, чего уверенная в себе баронесса допустить, конечно же, не могла. Вернее, полагала более страшным несчастьем, чем смерть.

- Во второй раз там уже была женщина, прячущая свое лицо?

Селия кивнула.

- Она была так участлива и мила… Не знаю почему, но я рассказала ей все, что меня тревожило.

А я знаю причину, и очень хорошо. Вы не могли не распустить язык, дуве, нужно было только чуть-чуть ослабить путы ваших мыслей, чтобы тайное выплыло на поверхность. Но не могла ли тогда говорящая…

- Вам хотелось слушать ее голос? Карие глаза недоуменно расширились.

- Слушать? Зачем? Он был не так уж приятен для слуха. Значит, насильственного принуждения не было? Фрэлл!

Как удобно и безопасно было бы списать предательство на невозможность сопротивления! И все же вдруг?

- Дело в том, что та женщина обладала даром подчинять и лишать воли посредством особого звучания своего голоса. Другие люди, втравленные в ее злодеяния, отмечали, что либо не слышали никаких иных звуков, либо страстно желали услышать хоть одно слово из ее уст.

Баронесса задумчиво нахмурилась, обдумывая сказанное мной, и покачала головой:

- Меня никто ни к чему не принуждал.

Ну зачем вы, дуве?! Теперь путь назад полностью отрезан, а впереди маячит или плаха, или вечная ссылка. Или вечная тишина молчаливого осуждения, что может стать много хуже прочих наказаний.

- Уверены?

- Приказывают тому, кто не желает действовать, а я… Это мне приходилось подгонять, потому что она медлила, отговариваясь какими-то трудностями.

Еще бы водяная ведьма не медлила! Она не была уверена в действенности приворотного зелья, а рисковать зря не хотела.

- Медлила до тех пор, пока придворные модники не привыкли пить настой ворчанки с вином?

Селия удивленно приподняла брови:

- Откуда вы знаете? Да, все было именно так.

- Я не знаю наверняка, но учитывая ваши слова и то, о чем мне поведала она сама… Другого вывода даже не напрашивается.

- И зачем тогда вы расспрашиваете меня?

- Затем, что проделки ведьмы вычеканены только на одной стороне монеты. К примеру, почему выбор пал на герцога?

Баронесса пожала плечами:

- Не по моему умыслу, я не видела особых различий. Ей нужен был вельможа, к которому легко подобраться за пределами столицы, а в то время Магайон как раз собирался в путешествие.

Роковая случайность? Жертвой мог быть избран совсем другой человек?

- Разве его персона не представлялась самой удобной?

- Для чего?

- Ведьма собиралась установить свое влияние, а с кого в таком случае и не начинать, как с одного из самых могущественных придворных?

- Влияние? - Селия расхохоталась.- А почему она настаивала на ком-то более незаметном, всю душу мне вымотала, пока не согласилась на герцога?

Хотела изучить свойства своего зелья наверняка, прежде чем атаковать в полную силу. К тому же в те дни говорящую занимал вопрос не только установления власти над миром, но и механика престолонаследия.

- Трусила больше, чем вы. Баронесса презрительно фыркнула:

- Трус ни на кого и никогда не сможет повлиять.

Если не зажат в угол и не сознает, что остались только два пути: смиренно умирать или отчаянно сражаться.

- Но вам смелости не занимать.

- Осуждаете?

- Удивляюсь.

- Чему?

- Вы легко приняли решение и начали действовать, но почему-то не поставили в известность того единственного, ради кого все и затевалось. Может быть, следовало начать с разговора по душам? И кто знает, возможно, тогда не произошло бы недавних трагических событий.

Карие глаза вспыхнули гневом:

- Разговор? Как же! «Да, милая, давай поговорим», «Извини, я отвлекся, так о чем шла речь?», «Прости, мне надо подумать о делах», «Отложим все до вечера», и так день за днем одним и тем же тоном, а взгляд словно проходит сквозь тебя, не замечая… На вас так когда-нибудь смотрела женщина, которую вы любили?

Нет, боги миловали. Ненависть, злоба, нежность, жалость… Было все, кроме равнодушия. Но его высочество немного запамятовал, каковы из себя повседневные человеческие чувства, а потому не видел ничего особенного в бесстрастном спокойствии собственной души.

- Он не мог говорить ничего другого.

- А смотреть? Смотреть иначе он мог?! Я подумал и коротко ответил: -Нет.

- Вот! И вы еще удивляетесь! - всплеснула она руками.- Я будто своими глазами видела, как между нами растет и растет стена… И мне стало страшно, понимаете? Страшно!

Понимаю. Рушились планы, надежды, мечты - все, что юная баронесса так тщательно растила, берегла и защищала от всего мира. Можно было разжать кулаки и отпустить, но… Терять нужно учиться, а первая потеря - обычно самый неподходящий предмет для преподавания урока. Начинать нужно в детстве, с малого, с иллюзорных несчастий и бед, тогда к уроч-

ному дню страх успеет выцвесть и поистереться, как старый половик, привычный и потому почти незаметный.

- А смерть вас не пугала? Если не своя, то чужая? Селия посмотрела на меня таким взглядом, что расспросы

можно было более не продолжать.

- Чем плоха смерть? Умереть лишь однажды, разве это не завидная участь? А когда каждый день тебя медленно и равнодушно убивают, чтобы ночью воскресить для новых мучений…

Гордая. Сильная. Уверенная. Своевольная. Решительная. Наверное, именно такая подруга и нужна правителю, но сии замечательные краски почему-то предпочли сложиться в неприглядную картину. Возможно, потому что оказались излишне ярки?

Я слез с подоконника и направился к двери.

- Уходите? - догнал меня разочарованный голос девушки.

- Да.

- А где же итог? Мы так долго разговаривали, и что?

- Итог каждый подводит сам. Насмешливое:

- Вы не позовете стражу?

- Я уже говорил, что не судья вам и вашим страхам.

- А кто судья?

- Вы и тот, с кем вместе вы собирались кушать этот горчащий пирог.

Его высочество, сидящий в соседней комнате. Принц Дэриен, опустивший голову и упершийся локтями в колени. Он вздрогнул, услышав звук открывающейся и закрывающейся двери, но глаза поднял не сразу, а лишь когда затянувшаяся пауза стала почти невыносимой. Борг, стоящий рядом, сочувствующе кивнул, мол, мерзкая тебе досталась работа, но выполнил ты ее на совесть.

- И что мне делать?

В голосе принца по-прежнему чувства едва только намечались, но что-то мне подсказывало: весны ждать уже недолго. Совсем. И начнется она, увы, с ненастья.

- Решайте сами.

Золотисто-ореховые глаза влажно блеснули отчаянием:

- Я не знаю!

- Никто не станет решать за вас.

- Я не прошу решать. Я прошу…

- Совета? У вас есть Борг, он не хуже меня разбирается в изменщиках и предателях.

- Я… - Дэриен сглотнул.- Я же люблю ее! Утверждение прозвучало нарочито похожим на вопрос, но

второй раз попадать в уже изученную ловушку я не собирался:

- И она любит вас. Поэтому, прежде чем принимать какое бы то ни было решение, спросите себя оба, как именно вы любите друг друга. Может быть, ответы вам помогут. Если будут искренними и правдивыми, разумеется.

- Ее поступок…

- Можно разглядывать, поворачивая из стороны в сторону и всякий раз находя новые черты, а сейчас у вас слишком мало сил, руки дрожат, того и гляди, выроните все, что пытаетесь удержать. Не знаете, на что решиться? Позвольте течению времени самому вынести вас на твердый и верный берег.

- Ты…

- А вот когда хоть что-нибудь решите, тогда просите совета. И будьте уверены: вам не откажут.

Я притворил за собой двери комнаты горьких откровений, прошел по темному и пока еще пыльному, не успевшему вернуть прежний блеск коридору, ступил на крыльцо, поднял взгляд в небо и прошептал одними губами, потому что теперь знал вернее верного - мой голос будет услышан:

- Шеррит, забери меня домой.

Аппетит приходит либо как верный признак выздоровления после долгой и скучной болезни, либо как вестник окончания важного дела, когда понимаешь, что можно никуда не торопиться и спокойно восстанавливать силы, поскольку главный рубеж уже покорен, а второстепенные не наберутся наглости теребить, стараясь обратить на себя внимание. Но и в том, и в другом случае есть одно небольшое препятствие, мешающее движению, скажем, в сторону кухни. Ленивая нега, рожденная уверенностью: никто и ничто от тебя не убежит - ни враги, ни дела.

Я открыл глаза с первЬши лучами солнца, добравшимися до окна моей комнаты, но так бы и лежал многие часы, а мо-

жет, и дни, растерянно улыбаясь и глядя в потолок, пока… Мир не содрогнулся.

Ощущение больше всего походило на то, какое возникает у ковра, часть нитей которого вдруг кто-то решил натянуть, как струны, при этом совершенно не раздумывая ни о пределах их прочности, ни о сохранности их соседок. Слава богам, тугой звон, наполнявший пространство внутри и снаружи, длился менее вдоха и тем не менее не оставил ни малейшей возможности усомниться в его появлении. А сразу, как все стихло, на стремительно опустевшее место неги явилась непонятная, но явная тревога.

Хорошо, ковда тебе не нужны ни оружие, ни доспехи, довольно лишь накинуть на плечи домашнюю мантию, чтобы прикрыть тело от сквозняка! А будь я более уязвим, пришлось бы обвешиваться железом и… Эй, откуда такие странные мысли? Тот звон был чем-то вроде сигнала боевого рога, предвещающего войну? Но я никогда раньше его не слышал. Не мог слышать. Или…

Память резво прогнулась назад, будто собралась поспорить гибкостью с храмовыми танцовщицами из Маддины, и преуспела в своем намерении, коснувшись дна одного из многочисленных провалов истекшего времени.

…Сотни струн рвали на части сознание, истекающее кровью, словно плоть. Всего миг. Целый миг.

- Вызов брошен,- хрипло выдохнул кто-то рядом со мной, и я невольно обернулся.

Жесткие короткие пряди белоснежных волос показались знакомыми, но сияющая под ними лазурь взгляда смотрела на меня впервые. Такая безмятежная и такая… Опасно бездонная.

- Они будут атаковать?

Девушка, имени которой я не знал, улыбнулась, обнажая клыки:

- Если успеют…

Вызов? Быть того не может. Ни в одном из Драконьих Домов не найдется смельчак, готовый начать войну в тепереш-

них обстоятельствах. Даже упрямец Скелрон, потерпевший обидное, если не сказать, позорное поражение, не посмел бы более ничего предпринимать, а прочие, пристально или мимолетно наблюдавшие за происходящим, и вовсе предпочли остаться в непроглядной, зато безопасной тени. Но кто тогда потревожил наш покой?

Я не торопился выйти в зал к парадной лестнице, предоставляя Магрит, как единственной хозяйке Дома, право принимать решение, и все же невольно ускорил шаг, услышав голос, разительным образом изменившийся следом за его обладателем.

- Что за шум и гам, драгоценный?

- Ты знаешь.

Ксо? Точно, он. В черно-синей броне, ощетинившейся шипами. Рыжина спряталась меж тугими узлами кос, сплетенных со стальными нитями, кожа бледна, как мел, глаза ни блестят, не мечут молнии, не угрожают глубиной, кажется, что за тонкими изумрудными пластинками и вовсе ничего нет.

- Объявляешь войну? - спросила Магрит, в белоснежном великолепии своих доспехов стоящая на верхней лестничной площадке.

- Объявляю о ее неотвратимости. Достаточно всего одного шага, чтобы она началась. И шага не с моей стороны!

Угроза прозвучала вполне серьезно, и, если бы я не знал другого кузена, умеющего обращать в шутку даже пугающие тело и сознание вещи, поверил бы сразу, но берег сомнения все еще сдерживал натиск холодных волн ленивого удивления.

- Объяснись, драгоценный.

Ксаррон едва заметным кивком указал в мою сторону:

- Если он коснется хоть одной Нити моих владений, я ударю. И предупреждений больше не будет.

- Что ты ставишь в вину моему брату? - тоном, казалось, ставшим еще ровнее, поинтересовалась снежноволосая красавица, оттенив последнее слово радугой неожиданных красок, в которых можно было найти все что угодно, кроме сожаления.

- Он нарушил правила.

- В чем?

- Он вмешался.

Магрит посмотрела на меня.

- Это правда?

Я пожал плечами, признавая:

- Да. Отчасти.

Невинное уточнение вызвало вспышку злобной ярости:

- Отчасти?!

- Я не собираюсь оправдываться, Ксо, не думай. Но вспомни свои слова и действия. Тебе ведь нужна была помощь, или я ошибся?

Изумруды глаз вновь вернули себе грани, острые настолько, что можно порезаться, едва коснувшись взглядом.

- Помощь… Да, нужна была. Но ты правильно сказал: нужна МНЕ. Не каждому встреченному тобой человеку или нелюди, а мне!

- Разве я не помог? Та Нить…

Чего- чего, а топтания по старым мозолям кузен не мог допустить:

- К фрэллам Нити и все остальное! Ты вновь вмешался в жизни тех, от кого тебя просили держаться подальше. Зачем? Чтобы лишний раз позлить меня? Так вот, больше я не желаю ощущать твое присутствие в моей части мира. Один шаг, один вздох, и начнется война.

Неужели укол в пятую точку самолюбия оказался настолько болезненным? Я-то предполагал, что, избавившись от неизвестности и ощутив цельность границ, Ксо сменит гнев на милость, а он наоборот…

Фрэлл. Кто мне сказал, что цельность - это хорошо? Мой личный опыт? Но единение двух созданий - совсем иная штука! А что чувствует тот, кому вдруг после многих лет неопределенности и бесформенности указали жесткие пределы?

Надо было задуматься заранее. Зыбкие границы - это тоже свобода, и пусть от нее веет опасностью, туман над топью многим кажется притягательнее, чем свежая кладка крепостной стены. Правда, воевать как раз становится удобнее… Не потому ли кузен бьет в барабаны?

- Она будет бесславно тобой проиграна.

- Пусть. Но я хотя бы один раз в жизни сделаю то, что нужно мне самому!

Фигура Ксаррона задрожала, поплыла и разлетелась в стороны обрывками теней, тающих, как туман под лучами солн-

ца. А когда последний клочок прозрачной темноты исчез, я спросил о том, что внезапно оказалось самым важным:

- И ты все равно его любишь? Магрит улыбнулась:

- Конечно.

Я не сомневался в искренности ее ответа и ожидал, что он будет звучать именно так. Но удивлению, как и невольному раздражению, все же требовалось выйти на волю:

- Этого несдержанного, самонадеянного, безответственного юнца?

Сестра одним движением, то ли прыжком, то ли полетом, а может, сочетавшим в себе все возможные варианты, преодолела ступени лестницы и оказалась рядом со мной.

- Именно юнца. Я смотрю на него и вижу себя. Прежнюю. Глупую, беспечную и бесстрашную… - Лазурь глаз мечтательно посветлела.- Мгновения юности стоят любви, как ничто иное.

- Главное, не забывать вовремя возвращаться обратно,- ворчливо заметила кутающаяся в шаль Тилирит, покидая коридорный сумрак.

Она все это время была здесь и слышала гневные речи своего сына? Но почему не остановила, почему не…

- Ему нужно было это. В самом деле,- словно делая неуклюжую попытку оправдаться, заметила тетушка Тилли, прочитав вопрос в моем взгляде.

- Понимаю,- кивнула Магрит.

- Но увы, это не каприз.

Улыбка сестры стала еще шире, приоткрывая памятно увеличивающиеся в особых случаях клыки.

Да, для наивных и нелепых поступков Ксо обладает слишком большим опытом. Но если не каприз, тогда… Он действительно разозлился только потому, что не увидел в моих словах и действиях настоятельно необходимого ему отклика? Похоже. А причины наших совместных ошибок крайне просты: я всю жизнь считал кузена старше и мудрее, а онг в свою очередь, отводил мне роль младшего родственника, нуждающегося в поучениях и присмотре. Если бы я вел себя по-прежнему легкомысленно и беспечно, очертания мира, к которому так привык сын тетушки Тилли, оставались бы незыблемыми, надежно защищающими уютный покой и иллюзию свободы. Так

было бы лучше? Несомненно. И мне, в конце концов, что стоило бы раскошелиться на подобный подарок и, сонно добравшись до края жизни, уйти в небытие до следующего пробуждения? Не особенно и дорого. Но трудность в том, что я имею право поступить и ровно наоборот.

Война? Как пожелаешь, братец. А что скажут другие?

- Почему ты позволила ему совершить ошибку?

- Молодой человек… - Тилирит перекинула небрежно заплетенную темно-рыжую косу за спину.- Ксаррон все-таки уже взрослый, хотя всеми возможными способами избегает принятия сей печальной истины. И если бы я его одернула, мой поступок только вернее убедил бы мальчика в мысли о собственной бесконечной юности. Пожалуй, сегодня он впервые попробовал вступить во взрослую игру, и меня, как мать, это радует.

- Даже если игра способна его убить? Болотно-зеленые глаза засмеялись.

- И кто говорит здесь о смерти? Тот, кто сам еще несколько дней назад нетерпеливо переминался с ноги на ногу у самого Порога?

Уже донесла, драгоценная?

«Поделилась впечатлениями»,- хихикнула Мантия. А я-то, дурень, раньше считал, что тетушка сама все про всех узнает.

«Осведомленность может достигаться разными способами. Дружеская беседа - один из них». Беседа двух старых сплетниц. «Как тебе угодно».

- Если он умрет, то неизвестно, когда и где возродится. Но возражение, казавшееся мне неоспоримым и наиболее

серьезным, даже не было принято во внимание.

- В том-то вся и прелесть! - ласково улыбнулась Тилирит.- У него появится следующая возможность…

- Начать сначала?

- Продолжить. -Что?

- Познание себя, разумеется.

Я непонимающе сдвинул брови, и тетушка, вздохнув с наигранной скукой, поманила меня пальцем к окну.

- Что ты видишь?

- Сад.

- И только?

- Деревья, аллеи, пруды, цветы… Много всего. Перечислить?

- Нет, лучше назвать одним словом, но необходимо выбрать единственно верное. Итак, что ты видишь?

Одним словом? Жучки, паучки, рыбки, песок, земля, камни, листья, шепчущиеся с ветром, облака в пронзительной лазури небес. Все это…

- Мир.

Она удовлетворенно хлопнула в ладоши:

- Умница! А теперь сделай последний шаг, даже полшажочка к истине. Мир - это…?

Лазурь, далекая и близкая. Бесконечно высокая и опасно глубокая, такая непохожая и вечно единая.

- Драконы.

- Верно!

- Насчет самих Нитей я не сомневаюсь, но как быть с тем, что возникает на них?

Тилирит щелкнула меня по носу:

- Подумай немножко и ответь, может ли окунь резвиться в песках пустыни, а соловей петь песню в морских глубинах?

- Конечно, нет. Ни тот, ни другой просто не смогли бы поменяться местами.

- Да. Но почему?

- Потому что…

Я никогда не задумывался над столь напрасными в силу своей странности вопросами, и даже многочасовое размышление вряд ли пролило бы свет на упомянутые тайны бытия, но времени у меня не было, значит, следовало ответить первым пришедшим в голову образом:

- Потому что так заведено.

- Потому что все драконы разные! - поправила меня тетушка,- Из плоти одних рождается земная твердь, из плоти других - небеса, потому и каждая Нить обрастает своим мхом, не похожим на чужой.

- Хочешь сказать, что люди, живущие в одном городе, совсем не такие, как в других?

- А разве нет? И иногда даже в пределах одного дома… - Она прищурилась, как ребенок, подставляющий личико

лучам солнца в первый теплый день весны - Да, у них есть общие черты, в конце концов, все они вышли из плоти единокровных родственников, а не чужаков, но различия неминуемы.

- Это я понял. Но почему Ксаррон желает гибели своих… подданных?

- Потому что слишком молод и глуп. Извини, дорогая моя, но это правда.

Магрит спокойно пожала плечами:

- Знаю.

- К тому же он не столько желает, сколько не видит пока иного пути.

- Пути куда?

- Пути к самому себе, разумеется.- Тетушка опустила подбородок в пушистые складки шали - Нити, составляющие нашу плоть, невидимы нам, и если среди них затесалась одна недостаточно хорошо спряденная и портящая все полотно, найти изъян можно лишь единственным образом. Посмотреть на Гобелен с другой стороны.

- С Изнанки?

- Это можешь сделать ты, но не мы.- Тилирит вздохнула, но без печали.- Однако средство, доступное нам, ничуть не хуже, просто его нужно учиться применять, а уроки, как сам понимаешь, по вкусу не каждому. Конечно, со временем понимаешь их необходимость и несомненную пользу, но в молодые годы кажется, что любую победу можно одержать, если приложить побольше сил.

- Значит, вы наблюдаете за…

- Миром, родившимся на Нитях. За всеми и каждым, потому что любое живое существо, впервые увидевшее свет в наших владениях, несет отпечаток нашей души, иногда мгновенный, иногда тщательно выдержанный.

Но тогда получается, что тот же Дэриен - зеркальное отражение Ксаррона, прошлого или настоящего? А может быть, будущего? И Селия, и Борг, и… Многие-многие люди. А ведь еще есть и другие расы.

- Это… удивительно.

- А главное, полезно. Но Пресветлая Владычица, как порой стыдно смотреть на свои копии!

- Стыдно?

Тилирит подмигнула мне:

- А как же! Тем более другие тоже их видят, не забьфай. Так что иной раз согласен умереть, только бы стереть живую и весьма своенравную память о своих чудачествах и ошибках.

- И Ксо тоже хочет начать заново?

- Скажем, это представляется ему наиболее простым. Но он по простоте душевной полагает, что гибель внешнего мира никак не скажется на внутреннем.

Я вспомнил собственные злоключения и то, как распрощался с серебром.

- Ты не хочешь ему объяснить? Он же умрет сам, если попытается довести до гибели других! Вернее, иначе они попросту не погибнут, ведь разрушение…

- Всегда начинается внутри,- с многозначительной мрачностью закончила мою фразу тетушка.- Он знает, не сомневайся. Только пока для Ксо подобные слова - пустой звук.

- Но он же поймет? Когда-нибудь?

- Очень на это надеюсь,- пробормотала Магрит.

- В конце концов, смерть не станет концом пути, и тебе это известно лучше, чем многим из нас. На собственной шкуре, так сказать, изучено,- то ли в утешение, то ли в назидание заметила Тилирит.- Хорошо хотя бы то, что он готов пробовать. Снова и снова… Впрочем, сей зуд терзает каждого дракона, и умершего более, нежели продолжающего жить.

- Зуд?

Болотные озера глаз страдальчески, но вместе с тем и мечтательно потемнели.

- И еще какой. Словно кто-то изо дня в день жалит твое сознание, и яд то растекается, обжигая все, до чего сможет добраться, то комком бьется в каждую мысль. Ты не представляешь, как заманчиво знать, что можно перечеркнуть прошлое и сотворить новое, прекрасное, безгрешное будущее… Перед этим зовом трудно устоять.

Наверное, представляю. Я ведь ждал и никак не мог дождаться смерти, хотя для меня она означала совсем иное. В отличие от всех моих родичей, по отдельности и вместе взятых, мне не дано изменить мир Пустоты. Да, он может расшириться или сузиться, делясь пространством с драконьими Нитями, но сокрытая в нем суть останется той же. Единственное, что способно тасовать разные качества, телесные и духовные, как колоду карт, это…

Нет, единственный. Привратник.

Страж, следящий за шириной щели между створками ворот, никогда не закрывающихся наглухо. Но если драконы могут всесторонне оценить воплощение своих грехов и откровений, то мне остается лишь перебирать собственные спутанные воспоминания и гадать, чем обернулось то или иное мое слово или действие.

Рушить надоевшие дома и строить на освободившихся местах новые - может ли быть что-то увлекательнее? Но почему тогда мир не кружится, как сумасшедший, в колесе жизни и смерти, а движется размеренно, порой почти незаметно?

Потому что кое-кто из драконов находит в себе силы противостоять зову.

- Что же держит вас?

Она провела ладонью по моей щеке.

- Страх потери. Сожаление о том хорошем, что все-таки удалось сотворить. И лень. Много-много лени.

Ушам своим не верю.

- Лень?!

- Она, единственная и неповторимая. Видишь ли, когда дракон окончательно развоплощается, это естественным образом затрагивает не только его Нити, но и близлежащие, а значит, всем остающимся в реальности придется долго и кропотливо латать образовавшиеся дыры. Я, к примеру, считаю ниже своего достоинства беспричинно доставлять подобные неприятные хлопоты своим соседям. Возможно, когда-нибудь и по взаимной договоренности…

- На меня ты всегда можешь рассчитывать,- без тени улыбки, но и не злоупотребляя торжественностью, пообещала Магрит.

- Хорошая девочка. Правда, выбрала плохого мальчика,- грустно усмехнулась тетушка.

- Я не выбирала.

- А хотела бы выбирать?

Лазурь бездонных глаз даже не вздрогнула. Наверное, потому что шторм сомнений давным-давно утих.

- Нет. Теперь уже нет.

Тилирит мягко привлекла мою сестру к себе и поцеловала в высокий лоб.

- Умница! Так вот, к разговору о мальчике… Когда о его выходке узнают другие, начнется настоящее веселье.

- Веселье?

- А как же иначе? Мне не придется скучать, уговаривая не осуществлять свое намерение всех желающих выпороть этого рыжего дурня… А их будет немало!

Женщины удалились на кухню сплетничать о прошлых и грядущих переменах в судьбах мира, не пригласив меня присоединиться к беседе. Возвращаться в комнату не хотелось, выходить в парк под открытое небо - все равно что подставлять себя под ясный сестринский взор, да и, учитывая объявленную войну, теперь становится небезопасным… Куда же податься, чтобы скоротать время до первого события, которое прервет напряженное затишье, опустившееся на Дом Дремлющих стараниями моего любимого кузена? Туда, где тишина и спокойствие не гости, а радушные хозяева.

В детстве библиотека казалась мне невозможно огромной, наверное, потому что до самых верхних полок было не дотянуться никакими силами, а вредные мьюри не желали исполнять ни суровых приказов, ни смиренных просьб, исходивших от меня. Лишь сестра иногда снисходила до младшего брата, но не настолько часто, чтобы удовлетворить мое любопытство полностью. А постоянные отказы лишь в одной половине случаев усиливают тягу к недоступным знаниям, в другой же половине не менее успешно гасят костер мятущегося сознания. Примерно так случилось и со мной: в какой-то из дней я попросту устал добиваться цели. Решил, раз не подпускаете меня к отдельным книжным полкам, значит, мне и вправду нечего там делать. И, судя по годам, протекшим с тех пор, решение было совершенно верным, ведь мне и так удалось натворить немало странного, непонятного, пугающего… Причем пугающего в первую очередь меня самого.

Оно и теперь поражало воображение своими размерами, уютное пристанище моего детства и юности. Шкафы все так же убегали ввысь, к потолку, сейчас прячущемуся в тенях, потому что местные хранители посчитали лишним зажигать свечи. Впрочем, света хватало. Света, льющегося разноцветными

Мьюр - в мужском роде, мьюри-в женском. Подвид домовых. Приставлены к хозяйству Драконьих Домов. Непревзойденные повара и библиотекари.

ручейками из витражного окна, занимающего почетное место между книжными галереями.

Много- много кусочков стекла, окрашенного и бесцветного, складывались в картину, придуманную и исполненную неизвестным, но явно человеческим мастером. Почему не кем-то из драконов? Потому что в любом детище их лап магия пропитывает собой чуть ли не две трети материи, а в моем присутствии подобное произведение рассыпалось бы прахом. Гномам застекленные окна вовсе неинтересны, под землей ведь нет никакого смысла делать прозрачные перегородки между комнатой и пещерой, а будучи на поверхности, городить заборы между собой и свежим воздухом любой подгорный житель считает кощунством. Эльфы не работают со стеклом, потому что переплавка -грубое надругательство над сутью песка…

Это окно делал человек. Рисуя с натуры? Наверняка, потому что витраж изображал драконов.

Синие, черные, золотые, жемчужные, изумрудно-зеленые, алые, серебристые, переливающиеся десятками оттенков каждый, они парили, но не на фоне неба, как это напрашивалось и было бы подходящим по смыслу. Нет, витражные драконы парили в пустоте, то ли отделенные, то ли соединенные друг с другом вкраплениями совершенно прозрачного стекла. Через него можно было разглядеть парк или полюбоваться небом, правда, для этого мне в детстве приходилось подходить совсем близко, почти приникать к окну. Но когда мы углубляемся в детали, то перестаем видеть целое, не правда ли?

Драконы парили в пустоте, которая… тоже была драконом. Задержавшись у порога и посмотрев на витраж целиком, теперь я ясно мог увидеть и оценить талант мастера, осознанно или случайно оставившего мне самый наглядный ответ на все вопросы. Жаль только, что он чуточку запоздал. Или нет?

- Что это за место?

Я не звал, но она пришла. Пришла, потому что больше не нуждалась в разрешениях.

Пепельно- серое с голубым отливом платье, повторяющее цвет глаз. Пряди волос отчаянно блестят даже без участия солнечных лучей, и потому их чернота кажется обманчиво неглубокой, прячась под бликами. Шелк на шелковой коже… И сталь клинка во взгляде.

- Библиотека.

- Для чего она нужна?

- Здесь хранятся знания.

Шеррит робко скользнула кончиками пальцев по корешкам книг на ближайшей полке.

- Хранилище не слишком-то надежное.

- Оно было создано для меня.

Серые глаза непонимающе сощурились.

- Для тебя?

- Я не могу получать знания магическим способом. А через Единение сознаний потребовалось бы слишком много сил, да и… Я научился этому совсем недавно.

Если бы она сейчас посмотрела на меня с жалостью, мое сердце было бы разбито вдребезги, но взгляд Шеррит замерцал совсем другими искорками.

- Ты непохож на дракона. Но возможно, ты больший дракон, чем все мы.

- Почему?

Бледно- розовые губы мелко вздрогнули, но уверенно изогнулись улыбкой, разве что чуть печальной.

- Я пыталась тебя убить.

- Я помню.

- А хочешь знать почему?

Я подумал и кивнул, ведь отрицательный ответ и дальше заставил бы мою супругу хранить тайну, так нетерпеливо рвущуюся на свет.

- Когда ты почти сделал мне предложение, в тот самый, первый раз… Я увидела тебя целиком.

- Как это, - целиком?

Она завороженно расширила глаза.

- Ты стоял передо мной, не маленький и не большой, но одновременно… Ты был повсюду. Ты и сейчас такой. Вокруг. Везде. Чтобы дотронуться до тебя, казалось бы, надо протянуть руку, но я чувствую твои прикосновения каждой Нитью своего тела.

Иначе и быть не может. Пустота пронизывает весь Гобелен, любой его участок, даже самый ничтожный, но она и я - единое целое, стало быть…

- Они болезненны?

- Они прекрасны.

Шеррит шагнула ближе, чтобы никому из нас не нужно было тянуться друг к другу.

- Но сначала я испугалась. Глупо, да? Бояться того, чему можно только позавидовать… Всегда вместе. Всегда рядом. Почему это показалось мне страшным?

- Потому что быть рядом - значит делить общий мир между собой. Значит спорить, соперничать, воевать, а война не может быть нестрашной.

- Но наш мир и общий, и…

- И все же состоит из двух частей, на целостность которых не посягнет никто из нас, потому что они должны оставаться такими, как есть.

- Я поняла это намного позже, чем следовало.

- Нет, ты успела вовремя.

Тонкие волоски бровей складываются в дуги, почти идеальные, но все же по каким-то причинам решившие не достигать совершенства. Веера густых ресниц щекочут мою щеку… Нет, не кончиками, а движением воздуха, отделяющего и одновременно соединяющего нас.

- Я боюсь войны.

- Я тоже.

- Но вызов был брошен.

- И я его принял. Не мог не принять.

Она подняла на меня взгляд, чуть испуганный, но понимающий:

- Другого пути нет?

Прозвучало вопросительно, но так, будто ответ заранее был всем известен, а потому не требовал лишних слов.

- Я не смогу вразумить кузена. И его матушка тоже.

- Мать никогда не причинит своему ребенку вреда, предпочитая переживать всю боль в себе,- сказала Шеррит с такой спокойной уверенностью, будто дома ее ждал целый выводок детей.

- Знаю. Это-то и страшно.

- Мой отец для вразумления не годится.

- Пожалуй… Ты уже сказала ему? Она усмехнулась.

- Он все понял сам, едва только увидел меня. -И?

- Хочешь знать, как велик запас его проклятий? - лукаво поинтересовалась Шеррит.

- Разозлился?

- Мм… Его успокоило то, что все было сделано по правилам. Ты ведь нарочно хотел все так устроить? Знал, что это будет важным для всех?

- Наверное, догадывался. Но по крайней мере Скелрон больше не жаждет моей смерти?

Моя супруга звонко расхохоталась:

- Он сейчас ходит, задрав нос перед всеми соседями! Потому что наконец-то понял, что родство с Разрушителем - это великая честь.

- Честь ли породниться с Домом, славящимся безумствами своих обитателей?

Она уткнулась носом мне в щеку:

- А ты тоже безумный? Безумный-безумный-безумный?

- И еще какой!

Но Вуалью пренебрегать не стану, насколько бы сильно ни сходил с ума от горьковатого аромата твоей кожи.

- Так странно… - Она повернула голову, словно желая оглянуться.- Кажется, что мир раскололся надвое. Здесь так спокойно и мирно, а за стенами, стоит только сделать шаг, попадаешь в туго натянутую паутину тревоги и не можешь из нее выбраться… Неужели война все-таки будет?

- Ты не застала прошлую?

Шеррит коротко повела подбородком из стороны в сторону:

- Я родилась одной из последних в Третью Волну. Тогда все уже было кончено, оставались лишь раны, требовавшие лечения. Но я прмню моего отца в те дни… Его рана так и не зажила, а я вижу, сколько бед она причиняет по сей день. И ты видишь. Я буду воевать, если придется, но видят боги, я этого не хочу!

Я обнял худенькие плечи.

- Не будешь. Я не позволю. Меня хватит на войну со всеми, кто пожелает.

- Но тогда ты…

- Не погибну.

- Мама рассказывала, что тот, прошлый Разрушитель не смог жить, когда все закончилось.

И ты боишься, что я, убив пару десятков неприятелей, измучаюсь угрызениями совести и тоже решу уйти поскорее? Тот «я» пожертвовал жизнью ради другого существа, уже неживого, но пока что не мертвого, а это совсем другое дело! Хотя…

Он не согласился бы умереть, если бы не хотел. Если бы продолжал цепляться за жизнь. Если бы не считал свой дар слишком опасным.

- Ты не повторишь его путь?

В серых глазах нет упрека и никогда не будет, но, Пресвет-лая Владычица, сколько же в них мольбы! Шеррит разрешит мне все что угодно. Она простит меня, что бы я ни сделал. Но отказать ей в ее просьбе…

- Не повторю.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она прижимается ко мне, еле ощутимо и в то же время тесно-тесно, изгоняя последние остатки воздуха из соприкоснувшихся складок нашей одежды.

- Но ты будешь воевать.

Утверждение, с которым невозможно спорить.

- Буду. А тебя не пущу, так и знай.

- Но… Что я тогда буду делать одна?

Все, чем пожелаешь заняться! Вот только почему вдруг «одна»?

- У тебя не останется свободного времени.

- Не останется? Почему?

Серая сталь глаз еще не понимает, а изгибы тела, становящиеся все плавнее и податливее, уже давно обо всем догадываются.

- Ты будешь заниматься моим подарком.

- Подар…

- Хотя больше чем уверен, что это окажется тот еще подарочек!

Драгоценная, надеюсь, ты не спишь?

«Заснешь тут с вами»,- добродушно проворчала Мантия.

Готовься, скоро твой выход.

«Куда?»

На свет божий. И в свет драконий. «О чем ты говоришь?»

Тебе я тоже хочу сделать подарок. Или наконец-то оплатить собственные долги перед тобой? Неважно. Но теперь, зная, куда ведет дорога, я уже не могу остановиться.

«Ты…».

Я ведь могу зачать ребенка с Шеррит? Даже в человеческом облике?

«Разумеется. Нужно будет принять некоторые меры, но… Ничего невозможного не вижу».

И это будет дракон, драгоценная?

«А кем он еще может стать? Конечно, дракон».

И ему не повредит то, что он начнет свой путь с другой ступеньки?

«Потребуется время и силы, но и то, и другое легко найти».

А чья душа вселится в зарождающуюся плоть?

«Чья окажется ближе, это всегда дело случая».

Но не сейчас. Я должен действовать наверняка, потому что другого шанса может не выпасть.

«Совсем запутал бедную старушку…».

Ты говорила, что можешь полностью собраться в самой малой части моей плоти, верно?

«Да, нужно лишь несколько минут и заданное место».

Так начинай поскорее!

«Но…» - начала Мантия и вдруг осеклась, как будто у нее перехватило дыхание. Не медли, драгоценная! «Ты… ты хорошо подумал?»

Лучше, чем умею. А может, и вовсе не думал, но мне почему-то кажется, что я прав. Впервые в жизни прав до последней точки.

«Ты понимаешь, что случится потом?» Я останусь без твоей помощи и защиты. Расскажи об этом Тилирит, пока есть время, ты же успеешь? «Успею».

Она придумает, что делать дальше. На крайний случай всегда есть «алмазная роса».

«Тебе придется начинать все сначала…».

Можно сказать, я это делаю, раз все же остался в живых. Конечно, хотелось начинать с чистого листа, но можно продолжить и уже начатую книгу. Мне важно знать лишь одно: ты справишься?

«Спрашиваешь! Это легче, чем… чем… чем…» Не отвлекайся! У тебя слишком много дел и очень мало времени. Лучше попрощаемся! «До встречи, драгоценный».

Голос Мантии затих, но перед этим словно прошел по моему телу, с головы до ног. Его легкое прикосновение оказалось похожим на поцелуй, с которым мать отправляет маленького сына в постель, желая крепких и красочных снов, но поцелуй, который вернул меня в реальность, был во много раз приятнее.

Взгляд Шеррит, теперь уже не рассеянный, а требовательный, лучился нетерпеливой радостью.

- Это правда?

- Чистейшая.

- Ты хочешь… прямо сейчас? Здесь?

- Нужно ли искать другое место? Ты сама сказала, что тут мирно. Конечно, если тебе не по душе тишина и покой…

Она не позволила закончить фразу, снова накрывая мои губы поцелуем, но я, собрав остатки твердости, вырвался из желанного плена:

- Прости, что все будет именно так.

- Так, как не будет ни у кого другого! - поправили меня.

- У меня есть к тебе просьба.

- Всего одна? - удивилась Шеррит.

- Она немного странная, но… Мне очень важно, чтобы ты ее исполнила.

Тонкие брови выжидательно приподнялись.

- В тот миг, когда… Когда все начнется, ты должна замедлить время или вовсе остановить. Ты ведь можешь?

- Я и сама подумывала о чем-то подобном… - лукаво изогнулись губы.

- Потом ты узнаешь, зачем все это было нужно, обещаю. А теперь… У тебя есть иглы?

Шеррит вздрогнула, услышав мой вопрос, но утвердительно кивнула.

- Нам придется воспользоваться ими. Хотя бы в этот раз. Так надо.

- Как пожелаешь.

Я повернулся спиной и стащил рубашку, но даже не почув-

ствовал сырости воздуха библиотеки, потому что мою кожу тут же накрыло волной горячего дыхания.

Сейчас мы ненадолго расстанемся, мой прирученный зверь. Я скоро вернусь, но пока меня нет, постарайся не шалить сверх меры. И обещай, что искорка, которая вот-вот вспыхнет, не заблудится в твоих просторах. Обещаешь? Приду - проверю, не сомневайся!

Пустота мигнула, послушно прикрывая пасти.

Укол. Игла проходит сквозь плоть так легко, будто я плавлюсь, словно в горне, но прикосновение губ к месту прокола кажется жарче огня.

Укол. Поцелуй.

Укол…

Поцелуй…

Она не торопится, но не потому, что желает сделать мне больно, нет. Шеррит путешествует по моей спине, правда, не так, как требуют правила, не снизу, а сверху, от основания черепа, спускаясь постепенно, медленно и необъяснимо торжественно. Последняя игла занимает предначертанное место, но губы касаются моей кожи как будто в первый раз, и от этого прикосновения жар прорывается через последние укрепления, захлестывая меня с головой…

Мы уже смотрим друг другу в глаза, зная, что осталось ждать совсем недолго, но страстно желая продлить даже ожидание, такое болезненное и такое сладкое…

Прохлада волос, струящихся по раскаленной плоти, она невыразимо приятна, но сейчас даже черные косы кажутся неуместными, мешающими, отвлекающими от чего-то невероятно важного и значимого, и я помогаю им убраться подальше, за спину. Кажется, они повисают в воздухе, так и не коснувшись бедер Шеррит, потому что их место пока занято моими ладонями, сейчас не способными терпеть соперничество-Голова то ли пуста, то ли вот-вот разорвется от мыслей и чувств, и я прошу Шеррит только об одном, прошу всем телом, в такт и невпопад…

Ее пальцы впиваются в мои плечи, чуть ли не пронзая насквозь, шея выгибается дугой, радужной, а может, это у меня в глазах пляшут разноцветные зайчики витража, жар, наполняющий нас, становится невыносимым, сливаясь воедино, и вдруг все замирает.

Но прежде чем время останавливает свой бег, с губ моей супруги срывается крик. Так воины могли бы приветствовать победу после изнурительной и едва не ставшей бесконечной войны, но и сотням, и тысячам глоток никогда не удалось бы исторгнуть столько радости. Безумной, торжествующей, яростной…

И все долгие минуты, отделяющие меня от забвения, я слышу этот крик. Звучащий на одной ноте, но кажущийся прекраснее любой песни подлунного мира. Крик, который однажды будет повторен младенцем, открывающим глаза в первый раз.

Свобода? Свобода!

По- настоящему она родилась только в темноте сомкнувшихся век, когда Мантия вырвалась из клетки, в которую была заточена собственной волей.

Я не добивался этого нарочно. Я не ставил перед собой такой цели. И уж точно, в те мгновения, когда решение принималось и исполнялось, мои мысли были заняты совсем другими вещами… Или не заняты. Но подсознательно я все же стремился обрести не клочок, не половину и даже не три четверти свободы, а всю. Целиком. И преуспел в своих стараниях.

Теперь меня не сдерживает ничто, кроме меня самого. Нет вечного надсмотрщика, либо вынуждающего следовать пространным и запутанным советам, либо напрямую командующего всеми моими войсками. Да, мне наверняка будет не хватать помощи, поддержки, молчаливого одобрения или громогласного поношения, но случившееся кажется настолько правильным, настолько своевременным, настолько-Необходимым?

Да, я нуждался в этом. Не просил, не надеялся, не мечтал, но всегда знал, что только такой поворот событий поможет мне почувствовать себя по-настоящему взрослым, а главное, несущим ответственность самостоятельно, без сторонних участников и без разделения ноши. Пусть она стала ощущаться намного тяжелее, нежели раньше, но теперь в моей воле поступить как угодно. Даже скинуть груз с плеч.

А Мантия…

Элрит. Я не отказываюсь от твоих советов, драгоценная,

это было бы слишком самонадеянно и слишком глупо, но подари и мне кое-что. Намного менее дорогое, зато невероятно уместное. Подари мне передышку. Ты вырастешь очень быстро, насколько я тебя знаю, и столь же быстро вернешь себе место, которой занимала прежде, а может быть, поднимешься еще выше, на это ты способна, как никто другой! Вот тогда и поговорим снова. Обо всем на свете. А сейчас мне так сладостна тишина-Игл в теле больше нет. Трудно сказать, как давно их удалили, и непонятно, зачем вообще это сделали, я бы, наоборот, не торопился, потому что Разрушитель, лишенный последнего охранника,- опасный противник. Но это их решение, каким бы мотивами оно ни было вызвано. Их решение, за которое я могу сказать «спа…». Или не могу.

Хорошо, кто-то догадался перенести меня в менее красочное место, чем библиотека, потому что, открывая глаза, я бы попросту сошел с ума от многоцветья витража. Если голову кружит даже мелкая сеточка кладки огромного купола надо мной, находящаяся так высоко и далеко, что по всем законам мироздания я не должен был вообще видеть, как сложены каменные дуги… Страшно подумать, сколько неприятностей принесли бы более затейливые архитектурные изыски.

Он темный, этот купол, и крохотные отверстия, призванные то ли насыщать помещение воздухом, то ли оставленные с иной, неясной мне целью, хоть и пропускают через себя дневной свет, белый и густой, не позволяют разглядеть почти ничего. Но я все равно вижу. И кажется, если сделаю над собой совсем неболыпЬе усилие, увижу то, что находится за куполом. То, что таится в небесах и на изнанке небес…

Бррр! Хватит пялиться в потолок. Может, если переведу взгляд на более близкие предметы, зрение успокоится и перестанет беспечно скакать с уровня на уровень?

Подниматься было трудно. Хотя бы по той причине, что у пространства, окружающего меня, не было ни верха, ни низа, ни других сторон. Вернее, мои ощущения никак не могли разобраться, что считать чем, и только с…надцатой попытки согласились признать «верхом» ту часть тела, где расположена голова. Правда, потом пришлось долго размышлять над тем, как быть с окружающей действительностью, будет ли она счи-

таться верхом, если находится рядом с моей головой, например, когда я лежу. Но договориться с самим собой всегда проще, чем с кем-либо, потому что в конце концов на себя и свое мнение можно плюнуть, а вот на других плевать не рекомендуется: получишь в ответ кое-что похуже.

Итак, из чего состоит сейчас мой мир? Кровать, поставленная ровно в середине огромного круглого зала. Чтобы добраться до любой из стен, нужно сделать не менее полутора сотен шагов, и скорее всего за пределами странной спальни находится великое множество других комнат, больших и маленьких. Это где ж построили такую громадину? Здешние Нити сплетены редко, тогда как в Драконьих Домах Гобелен настолько плотный, что почти невозможно почувствовать промежутки. Значит, сие место располагается в подлунном мире. Свет белый, воздух… сухой? Да, пожалуй. Каменному строению приличествует сырость и прохлада, av здесь довольно тепло, даже не требуется накрываться одеялом. Меня поэтому и не укрывали? Или… Эта труха на полу, наполовину забившая швы между плитами, откуда она?

Мягкая, похожая на обрывки ниток и что-то вроде пуха. Она же покрывает постель, и весьма толстым слоем… Да, одеяла были. Но недолго, как и моя одежда, которой вовсе не наблюдается ни на мне, ни поблизости. И если чуточку разгрести труху, можно увидеть, что сталь и дерево кровати изъедены многочисленными бороздками и ходами, словно здесь завелись прожорливые и не брезгующие ничем жучки. Да и под кроватью пол несколько… обшарпанный. Впрочем, могло ли быть иначе? Пока кота нет в доме, мыши веселятся всласть. Но больше разрушений не будет, ведь я вернулся.

А тот, кто устроил мое ложе, умен. И хорошо осведомлен о моих странностях, потому и выбрал место закрытое, но достаточно просторное, чтобы беснующаяся Пустота не смогла добраться до остова и подвергнуть опасности мою жизнь и жизнь тех, кто находится рядом. Тетушка постаралась, снабдив нужными знаниями? С нее станется. И хотя не слишком приятно сознавать, что твои секреты стали известны кому-то стороннему…

Дверь в одной из сторон зала зашуршала по полу, открываясь и пропуская посетителя, нагруженного ворохом тряпья,

которое мешало разглядеть половину фигуры и лицо пришельца, пока не было скинуто на пол у кровати.

Синие, как грозовые тучи, глаза. Сине-черные пряди прямых волос. Снежно-белая мантия. Странно, Майрон никогда не любил этот цвет.

Майрон?

- Вижу, я напрасно напрягался: ты проснулся и мог бы притащить все это сам.

Любезности в голосе не слышится, но и враждебности нет, словно я - лишь скучная обязанность, не более того.

- Все равно спасибо.

Он не отвечает, разворачиваясь и направляясь к двери. Мне не особенно хочется сейчас с кем-нибудь разговаривать, да и встреча с братом через столько лет располагает к беседе только при двух условиях: встретился не я и встретился не с Майроном. Но мой новый мир требует определения, поэтому придется задавать вопросы.

- Что это за место?

- Посмотри сам, и поймешь.

Я накидываю на плечи покрывало и следую за Майроном. Дверь выводит нас в длинную каменную галерею, опоясывающую широкий и совершенно пустой внутренний двор, но мы не останавливаемся. Каменные плиты гулко вторят нашим неторопливым шагам. А куда торопиться? Майрон наверняка ходил этой дорогой сотни раз, а мне даже немного боязно открывать мир заново. Боязно и желанно.

Серо- желтый с вкраплениями прозрачно-белого -этот цвет повсюду. В кладке галереи, в мощеной мозаике двора, в воздухе, который мы вдыхаем. И даже небо такое же, скрытое жарким маревом. Жарким… И еще до того, как галерея выходит наружу, я понимаю, в какой части подлунного мира проснулся.

Пустыня. Опасная, коварная, своенравная, но по большей части равнодушно взирающая на пересекающие ее караваны. Что толку злиться или ненавидеть слабых людей, на свой страх и риск отправляющихся в путь по барханам, и днем и ночью одинаково обжигающим душной лаской? Не пройдет и часа, как любой след, оставленный на колючем ковре, сотрется. И пусть песчинки не вернутся на прежние места, они так

похожи друг на друга, что и родная мать не заметила бы подмены.

Пустыня, вечно одинаковая и все же с каждым временем года, с каждым часом суток неуловимо меняющая свои краски: вечером она медленно начнет надевать сиреневый траур, а утром зарумянится от лучей восходящего солнца, как от первого поцелуя… Ее нужно любить, чтобы жить рядом с ней или в ней. И Майрон любит, это видно по каждой черточке его сурового лица.

Любит, как…

- Почему ты?

Он прекрасно понял мой вопрос даже недосказанным.

- Потому что, каким бы важным оно ни было, это прежде всего дело нашего Дома.

- И только?

- Здесь ты не причинишь никому вреда. Больший вред уже невозможен.

Майрон собрал в ладонь песок, осевший на перилах галереи, и нежно сдул обратно, на подступающие к стенам замка барханы.

- Ты любил ее?

- И люблю.

- Как это случилось?

- Наверное, она была слишком увлечена. Очарована важностью данного поручения. Она ведь оказалась едва ли не самой юной из всех нас, но самой серьезной, и, как бы то ни было, Совет не мог сделать лучший выбор. Хеллерит сияла от счастья, когда уходила. Конечно, она должна была вернуться, но Нити вдруг начали рваться быстро-быстро… Ей понадобилось принимать решение, а времени на раздумье или просьбы о помощи не оставалось… Она все еще со мной и останется со мной целую вечность, но не ту, которую мы оба видели в своих мечтах.

Он улыбнулся и следующую горсть песка поймал на лету.

- Ты винишь кого-то?

- Это было бы слишком просто, приятно, не скрою, но трусливо. Нет, так сложились обстоятельства.

- Ты не пытался их… изменить?

Майрон повернулся ко мне, и грозовое небо его взгляда осветила молния грустной улыбки:

- Хочешь спросить, не пытался ли я сам уйти?

- Э-э-э… Вроде того.

- И доставить хлопоты помимо всех прочих собственной сестре и отцу? Хороший сын и брат никогда так не поступает.

Я вспомнил свои поспешные решения, слава богам, так и не воплощенные в жизнь, и почувствовал, что краснею, но Майрон или не заметил, или сделал вид, что не замечает моего смущения.

- И потом… Она ведь все еще жива, а значит, надежда остается. Хотя бы несбыточная.

Хочется помочь, но как? Все, на что я способен, лишь разрушить Нити обоих. Правда, если постараться, разрушать можно медленно и осторожно, предоставляя участку Гобелена достаточное время на заращивание проплешин. Но еще потребуется заранее получить согласие всех сторон, потому что наблюдения и некоторого участия все равно не избежать, и лучше, если они будут добровольными и осознанными. А сама штопка - дело нехитрое, нужно всего лишь объяснить Мантии цель и средства, дальше она сама займется…

Мантия?! Но ее больше нет!

«Кх… Кхррр… Хррммм…».

Кто- то прочищает горло? Прямо в моем сознании? «Штопка -это не ко мне. В жизни не сделал ни одного стежка и даже пробовать не буду». Голос. Чужой.

Незнакомый. Хрипловатый. Жесткий, как подгоревшая хлебная корка. Но самое странное… Мужской! Ты вообще кто?!

«Дурацкий вопрос. Если ты слышишь меня, а я слышу тебя, то Эли оказалась права во всех своих безумных теориях».

Ты - моя Мантия?

«Другие варианты имеются? Или перестанем валять дурака и начнем приспосабливаться друг к другу?» Я вовсе не…

«Эли предупреждала, как с тобой сложно, и сетовала, что у меня слишком малый опыт в воспитании детей, но теперь уже ничего не попишешь. Будем дружить или повоюем?»

Последний вопрос Мантия… или теперь уместнее называть ЕГО Мант, задал с весьма нездоровым воодушевлением, которое заставило меня отправить матушке несколько беззвучных проклятий. Кого она мне подсунула вместо себя? Что за отчаянного вояку?

«Ну так что, мир?»

Мир.

«Не слышу искренней радости». Мне надо привыкнуть.

«О, разумеется! Ведь в каком-то смысле мы с тобой ближе, чем супруги в одной постели».

Еще чего не хватало! Делить ложе одновременно с Шеррит и с этим… Даже не знаю, с кем?!

«Ощущения могут получиться незабываемыми*,- ухмыльнулся незнакомец, вольготно расположившийся в моем сознании.

Ощущения?! Ну, матушка, попадись мне только… Твое счастье, что ты еще не появилась на свет!

Песчинки слетели с парапета, хотя не было ни единого дуновения ветерка, закружились вихрем, поднимаясь все выше, и прянули в стороны, освобождая путь невысокой рыжекосой зеленоглазой женщине, по случаю путешествия в теплые края окутанной волнами золотисто-розовых кружев.

- Доброго дня, мальчики!

Тетушка Тилли, довольная, как кошка, истребившая то ли полчища мышей, то ли все запасы сливок в доме.

- Чему обязаны вашим визитом, драгоценная? - без удовольствия осведомился Майрон.

- Обязан лишь один из вас,- хищно улыбнулась Тилирит.- Конечно, такую весть следовало бы оставить на долю того, кто все и осуществил, но у меня в кои-то веки не хватило терпения!

Тетушка подошла ко мне, привстала на цыпочки и шепнула в мое ухо одними губами:

- У нее твои глаза.

Мир превратился в пыль, мешающую и вдохнуть, и выдохнуть. Еще немного, и я бы решил, что сам научился останавливать время по собственному желанию, но голос в моей голове тоже не умел и не хотел ждать.

«Спроси, она по-прежнему любит встречать рассвет на об-

рыве балкона, облаченная в одно лишь дыхание ночного ветра?»

Вот еще, спрашивать такую… «Гадость?»

Глупость! Я не в тех отношениях с Тилирит, чтобы заводить разговор о ее личных пристрастиях. «Зато я как раз в тех самых». В тех…

И прежде чем мне удалось сообразить, что имелось в виду, я выпалил:

- Ты по-прежнему встречаешь рассвет на балконе… мм… без одежды?

Тетушкины глаза застыли непроницаемыми щитами, но в следующее мгновение по схваченному морозцем болоту прошли трещины, ледяные осколки встали на дыбы, заискрившись всеми цветами радуги, и я понял, что со свободой все-таки придется повременить.

Но ты ведь подождешь меня, драгоценная и недоступная?


Часть первая ТУМАН, СЛЕПЯЩИЙ ДУШИ | Право быть | ПРИМЕЧАНИЯ