home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4 – Майк Райко

В понедельники весь день слонялся по квартире. Фил отправился по инстанциям оформлять документы и обещал заглянуть на обрати ном пути. Я принял душ, наведался в холодильник, посидел на пожарной лестнице с кошкой на коленях, а потом развалился в кресле и стал Думать, как, было бы здорово, если бы у Фила все получилось. Мы бы завтра же с самого утра заявились в профсоюз моряков торгового флота и нанялись на корабль.

Барбара Беннингтон сидела с Джейни. Она частенько забегала между занятиями в своем институте социальных исследований и иногда оставалась ночевать, чтобы не тащиться на Лонг-Айленд в Манхассет, особенно если утром занятия начинались рано. В общем, квартира номер тридцать два стала для них с Филом постоянным местом свиданий, да и остальные наши друзья вечно там ошивались. Джейни старалась, как могла, поддерживать чистоту и порядок, но когда квартира превращается в проходной двор, это почти невозможно. На полу вечно разбросаны книги, одежда, подушки, бутылки и прочее барахло – кошка чувствует себя там как в джунглях.

Барбара – девушка, как говорится, с запросами. Длинные черные волосы, белоснежная кожа, печальные темные глаза. Она немного похожа на актрису Хеди Ламарр и знает об этом – когда разговариваешь с ней, то и дело напускает на себя этакий мечтательный отстраненный вид. Короче, с Джейни у них мало общего, разве что мужчины, ведь мы с Филом близкие друзья.

Джейни тоже из хорошей семьи, но в ней больше непринужденности Среднего Запада. Это высокая стройная блондинка с мужской походкой, которая ругается как мужик и пьет как мужик. Кокетство Барбары заметно действует ей на нервы.

Они сидели в гостиной и обсуждали платья или что-то там еще, а я взял на кухне стакан с присохшим на дне тараканом и стал отмывать, чтобы допить молока, и тут пришел Фил. Я вышел из кухни с молоком и ливерной колбасой на куске хлеба и спросил, как дела.

– Все готово! – объявил он.

Опустив на пол синий матросский мешок с одеждой и книгами, Фил гордо показал новенькие документы: пропуск береговой охраны, разрешение военно-морской администрации и билет члена профсоюза. Я спросил, откуда у него деньги на профсоюз – оказалось, что дядюшка отстегнул, да еще и благословил.

– Отлично, – говорю, – завтра первым делом с утра идем и регистрируемся.

Он плюхнулся на диван рядом с Барбарой и показал ей бумаги.

– Честно говоря, я не думала, что ты ив самом деле решишься, – вздохнула она.

– Бедняжка Бабси, – ухмыльнулся Фил, целуя ее. – Кто теперь вольет рюмочку перно в твое нежное горлышко?

– Вот все вы так, – вскинулась Джейни. – Бросаете нас и думаете, мы будем сидеть и ждать сложа руки. По-вашему, все женщины -

Фил приосанился.

– Вы должны хранить верность парням, ушедшим в дальние края.

– Вот как? – фыркнула она, бросив в мою сторону иронический взгляд.

Я включил радио и растянулся на полу, подложив под голову Подушку.

– Я съезжаю из Вашингтон-Холла, – сказал Фил. – Можно перекантоваться здесь до отплытия?

Джейни пожала плечами.

– Мне все равно.

Фил встал и засунул мешок за диван.

Тут вошел Джеймс Кэткарт и бросил на стул свои книги. Шестнадцатилетний первокурсник, высокий и неуклюжий, он вечно цитирует диалоги Ноэля Коуарда и похож на вальяжного литературного критика в голливудском исполнении.

– Салют, ребята! – воскликнул он и спросил Фила, не передумал ли тот уходить в море.

– Поможешь переправить мои вещи к дяде? – напомнил Фил.

– Конечно! – просиял Кэткарт.

– Никто не забыл насчет Рэмси Аллена? Главное, чтобы он ничего не узнал.

Мы принялись обсуждать, что сделает Ал, если узнает, и как он может узнать, а потом перешли на общие темы. Фил с Барбарой заспорили, как обычно, об идеальном обществе.

– Там будут одни художники и артисты, – стал объяснять он. – Идеальное общество – это непременно артистическое общество, и каждый его гражданин обязан за свою жизнь пройти полный духовный цикл.

– Какой еще цикл? – не поняла Барбара. – Что ты имеешь в виду?

По радио передают ежедневную мыльную оперу: благодушный сельский старичок-врач, который только что помог молодой паре в трудной ситуации, давал жизненные советы под переливы органной музыки. «Запомните, – говорит он, – в жизни иногда приходится делать то, что не хочется, но делать это все равно нужно».

Фил продолжал излагать свою теорию:

– Я имею в виду цикл духовного развития. Каждый совершает жизненный круг, в артистическом смысле, посредством искусства, и это его личный творческий вклад в дело всего общества.

«Я практикую в Элмсвилле уже почти сорок пять лет, – объясняет старичок, – и понял одну очень важную вещь про людей».

– Как же достичь такого уровня общества? Ш спрашивает Кэткарт.

– Не знаю, – отвечает Фил. – Наше общество слишком далеко от идеала, так что о подробностях ничего сказать не могу.

«Плохих людей, в сущности, нет… – изрекает сельский врач, задумчиво попыхивая трубкой. – Погоди, сынок, не перебивай, я знаю, что Ты хочешь сказать. Я прожил намного больше вас. Вы делаете первые шаги по дороге жизни, так выслушайте меня, это будет вам полезно. Может быть, я и старый дурак, но…»

– Даже в нашем неидеальном обществе есть люди, – продолжает Фил, – которые могут служить прототипом будущих артистических граждан. Чем больше появится таких деятелей искусства, тем скорее реализуется идеальное мироустройство.

– А первый шаг к идеальному обществу – это Атлантическая хартия? – перебивает Барбара. – Что-то не похожи Рузвельт и Черчилль на деятелей искусства.

«Бывают, конечно, и трудные времена, – вздыхает сельский врач. – Жизнь прожить – не поле перейти. Случается, падаешь духом, опускаешь руки… а потом вдруг…»

– Про Рузвельта и Черчилля ничего не могу сказать, – кривится Фил, – скорее всего их задача – выполнить грязную работу, необходимую для прогресса.

«А потом вдруг, – энергично восклицает старичок, – что-то происходит! Удача поворачивается к тебе лицом, проблемы решаются словно сами собой, разбитая дорога жизни оборачивается цветущим садом, и понимаешь…»

– Только артистическая натура способна открыть Новое видение! – горячо доказывает Фил. – Черт побери, да заткните вы, наконец, этого придурка!

Я вскочил и выключил радио. На этом дискуссия и закончилась. Кэткарт пошел в ванную, а Фил с Барбарой стали обниматься.

– Развлекайтесь, детишки, – сказал я и пошел за перегородку в кабинет. Джейни пристроилась рядом на ручке кресла.

– Мики, не уезжай!

– Да успокойся ты. Всего месяц-другой, а потом мы вернемся с кучей денег.

– Мики, не надо.

– Ерунда.

Она начала всхлипывать. Я взял ее руку и нежно прикусил костяшки пальцев.

– Вот вернусь, и поедем во Флориду.

– Я люблю тебя.

– А я тебя.

– Почему бы нам не пожениться?

– Когда-нибудь – обязательно.

– Врешь, ты сам знаешь, что никогда не решишься.

– Вот увидишь. Помнишь письмо, которое я написал из Нью-Орлеана? „

– Это было не всерьез, – отмахнулась она, – тебя просто похоть одолела.

– Глупости.

Я познакомился с Джейни год назад, когда еще мнил себя доктором Фаустом, и с тех пор живу с ней в Нью-Йорке в перерывах между плаваниями. Не женился до сих пор только потому, что с деньгами плохо. Вечно ною, как мне осточертела работа, так что ничего пока не меняется.

Мы вышли в гостиную, Фил с Барбарой все еще миловались. Он лежал сверху, сбоку виднелось ее голое бедро. Странно, но они никогда не спят вместе по-настоящему – могут всю ночь провозиться вот так на диване, даже раздетые, и все впустую. Что за полудевственность, не понимаю.

Наконец Фил поднялся и сказал:

– Давайте все вместе перевезем мои вещи к дяде.

Мне не очень хотелось, но он обещал, что потом будет выпивка. Дядя даст еще денег. В результате пошли все, кроме Джейни, которая надулась на меня и ушла в спальню. Я заглянул туда, поцеловал в макушку и стал уговаривать, но она не ответила. Даже кошка, и та на меня злобно поглядела.

Кэткарт, Фил с Барбарой и я завернули за угол и пошли к семейному отелю, где жил Фил. Увязали все его пожитки и спустили в несколько приемов на лифте.

На стенке висел плакат с фотографией его отца и надписью «Разыскивается». Рядом – мазохистская плетка. Фил любовно уложил их рядышком в коробку. Еще там были репродукции, книги, грампластинки, мольберты и полные коробки всякого барахла, которое он вечно копит.

Мы выволокли все это к подъезду и отправили Кэткарта ловить такси. Он из тех, кто обожает ловить такси. Пока ехали, Барбара все приставала ко мне с разговорами. В конце концов зациклились на негритянском вопросе.

– Я негров люблю, – заявил я, – хотя, может, я и пристрастен, потому что со многими знаком.

– А если бы твоя сестра вышла замуж за негра? – спросила Барбара.

– Что? – воскликнул Фил и взглянул на нее, словно видит в первый раз.

Мы как раз ехали на такси по Пятьдесят седьмой мимо Карнеги-Холла, и рядом пристроился блестящий черный катафалк. Вместо того, чтобы сказать Барбаре еще что-то, Фил высунулся в окно и крикнул водителю катафалка:

– Что, совсем мертвый?

Тот был при полном параде, в черном костюме, фуражке и все такое, но лицо его выдавало.

– Мертвее не бывает! – крикнул он в ответ

и нажал на газ.

Катафалк вклинился между двумя машинами, скользнул вдоль самого тротуара и погнал по Седьмой авеню. Водитель оказался еще тот. Мы здорово посмеялись, и вскоре такси подъехало к Центральному парку, рядом с которым жил дядюшка Фила.

Вещи свалили в холле шикарного здания. Фил велел швейцару заплатить за такси. Когда все пошли к лифту, я сказал, что подожду внизу. Я два дня не брился и вообще одет был не по случаю – голубой свитер с пятнам и от виски и парусиновые брюки. Уселся на тротуаре – под навесом возле палатки с апельсинами,- и стал дышать свежим воздухом; Парк был совсем рядом, прохладный, полный темной пышной зелени. Спускались сумерки, я сидел и думал о том, что совсем скоро окажусь на корабле.

Минут через пять все спустились, и мы рванули в коктейль-бар за углом. Барбара и Кэткарт сели рядышком и спросили пива, а мы с Филом предпочли мартини. Потом заказали по второму кругу. Это было приличное местечко на Седьмой авеню, и бармен неодобрительно поглядывал на нашу одежду.

Фил стал пересказывать мне «Третью мораль» Джеральда Херда о биологических мутациях, о том, как самые продвинутые из динозавров превратились в млекопитающих, а отсталые динозавры-буржуа просто-напросто вымерли.

Он пригубил третий бокал мартини, взглянул мне в глаза и взял за руку.

– Вот представь, – сказал он. – Ты рыба, живешь в пруду, а пруд пересыхает. Нужно мутировать в амфибию, но кто-то к тебе пристает и уговаривает остаться в пруду, мол, все обойдется.

Я спросил, почему бы ему в таком случае не заняться йогой, но он сказал, что море подходит больше.

В баре работало радио. Диктор читал новости о пожаре в цирке и, как обычно, смаковал сочные детали. «Бегемоты сварились прямо в своих бассейнах», – сказал он. Фил повернулся к Барбаре.

– Как насчет порции отварного бегемота, крошка?

– Не смешно, – хмыкнула она.

– Так или иначе, пора подкрепиться, – заявил он.

Мы двинулись в кафе-автомат на Пятьдесят седьмой и взяли по горшочку тушеных бобов с ломтиком бекона. Пока ели, Фил даже не смотрел на Барбару, и развлекать ее приходилось одному Кэткарту.

Потом мы сели в подземку и поехали домой на Вашингтон-сквер. Фил, прислонясь к двери, молча смотрел, как мимо проносится темнота.

Кэткарт и Барбара сидели и беседовали, но ей было явно не по себе от отношения Фила. Кэткарт и сам поглядывал на Него с неодобрением.

Вернувшись в квартиру номер тридцать два, мы захватили Джейни, которая уже перестала на меня дуться, и пошли в таверну «Минетта» пить перно. Фил всю дорогу подшучивал над Барбарой. В конце концов Кэткарт не выдержал и спросил:

– Что с тобой сегодня?

И в самом деле, прежде Фил никогда так себя с ней не вел. Может быть, теперь, когда с Рэмси покончено, она больше не нужна ему для опоры?

К трем часам ночи мы все порядком нагрузились перно.


3 – Уилл Деннисон | И бегемоты сварились в своих бассейнах (And the Hippos Boiled in Their Tanks) | 5 – Уилл Деннисон