home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Еще не рассвело, еще темень и мгла, а трудолюбивые обыватели раскрывают ставни, хозяйки бегут за провизией, рынок бурлит и торгуется. Где? Да в каждом городе Европы. Только одна столица не похожа на другие.

Выскакивает иностранец из петербургского отеля эдак часов в семь и чуть не падает в обморок. Кругом пустынные улицы да закрытые лавки. Сонные дворники подпирают ворота, заспанные городовые зевают во все пасти, а если и мелькнет фигура, то самого непотребного вида. Гость с перепугу проверяет часы – тикают. Быть может, не проснулся и это снится? Щиплет нос – явь. Неужто население сразила хворь? Все проще: Петербург дрыхнет и лениво ворочается с боку на бок. Даже жулики с грабителями изволят отдыхать. В этот счастливый миг чужеземцу открывается вся глубина отечественной лени. И гость возвращается досыпать.

Хотя этим утром не все столичные жители предавались любимому делу. Было таких героев немного, но один точно нашелся. Проснулся он часов в шесть, если не в пять, и больше не сомкнул глаз. Все пытался вспомнить, что же приснилось. Было во сне нечто важное, что не зацепить ни мыслью, ни словами, а только ощутить мучительной занозой в душе. Родион старался подобраться к желанной цели, но все было напрасно. Всплывали какие-то персоны, уродливые и трагические, носились смутные виденья, но главное не давалось. А ведь казалось простым и ясным.

Жертвой бдений стало настроение. Юный чиновник полиции встал в скверном расположении духа. Крепко приложив невинный стул, ругаясь и уже прихрамывая, заковылял в душевую, то есть к большому тазу на кухне. Три ведра ледяной воды прибавили сил. Фыркая, что бодрый конь, Родион зашлепал к шкафу. И обнаружил катастрофу: чистых сорочек больше нет. Вернее, есть – у прачки. Или в саквояже, что остался в участке.

Нас уличат, что для чиновника полиции со стальным сердцем такая слабость неуместна. Подумаешь, несвежая рубашка, когда преступление не раскрыто. Нет, господа, не «подумаешь»! Чистота мысли требовала чистоты костюма. Иначе мнительный Родион никак не мог. Все ему казалось, что… Ну, не будем бесцеремонно совать нос в слабости героев. Они тоже люди.

Облачившись в помятое белье, выуженное из корзины, Ванзаров брезгливо разгладил грудку, торчавшую над жилетом, и натянул пиджак. Делать в этот час было решительно нечего. Мозги отказывались заниматься логической гимнастикой, а тело настоятельно требовало подкрепиться. Но трактир, где привык завтракать, еще не открылся. А в доме шаром покати, даже чаю не напиться. Всегдашнее спасение – заявиться к матушке – теперь недоступно. Лучше голодная смерть, чем женитьба.

Спустившись во двор, Родион испортил утренний сон невинным людям. Дворник, продирая глаза, никак не мог понять, чего от него хотят и о каком письме допрашивают. А домовладелец, разбуженный громким разговором, только печально таращился. Ничего удивительного: дом доходный, то есть почти проходной двор. Кто принес дурацкое послание – выяснить не удалось.

Побродив по сонным окрестностям голодным волком, Ванзаров дождался девяти и отправился в участок. Как по волшебству, створка двери распахнулась сама, обнаружив коллежского регистратора Матько, словно игравшего в швейцара. Накипевшее уже готово было обрушиться на лысоватую голову, но чиновник источал медовую покорность без подвоха: поклонившись чуть не в пояс, пожелал доброго дня, проведал о самочувствии и доложил, что Родиона Георгиевича ожидают с нетерпением.

В приемной случилось страшное: наличный состав чиновников в количестве двух человек выстроился в шеренгу. Рвение было столь велико, что казалось, прикажи молодцам прыгнуть в огонь или прорубь – сиганут не задумываясь. Те же личности, что за спиной обзывали Ванзарова чужаком и выскочкой, устраивали мелкие пакости и совали шпильки, преобразились совершенно. Господа Редер и Кручинский чуть не хором доложили, что ждут приказаний, только свистни. Да что они – сам пристав в нетерпении сучит ножкой. Родиона непременно просили явиться наверх, то есть на второй этаж.

Не успел юный чиновник шаг ступить, к нему бросился сам подполковник, распахнув объятья. Желудь светился таким обожанием, от которого делалось кисло. Усадив дорогого гостя, пристав высказался в том смысле, что всегда считал Ванзарова личностью исторического масштаба и теперь рад доказать это любыми средствами, чего бы это ни стоило. В таком духе Савелий Игнатьевич рассыпался без устали.

Тайна этого чуда не тайна вовсе. Конечно же, полицеймейстер Вендорф любого волшебника переколдует на вверенной ему территории. Как же иначе…

Истощив запасы лести, пристав понизил тон и, дружелюбно подмигнув, поинтересовался, нельзя ли узнать хоть краешек того дела, что поручено Родиону Георгиевичу. Не ради любопытства, а чтобы быть полезным…

Стальное сердце очень даже пригодилось. Скроив непроницаемую мину, Родион задумчиво сообщил, что произносить даже запятую нельзя, поручение важнейшее, секретное и деликатное. Желудь глубоко проникся важностью момента, хотя в душе рвал поганого мальчишку на кровавые куски за то, что обскакал и выехал на его горбу.

Позабыв про саквояж чистых сорочек, Родион испил божественный яд власти. Мир преобразился. Даже его стол передвинулся так, чтобы свет из окна выгодно падал на бумаги. Чиновники замерли в ожидании указаний.

Юная звезда сыскной полиции развалился в кресле и принялся отдавать команды. Матько было поручено собрать сведения по полицейским участкам и больницам: не доставлялся ли труп с вырванным глазом. Коллежскому секретарю Кручинскому досталось землю рыть, но выяснить все о барышнях Варваре Нечаевой и Олимпиаде Незнамовой. А вот губернскому секретарю Редеру поручалось найти живой или мертвой, лучше живой, пропавшую барышню Москвину, начав с моргов и больниц. Чиновники бросились исполнять с охотой и удовольствием.

– И позвать ко мне городового Семенова! – крикнул вдогонку важный господин.

Приказ подхватили на лету как должное.

Однако как сладостно быть начальником, даже голод забылся. Но вдруг Родион ощутил, что вершина власти, на которую уселся, больно впилась в задницу. Уж извините. Увидел он себя со стороны: обнаглевший юнец, потерявший человеческое обличье только потому, что дали право командовать. Как же мог так стремительно измараться? Разве для этого шел в полицию? Разве хотел стать маленьким ханом?

Стало мерзко, как в тот раз, когда братец подложил в суп лягушку. Железное сердце раскалилось от стыда. Захотелось вымыть руки. Родион невольно вытер их о штанину и подумал: какое счастье, что этого не видел Лебедев. И тут же исцелился… А то что бы с ним делать? Разве угрохать к середине книги, подлецов и так кругом хватает.

Напротив стола сама собой, как-то незаметно нарисовалась долговязая фигура, смутно растекавшаяся. Родион подскочил и горячо поприветствовал долгожданного филера. Несмотря на молодость, Афанасий Курочкин славился на всю столичную полицию и жандармский корпус умением быть… невидимым. Никак не меньше. При выдающемся росте и тщедушной комплекции это казалось невозможным: фонарный столб или шлагбаум менее заметны. Но молодец умудрялся буквально пропадать с глаз. За что был негласно коронован великим Евстратием Медниковым в лучшие ученики и наследники филерской науки. Вендорф прислал действительно лучшего.

Кратко введя в курс дела, Родион попросил сразу отправиться на Крестовский остров и не выпускать из виду особняк. Брать на карандаш – кто и когда. Если кто-то надумает выехать – оставить в покое. Важнее наблюдать за тем, что делается в доме. Любого гостя запоминать наизусть. Постараться не обнаружить себя.

На это Афанасий только хмыкнул, почиркал в филерском блокноте и, не простившись, растворился. Показалось, что тело растаяло в воздухе. Нет, конечно, показалось. Но все-таки… Талант филера приводил в некоторый трепет.

А вот явление старшего городового Семенова сопровождал грохот каблуков под цоканье полицейской шашки. В этом теле никакой загадки не скрывалось. Напротив – все на виду. Богатырский детина, на спор державший на прямых руках бочку с цементом, служил в полиции не от больших талантов, а потому что больше негде. Куда деть недюжую силушку при заурядных способностях? В цирковые борцы не брали, оставалось охранять порядок. Семенов был самым обычным полицейским, то есть исполнял что полагалось или меньше, брал по чину, когда случалось, и мечтал скинуть ярмо службы, поднакопив деньжат. Но к юнцу, о котором в участке отзывались с презрением, относился с искренним уважением. Хотя бы потому, что только Родион обращался к городовому на «вы».

– Михаил Самсоныч, могу рассчитывать на вашу помощь? – спросил Ванзаров, заставив сесть рядом. – Дело несложное, но мне не справиться.

Не раздумывая, Семенов пообещал свернуть любого в бараний рог.

– Уличное общество знакомо?

– Вот как эти пять пальцев, – ладонь городового сложилась в кулак удивительной авторитетности. Так и виделось, как жулики в нем пикнуть не смеют.

– Необходимо собрать сведения об одной нищенке.

– Как звать?

– Марфуша… Блаженная старушка лет семидесяти.

Сквозь мощный лоб городового упорно пробивалась мысль.

– У нас на участке ее не было, – сказал он, все еще пытаясь думать. – Но имя знакомое… А, конечно! Года два назад ходила по Садовой, тихая, не попрошайничала. Потом пропала.

– Так сможете?

– Выясним. Найдутся знатоки. Сегодня же достанем…

Грохот каблуков под цокот ножен поглотила улица.

Позволим не думать, как именно друг-городовой добудет информацию. В конце концов, тут вам полиция, а не шелковые перчатки. Другие дела не ждут. Следовало хорошенько поработать головой. А без чашечки кофе она шевелиться не будет.

– Не опоздала?

Голос с арийским металлом развеял мираж завтрака, уж сладко поманивший. Строгая коллега из берлинской полиции торчала колом.

– У вас поздно встают. Возмутительно. Я вся натерпелась, – отчитала Ирма фон Рейн наименее виновного в столичной лени. – Пора торопиться. График не ждать. Ви обещал.

– Йя, – выдавил Родион немецко-русское междометие.

Что за напасть! Начисто забыть о данном слове. В другой день железное сердце взяло бы совесть в тиски, чтоб не трепыхалась. Но сегодня было иначе. Отыскав в усах радушную улыбку, Ванзаров покорился судьбе в черной повязке. Как-никак дама, хоть и одноглазая. Приступ доброты самого Желудя пришелся как нельзя кстати – для путешествия по злачным местам гостье с коллежским советником была предоставлена полицейская пролетка.

И такое порою бывает.


предыдущая глава | Мертвый шар | cледующая глава