home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

Несколько последующих дней Алексея Шумилина оказались заполнены разнообразной суетой и множеством разъездов. Ему пришлось повидаться и поговорить с большим количеством самых разных людей. Жизненный путь Екатерины Семёновой — по крайней мере последние годы её проживания в Санкт — Петербурге — благодаря этим встречам удалось реконструировать довольно полно. Закончив эту важную — но в общем — то рутинную — работу, Шумилов явился к Карабчевскому с отчётом.

Сидя в уютном кабинете Николая Платоновича и попивая ароматный чай со смородиновым листом, он в таких словах подитожил свою работу:

— Семёнова умудрилась восстановить против себя всех знакомых, подруг, работодателей и даже бывших любовников. Когда у неё заканчивались деньги, она беззастенчиво воровала у своих знакомых то ценное, до чего дотягивались руки: серьги — у соседки по палате, золотые часики с цепочкой — у некоей Павловской, гребень черепаховый — у старушки, к которой одно время ходила в качестве сиделки. Потом вещи продавала или закладывала. В конце — концов от неё все отвернулись. Единственный человек, с которым она общалась последние месяцы, был Безак. Собственно, на нём сосредоточились все её жизненные интересы. Она чрезвычайно боялась его потерять. Но и Безак был ей под стать, даром что бывший полицейский. Он был в курсе краж и помогал сбывать вещи. Так, он заложил вещи, украденные Семеновой у соседа по гостинице, судебного рассыльного Эйсмонта — мундир и два ордера ко взысканию на 4 рубля 50 копеек каждый.

— Вы сказали «у соседа по гостинице»?..Но ведь она вроде бы квартировала в доме Швидленда? — уточнил Карабчевский.

— За последние 4 года Семёнова сменила не меньше дюжины адресов, это были и гостиницы, и дешевые пансионы, и просто комнаты. Кстати, поэтому её кражами занимались в разных полицейских участках, и никто не подумал связать их воедино. За последние 3 месяца её 4 раза приводили в полицию по поводу краж, но всякий раз отпускали из — за незначительности похищенного. Полицейские видели, что кража копеечная, у дела никакой судебной перспективы, а потому её просто журили и выпускали.

— Впору пожалеть об отмене телесных наказаний, — саркастически заметил Карабчевский, — Её бы, Семёнову эту, выдрать хорошенько розгами, враз бы остепенилась…

— Особо замечу: весьма настораживает прямо — таки патологическая наклонность Семёновой ко вранью. Чаще всего ложь вообще не приносит ей никаких дивидендов, складывается впечатление, что она врёт как бы «из любви к искусству», точнее, из желания придать себе вес или ореол романтизма в глазах окружающих. Излюбленные темы мистификаций: её, якобы, аристократическое происхождение, необыкновенные женихи — сплошь князья, министры, миллионщики, иногда просто богатые вдовцы, но со своими пароходными компаниями и золотыми приисками. В глазах окружающих эти россказни выглядели нелепо, как детские анекдоты, и никто их всерьез не воспринимал. Окружающие безошибочно чувствовали несуразность подобных вымыслов, иногда даже в открытую потешались над Семёновой. Один из её недолговечных любовников, некто Немиров, как — то подтрунил над её рассказом, что она, якобы, дочь индийского раджи и до такой степени вывел Семёнову из себя, что она швырнула в него кофейник с кипятком.

— Ошпарила? — с улыбкой полюбопытствовал адвокат.

— Нет, не удалось, он оказался ловчее и успел отскочить, — так же с улыбкой ответил Алексей Иванович. — Кроме того, удалось установить, что она многократно лечилась в петербургских больницах. Вот, я составил списочек, на всякий случай, Вам на память, — Шумилов протянул Николаю Платоновичу сложенный вчетверо листок.

Карабчевский развернул лист и прочитал написанное: «1. 11 марта — 8 мая 1878 г. Больница Св. Николая Чудотворца; 2. 8 мая–28 июня Петропавловская б — ца. Продолжение лечения. Выписана под ответственность матери; 3. 4 июля — 9 июля 1879 г. Калинкинская больница; 4. 28 августа — 29 сентября 1879 г. Калинкинская больница; 5. 15 ноября — 2 декабря 1880 г. Калинкинская больница; 6. 13 февраля — 7 апреля 1881 г. Александровская больница; 7. 27 апреля — 1 мая 1883 г. Калинкинская больница; 8. 3 июня — 27 июня 1883 г. Александровская б — ца. Тиф»

— С диагнозами, сами понимаете, всё сложнее — это как — никак врачебная тайна. — продолжил Шумилин, — Узнал только, что она лежала в отделениях для умственных расстройств, гинекологическом и инфекционном. При наличии полицейского запроса проблема установления диагнозов решится просто. И ещё. Я свозил её в Таврический парк и рассмотрел указанную ею скамейку, на которой она опробовала гирю.

— Так, так, хорошо, что не забыли, я как раз хотел Вам напомнить, — заинтересовался адвокат, — и что же оказалось?

— Трудно сказать. Есть вмятины, но время и причина их образования известны одному Богу. Надпись есть невнятная карандашом: «21 авг.», причем единица написана нечётко, может быть, не «21», а «27». Да, вот еще один примечательный факт: соседка в доме Швидленда на Разъезжей, некая Аграфена Перегудова, с которой Семенова немного общалась (у нее, кстати, тоже пропали серьги) рассказала, что Семенова ей как — то в августе поплакалась, что, дескать, денег нет, заимодавцы полицией грозят, и что она, Семёнова, пыталась заработать своим телом на улице. Пару раз удалось подцепить клиентов, но и это не решило проблему денег. А Безак, дескать, всё требует и требует, и ему решительно всё равно, откуда она их раздобудет.

— По всему чувствуется, что Миша этот — порядочная сволочь и сквалыга, — проговорил Карабчевский, — Его к этому делу тоже надо будет притянуть, но… это уже не наша задача. Сарру Беккер он, насколько я понимаю, не убивал, а потому пусть далее господин Сакс ломает голову над разделением ответственности соучастников: где там подстрекательство, где недонесение, где сговор. Моя задача, как защитника Мироновича, куда скромнее.

Карабчевский прошёл по кабинету, остановился у окна, наблюдая за сутолокой улицы.

— В ближайшую неделю мы отпустим Семёнову для того, чтобы она явилась в полицию с повинной. На этом я буду считать Вашу миссию оконченной. Причём, выполненной с честью. — подчеркнул присяжный поверенный, — Но пока ещё есть одно весьма щекотливое предприятие, где мне пока без Вас не обойтись.

— Слушаю Вас, Николай Платонович.

— Надо отвезти нашу дамочку на место преступления, чтоб она показала, как всё было. Касса Мироновича, как Вы знаете, стоит опечатанная полицией. Мы прибегнем к помощи самой же полиции. Друг Мироновича, о котором я уже упоминал, служит помощником пристава 1–го участка Московской части. Зовут его Боневич Владимир Иванович. Он организует официальное вскрытие помещения кассы завтра в 10 часов утра. Сможете сопровождать Семёнову? Но и не только сопровождать, а и оценить достоверность её рассказа, так сказать, на месте.

— Разумеется. После всего того, что мною сделано по делу Мироновича я бы счёл это своим долгом.

— Прекрасно. Будьте завтра в 9.45 вместе с Семёновой возле памятника Екатерине Великой в Екатерининском саду. Боневич сам найдёт Вас.

— Конечно, буду.


Ещё не было 9 часов утра, когда Шумилов заехал на квартиру Верещагина, где все эти дни под охраной старого полицейского жила Екатерина Семёнова. Алексею пришлось некоторое время ждать, пока женщина напьётся чаю с пирогом и облачится в верхнее платье; потом она долго прицепляла к голове черную шляпку с вуалью. Семёнова с поразительным любовным терпением снимала и одевала шляпку, придавая ей различный наклон, пару раз перецепляла вуальку. Эта обезьянья возня перед зеркалом продолжалась, наверное, с четверть часа. В течение всего этого времени Семёнова оставалась совершенно невозмутима, болтала о какой — то чепухе. А Шумилов чувствовал, что наливается гневом и, не желая признавался в этом самому себе, раздражался лишь ещё больше. В конце — концов, они покинули квартиру Верещагина и Шумилов испытал немало облегчение оттого, что ничем не выказал своё нерасположение Семёновой.

Женщина поинтересовалась тем, куда они сегодня направятся? Шумилов сказал правду, рассчитывая понаблюдать за её реакцией. Но поведение Семёновой оказалось необычным для для убийцы — она не выразила ни душевного трепета, ни смятения, ни радости, ни любопытства, ни интереса, ни страха, наконец, одним словом — ничего такого, что влечёт классического убийцу на место преступления. Шумилов повидал в своей жизни убийц и примерно представлял как они реагируют на известие о поездке к месту преступления, тут же… «Что это за нравственная тупость?» — спрашивал себя Шумилов, — «Никаких естественных человеческих переживаний. Ведь не глупа, даже рассудительна, с фантазиями… а вместе с тем в голове словно что — то отморожено, никаких эмоций. Вот шляпку одевать четверть часа — это да! тут восторг, прямо упоение самим процессом, а на место кровавой драмы отправиться — тьфу, словно в мусорное ведро шелуху от орехов стряхнуть…»

День был под стать настроению сыщика: дождь хлестал тугими наклонными струями, ветер пробирался за воротник, кругом было все серо — уныло: мокрая, глянцево блестевшая мостовая, мокнущие в лужах пожухлые листья под почти оголившимися деревьями, редкие прохожие, пытавшиеся укрыться от дождя под зонтами.

Владимир Иванович Боневич оказался пожилым, спокойным, даже флегматичным мужчиной, с седыми усами, такой же седой пышной шевелюрой, с округлым животиком, проступавшим под туго натянутым мундиром синего сукна. Шумилов с Семёновой под ручкой не успел даже одного круга обойти вокруг памятника Императрице, как он подошёл со стороны Публичной библиотеки и негромко отрекомендовался. Боневич был сдержан, в отношении Семеновой абсолютно нейтрален, можно даже сказать просто не замечал ее. Владимира Ивановича сопровождал нижний полицейский чин — равнодушно — отстраненный, не проронивший за всю поездку ни единого слова.

На извозчиках они доехали до дома N 57 по Невскому проспекту и вошли в подворотню, сопровождаемые внимательным, запоминающим взглядом Анисима (вспомнил, должно быть, «репортёра»!). Боневич прямиком прошёл в нужный подъезд, поднялся к двери, поперёк которой была наклеена длинная белая полоска бумаги с фиолетовым гербом, извлёк из кармана связку ключей. Посмотрев вверх и вниз и убедившись, что в подъезде более никого нет, Боневич скомандовал полицейскому:

— Чеботарёв, постой — ка в дверях, пока я дверь открывать буду… Лишние глаза нам ни к чему.

— Слушаюсь! — ответил полицейский и встал в самых дверях, загородив вход в подъезд.

Боневич принялся открывать замки на двери в кассу.

— Там ничего ценного не осталось? — поинтересовался Шумилов, — На нас в случае чего не станут вешать «дохлых кошек»?

— Не извольте беспокоиться. Миронович официально объявил о прекращении всех ссудных операций через газету и вернул все вклады. Всё, что было ценного из помещения убрано. Разумеется, с ведома следователя Сакса, — заверил Боневич.

Вскрыв, наконец, опечатанную дверь, Боневич пригласил всех войти.

Шумилову пахнул в лицо несвежий запашок необитаемого жилья. В прихожей было темно и тоскливо. Дождавшись, когда Владимир Иванович плотно прикрыл входную дверь, Шумилов обошёл прихожую и открыл двери в помещение конторы и в кухню. Стало немного светлее, но общее ощущение тоски не рассеялось. Чтобы как — то взбодриться он обратился к Семёновой:

— Ну — с, что скажете, Катерина Николаевна? Где же Вы ударили Сарру?

Она, словно и не слышала вопроса, молча озираясь по сторонам. Лишь через полминуты выдавила из себя:

— Как тут все… по — другому при дневном свете. Тогда ведь ночь была. Темно.

— Где началось нападение? — снова спросил Шумилин.

— Да прямо здесь, в прихожей. Подле входной двери. Опустила руку в сумочку, взялась за гирьку, когда Сарра вернулась, я ей — шварк! — в висок, она кулём и завалилась.

— Сколько раз Вы ударили Сарру? Покажите, как это было.

Но Семенова уже сделала несколько шагов по направлению кухни, её будто потянула какая — то сила. Шумилов пошёл следом, он зорко следил за её малейшими движениями.

— Так сколько раз Вы её ударили? — повторил он свой вопрос.

— Ах, да я не помню! Да разве это важно? Один или два раза. Вряд ли больше.

Она была уже на пороге маленькой комнатки, вошла в неё и уставилась на большое кресло, вплотную приставленное к маленькой узкой двери (Шумилов понял, что за этой дверью находится ватерклозет). Кресло, как впрочем и остальную мебель в этой комнате, закрывал большой полотняный мешок. С одной стороны чехол этот был завёрнут вверх, обнажая большое бурое пятно на обивке кресла. Было ясно, что в этом кресле и находился труп погибшей девочки, а бурые пятна на чехле и обивке — это засохшая кровь жертвы. Шумилов удивился тому, что кресло не забрали как вещдок. «Видимо, из — за его больших размеров. Решили — пусть здесь постоит, коли касса опечатана…» — догадался Алексей.

Семёнова смотрела с большим любопытством на кресло и на пятно. Она ничуть не заволновалась, не всплеснула руками и не спрятала лицо в ладонях, как того можно было ожидать от экзальтированной барышни. Только любопытство и никаких эмоций!

— Скажите, Семёнова, а как стояла мебель в этой комнате? — спросил Шумилов, помня, что расстановка стульев, кресел и дивана служила одной из улик против Мироновича.

Семёнова озадаченно посмотрела на Шумилова. Было видно, что она не понимает вопроса.

— Да какая разница? Вы надо мной смеётесь, что ли? Не помню я! — в её голосе проскользнули нотки раздражения.

— Вы переставляли стулья и кресло? — вмешался Боневич.

— Нет, нет и нет, ничего не двигала, — как — то с раздражением произнесла она, — Мне незачем было здесь что — то двигать.

— Итак, Вы потащили тело сюда…продолжал Боневич.

— Да, волоком, за подмышки. Сарра не трепыхалась, в шоке, видать, была.

— Как Вы положили тело?

Она, став сбоку от подлокотника, показала жестами и объяснила словами: спиной вниз, головой на подушку сиденья, ноги на подлокотнике, сама навалилась сверху, почти легла.

— Я ей платок носовой в рот засунула, чтоб она не кричала. Она пыталась платок вытолкнуть, а я ей рот прижимала и голову вниз, чтоб она не смогла вырваться. — добавила она в самом конце; голос Семёновой был тусклый, равнодушный.

— А зачем Вы вообще положили тело в кресло?

— А как же мне следовало её душить? На полу, что ли? — с сарказмом в голосе отозвалась Семёнова.

— Да хоть бы и на полу, — промолвил невозмутимо Боневич. Он никак не отреагировал на насмешливый тон женщины.

— Оденьте широкую и длинную юбку, лягте в ней на пол, а потом попробуйте быстро встать! Я посмотрю как это у Вас получится…

Шумилов полностью и безоговорочно поверил в эту минуту Семёновой. Она только что прекрасно объяснила внутреннюю логику преступления, зашифрованную в обстановке. Мужчине было всё равно, где душить свою жертву — на полу или в кресле. На полу, наверное, даже удобнее, поскольку там мужчина мог в полной мере использовать своё преимущество в весе. Но женщине удобнее было бороться с жертвой именно в кресле, поскольку в этом случае нападавшая могла всё время оставаться на ногах, благодаря чему лучше контролировала ситуацию.

— Что было потом? — не отступал Боневич.

Семёнова прошла из комнаты в кухню, все потянулись за нею. Там она продолжила:

— Стала тут под окном, увидела, что у меня руки и манжеты в крови. Вымыла руки. Манжеты отстегнула, сунула в сумку, гирю тоже убрала. Погасила лампу.

— Что было дальше?

Семёнова двинулась в большую комнату, где помещалась собственно касса. Подошла к столу, стала выдвигать ящики.

— Я приступила к поиску денег. Тут были деньги, а тут — векселя. Я взяла пачку, стала сбоку от окна и в свете фонаря стала рассматривать.

— Вы их забрали? — задал уточняющий вопрос Боневич.

— Да нет же, только один, остальные были просрочены.

— Попрошу Вас подробнее остановиться на этом, — вмешался Шумилин, — Я уже второй раз слышу от Вас, что Вы не стали брать просроченные векселя. Объясните, почему?

— В самом деле, почему? — повторил вопрос Боневич, — Просроченный вексель отнюдь не пустая бумажка: это долговой документ, который может быть обращён к принудительному взысканию. Это означает, что заёмщик пропустил момент добровольного досрочного погашения векселя и теперь выплата долга должна быть произведена безусловно. Любой суд встанет на сторону векселедержателя. Именно поэтому просроченные векселя широко продаются, покупаются и закладываются. Объясните, почему Вас они не заинтересовали?

Семёнова захлопала глазами и вдруг приобрела какой — то на редкость оглуплённый вид:

— Миша не велел…

— Кто такой Миша? — не понял Боневич.

— Подождите, господин Боневич, это пока несущественный вопрос, — остановил его Шумилин, — Объясните, Екатерина Николаевна, а почему Миша не велел брать просроченные векселя?

— У Миши был план. Он считал, что просроченные векселя нельзя будет пристроить по ссудным кассам. И в суд с ними нельзя будет обратиться. А вот если взять непросроченные, то он их сможет пристроить.

— Каким это образом? — спросил Шумилин, хотя он уже знал, каким именно образом Михаил Безак намеревался «пристраивать векселя».

— За четверть стоимости вернуть заёмщику… ну, то есть вернуть назад за меньшую суммую, чем человек должен.

Шумилов понял, что только что услышал от Семёновй очень важное свидетельство активного участия Безака в преступлении. Только мужчина мог реализовать тот план, который изложила Екатерина; понятно, что из неё переговорщик был никудышний.

— Так — так — так, — Шумилин почувствовал, что на языке у него вертится вопрос, который надо непременно задать, вот только сформулировать его следовало правильно, — А что, Екатерина Николаевна, Ваш друг Миша Безак уже пристраивал подобным образом векселя? — Да, у него был такой опыт. Выигрывал в карты у молодёжи, просил выписать вексель, потом предъявлял его родителям. Его ведь именно за это из армии изгнали. Он и потом промышлял этим делом. У него целый склад был таких «карточных» векселей, штук пять, не меньше. Он их закопал…

— Закопал? — Шумилову показалось, что он ослышался.

— Да, в кадку с фикусом. У нас на квартире. Положил их в жестяную коробку из — под германских конфет и закопал.

— Вы хотите сказать, что эта коробка до сих пор там? — уточнил Шумилин.

— Конечно, куда же ей подеваться? В Гельсингфорсе они ему не нужны, что бы их обратить в деньги всё равно в Петербург надо возвращаться. И вот перед бегством, дабы не таскать с собою, он их и спрятал.

На самом деле решение Безака было вовсе не таким вздорным, как могло бы показаться на первый взгляд. Манера прятать ценные вещи в предметах обстановки, никак не связанных с владельцем, была широко распространена в среде профессиональных проституток. Последние были весьма наклонны к воровству мелких ценных вещей у клиентов — золотых запонок, перстней и часов. В силу понятной осторожности воровки старались эти вещи с собою не носить, а «сбросить» в укромное место, откуда потом безо всякого риска их можно было легко забрать. Понятно, что прятать ворованную вещь под ковёр или за батарею парового отопления смысла не имело: первая же уборка помещения привела бы к обнаружению пропажи. Для сокрытия украденных в гостиницах вещей идеально подходили цветочные горшки и кадки, ведь никому в голову не придёт перекапывать в них грунт! Вместе с тем, цветы были легко доступны, особенно если находились не в номерах, а на лестницах или в коридорах. Очевидно, Михаил Безак решил воспользоваться опытом профессиональных проституток в своих целях.

— Ладно, с этим понятно. Куда же Вы дели векселя, найденные в столе? — продолжил свои расспросы Шумилин.

— Кажется, на на пол бросила. Они ведь были мне не нужны.

— Что было потом?

— Попробовала открыть шкафы. Они оказались заперты. Поискала ключи, там — сям, в стол ещё раз заглянула. Потом решила не терять времени и пошла к витрине со стеклом.

Семёнова подошла к витрине, стала сбоку и с напряжением слегка отжала крышку со стороны, примыкающей к стене. Крышка подалась, образуя узкую щель. В эту щель она запустила свою руку, обнажившуюся приподнятым рукавом выше локтя. И только теперь Алексей Иванович обратил внимание, насколько тонкой, безмускульной была эта смуглая ручонка. Семёнова продемонстрировала, как она собирала вещи в этом углу витрины. То обстоятельство, что рука её доставала сравнительно недалеко, объясняло тот странный на первый взгляд факт, что грабитель взял из витрины отнюдь не самое ценное.

— А как вы догадались, что крышку можно вот так легко отжать вверх?

— Ну, я посмотрела — ключа у меня нет, разбивать страшно — шума много, стекло ведь толстое, посыпется. Я подошла и потрогала, смотрю — щель образуется, я тогда и приподняла крышку.

— Хорошо, с этим вроде бы всё ясно, — подитожил Шумилов, — А что Вы можете сказать по поводу воска на полу прихожей? Вы жгли свечу?

— Да, конечно. Я же сказала, что искала ключи… Мне нужны были ключи и от входной двери, и от шкафоф. Я решила, что они могли быть у девочки, но обыскав тело их не нашла. Тогда подумала, что она могла их выронить во время… — Семёнова запнулась, ей явно не хотелось употреблять слово «нападение», — выронить в прихожей. Я прошла туда, зажгда свечку…

— Где Вы нашли свечу? — остановил её вопросом Шумилов.

— Я её не искала. Я всегда ношу свечной огарок с собой. Привычка.

Сказанное звучало так странно, что Шумилов не поверил этому.

— Вы можете мне показать этот огарок? Сейчас он у Вас с собою? — спросил Алексей Иванович.

— Да, конечно, — Семёнова запустила руку в свою чёрную сумочку и выудила оттуда кусок свечки.

Шумилов был несказанно поражён; можно было ожидать найти в женской сумочке парфюмерию, косметические принадлежности, зеркальце, но вот кусок свечи…

Закончив с осмотром помещения кассы, Шумилов оставил Семёнову под присмотром полицейских, а сам направился в дальние комнаты квартиры. Его интересовало спальное место Сарры Беккер. Ведь была же какая — то причина, побудившая её попросить дворника Ивана Прокофьева снять с дивана стулья!

Две из трёх дальних комнат были почти пусты. Из мебели там остался только сущий хлам. Спальное место погибшей Сарры оказалось в третьей, самой дальней и самой маленькой комнатушке. Старый рваный топчан был брошен поверх двух длинных и низких грубо сколоченных ящиков. Шумилин вспомнил, что Илья Беккер перевозил свою семью в Сестрорецк; возможно такие ящики были заказаны как раз для переезда. Топчан, с наброшенным сверху одеялом не имел постельного белья, только подушка была в наволочке, впрочем, весьма засаленной.

Воздух в комнатке был холодным, влажным и спёртым. Ну прямо каземат тюремный, а не жилая комната! Шумилин обратил внимание на мышиный помёт вдоль плинтусов. Видимо, именно присутствие мышей и побудило Сарру перенести ночёвку в другую комнату. Да и мягче спать на новом диване, чем на ящиках, что тут думать — то! Шумилин заглянул в ветхую тумбочку, стоявшую подле ящиков, и нашёл там объяснение появлению в комнате мышей: вощёная нитка от колбасной обвязки, мелкие кусочки промасленной бумаги, изгрызанные мышиными зубами фантики от конфет — всё указывало на то, что в тумбочке некогда хранилось съестное. Дыра, прогрызанная в задней стенке, недвусмысленно свидетельствовала о непрошенных гостях, нашедших к этим припасам дорогу.

Шумилин вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою дверь. В убийстве Сарры Беккер для него больше не было загадок. Все вопросы получили ясные ответы. Мозаика сложилась, каждый её кусочек встал на своё место, создав, в конечном итоге, целостную, гармоничную картину.

Обратно возвращались в молчании. Семенова жевала яблоко, прихваченное с квартиры Верещагина, глазела по сторонам, а потом спросила внезапно:

— Вы нашли Его? Ведь это Он толкал меня на убийство… Кровь вовсе не на мне, а на нём… я лишь любила Его. Это же несправедливо, что он там, а я здесь!

Фамилию можно было не называть, не составляло большого труда догадаться, о ком именно говорит Семёнова.

— Не волнуйтесь, Екатерина Николаевна, он в любом случае будет наказан, — у Шумилова на сей счёт не было ни малейшего сомнения.


предыдущая глава | Бриллиантовый маятник | cледующая глава