home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



16

Пришла зима, незаметно минуло Рождество, потом Крещение. Начало 1884 г. выдалось в Петербурге морозным, вьюжным. Снег задорно хрустел под ногами и под полозьями санок и каждое утро начиналось с ворчали дворников, откапывавших от сугробов занесенные за ночь ворота. Зато радовалась ребятня: почитай почти в каждом дворе из сдвинутого в сторону снега была своя горка, с которой можно было весело скатиться под напором обжигающего морозного воздуха. В городских парках и садах были сооружены большие деревянные катальные горки и залиты катки; оттуда вплоть до наступления темноты слышались звонкие детские голоса, а по воскресеньям — звуки духовых оркестров. Шумилова всегда изумляла способность бравых румяных унтер — офицеров в нарядных мундирах с аксельбантами извлекать мелодии маршей, полек и галопов негнущимися от холода пальцами, выдувая звук замерзшими, словно резиновыми губами. Вид их блестящих касок с колышущимися в такт музыке красными султанами, металлические трубы, словно не боящиеся мороза, бравые барабанщики, рассыпающие дробь задорно и радостно — всё рождало волшебное ощущение праздника. Даже самый благородные семейства в эти январские дни выходили в городские парки для послеобеденных моционов. Хотя, всё же, развлечения на свежем воздухе более подходили простолюдинам: представители же благородного сословия каждый вечер проводили на пышных рождественских балах, которые устраивались как для детей, так и для взрослых.

В один из таких ярких морозных дней в конце января Шумилов сговорился с Карабчевским пообедать в ресторане «Берлин». Это был средней руки ресторанчик, недорогой, но с весьма хорошей кухней. Исполинского роста шеф — повар — улыбчивый, добродушный немец Рихард Эммке — имел обыкновение лично выходить поприветствовать постоянных клиентов и рассказать, что суп из селедочных щек сегодня наиотменнейший, а вот телятину под кардамоновым соусом им лучше будет отведать в другой раз. Алексея Ивановича там хорошо знали — два года назад он помог хозяину в затянувшейся было тяжбе по поводу опекунства над малолетними племянниками; с той поры Шумилов был желанным гостем в «Берлине».

Алексей Иванович явился пораньше, сделал заказ, предупредил Рихарда в обществе какого человека будет сегодня обедать и принялся ждать адвоката. Карабчевский почему — то задерживался, что, вообще — то, возбранялось людям его профессии. Наконец в дверях залы показалась его внушительная фигура. Николай Платонович был румян, от него пахло морозцем, но глаза смотрели устало. Хотя, увидев Шумилова, адвокат оживился и, потирая озябшие руки, поспешил сесть к столу, от Алексея Ивановича не ускользнула сосредоточенная озабоченность в его взгляде. Они перебросились общими фразами — о здоровье, погоде, сенсационном убийстве жандармского полковника Судейкина, произошедшем менее месяца назад (это убийство было на языках всей столицы) — но это была лишь затравка разговора.

— Как там движется дело Мироновича? — поинтересовался Шумилов. — Я прочитал в «Ведомостях» какой — то невнятный намек на новый поворот в следствии. Как всегда, ничего понять невозможно, наши писаки наводят тень на плетень… Так что же произошло?

Карабчевский только крякнул. Было видно, что эта болезненная для него тема:

— Да уж, Алексей Иванович, Вы все правильно поняли, поворот действительно имел место быть. Причём поворот — мягко сказано, надо бы сказать — кувырок! Мы в своё время толкнули маятник совсем в другую сторону, нежели обвинение; теперь приходится признать, что последовал новый толчок и это хаотическое раскачивание Бог знает куда приведёт…

Он сделал паузу, дожидаясь, когда расторопный официант, подающий блюда, закончит свои манипуляции.

— А приключилось вот что: — продолжил Карабчевский, когда, наконец, они остались одни, — когда Безака арестовали, полиция принялась за свою обыкновенную рутинную работу, то есть начались опросы всех, кого так или иначе упомянула в своих показаниях Семёнова — хозяек съемных квартир, владельцев и прислугу гостиниц, приятельниц, лечащих врачей и прочее. Сами понимаете это довольно большой объём работы, ведь надо было отыскать и побеседовать с десятками людей. Кстати сказать, следствие установило, что Семёнова лечилась не только от нервных болезней и тифа, но еще и от сифилиса 2 раза и от бородавок на половых частях, но это так, к слову. А ещё она почти 4 месяца в 1879 году провела в психиатрических лечебницах. Безак же с самого начала категорически отвергал всякие обвинения в соучастии в преступлении.

— Что ж, это логично, — кивнул Шумилов, — Я бы крайне удивился, если б он повёл себя иначе.

— Ну да, ну да… По поводу вещей из кассы Мироновича, которые он увёз с собой в Гельсингфорс, Безак показал, что понятия не имел, откуда они. Семёнова, якобы, сказала, что это вещи её сестры и он, вполне этому веря, увёз их, чтобы продать. — продолжил Карабчевский, — Семёнова, разумеется, утверждала иное. Получилось её слово против его. Уличить Безака было нечем и поэтому осталось только обвинение в недонесении. Но вы же знаете, Алексей Иванович, по закону обвиняемый имеет право знакомиться с материалами следствия после окончания предварительного расследования. Так вот этот Безак читал, читал… и вычитал. 4 января он сделал заявление, в котором изложил новую версию убийства Сарры Беккер. По его словам, Семенова вовсе не убивала девочку. Будто бы, расставшись с Саррой на лестничной площадке, она стала спускаться к выходу из подъезда, а Сарра вошла в помещение кассы. Тут она услышала шум борьбы за дверями кассы и вернулась назад. У дверей она столкнулась с неизвестным ей на тот момент мужчиной (впоследствии она узнала в нем Мироновича), который купил ее молчание ценными вещами и пообещал хорошо наградить в последствии. Ну, как Вам такая новелла?

— Ну просто Дюма — отец. — усмехнулся Шумилов, — Это же абсурд! Ведь все улики сходятся на Семеновой. Не станем ходить далеко, вспомним короткие после тифа волосы. Помните, в кулаке убитой были зажаты именно короткие волосы?

— Насчет абсурда… Я с Вами согласен полностью, вся эта болтовня Безака шита белыми нитками… да только следствие так не посчитало. Более того! эта версия при всей своей явной надуманности имела неожиданный успех у помощника прокурора Сакса.

— Ещё бы, ведь она била по той версии, что была разработана защитой Мироновича. Я так полагаю, Сакс был здорово посрамлён появлением в деле Семёновой.

— Всё это так. Но дело не только в этом. Придумка Безака хорошо объясняла целый ряд неувязок в показаниях Семеновой, выявленых полицией к этому моменту.

— Каких, например?

— Например, Семёнова утверждала, что купила в магазине акционерного общества «Сан — Галли» одну гимнастическую гирю. Проверка же показала, что в течение всего лета 1883 г. такие гири продавались ТОЛЬКО ПАРАМИ. Вот еще: Семенова заявляла, что нанесла девочке первый, наиболее сильный удар в прихожей, но при осмотре никаких пятен и брызг крови не было обнаружено, хотя полиция осматривала прихожую дважды — сразу после убийства и в октябре. Вы ведь тоже не видели пятен, когда возили семенову в кассу?

— Заметных пятен в прихожей на полу не было. Но я не искал специально, не использовал лупу…

— Вероятно, полиция тоже этого не сделала в августе, по горячим следам. Теперь следствие считает, что пятен НЕ БЫЛО вовсе. Кроме этого Семёнова постоянно путалась с количеством ударов — то говорила, что был один удар, то потом меняла показания вплоть до пяти ударов — путалась, одним словом.

— Это всё чушь! — отмахнулся Шумилов, — Детский лепет. Всё это может быть прекрасно объяснено с точки зрения здравого смысла. Нет крови на полу? Во — первых, кровь не обязана была брызнуть моментально в момент удара. Во — вторых, она могла попасть на одежду или на стену. У меня был случай, когда человек ударил противника в нос каблуком снятой с ноги туфли. Он утвержадл, что моментально брызнула кровь, крови было много. Осматривали место происшествия, раз, другой… ничего нет, ни капелюшечки. Мистика какая — то… Пока не догадались поднять глаза вверх: а там, на потолке вот такие следы крови, — Шумилов показал на пальцах, — оказалось, что пострадавший, получив удар каблуком в нос, запрокинул голову и все эти кровавые брызги полетели в потолок. Насчёт гирь тоже всё очень просто: в течение одного дня были совершены две разные покупки по одной весовй гире. Случайно так получилось. Теперь же, по прошествии нескольких месяцев, попытка восстановить все продажи по кассовым книгам, приводит к выводу, будто товар отпускался только парами…

— Я тоже считаю, что доводы прокуратуры серьёзной критики не выдерживают. — кивнул Карабчевский, — Идеальной памяти не существует; одно и то же событие разные люди запомнят и опишут по — разному. Нельзя требовать идеальных показаний; как раз — таки, если рассказ свидетеля выглядит «без сучка, без зазорники», значит, рассказ этот выдуман. — Карабчевский на какое — то время задумался, потеряв нить разговора, затем вернулся к прежней теме, — Помимо этого у обвинения возникли сомнения по поводу орудия убийства. Дело в том, что некоторые врачи отрицали, что гимнастическая гиря Семёновой могла быть возможным орудием убийства. Они скорее были склонны считать таковым обрезок газовой трубы с острыми краями, что валялся на кухне.

— Вы же говорили, что от этого предположения обвинение отмахнулось ещё в первые дни, — заметил Шумилов.

— Тогда отмахнулось, затем вернулось. Короче, Саксу очень понравилась мысль, будто заявление Семёновой — суть самооговор. После того, как Безак озвучил свою версию событий обвинение в недонесении с него сняли и 15 января освободили из — под стражи. Но это еще не все! Дальше — еще интереснее: через 10 дней сама Семенова, находившаяся в тот момент в тюремной больнице, прислала следователю заявление с отказом от признания своей вины. Её новые показания теперь полностью согласовывались с заявлением Безака: она, яаобы, услышала шум борьбы за дверью, вернулась назад, после чего из — за двери появился мужчина, предложивший ей за молчание деньги и ценные вещи. Тут же он вытащил из витрины и отдал кое — какое барахлишко, то самое, которое она отдала затем Безаку; также неизвестный пообещал ей полное пожизненное обеспечение, если она согласится взять на себя в будущем роль убийцы. Семёнова вещи взяла, скрылась из города, а потом вернулась и явилась в полицию. Её явка с повинной 29 сентября была всего лишь выполнением своей части договора.

— Неизвестный — это, разумеется, Миронович? — уточнил Шумилов.

— Разумеется, — кивнул Карабчевский.

— Он, аки волк, за дверью кассы, ждёт, пока Сарра Беккер наговорится с Семёновой, потом бросается на девочку, мгновенно убивает её, так что Семёнова наже не успевает спуститься с лестницы. — Шумилов покачал головой, — Это даже не смешно, это откровенно глупо. Если бы так было на самом деле, в кассе поутру бы нашли два трупа — Сарры Беккер и самой Семёновой. Миронович не оставил бы в живых свидетеля.

— Безак, имея за плечами определённую полицейскую школу, просто — напросто выстроил схему — КАК МОГЛО БЫ БЫТЬ. Пусто она выглядит глупой, абсолютно нереальной, какая ему разница? Ему главное, чтобы с него самого было снято обвинение в недонесении. — подитожил Карабчевский, — Что же касается Семёновой, то… это неуравновешанная, экзальтированная особа, эмоционально от него зависимая. Безаку достаточно было только намекнуть, что после окончания следствия они опять будут вместе, и она, конечно же, выполила бы любое его желание. Так вот, Алексей Иванович, мы подошли к печальному для моего подзащитного финалу — Миронович опять сделался подозреваемым номер один.

Некоторое время собеседники молчали, Шумилов чувствовал, что адвокат хочет ещё что — то добавить.

— И вот ведь гнусность какая! — наконец, продолжил он, — В процессе следствий действий осенью прошлого года был установлен путь, который проделали по ростовщическим конторам те часики, что Семёнова похитила из кассы Мироновича. И доказано было, что именно она их закладывала. Что ж Вы думаете, наш многомудрый Сакс решил, что этот факт всего — навсего связывает Семенову с кассой, но отнюдь не может служить свидетельством её причастности к убийству. Тьфу!

— Что ж, Николай Платонович, у меня ведь для вас тоже есть новости — одна плохая, другая — хорошая. С какой начать? — хитро спросил Шумилов.

Адвокат шумно вздохнул:

— Я уже давно перестал бояться плохих новостей. Так что давайте с плохой.

— Новость следующая. Как Вы знаете анатомирование тела Сарры Беккер проводил доктор Горский вместе с тремя другими анатомами. Они составили и подписали заключение о смерти и о повреждениях на теле убитой.

— Разумеется, я его внимательнейшим образом изучил: «…смерть наступила в результате удушения» и «… исключается попытка к изнасилованию», — процитировал Карабчевский.

— Так вот, мне стало известно, что этот самый Горский(и я подозреваю, что не он один, а и его коллеги, подписавшие заключение) получил ни на что не похожую записку от помощника окружного прокурора, в которой доктору указывалось на то, что он при подготовке своего заключения, вероятно, пропустил частицу «не» перед словосочетанием «исключается попытка к изнасилованию».

— Что??? — Карабчевский оторопел от услышанного.

— Да — да, вот оно, скромное обаяние нашей прокуратуры. Далее в этом любопытном документе было написано, что при его — доктора Горского — вызове в суд в качестве эксперта, дающего пояснения по акту вскрытия, он может исправить неточность, чем окажет неоценимую помощь следствию.

— Другими словами, помощник прокурора Сакс просто предложил Горскому изменить свое мнение на прямо противоположное… — Карабчевский покачал головой, — Эт — то ни на что не похоже. Я не знаю каким словами характеризовать это… А откуда сия информация?

— Рассказываю все по порядку. У меня есть свой человек в медико — полицейском комитете, он занимается всякой бумажной работой, через него проходит служебная корреспонденция. — заметив заинтересованный взгляд адвоката, Шумилов объяснил подробнее, — Это сын моей домовладелицы, г — жи Раухвельд, Александр Эрастович. Это с его матушкой Вы пили чай, помните? Мы общаемся, обсуждаем новости, в частности дело Мироновича. И тут не далее как вчера он меня огорошил: не удивляйтесь, говорит, если эксперт по этому делу, доктор Горский на суде станет говорить совсем не то, что написал в заключении о смерти. Я заинтерсовался что да как, а он и рассказал, что ему попалась на глаза эта записка, ее Горский случайно оставил в своём журнале, а Александр прочитал, увидев, что это письмо без входящего нумера, то есть не прошедшее регистрацию.

— Так, так… А нельзя ли как — нибудь заполучить эту записку? Нам необходимо помешать прокуратуре манипулировать экспертами! Такая записка стала бы мощным козырем в моих руках, не находите? Предложите вашему приятелю денег. Сколько попросит, за ценой не стойте.

— А вот это и есть моя хорошая новость. Я уже её раздобыл, эту записку, и именно таким способом. — Шумилов достал из кармана сложенный втрое листок плотной бумаги. Адвокат углубился в чтение, потом сложил и убрал в свой карман.

— Вы просто фокусник, Алексей Иванович. — Карабчевский покачал головой, — И во что же она обойдется момему подзащитному?

Шумилов обратной стороной вилки вывел на крахмальной скатерти число с двумя нулями. Адвокат, внимательно наблюдавший, вздохнул облегченно:

— Ну — у, что ж, могло быть и больше. Вы молодец, Алексей Иванович, можно сказать — добрый гений моего клиента. Не мне вам объяснять, что будет, если прокуратуре удастся повесить на Мироновича попытку изнасилования. Его дело значительно осложнится. Значительно, если не сказать — необратимо. Его и так сегодня заключили под стражу — да, да! Если отпустили Семенову и Безака — то взяли его. Это закономерно — кто — то же должен сидеть! — с едким сарказмом заметил Карабчевский.

Лицо его покраснело — то ли от выпитого вина, то ли от возмущения.

— А записочку эту, — Карабчевский хитро сощурился, — мы на суде — то огласим — не все же прокуратуре втихаря пакости устраивать, пусть ответят! Сожру Сакса, ей — ей сожру… как полинезийский людоед.

Было что — то дерзко — мстительное в этих словах адвоката. Алексей Иванович вспомнил суд над Мариэттой Жюжеван и блестящий ход адвоката Хартулари, который предал гласности нечистоплотность обвинения и тем посадил «в лужу» почтенного и самодовольного помощника окружного прокурора. В действительности, заведомо ложное обвинение невиновного во имя неких ведомственных или политических резонов вовсе не было редким явлением во все времена. То, что при этом ломалась судьба человека, а зачастую и всей его семьи — кого это интересовало?

— И что же планируете делать теперь? — поинтересовался Шумилов.

— Вот что, Алексей Иванович, хочу попросить Вас перед судом повстречаться с назначенным экспертом из числа тех врачей, что делали вскрытие и довести до его сведения, что защита располагает документом, уличающим прокуратуру в давлении на экспертов. Во всяком случае я буду именно так трактовать этот документ. Я хочу, что назначенный обвинением эксперт ясно понимал: если он слишко далеко отступит от первоначальных выводов вскрытия, то это обойдется боком и прокуратуре и самому эксперту. Я не допущу, чтобы прокуратура повесила на Мироновича обвинение в попытке изнасиловании. Я бы и сам встретился с экспертом, но мне, как адвокату нельзя это делать по закону. Всё, что я могу: удостоверить компетенцию эксперта обвинения и предложить кандидатуру своего специалиста для альтернативного экспертного заключения. Вы же — человек нейтральный. А сейчас нашему Ивану Ивановичу придется посидеть в камере. Я чувствую, что пришло время выложить наш козырь…

— О каком козыре Вы говорите? — не понял Шумилов.

— Помните гостиницу " Александрия»? Мы точно знаем, что вечером 27 августа она закрылась позже, чем это утверждает обвинение. Но все равно у меня нет уверенности, что его отпустят до суда.

— Дело становится не просто сенсационным, а даже скандальным. — заметил Шумилов, — Представляю, что поднимется в прессе!

— В принципе, шум сейчас нам на руку. Пусть у обвинения немного поболит голова. Нельзя позволять прокуратуре подминать свидетелей и оказывать давление на экспертов, а то эта практика чёрт знает куда заведёт ревнителей государственных интересов.

Карабчевский, несколько возбуждённый разговором, постепенно успокоился. Беседа потекла в несколько ином русле — о достоинствах здешней кухни, о заезжей знаменитой оперной диве, о погоде и общих знакомых. Озабоченно — треовжное состояние постепенно оставило адвоката и под конец ужина он уже от души смеялся рассказанному Шумиловым анекдоту.


В первых числах февраля Алексей Иванович получил с мальчиком — посыльным необычную записку от Карабчевского. Необычным был ее взволнованный тон и почти умоляющая интонация: «По известному Вам делу возникли новые обстоятельства. Приезжайте срочно. И даже скорее!» Был уже вечер, за окном стояла стужа, мела метель, в Питере царила та мрачная пора, когда совершенно не хочется покидать уютное кресло у камина и мысль даже о малейшем усилии повергает в уныние. Однако Алексей Иванович накинул пальто и уже через полчаса был в конторе адвоката. В приемной толпились уходящие посетители, судя по массивным золотым цепям поперёк животов, купцы первой гильдии, не ниже. Николай Платонович стоял на пороге кабинета. Завидя Шумилова, он воскликнул с совсем несвойственным ему восторгом: «Ну, слава Богу, батенька, вот и Вы!» и увлек Шумилова за собой в кабинет.

Он усадил гостя в кресло, свое придвинул поближе и достал уже знакомый Шумилову конъячный набор — графин и маленькие рюмочки цветного богемского стекла. Отвечая на вопросительный взгляд сыщика, уже спокойнее пояснил:

— Теперь уж можно не спешить. Хорошо, что Вы сразу приехали.

— Что за новая напасть приключилась?

Адвокат вздохнул:

— А случилось то, что воздух свободы лишает человека не просто элементарной осторожности, но и подчас разума. Помните Боневича? Помощник пристава, друг — приятель нашего подзащитного, того самого, с которым Вы осматривали помещение кассы?

— Ну, конечно, ведь он так помог нам в этом деле.

— Вот именно, помог, — в голосе присяжного поверенного послышалась досада. — Вот только потом… чудить начал. Не успел Миронович выйти из тюрьмы в октябре, как тут же принялся раздавать презенты — на радостях. Или это сам Боневич потребовал плату за услуги? — теперь их чёрт разберет. Да это уже и не важно по сути, а важно то, что Миронович передал Боневичу пальто, шубку и платье какое — то. В общем — то тряпьё, цены копеечной… Но следствие сие раскопало и повернуло всю эту историю против Мироновича. А как на Боневича вышли, догадываетесь? — неожиданно спросил Карабчевсикй.

— Ну, попробую предположить, — задумался на миг Шумилов. — Возможно, после отказа Семёновой от признания полиция стала вновь опрашивать дворников и предъявила им Семенову для опознания. Они её узнали, причём сказали, что видели её не только в 27 августа, а и в сентябре, уже после ареста Мироновича. Так?

— Да, Алексей Иванович, в самую точку. Ещё дворники рассказали, что её привозили полицейские и один господин в штатском — это Вы, дорогой друг. Дворники заявили, что вся эта компания заходила в кассу ссуд. Смекаете? Полиция уцепилась за эту ниточку и стала разматывать. Допросили Семёнову, она назвала Боневича и вас. Тут — то и всплыла эта дурацкая история с презентами. Сегодня Боневича полиция взяли за жабры, он не скрывал, что неоднократно встречался с Мироновичем и даже получал от него вещи, но клялся, что платил за них деньги. Хорошо, что он в своё время побеспокоился на счёт того, чтобы обеспечить себе уважительную причину для посещения кассы; кстати, это было моё требование.

— Как же это он проделал? — полюбопытствовал Шумилов.

— Со ссылкой на своего надёжного человека, информатора, я полагаю, он накануне посещения кассы оставил в дежурном журнале запись о подозрительном шуме, якобы, имевшем место в кассе. И он совершенно официально, не делая из этого тайны, отправился проверить не сорваны ли полицейские печати, не вскрывалось ли помещение. Хорошо, что тогда, в сентябре 83–го, он всё официально это оформил; если бы этого не было сделано. то сейчас бы вопрос стоял о его отчислении из полиции… Так вот, возвращаясь к вещам, полученным от Мироновича: полиция классифицирует эти подношения как плату за услуги особого рода. Дескать, Семёнову, мелкую воровку и не совсем психически здоровую женщину, подкупом и угрозами заставили взять вину на себя, а в кассу возили, чтоб натаскать её «по легенде», потому что знали — следствие непременно начнёт все её показания проверять на месте. В принципе, эта версия, кстати, горячо поддержанная Саксом, выглядит стройной, весомой, я бы даже сказал, убедительной. А я срочно Вас вызвал именно для того, чтобы предупредить. Думаю, не иначе как уже завтра Вас пригласят «побеседовать» в прокуратуре, а потом эту беседу оформят протоколом.

— Ну, что ж, фокус не новый. Я расскажу все как есть. Совесть моя чиста. Законов я не нарушал, действовал в интересах своего своего работодателя, а таковым являетесь Вы, Николай Платонович. В кассу я пришел вместе с полицейским, который, как я понимаю, действовал официально. Печатей не срывал, улик не прятал и не подбрасывал. Прокуратуре мне нечего предъявить.

— Ну, вот и славно. Знаете, фактор внезапности поражает иной раз не только преступников, но и честных людей, выбивая почву из — под ног даже у очень сильных людей. Я подумал, что лучше его исключить.

— Спасибо вам, Николай Платонович, — сердечно поблагодарил адвоката Шумилов.


Вызов в прокуратуру действительно последовал, только не на следущий день, а через два дня. Из этого промедления Алексей Иванович справедливо заключил, что следователь Александр Францевич Сакс не питает особенных надежд на официальный допрос своего бывшего колелеги и более того — не знает как подступиться к этому делу. Он, разумеется, был прекрасно осведомлён о характере занятий Шумилова и, судя по всему, не рассчитывал прижать его.

В принципе, так и вышло. Общение с Саксом, если продолжительные монологи последнего можно было назвать словом «общение», затянулось почти на полтора часа. Александр Францевич явно рассчитывал «разговорить» Шумилова, но последний был чрезвычайно лаконичен и отвечал только на конкретные вопросы. Кульминацией этого разговора явился вопрос, заданный следователю Шумиловым: «будут ли против полицейского Боневич выдвигаться обвинения в преступлении по долдности?» Подбрасывание улик и фабрикация свидетельских показаний, устроенные сотрудником полиции, подпадали именно под определение «преступления по должности». Сакс помялся и, в конце — концов, признал, что «вопрос не будет рассматриваться в такой плоскости». Это означало, что фактически Боневича ни в чём обвинять не станут. То обстоятельство, что он привёл с собою в ссудную кассу Семёнову и Шумилова, в худшем для Боневича случае будет названо халатностью.

Сакс попросил Шумилова рассказать о розысках Семёновой и о сути сделанного ею признания. Просьба сия представлялась совершенно бессмысленной, помятуя о том, что Сакс имел возможность лично выслушать признания убийцы, причём неоднократно. К великому неудовольствию Александра Францевича его собеседник и тут оказался крайне неразговорчив: весь рассказ Шумилова о розысках Семёновой уложился буквально в дюжину предложений.

Расстались они уставшие друг от друга; Шумилов был измучен велеречивостью напыщенного следователя, а Сакс в свою очередь — раздражён немногословностью юридического консультанта. Их продолжительное общение не было увековечено протоколом, поскольку те показания, которые был готов дать Шумилов, прокуратуру просто — напросто не интересовали.


Прошло несколько дней, когда свежим солнечным утром, уже безотчетно пахнувшем весной и скорыми оттепелями, Алексей Иванович ехал в вагоне конки. Солнечные блики на полу от блестящих медных поручней вибрировали и дергались при каждом резком движении вагона. Вагоновожатый с сумкой через плечо задремывал, пригревшись на солнышке, припекавшем сквозь оконное стекло. До уха скучающего Шумилова донесся быстрый говорок тощей дамы с ридикюлем на остро выпирающих из — под платья коленках. Обращаясь к своей спутнице — такой же востроносой, с водянистыми серыми глазами, она пересказывала ей свежую колонку «Уголовной хроники». Обе дамочки явно работали в редакции какой — то газеты и ехали с ночной вёрстки утреннего номера, потому что говорили о новостях, которых не было в давешних вечерних газетах. Алексей Иванович не без интересом ловил краем уха их беседу, забавляясь от мысли, что послушав таких людей, прессу можно будет не покупать вовсе:

— … занималась правкой очерка о деле Мироновича. Там очередная сногсшибательная новость! Вы слышали? — эта несчастная, Екатерина Семенова, опять призналась в том самом убийстве! Представляете?! Она же сначала отказалась от всех признаний, теперь же всё отыграла назад и «вернулась к своим показаниям от 28 сентября». Странно, правда же? Она заявила, что не считает допуститмым, чтобы подозрение, построенное на ее словах, падало на невиновного.

— А откуда она может знать, что Миронович невиновен? — отозвалась её собеседница, — Если бы я оказалась на её месте и увидела выходящим из кассы мужчину сразу после звуков борьбы, а потом бы узнала, что там убили девочку, и если бы он предлагал деньги за молчание, я бы нисколько не сомневалась, что это он злодей.

— Ну уж, злодей, не злодей, и не знаю. Так написано…Но, согласитесь, какое благородство душевных порывов!..

«Экий странный зигзаг», — подумал Алексей Иванович. Ни в какое благородство душевных порывов Семёновой он, разумеется, не поверил. Но и объяснить этот странный с позиций здравого смысла финт он тоже не мог. Хотя, при чем тут здравый смысл? Может, все гораздо проще и циничнее? Никакого смысла, никакого рассудка, одни голые инстинкты? Захотела есть — пошла и обокрала свою подругу, возникли сексуальные потребности — вступила в интимную близость неведомо с кем, для удержания любовника убила невинного ребенка. Может и сейчас явление того же порядка? Может, просто убедилась, что обещания Безака в вечной любви, переданные ей за решетку — сплошное надувательство? А раз так — можно и самой в тюрьму, и его заодно наказать? Но вот что же теперь будет делать следствие? Куда же пойдет дальше господин Сакс? Ведь неглупый, в общем — то, человек, должен уже понять с кем имеет дело. Оценивая данные и против Мироновича, и против Семеновой (одинаково убедительные и в равной степени косвенные), неужели он не сможет подняться над личными амбициями? Зада — ачка…


предыдущая глава | Бриллиантовый маятник | cледующая глава