home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



18

За два дня до начала заседания Алексей Иванович получил билет — приглашение на слушания — это Карабчевский постарался. Вообще, открытые судебные процессы по громким уголовным делам собирали массу желающих попасть в зал заседаний, но это удавалось далеко не всякому. Распределением посадочных мест в зале занимался председательствующий на процессе судья. Обычно по пять мест выделялись представителям Правительствующего Сената, Министерства юстиции, Штабу Корпуса жандармов, а также Министерству внутренних дел. Не менее трёх билетов запрашивало Министерство двора. Определённое количество мест оставлялось для командированных на процесс представителей прессы, тем большее, чем больше заявок от редакций газет и журналов поступало. На процесс по делу об убийстве Сарры Беккер было направлено более 60 журналистов, это был рекорд того времени! Разумеется, допуск на процесс получали все близкие родственники потерпевшего и подсудимых, изъявившие желание наблюдать за ходом судебных слушаний. Также существовала так называемая «прокурорская и адвокатская бронь», размер которой варьировался от величины зала, отведённого под процесс. В свободную раздачу всем желающим направлялось сравнительно небольшое число посадочных билетов, никак не более сотни. Между тем, некоторые громкие процессы последней трети 19 столетия собирали в Санкт — Петербурге такие толпы жаждущих попасть в зал суда, что перед ними меркли самые фантастические театральные аншлаги.

Шумилов знал об этом не по наслышке и потому по достоинству оценил любезность адвоката. Неотложных дел у Алексея Ивановича в конце ноября 1884 г. не существовало, и он с радостью решил воспользоваться возможностью своими глазами понаблюдать за ходом процесса — это было во всех отношениях лучше, нежели читать потом о суде в газетах, пробираясь сквозь дебри рассуждений не всегда грамотных и корректных журналистов.

Судьёй был определён Председательствовал столичного суда А.М. Кузьминский, обвинение поддерживал товарищ окружного прокурора И.Ф. Дыновский. Поверенным гражданского истца от имени Ильи Беккера, отца убитой девочки, вчинившего Мироновичу иск на 5 тыс. рублей, был присяжный поверенный Н.М. Соколовский. Оправдались худшие предположения Карабчевского — в одном процессе сводились сразу трое обвиняемых, не объединённых до преступления в единую банду: Миронович, Семёнова и Безак. Сторона обвинения исходила из того, что заявление Екатерины Семёновой о её непричастности к убийству Сарры Беккер полностью соответствовали действительности; прочие утверждения Семёновой игнорировались. Поэтому Мтиронович обвинялся в убийстве, Семёнова — в непредотвращении убийства, а Безак в недонесении об убийстве. Помимо этого Семёнова и Безак обвинялись в кражах и укрывательстве краденого. Последний довесок представлялся весьма странным, поскольку получение вещей из кассы Мироновича в качестве платы за молчание, юридически некорректно было считать кражей. Тем не менее, именно с таким букетом обвинений Семёнова и Безак выходили на этот процесс.

У каждого из обвиняемых был свой адвокат, а то и не один: И. И. Мироновича защищали Н.П. Карабчевский и В.Ф. Леонтьев; Е.Н. Семенову — С. П. Марголин; М. М. Безака — Л. А. Базунов. Это были достаточно известные юристы. Участие их в этом деле определялось не столько весомостью гонорара (поскольку, откровенно говоря, с Семёновой и Безака нечего было взять), сколько громкостью и скандальной известностью дела. Успешная защита на таком процессе могла принести большие дивиденды адвокату опосредственно, т. е. в виде всеобщей известности и укрепления деловой репутации. Впрочем, даже проигрыш был не особенно страшен адвокатам, поскольку процесс сам по себе был прекрасной рекламной кампанией.

Алексей Иванович появился в здании Петербургского окружного суда за 10 минут до начала заседания и обнаружил, что зал уже битком набит; ажиотаж вокруг этого процесса был необыкновенным.

Ввели обвиняемых. Миронович выглядел заметно похудевшим (костюм сидел на нём уж чересчур свободно), как — то враз постаревшим, но держал себя со сдержанным достоинством. Семёнова была в черном, наглухо застёгнутом платье, с гладко подобранными волосами; держалась она строго — вызывающе. «Уже отросли», — подумал Алексей Иванович о ее волосах. В течение последующих часов он несколько раз ловил на себе её долгий, испытующий взгляд. Безак держался от неё обособленно, ни разу не посмотрел в сторону бывшей любовницы; он был весь как — то по — особенному подобран и прям. Алексей Иванович с интересом рассматривал этого «сердцееда», и ничего примечательного, действительно сильного и выдающегося не находил в его заурядном облике. разве что рост гораздо выше среднего, но только и всего. Шумилову в эту минуту вспомнились слова его мудрой тетушки: " В человеке важна харизма. Ежели она есть — его будут любить, независимо ни от внешности, ни от нравственных достоинств, ни даже от богатства и успеха.» И где же она, эта пресловутая харизма, в этом альфонсе?

Необходимая процедура рассмотрения кандидатур присяжных протекала чинно, вяло и заняла приличное количество времени. После выбора присяжных и назначения запасных членов жюри (на случай заболевания кого — то из основного состава), суд, занялся установлением личностей обвиняемых. Тут всё прошло быстро, как говорится, без сучка. Далее суд приступил к заслушиванию списка заявленных сторонами свидетелей и экспертов и выяснению вопроса, является ли неявка некоторых из них уважительной и не влечёт ли оная неявка невозможность приступить к рассмотрению дела по существу. Список получился прямо — таки огромным — почти 90 фамилий. Его обсуждение грозило затянуться надолго. Алексей Иванович, прекрасно знавший обрядность уголовного судопроизводства и неотвратимую последовательность его действий, первые часы процесса пребывал в состоянии полудрёмы. «Хорошо будет, если до перерыва успеют приступить к оглашению обвинительного заключения," — вяло размышлял он, — «Потом, конечно, дело пойдёт веселее, но всё равно, с таким числом заявленных свидетелей суд затянется, почитай, на неделю».

Удача, видимо, сопутствовала новому суду и товарищ прокурора Дыновский начал зачитывать длинное обвинительное заключение ещё до первого перерыва. Читал он очень быстро, невнятно, голосом монотонным и невыразительным. Чтобы понимать всё, произносимое обвинителем, требовалось слушать его с максимальным вниманием. Едва Дыновский приступил к чтению в зале царила воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь звуком скрипящих стальными перьями секретарей. По прочтении примерно половины текста обвинительного заключения утреннее заседание было прервано, и объявлен перерыв до половины третьего часа пополудни.


Вечернее заседание началось с продолжения чтения обвинительного акта помощником прокурора. После того, как с этим было покончено, начался вызов и заслушивание свидетелей обвинения. Не все из них приглашались для сообщения информации, связанной именно с убийством Сарры Беккер; некоторые просто должны были свидетельствовать об особенностях поведения подсудимых, либо событиях, которые по каким — то причинам признавались обвинением существенными. Заслушивание такие свидетельств не требовало много времени и велось довольно споро.

Наиболее интересными в череде допрошенных оказались, как и следовало ожидать, показания дворников дома N 57. Они добросовестно признались, что в момент убийства были пьяны, но этот момент обвинение постаралось обратить себе на пользу, сделав это поистине с грацией слона в посудной лавке. Обвинитель, допрашивавший Мейкулло и выслушавший его рассказ о попойке, многозначительно заявил:

— Если и нет прямых свидетельств того, что Миронович уходил из кассы очень поздно, то теперь мы видим, что возможность уйти незамеченным у него была!

Шумилов поразился извиву прокурорской логики и мысленно прокомментировал услышанное: «Это же явное нарушения принципа презумпции невиновности: обвинитель ДОЛЖЕН ДОКАЗАТЬ, что обвиняемый уходил поздно. Пока же этого не сделано, должно считать, что этого и не было, независимо от того, была у обвиняемого возможность возможность совершить инкриминируемое ему или нет.» Карабчевский, рассуждавший, видимо, также, после примечательных слов Дыновского заявил протест, принятый судом.

Разумеется, зашла речь и о кровавых пятнах, которых не было обнаружено в прихожей кассы. Обвинение постаралось доказать, что поскольку крови в прихожей не было, значит, нападение никак не могло развиваться так, как это излагала Семенова в своих признательных показаниях от 29 сентября 1883 г. Карабчевский, разумеется, не пропустил сказанное мимо ушей, а заявил буквально следующее: «Защита намерена доказать, что следственная власть вообще не проводила осмотр прихожей» и заявил ходатайство о вызове для дачи показаний скорняка Лихачёва и портнихи Пальцевой. В ходе их допроса Карабчевским эти свидетели рассказали рассказали, как осматривали прихожую вместе с Анисимом Щёткиным, хотя в тот момент в помещении кассы уже работали полицейские Рейзин, Дронов, Черняк и другие.

— Почему же на осмотр со свечкой в руках отправились случайные посетители — один скорняк, другая — портниха, третий — дворник?! — спросил, оборотившись к залу, Карабчевский, — Со стороны полиции тривиальная халатность, невнимание к деталям или неумение работать..?

Николай Платонович взял многозначительную паузу и как хороший актёр с негодованием на лице повернулся к столу обвинителей.

— Вероятно, обвинение считает приемлемым опираться в своих выводах на результаты осмотра, проведенного такими, с позволения сказать, «специалистами», — с нескрываемым сарказмом продолжил он уничтожение противника, — но защита утверждает, что подобные свидетельства не могут являться основанием для вывода о том, что крови в прихожей не было. Возможно, это были мелкие брызги на стеновых панелях. Неспециалисту вполне простительно было не обратить на них внимание, ведь освещение было негодным, стена — старой, обшарпанной, а панели — все в пятнах и неровностях.

«Браво!» — мысленно захлопал в ладоши Шумилов. — «Молодец, Николай Платонович, сыграно, как по нотам! Сработай полиция как полагается на месте преступления, и не было бы теперь этих догадок — была ли кровь. «Покололось» следствие и Карабчевский этим воспользовал, хо — о — рош!».

Для обвинителя всё произошедшее явилось полнейшей неожиданностью. Красиво начатая атака на признание Семёновой захлебнулась буквально в самом начале и, как говорится, на ровном месте. Помощник прокурора явно растерялся; теперь он не мог быть уверен и в прочих документах, на которые опиралась его линия: вдруг и в них при ближайшем рассмотрении откроются какие — то нюансы, способные полностью переменить их восприятие. Неуверенность в правовой корректности собственных документов — самый большой страх для любого юриста в суде.

Объявленное вскоре окончание вечернего заседания явилось для обвинения радостным известием. Шумилову показалось, что Дыновский, услышав слова председателя об отложении на завтрашний день допроса свидетелей, вздохнул с немалым облегчением.

Утренне заседание второго дня не принесло Шумилову сколь — нибудь ярких впечатлений. Допрашивались дворники дома на Болотной улице, в котором проживал Миронович, затем его сожительницы и любовницы разных лет. Последние поведали суду и жюри присяжных о том, каков Иван Иванович был в быту, как зарабатывал и тратил деньги, как относился к детям. Ничего особенно примечательного в этих простодушных рассказах не было. Для Шумилова, как опытного юриста, было очевидно, что все эти допросы обвинение затеяло с единственной целью: дать возможность Дыновскому вдоволь порассуждать на тему об аморальности Мироновича, который постоянно гулял по женщинам, имел молодых любовниц и, вообще, был человеком лишённым нравственных начал. Приём этот был, прямо скажем, недостойным; Шумилов знал за самим Дыновским похождения подобного же рода. Как тут было не вспомнить евангельскую притчу о бревне в собственном глазу!

Карабчевский как мог отбивал подобные атаки обвинения; получая возможность допрашивать свидетелей, он в своих вопросах делал акцент на том, что обвиняемый не оставлял без материальной помощи прижитых вне брака детей, беспокоился об их питании, одежде, оплачивал обучение ремеслу. Нельзя было не признать, что далеко не все мужчины в его положении проявляли столько же ответственности в отношении собственных детей. Так что психологические экскурсы обвинителя в область «похотливых интересов» Мироновича оказались во многом дезавуированы грамотно построенными допросами Карабчевского. Но по большому счёту, вся эта толкотня вокруг любовниц обвиняемого и его детей вне брака к делу совершенно не шла, поскольку никоим образом не способствовала прояснению того, что же именно случилось в ссудной кассе вечером 27 августа 1883 г. Вообще, особенностью допросов свидетелей в первые дни процесса явилось неожиданное для обех сторон открытие, связанное с сущностью их заявлений: оказалось, что многие утверждения о домогательствах Мироновича в отношении Сарры Беккер в устах самих свидетелей звучали совсем не так, как в протоколах допросов предварительного следствия. Многие формулировки были свидетелями изменены, их акценты смягчились; выяснилось, что некоторые заявления являлись банальным повтором двороых сплетен и потому не могли служить для удостоверения истинности. В такие минуты председательствующий на процессе судья ударял молоточком по дощечке из красного дерева и, обращаясь к жюри присяжных, говорил: «Вы не должны принимать во внимание сказанное, поскольку это утверждение делается с чужих слов». И судейский молоточек в эти дни стучал в зале неоднократно.

Когда допрос бывших любовниц и сожительниц Мироновича совсем уж затянулся Шумилов заподозрил, что обвинение готовит какой — то подвох и просто тянет время. Он не ошибся, когда во время вечернего заседания обвинение вдруг предложило повременить с допросами свидетелей и заслушать судебно — медицинского эксперта, способного пролить свет на обстоятельства убийства Сарры Беккер. Председательствующий судья, даже не посовещавшись с двумя другими членами коллегии, сразу разрешил подобное изменение регламента. Всё это сильно смахивало на хорошо отрепетированную «домашнюю заготовку» обвинения.

В качестве судебно — медицинского эксперта был приглашён известный патолог, читавшего курс судебной медицины в Военно — Медицинской академии и Университете, профессор И. М. Сорокин. Это был вполне авторитетный в своей области специалист; о его приглашении на суд стало известно загодя, но о содержании заключения, разумеется, никто ничего определённого не мог. Перед выступлением профессора судебным секретарём был зачитан протокол вскрытия тела Сарры Беккер, поскольку именно на этом документе эксперт должен был базировать выводы своего заключения.

Профессор с самого начала речи сумел озадачить присутствующих, сказав то, чего судебные медики никогда не говорят и говорить не должны в принципе.

— Хочу оговориться: моя экспертиза — лишь гипотеза. — произнес он скромно, с оттенком некоторой простодушной застенчивости. По большому счёту, судья после этой фразы должен был остановить и эксперта и попросить его закончить выступление, поскольку суд не интересуется гипотезами, а разбирает и анализирует только объективные факты. Но судья, разумеется, не стал так поступать, а сделал вид, будто ничего не заметил.

Однако, и следующая фраза профессора отдавала то ли глупостью, то ли нарочитой наивностью:

— К сожалению, исследование трупа произведено слишком поверхностно и потому экспертиза лишена возможности с полной достоверностью констатировать весь акт преступления.

Алексей Иванович почувствовал, что в эти словах заключается по сути признание того, что эксперт Сорокин бессилен ответить на поставленные перед ним вопросы и таким образом отпадает сама возможность обвинения ссылаться на его экспертизу. У Шумилова закралось подозрение, что профессор просто не отдаёт себе отчёта в том, что говорит. «Уж не пьян ли он?» — встревоженно подумал Алексей Иванович. Со своего места он видел, как Карабчевский что — то торопливо царапал в лежавшем перед ним на столе блокноте (не иначе, как дословно записывал перлы эксперта) и при этом искоса поглядывал на выступавшего.

Однако, после такого саморазоблачительного вступления Сорокин не только не покинул зал заседания, но напротив разыграл перед присутствовавшими целый спектакль. Его выступление было обставлено как настоящее театральное действо: он потребовал доставить в зал заседаний то самое кресло, в котором было найдено тело девочки. А дальше началось шоу: в колышущемся неровном свете свечей, когда по углам большого зала залегли густые тени, а за окном сгустились ранние зимние сумерки, профессор двигал кресло, манипулировал с воображаемым телом, раздвигал ему ноги, демонстрировал, как насильник (Миронович) наваливался своим грузным телом на маленькую хрупкую девочку. Алексей Иванович отметил, как зал замер, завороженный магическим кошмаром представленного ему действа. Дамы, затаив дыхание, округлившимися от ужаса глазами следили за двигавшемся в неверном свете свечей профессором, чья фигура отбрасывала зловещую громадную тень на стене, внимали звуку его голоса и, верно, чувствовали мурашки по коже.

«Какая нечистоплотная игра!» — подумал Шумилов и, не сумев побороть неожиданно накатившего раздражения, выдохнул:

— Да это не эксперт, а паяц!

Сидевшие вокруг люди оглянулись на Шумилова, обернулся и Карабчевский, подмигнувший ему, даже Семёнова повернула к нему голову. Алексей прикусил язык, опасаясь удаления из зала, но к счастью, председательствующий, видимо, был до такой степени поглощён лицезрением разворачивавшегося перед ним действа, что не расслышал реплики из зала.

После энергичных забегов вокруг кресла Сорокин потребовал достаивть в зал вещественное доказательство «номер четыре». Это был… череп Сарры Беккер. Зал затрепетал, когда на свидетельскую трибуну поставили ящичек, обитый чёрным бархатом, и профессор, открыв его боковую стенку, взял в руки небольшой детский череп. Прохаживаясь с ним по свободной площадке перед местами обвиняемых и обращаясь то к присяжным, то к судьям, то к залу (что вообще — то в российском суде почиталось крайним выражением дурного тона оратора), Сорокин пространно рассказал о строении черепа и травмах, причинённых обладателю «конкретно этого черепа». Быть может, всё это годилось бы для домашнего спектакля, но когда решается судьба человека, нельзя строить обвинение на догадках и предположениях, а тем более преподносить их в такой форме, как это делал профессор Сорокин. Однако сам эксперт не моргнув глазом заявил, что восстановленная им картина преступления изобличает попытку изнасилования; самое чудовщиное в этом заявлении заключалось в том, что он не привёл ни одного объективного критерия, свидетельствовавшего о том, что убийство совершил именно мужчина.

— Я не знаю ни одного случая в судебно — медицинской хронике, когда бы убийца — грабитель прибегал к тем приемам и способам покончить с жизнью своей жертвы, как в данном случае, — высокопарно заявил Сорокин в конце своего выступления.

Шумилов аж даже заёрзал на своем месте. Вглядевшись в лица присутствующих, он заметил, что эффект, произведенный выступлением профессора, был двойственен: рядовая публика (и дамы в особенности) выглядела взволнованной, поскольку безоговорочно поверила устроенному спектаклю. Юристы же, напротив, поглядывали друг на друга со скепсисом, а некоторые с нескрываемым негодованием: при всей эмоциональности Сорокина никакой доказательной силы его спектакль в себе не содержал. Предположение — оно и есть предположение.

Из адвокатов первым к перекрёстному допросу Сорокину приступил Карабчевский. Он справедливо указал на то, что преступление не могло совершаться насильником и не протекало так, как его изобразил Сорокин, исходя из довольно простого соображения: пятна крови Сарры на обивке кресла и лежавшем на нем покрывале полнотью совпадали. Если бы кресло действительно служило ареной борьбы Сарры Беккер с Мироновичем, чехол, наброшенный на кресло, неизбежно сместился бы и смялся. Но поскольку этого нет, то налицо полное соответствие картине убийства, воссозданной при допросе Семеновой в конце сентября 1883 г. (т. е. нападение началось с удара гимнастической гирей в прихожей и только потом последовал перенос находившейся в бессознательном состоянии девочки в кресло; уже там истекавшая кровью Сарра была задушена платком).

Далее Карабчевский указал на вздорность рассуждений Сорокина о том, что малое количество крови на месте происшествия свидетельствует о первоначальном душении Сарры и последующем нанесении нескольких ударов по голове. Сорокин признал, что не присутствовал при осмотре ссудной кассы Мироновича во время составления официального протокола осмотра места происшествия, а потому он не мог делать заключений об обильном, либо напротив — слабом истечении крови из ран. Протокол же вскрытия тела погибшей, составленный доктором Горским, не давал исчерпывающего ответа на вопрос о величине кровопотери девочки. В силу этого все логические изыски Сорокина мало чего стоили; если выражаться точнее и строже — он не имел права говорить так, как говорил в суде.

Обвинитель, выведенный из себя жёсткими формулировками Карабчевского, обратился к председательствующему судье с просьбой «остановить защитника».

После того, как Карабчевский уступил место прочим защитникам, вышел ещё один весьма красноречивый казус. Защитник Семеновой присяжный поверенный с самым простодушным видом задал вопрос:

— Как вы считаете, г — н профессор, могла ли моя подзащитная, — он указал рукой на Семёнову, — осуществить убийство в тех условиях и при той обстановке, какие заключаются в подробном описании Семёновой после признания, что она — убийца?

Вопрос был коварным, как говорится, «с подкладкой» и Шумилов это сразу же почувствовал. «Это ловушка или провокация», — подумал он. Было очевидно, что Сорокин как эксперт — патолог мог говорить только о результатах анатомического исследования тела Сарры Беккер. Анализ показаний Семёновой (да еще таких запутанных и неоднократно измененных!) никак не мог входить в его компетенцию. Строго говоря, эти показания ему даже не должны были быть известны. Поскольку вопрос присяжного поверенного выходил за рамки экспертизы, Сорокину, отвечая на него, следовало воздержаться от каких — либо конкретных заявлений. Но признать, что он чего — то не знает было явно выше сил велеречивого профессора. Он, видимо, так увлекся ролью «изобличителя насильника — убийцы», что не почувствовал подвоха и безапелляционно заявил:

— Твердо убеждён в том, что по своим физическим качествам и бессилию, в каком Семёнова находилась в то время, она не годилась в убийцы и не могла совершить преступления даже над таким слабосильным существом, как Сарра Беккер.

— Па — азвольте, — подскочил со своего места Карабчевский, — Протестую против бездоказательных заявлений эксперта! Прошу занести в протокол, что в деле не содержится никаких указаний на истощенность Семёновой или её выраженную болезненность в момент совершения преступления. И Вы, профессор, насколько я знаю, никогда не обследовали Семёнову…

Тут — то всем присутствующим стало ясно, какую грубейшую ошибку совершил эксперт, смело взявшийся оценивать состояние здоровья человека даже не взглянув толком на него… Воистину, имеющий уши — да пусть услышит!

Шумилов потирал от удовольствия руки. Карабчевский был очень хорош, просто блистателен, спуску противнику не давал, использовал любой шанс для его дискредитации. Он демонстрировал то, что неофициально называется «жёсткой защитой». И делал это прекрасно.

Перекрёстным допросом Сорокина закончилось вечернее заседание. Был объявлен перерыв до следующего утра.


Кульминацией следующего заседания явился допрос доктора Горского, привлечённого обвинением в качестве свидетеля. Очевидно, помощник окружного прокурора Дыновский рассчитывал подкрепить таким образом экспертизу Сорокина, «смазанную» адвокатами. Горский явно нервничал и не знал как себя вести. Вместо того, чтобы защищать собственную работу — т. е. убеждать суд в том, что вскрытие тела Сарры Беккер было проведено на должном уровне и полностью отвечает требованиям, предъявляемым к такого рода манипуляциям — Горский в самом начале заявил, что он «полностью солидарен с экспертизой профессора Сорокина». Это был очевидный ляп, поскольку Горский не присутствовал на предыдущем заседании суда и не слышал заключение Сорокина, а мог судить о нём только по пересказам, т. е. с чужих слов. Кроме того, доктор совершенно упустил из виду то обстоятельство, что экспертиза профессора прямо противоречит его собственному — Горского — заключению. Причём Сорокин весьма пренебрежительно характеризовал проделанную Горским работу; вряд ли эта критика была объективной и Горский должен был бы защитить свою профессиональную репутацию. Однако, врач оказался до такой степени деморализован происходящим, что полностью отказался от борьбы и склонил голову перед авторитетом профессора Сорокина.

Шумилов помнил, что в протоколе вскрытия тела датированным сентябрём 1883 г., Горский констатировал гибель Сарры Беккер от асфиксии, хотя и признавал один из ударов в правый висок безусловно смертельным. Если бы не удушение, она скончалась бы от ранения головы, но, вероятно, только спустя какое — то время. Теперь же Горский называл главной причиной смерти ранение головы, а попытку удушения Сарры классифицировал как второстепенное воздействие. Хотя удушение жертвы и было доведено до второй степени асфиксии (т. е. до непроизвольной дефекации и мочеиспускания), сама по себе такая степень не являлась смертельной. Таким образом, как отметил Шумилов, Горский впал в очевидное противоречие тому заключению, которое готовил сам, а вместе с ним и ещё три специалиста, осуществлявшие вскрытие тела. Причем сам доктор, видимо, даже не сразу заметил допущенное в собственных словах противоречие, до такой степени он поддался магии фамилии Сорокина!

Однако, Карабчевский эти противоречия не упустил. Выйдя для перекрёстного допроса на свободную площадку перед скамьёй подсудимых, он процитировал доктору его же выводы о причине смерти Сарры Беккер годичной давности и взял долгую паузу, давая тому возможность вникнуть в смысл услышанного. Затем просто спросил:

— Что же произошло за этот год такого, что изменило Ваши выводы, доктор?

Горский был сбит с толку, вопрос застал его врасплох. Шумилов хорошо видел, как забегали глаза растерявшегося врача; ему надо было как — то выкручиваться, причем срочно.

— Видите ли, здесь налицо субъективность восприятия, вступающая в нетождественное перекрещивание с объективностью изложения…

— Что — что? — с убийственным сарказмом переспросил Карабчевский.

Это был настоящий театр, где разворачивавшееся действие ничуть не уступало шекспировским коллизиям.

— Иными словами, по сути, речь идет примерно об одном и том же, — взял себя в руки Горский, — но выраженном несколько в иной, усложненной и модифицированной форме, — стал он лепетать. — Оба воздействия — и рана на голове, и удушение — были равнозначно смертельны, весь вопрос только во времени, которое повлекло бы наступление смерти… — кое — как, очень коряво выкрутился судебный медик.

То есть теперь он уже противоречил тому, что утверждал 10 минут назад… Всё это, разумеется, производило самое тягостное впечатление на присутствовавших.

Карабчевский, однако, этим не ограничился. Он предъявил суду записку, подписанную помощником окружного прокурора Саксом, в которой доктору Горскому указывалось на то, что он, дескать, при подготовке заключения о смерти Сарры Беккер пропустили частицу «не» перед словосочетанием «исключается попытка к изнасилованию». Записка была приобщена к делу как вещественное доказательство. В то время, как записку рассматривали присяжные, обвинитель Дыновский сидел потупившись, опустив взгляд куда — то под стол; выглядел он чернее тучи.

Карабчевский между тем, продолжал методично давить:

— По сути дела Вам, господин Горский, было предложено изменить ваши выводы на прямо противоположные. Как Вы восприняли такое предложение помощника прокурора? Как попытку оказать давление?

По залу пробежал ропот. Бедный доктор промокнул лицо платком, выпил воды, потом, собравшись с мыслями ответил:

— Я воспринял эту служебную записку как рядовой рабочий момент. Я не усмотрел в ней никакого давления, это просто уточнение моих выводов со стороны прокуратуры. И, как видите, мои выводы касательно отсутствия попытки к изнасилованию убитой Сарры Беккер нисколько не изменились.

На него было тяжело смотреть, доктор Горский имел весьма жалкий вид. В эту минуту он, должно быть, чувствовал себя самым несчастным человеком на свете: он добросовестно попытался подыграть официальной линии, но сделал это половинчато, неловко и неубедительно, вызвав гнев как оппонентов, так и собственных руководителей. Что же в такой ситуации может быть хуже?


Безусловно, важным моментом суда, своего рода вторым его апогеем (если первым считать выступление профессора Сорокина) явилось оглашение результатов психиатрического наблюдения за Семёновой и заслушивание экспертов — психиатров. Они представляли науку во многом ещё малоизвестную широкой публике, молодую, находившуюся в стадии активного формирования. В России уже были известны труды Ломброзо, одного из отцов криминальной психиатрии; отечественная школа психопатологии стояла на передовых научных позициях; Санкт — Петербург имел, пожалуй, лучшую в мире систему наблюдения и лечения психиатрических больных (может показаться невероятным, но факт: после 1917 г. в Петербурге не было открыто ни одного медицинского заведения этого профиля; все подобные учреждения, действующие ныне, были созданы в царское время!).

Для оценки общего психического состояния Семёновой и решения вопроса о её вменяемости в момент совершения убийства Сарры Беккер были приглашены в качестве экспертов профессор психиатрии Военно — Медицинской академии Леонтьев, профессора Петербургского Университета Балинский и Чечот. Все они продолжительное время наблюдали подсудимую в течение предварительного следствия, хотя и делали это разновременно.

Секретарём суда были оглашены данные предварительного следствия, согласно которым Семенова в 1879 г. провела в общей сложности 4 месяца в психиатрических отделениях 2–х петербургских больниц и тогда же была выписана по настояниию матери и под её ответственность «не вполне выздоровевшей». В дальнейшем она ещё раз попадала в психиатрическое отделение; случилось это после попытки самоубийства или имитации оного весной 1883 года. Врач Диатроптов сделал официальное заявление в полицию о том, что 29 мая 1883 г. его приглашали к Семеновой при её попытке покончить жизнь самоубийством посредством отравления крысином ядом. Резких признаков отравления он тогда не нашел, предположил имитацию самоубийства и заподозрил наличие у пациента психического отклонения. По его настоянию Семёнову доставили 30 мая 1883 г. в Рождественскую больницу, где она провела только 4 дня и, не закончив всех назначенных процедур, покинула больницу с явившимся за ней Безаком.

К немалому удивлению Шумилова все выступившие затем эксперты высказались практически в унисон. Они однозначно квалифицировали Семёнову как психопатку. Особенно жесткую характеристику обвиняемой дал профессор Чечот:

— Душевное состояние психопатизма не исключает для лица, одержимого таким состоянием, возможности совершения самого тяжкого преступления. Такой человек при известных условиях способен совершить всякое преступление без малейшего угрызения совести.

«То — то таким странным было поведение Семеновой в кассе Мироновича и даже ещё раньше, когда она рассказывала об убийстве, — подумал Алексей Иванович, услыхав эти слова психиатра. — Теперь — то понятно и её равнодушие, и каменное спокойствие. Она начинало волноваться только когда речь заходила о Безаке».

Профессор Балинский подробно рассмотрел отношения в паре Семенова — Безак. Он предложил адвокатам не аппелировать к любви, как мотиву действий Семёновой. Он напомнил о том обстоятельстве — кстати, не скрывавшемся обвиняемой — что она с ведома Безака несколько раз выходила на панель как проститутка.

— Какая же это любовь, когда она способна в то же время ради удовлетворения самых грязных, животных инстинктов отдаваться другим! — воскликнул профессор Балинский.

В конце перекрёстного допроса Балинского адвокат Семёновой С. П. Марголин задал эксперту вопрос:

— Профессор, но если Вы утверждаете, что поведение Семёновой определялось её болезненным психическим состоянием, то как следует поступать с таким больным?

Вопрос провоцировал ответ «лечить», а это означало бы для Семеновой шанс избежать каторги, но эта адвокатская уловка, не сработала. Профессор, видать, сам был мастер по части заковыристых вопросов, а потому ответил очень интересно:

— Свобода приносит такому больному безусловный вред. Поставьте психопата в какие угодно благоприятные условия, как материальные, так и нравственные, дайте ему полную свободу — и он вернется на прежний путь лжи, разврата и порока. Все действия психопата основаны вовсе не на непременном желании причинить вред, а на невозможности с его стороны поступить иначе.

Шумилов поймал себя на желании зааплодировать тому, насколько ладно профессор Балинский отбрил адвоката.

Вообще же все психиатры на процессе по делу Мироновича выступили в пику профессору Сорокину: никому из них и в голову не пришло утверждать, будто Семенова не могла быть убийцей Сарры Беккер.


Уже ближе к окончанию суда два дня — 2 и 3 декабря — были посвящены исследованию обстоятельств совершения Семёновой и Безаком различных мелких хищений до момента гибели Сарры Беккер. Рассматривавшиеся деяния, независимо от их юридической и нравственной оценки, не имели с гибелью 13–летней девочки ни малейшей связи и к Мироновичу никак не относились. Обвинитель с самым серьёзным лицом обсуждал хищения Семёновой серёжек стоимостью 3 рубля 50 копеек, а также некоторые другие преступные эпизоды, казавшиеся на процессе по убийству ребёнка прямо — таки смехотворными. Ничтожность инкриминируемых деяний была всем очевидна; именно поэтому, кстати, Семёнову после задержаний её полицией всегда отпускали. Никому в голову не могло прийти, что подобные хищения — да какие там хищения, так, мелочёвка! — станут объектом самого пристального рассмотрения в суде. Да ещё в каком! Однако ж, стали…

«Театр абсурда какой — то», — мысленно досадовал Шумилов, наблюдая за ходом процесса в эти дни, — «Дыновский совершенно некритично воспринимает самое себя! Как можно на процесс по убийству ребёнка — серьёзнейший, сложнейших, спорный процесс! — вытаскивать этакую лабуду?! Или, возможно, обвинение нарочно «забалтывает» тему; отвлекает присяжных от не вполне успешных обвинений против основного фигуранта? Карабчевский был тысячу раз прав, утверждая, что нельзя столь разнородных обвиняемых и столь разнородные обвинения сводить в один процесс. Вот уж воистину, в огороде бузина, а Киеве….»

Самое смешное заключалось в том, что помощник прокурора ломился в открытые ворота. Всё его пафосное словоблудие, парад свидетелей, доказывавших истинность фактов краж — всё это было совершенно лишним, поскольку Семёнова не особенно запиралась и легко шла на сознание. Она, видимо, совершенно разумно посчитала, что лучше «взять на себя» покражу разной мелочёвки, нежели убийство. Дыновский же вёл себя так, словно прямо в зале суда распутывал какую — то невероятно сложную криминальную интригу, которая вот — вот прольёт свет на все загадки этого процесса. Никто обвинителю в этом не мешал, хотя никакой хитроумной интриги не было и в помине, а разоблачив — таки все мелкие хищения Семёновой, Дыновкий так ничего в деле Мироновича и не прояснил.

Выглядело всё это чрезвычайно пошло и действовало на Шумилова раздражающе.

Во второй половине дня 3 декабря суд перешёл к заслушиванию заключительных речей сторон. Обвинитель ссылался на экспертизу Сорокина с таким видом, словно это была истина в последней инстанции; никаких ляпов, огрехов и натяжек Дыновский в ней предпочёл не заметить. Формально логичная речь его каждым своим выводом шла против здравого смысла и жизненной правды. Почему насильник напал на Сарру Беккер не дождавшись ухода Семёновой? Для чего вообще растлителю потребовалось немедленно нападать на жертву, не потратив определённого времени — часа — двух — на её соблазнение, что вообще — то свойственно этой категории преступников? Почему, убив девочку, насильник не убил саму Семёнову? Почему насильник и убийца, имевший в своём распоряжении целую ночь и шарабан во дворе, не вывез тело из ссудной кассы, а оставил его на месте убийства, тем самым сразу приковав внимание как к этому месту, так и к своей персоне? Никаких внятных ответов на эти вопросы речь обвинителя не содержала. В ней было много эмоций, много разоблачений Мироновича как безнравственного человека, но при этом ничего толкового, способного действительно изобличить его как преступника.

Шумилову речь помощника прокурора показалась откровенной слабой. Даже Сакс, которого Шумилов хорошо знал и не ценил высоко, сумел бы сделать заключительную речь более монументальной и внушительной. «Мельчает служба окружного прокурора, мельчает», — думал про себя Алексей, слушая речь обвинителя, — «Пора уже Сакса из следственной части переводить на работу в суде. На фоне такого блеяния Дыновского он покажется сущим Цицероном». Впрочем, возможно, в Алексее Ивановиче говорила застарелая обида: ведь когда — то он сам работал на прокурорском поприще, которое оставил не по собственной воле.

Далее последовали защитительные речи адвокатов. Собственно, главной из них по смысловой нагрузке следовало признать речь Карабчевского, поскольку ему приходилось категорически отвергать инкриминируемые его подзащитному обвинения (прочие адвокаты спокойно признавали мелкие вИны своих подзащитных и указывали на многочисленные смягчающие обстоятельства). Карабчевский жёстко, непримиримо раскритиковал работу обвинения с самого начала следствия. Он вспомнил даже утерю волос убийцы, справедливо указав на то, что если бы волосы были сохранены, то и самого дела не было бы; поскольку Миронович сед, а Семёнова — черноволоса, понять кому принадлежали волосы, зажатые рукой погибшей девочки, труда не составило бы. Адвокат много внимания уделил экспертизе Сорокина, указав на её очевидные противоречия протоколу аутопсии. Не забыл Карабчевский упомянуть и о примечательной просьбе прокуратуры, адресованной врачам — патологам, изменить формулировку заключения. Одним словом, раздал всем сестрам по серьгам. Речь была сильной, насыщенной фактическими материалами и при этом жестко — эмоциональной; это, пожалуй, была лучшая адвокатская речь в суде, слышанная Шумиловым. По тому как тихо, опустив глаза, сидели журналисты, Шумилов догадался, что завтра же большие фрагменты речи Карабчевского он увидит в печати. По большому счёту она того стоила.

После напутственной речи председателя судейской коллегии, обращённой к присяжным заседателям, были оглашены вопросы, поставленные на их решение. Таковых в общей сложности было 19. Первый из них касался виновности И. И. Мироновича в убийстве С. Беккер; второй — виновности Семёновой в сокрытии этого преступления; ответ на третий вопрос надлежало дать в случае, если на второй присяжные давали отрицательный ответ и касался он виновности Семёновой в ложном сознании и сокрытии личности подлинного виновного в убийстве Беккер; четвертый вопрос касался признания умопомрачения Семеновой; пятый — виновности Безака в сокрытии убийства С. Беккер. Остальные 14 вопросов затрагивали различные мелкие эпизоды совместной преступной деятельности Безака и Семеновой и к делу Мироновича непосредственного отношения не имели.

У Алексея Ивановича к концу слушаний сложилось какое — то странное двойственное восприятие всего услышанного и увиденного. С одной стороны как юрист и непосредственный участник этого скандального дела он видел все прорехи обвинения, замечал противоречия в высказываниях выступавших. Но, пытаясь взглянуть на доводы противоборствующих сторон непредвзятыми глазами присяжных — т. е. людей, по сути своей далекими от судебной казуистики, — не мог не признать, что доводы и обвинения и защиты в равной мере выглядят убедительными. И всё — таки он надеялся, что во всём этом хитросплетении взаимоисключающих вариантов, свидетельств и доказательств присяжные сумеют разобраться и принять единственно правильное решение.

Присяжные совещались довольно долго — более 6 часов. Публика, получившая право свободного перемещения, циркулировала по залу заседаний, выходила в коридор, возвращалась обратно. Знакомые сбивались в кучки, обменивались мнениями, пытаясь угадать каков же окажется вердикт присяжных, кое — где даже с азартом заключались пари на исход процесса. Шумилов успел сходить пообедать, поговорил с Карабчевским, другими адвокатами, к нему один за другим подошли несколько знакомых, с которыми он обсудил впечатление от суда. Мнения о предполагаемом исходе у всех были разными; Шумилов убедился в том, что люди находятся под гипнозом несимпатичной личности Мироновича.

Только к концу последнего вечернего дня заседания 4 декабря присяжные пришли к общему мнению. Их вердикт разочаровал многих: Миронович признавался виновным в убийстве Сарры Беккер; по постановлению суда он получил семь лет каторжных работ. Семенова была оправдана на основании признания её невменяемости в момент совершения преступных деяний. Безак был признан виновным и приговорен к ссылке в Сибирь.

По залу пронёсся вздох облегчения: люди устали ждать и рвались домой. Миронович побледнел и сразу как — то ссутулился, обмяк. Было видно, что он всё — таки надеялся на оправдательный приговор и очень болезненно воспринял случившееся. Семёнова победно заулыбалась и протянула руки к своему адвокату. У Безака ходили желваки на скулах, он был мрачен.

Алексей Иванович видел, как Карабчевский что — то живо обсуждает со своим напарником, Леонтьевым. После закрытия заседания и вывода конвойными осуждённых Шумилов направился к нему.

— У меня нет слов, это чертовщина какая — то, — обратился к нему Карабчевсикй, — Три психиатра признают Семёнову вменяемой, а присяжные освобождают её от наказания! Какими словами прикажете это комментировать? Всё было сказано предельно ясно об экспертизе Сорокина; что он тут устроил? цирк — шапито? Тоже мне Гамлет с черепом Йорика!

— Николай Платонович, успокойтесь! — подал голос обвинитель, складывавший за соседним столом бумаги в портфель, — Пусть Вас греет мысль, что правосудие торжествует…

— Это Вы торжествуете, господин Дыновский, а правосудие плачет! — огрызнулся Карабчевский, — То, что Вы устроили здесь я называю худшим вариантом правосудия. Лишнее подтверждение тому, что не приходится рассчитывать на объективность в отношении подсудимых, когда в одном процессе слушаются взаимоисключающие обвинения сразу нескольких фигурантов. Тактика размежевания защит не оправдывает себя. Вы, господа обвинители, свалили всё в кучу; Вы переложили свою работу на других адвокатов; Марголин был куда лучшим обвинителем Мироновича, чем Вы, господин Дыновский. От Ваших неумных действий страдают не только конкретные люди, несправедливо осуждаемые, но и сам институт суда присяжных.

— Суд высказался вполне определённо насчёт виновности каждого, — парировал обвинитель; Дыновский явно не хотел допустить, чтобы последнее слово в полемике осталось за присяжным поверенным; в конце — концов, рядом стояли два его помощника и он «держал марку» перед ними.

— Я понимаю Вас, ведь каким бы ни был приговор, Вы всё равно получили бы признанного убийцу. Ваша задача на процессе сводилась к тому, чтобы навесить всех дохлых кошек на один забор. Что Вы и сделали: и любовниц Мироновича вытащили, и про взятки в полиции вспомнили, и про брошюру о Мироновиче… Вот только факт убийства не доказали. Вообще ничего не доказали… А убийца сидел рядом и нагло улыбался Вам в лицо, когда одураченные Вами присяжные признали его невменяемым. Только знаете, что я Вам скажу, господин Дыновский?

— М — да, и что же?

— Я не позволяю вешать всех дохлых кошек на один забор. Это мой принцип. Каждый обвиняемый должен отвечать только за содеянное. Слышите — «только за содеянное», а не за то, что он «вообще» нехороший человек. Вот так… А Миронович Сарру Беккер не убивал. Мы добьемся кассирования приговора, обещаю, приглашаю Вас на повторное слушания дела.

Шумилов подал руку Карабчевскому:

— Спасибо, Николай Платонович, я ждал от Вас этих слов.


предыдущая глава | Бриллиантовый маятник | Эпилог