home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Насколько давеча Александр Францевич Сакс излучал всем своим видом многозначительность и важность, столь же растерянным он выглядел к полудню следующего дня, когда явился в Московскую полицейскую часть для снятия официальных допросов с вызванных к этому часу жильцов дома N 57. По пути в полицию он заехал на Лиговский проспект, 8, в детскую больницу принца Ольденбургского, где ему пришлось присутствовать при весьма тягостной процедуре анатомирования тела Сарры Беккер. Служебный долг требовал от следователя своими глазами проследить за всеми манипуляциями прозектора и убедиться в наличии всех тех повреждений, которые врачу — анатому впоследствии надлежало указать в протоколе вскрытия. Сакс честно пытался свой долг исполнить, но когда дело дошло до декапитации (отделения головы), Александр Францевич извинился перед присутствющими и покинул морг, чтобы назад уже не вернуться.

Впрочем, не только эта мучительная процедура испортила настроение брезгливого следователя. Куда неприятнее оказалась содержательная часть анатомирования, его результат. Хотя протокол осмотра трупа к полудню 29 августа, разумеется, еще не был оформлен, основные результаты вскрытия доктора изложили Саксу устно. Они — то и повергли Александра Францевича в тягостное недоумение.

Пройдя прямиком в кабинет Рейзина, следователь поинтересовался, явились ли приглашенные к полудню Анна Филипова, Рахиль Чеснова, Любовь Михайлова и Наталья Бочкова. Услышав положительный ответ, Сакс распорядился:

— Приглашённые пусть ждут, а Вы пригласите пока сюда сыскных агентов.

Когда в кабинете расселись Гаевский, Иванов, Черняк и Рейзин, Сакс заговорил тихо и задумчиво:

— Я, господа, приехал прямо с анатомирования. Новости, признаюсь, несколько неожиданные. Вкратце, результат сводится к следующему: Сарру Беекр не насиловали, причиной смерти явилось удушение рвотной массой. Убийца, проталкивая в горло жертве носовой платок, спровоцировал рвоту. Она — то и привела к тому, что девочка задохнулась. Вместе с тем, рана на голове признана несомненно смертельной. Собственно, как таковых ран, причинённых округлым тяжёлым предметом с затупленными краями, аж даже три. Убийца трижды ударил девочку этим тяжёлым предметом. И непременно убил бы, если бы она не задохнулась раньше. Далее: за левым ухом рваная рана, если точнее — надрыв кожи. Доктора предположили, что убийца держал жертву за уши. Вы все были на месте преступления и видели обстановку там. Думаю, согласитесь, что убийство было процессом нескорым. Повторюсь, никаких следов изнасилования не обнаружено.

Сакс задумался, намереваясь, очевидно, что — то добавить, но вместо этого лишь пробормотал:

— Будут какие — то мысли по этому поводу?

— Может быть, на половых частях девочки найдены потёртости? — тут же отозвался Гаевский, как всегда быстрый на язык и чрезвычайно сообразительный, — Может быть, убийца осуществил не классический половой акт, а какие — то иные манипуляции?

— Нет, ничего такого, — ответил Сакс.

— Вы уверены, что нет никаких повреждений, скажем, заднепроходного отверсия? Может быть, есть какие — то следы спермы на лице, шее или руках девочки? — не унимался Гаевский.

— Я же говорю: ничего такого. Анатомов было четыре человека, плюс прозектор. Один контролировал другого. С лупами осмотрели всё тело, работали досконально, никто не полагался на соседа. Дело на контроле и градоначальника, и полицейместера столицы, я об этом предупредил врачей. Так что, на их заключение можно полагаться. Более того, упреждая возможные в будущем обвинения в недостаточной точности осмотра, я потребовал консервации в формалине половых частей погибшей: у тела вырезали и анус, и вагину, так что любой медицинский эксперт может убедиться в точности заключения.

Сакс замолчал, нервно постукивая пальцами по крышке стола.

— Я не знаю, что и думать. Вы все видели позу трупа: изнасилование — это очевидное предположение! — наконец, воскликнул он.

— Труп имел ту позу, которую ему придал убица, — здраво заметил Иванов, — Давайте зайдём с другой стороны: изнасилования нет, но отменяет ли это похоть, как мотив нападения?

— Если преступник сделал жертве непристойные предложения и она… — вдруг заговорил Гаевский, перебивая Иванова, но последний неожиданно резко осадил его:

— Владислав! Не трынди, дай сказать!

Гаевский моментально умолк. А его друг и напаник продолжил свои рассуждения спокойным, негромким голосом:

— Можем ли мы предположить, что преступник руководствовался побуждениями похоти, но сопротивление жертвы изменило его планы? Очевидно, да. В процессе борьбы жертва нанесла насильнику удар в пах и сие обстоятельство делает изнасилование невозможным в принципе… Владислав, поправь меня, если я неправ.

— Ты прав, — коротко ответил Гаевский.

— Спасибо, я это знаю. Есть и другое обстоятельство: возраст преступника.

— Объяснитесь, — попросил Сакс.

— Господин следователь, давайте называть вещи своими именами: у нас есть хороший подозреваемый. Я бы даже сказал: отличный подозреваемый. Это Миронович. Мужчина в возрасте за пятьдесят. Половая функция слабеет. Да, когда — то он был ретив и горяч и не одну юбку не пропускал мимо, но теперь… теперь — то инструмент сточился. Похоть Мироновича нуждается в искусственной стимуляции: Мироновичу нужна настоящая опытная шлюха, дабы привести его плоть в боевое состояние. Вместо этого он видит испуганную, отчаянно сопротивляющуюся девочку. Куда уж тут до постельных подвигов!

— Всё складно, Агафон, — заметил Гаевский, — Только мы ничего не знаем о половой слабости Мироновича. Зато мы уже достаточно слышали о его половой силе.

— А — а, — отмахнулся Иванов, — Это всё творимые легенды. Миронович не может смириться со своей половой слабостью и потому продолжает по инерции волочиться за всеми и сразу. Но я уверен, он сам уже боится того, что получит согласие на свои предложения.

— Ну да, — подхватил Сакс мысль сыскного агента, — Есть даже такая, знаете ли, гламурная шутка: делая непристойное предложение даме будьте готовы к тому, что она согласится! Да — да — да, господин Иванов, Ваша мысль мне показалась очень разумной!

Сакс выглядел странно возбуждённым и при том, чрезвычайно довольным. Он откинулся на спинку стула и поднял обе руки вверх, призывая всех к молчанию. Впрочем, присутствовавшие и так молчали:

— Господа, давайте остановимся на следующем: мы не отказываемся от версии, согласно которой похоть убийцы явилась мотивом убийства. Полностью согласен с высказанной здесь мыслью о том, что у нас фактически уже есть хороший подозреваемый. Хотя предложу покамест воздержаться от высказываний на сей счёт при посторонних. Соответственно, наши задачи я вижу в следующем: во — первых, г — н Черняк при помощи полицейских в форме заканчивает в кратчайшие сроки опрос всех обитателей дома 57. Я подчеркиваю — ВСЕХ, — Сакс произнес это с нажимом, обведя присутствующих немигающим взглядом, — что означает не только тех, кто живет там постоянно, но и тех, кто приходит в этот дом на работу или был в гостях в тот злополучный вечер 27 августа. Во втором этаже, я видел, идёт большой ремонт: обратите внимание на артельщиков, меня интересует где ночуют, что едят, как обстоят дела с их паспортами, учтены ли? где учтены? Далее, г — н Черняк, по — прежнему в Ваш огород камень: необходимо опросить швейцаров, дворников, уличных торговцев и вообще обитателей домов в округе по Невскому проспекту. Наверняка, кто — то видел Мироновича тем вечером, как он шел по Невскому. Сожительница Мироновича сообщила о том, что он после разговора с нею вроде бы вступил в беседу с неким портным… кажется, Гершовичем, — следователь сверился со своими записями, — Да, именно так. Этого Гершовича надо непременно найти, пусть подтвердит или опровергнет слова Филипповой. Надо в точности восстановить маршрут Мироновича и затраченное им на дорогу домой время. Г — н пристав, поручение Вам: во всём оказывать всестороннюю помощь агенту Черняку. Людьми и так далее. Чтобы жалоб на несогласованность действий или обоюдное недопонимание не поступало. Третье: железная дорога на конной тяге. Дворник дома на Болотной заявил, будто Миронович вернулся на конке. Прекрасно, будем проверять. Г — н Гаевский, Вам надо взять расписание и проехать этим маршрутом, засечь время, опросить кондукторов, установить, во сколько именно ехал Миронович.

В дверь постучали и тут же бодро вошёл вошел младший чин, с явным намерением что — то сказать приставу Рейзину. Тот зашипел на подчинённого:

— П — т — с…! Ну — ка, за дверь!

Полицейский тут же шмыгнул обратно.

— Далее, — Сакс задумался, — очень бы хотелось кое — что прознать о прошлой жизни Ивана Ивановича Мироновича. Это уже к Вам, Агафон, — следователь посмотрел на Иванова, — Вы у нас человек очень дотошный, недоверчивый, при всём том, собеседника к себе расположить умеете. Вам, как говорится, и туз в манжете. Поищите… Служебный формуляр, конечно, документ интересный, но мне трубется нечто… м — м… выходящее за рамки формуляра. Понимаете меня?

— Так точно — с, г — н следователь, — отозвался Иванов, — Постараюсь сделать всё в лучшем виде.

— От помощников пристава я хотел бы сегодня, чтобы они доставили мне Мироновича. Скажем, к шестнадцати часам. Мы устроим ему маленькое освидетельствование, для чего пригласим и полицейского врача. Так что Мироновича доставьте в полицейскую часть, но о цели посещения, разумеется, ничего не говорите.

Дронов и Чернавин синхронно кивнули. Получилось это несколько комично, так что следователю пришлось пожевать губы, дабы не улыбнуться:

— И напоследок: нам противостоит умный преступник. Если это действительно Миронович, то нельзя забывать, что он служил в полиции, стало быть, является тёртым калачом. Он знает методы работы следствия уже в пореформенное время. Это ведь до 1864 г. разоблачение убийцы базировалось в основном на поличном и сознании, а после реформы 64–го года теория уголовного процесса получила заметное развитие. Миронович имеет представление о доказательной базе — уликах, alibi и прочих важных моментах. Свои знания он будет использовать для запутывания следствия, направления всех нас на ложный след. Поэтому, господа, настройтесь на тщательную работу, чтоб ничего не упустить, чтоб комар носа за нами не подточил. Приступайте!

Войдя во двор дома N57 по Невскому проспекту, Викентий Александрович Черняк поймал себя на странном ощущении — будто знает этот двор давным — давно, прожил тут полжизни, сроднился с ним, и двор надоел ему до отвращения, до желудочного спазма. Смешанный запах тушеной брюквы, щей, черных лестниц, кошек, мочи раздражал чувствительное обаняние молодого полицейского. Вообще, петербургские дворы — колодцы — совершенно уникальное явление столичной архитектуры, да и не только архитектуры — а и столичного быта в целом. Такой двор образовывался как бы внутри большого дома, вытянутого не только и не столько вдоль фешенебельного фасада, сколько вглубь квартала. Но если фасадная часть дома была изыскано украшена — там можно было видеть и высокие окна с узорчатыми наличниками, и вычурные пилястры на фальшивых колоннах, и изысканную лепнину, и парадный подъезд (а то и не один) с этаким необыкновенным узорчатым крыльцом и богатыми массивными дверями, то вид, открывавшийся внутри тесного двора — колодца отнюдь не радовал глаз. Стены без всяческих украшений, хорошо, если оштукатурены и штукатурка не осыпалась, а иной раз просто кирпичные; оконца небольшие, лестницы гораздо скромнее, а некоторые и просто «черные» — исключительно для прислуги богатых квартир. По этим черным лестницам выносились помои и сливали их прямо под дом в устроенный под такой лестницей колодец. В болотистом грунте, в условиях неглубокого залегания в дельте Невы горизонта почвенных вод эти нечистоты подвергались быстрому естественному рассасыванию, но запахи, витавшие на этих черных лестницах и волей — неволей проникавшие во двор — колодец, были таким же обязательным атрибутом этих дворов, как и постоянное отсутствие солнца на его дне, как золотушные дети, как невольное выставление обитателями своей жизни напоказ перед соседями. А куда скроешься от взыскательного глаза доброго соседа, если в твои окна глядят такие же окна и справа, и слева, и спереди, и сверху? Теснота позволяла разглядеть, что готовится у соседа на обед и какого цвета у соседской жены пеньюар под халатом.

Войдя во двор, Черняк попал в атмосферу ссоры, что происходила у самых ворот — дворник Иван Прокофьев выяснял с посторонним возницей, куда сгружать привезенную мебель — новёхонький комод красного дерева и железную кровать с шишечками. Вокруг столпились несколько человек «болельщиков», поддерживающих ту или другую сторону. Дело явно шло к доброй рукопашной: возница намеревался разгрузиться и уехать, оставив мебель под окнами заказчика, а Прокофьев запрещал оставлять имущество во дворе и желал видеть грузчиков, которых, разумеется, почему — то не было. Черняк из чисто мужского любопытства тоже остановился, но позади остальных — решил понаблюдать кто же кому и как даст в лоб. Можно сказать, что в эту минуту обычный обыватель победил в нём полицейского. Тут к нему сзади неслышно подошел старший дворник, Анисим Щеткин и тихо произнес: «Ваше благородие, Вы спрашивали жильца из 8–й квартиры, которого давеча днём не застали — так вот он стоит, Семен Константинов» — Анисим кивком указал на рослого дюжего мужика в косоворотке с деревянным ящиком с ручкой в руке, в каких обычно мастеровые носят свой инструмент.

Черняк подошел к указанному мужчине, сказал, что, дескать, надо поговорить, и они поднялись в квартиру N8. Про себя Черняк отметил, что ссора во дворе с появлением Анисима как — то сразу свернулась и пошла на убыль.

С этим свидетелем, Константиновым, Черняку опять повезло. Это был плотник, мастер по остеклению фасадов, работал по соседству, а ночевал всегда дома. Семён провел полицейского на кухню, выходящую единственным окном во двор, и на вопрос «не видел ли он Мироновича вечером в субботу, 27–го, или в ночь с субботы на воскресенье?», рассказал следующее:

— Ночью я проснулся (вообще — то я обычно крепко сплю) оттого, что меня разбудил кот, поганец. У меня в кухне мыши водятся, так он их ловит по ночам, что сказать? дело обычное… А в ночь с субботы на воскресенье, мерзавец, свалил ушат. Ну, тот и загремел. Звук был такой, словно весь мой железный инструмент вместе с коробом на кусочки разлетелся. И это ночью — то, в тишине! Я проснулся, конечно, подскочил, пошёл на кухню посмотреть. Глянул в окно (а у меня как раз за окном ледник), смотрю, а возле ледника шарабан стоит.

Черняк, стараясь не показать внезапно накатившего волнения, неспеша подошёл к окну, выглянул во двор. Действительно, прямо под окошком выглядывал скат крыши ледника — холодного подвала, где обычно хранят продукты.

— Какой шарабан? — спросил Черняк внезапно осипшим голосом.

— Обычный, одноосный. Запряженный в одну лошадь.

— Понятно… Как думаешь, Семён, чей это был шарабан?

— На этом месте всегда только Миронович свой возок оставляет, — ответил плотник. — Как — то раз, помню, скандал вышел из — за того, что уголь привезли и телегу сюда поставили, а Миронович приехал — место его занято. И ну, давай шуметь!..

— А в котором часу это было?

— Не знаю. Часов у меня нетути.

— А этот шарабан, тот, что ночью стоял, именно мироновичёв был?

— Вот уж не знаю. Не ловите меня на слове, Ваше благородие. Но скажу, что очень похож. Я когда увидел, подумал — надо же, и какая нелегкая принесла Мироновича ночью?

— А кто и когда уехал на этом шарабане, видел?

— Нет. Я воды попил, кота сапогом шваркнул и спать пошел. Это все, уж извиняйте.

Но и этого было немало. Черняк, по — настоящему возликовавший от всего услышанного, не стал продолжать обход дома и помчался с докладом прямиком в полицейскую часть.

Между тем помощник пристава Филофей Кузьмич Дронов отыскал портного Гершовича. Портной с такой фамилией проживал в доме N61 по Невскому проспекту, разумеется, не в парадном подъезде, а по лестнице, ведущей из двора — колодца, похожего на двор дома N57. Только двор этот был еще более тесный, стены еще более закопченые, а в дальнем углу возвышалась куча слежавшейся, утрамбованной детскими ногами золы. Зимой дети устраивали на этой куче импровизированную горку, а сейчас она бесхозным мусором занимала часть и без того тесного пространства двора. Окна квартиры Гершовича выходили как раз на эту непривлекательную «горку».

Собственно, это была одновременно и квартира, в которой обитало многочисленное шумное семейство портного, и мастерская, где он шил и принимал клиентов. Приход полицейского нарушил процедуру примерки пиджачной пары для молодого приказчика. Гершович, пожилого вида еврей, с всклокоченными волосами, давно позабывшими расчёску, в фартуке и нарукавнике, утыканном булавками, выглянул из — за ширмы с недовольным лицом, но, увидев синий полицейский мундир, тут же осклабился: «Сей минут, сей минут, господин полицейский!..» Действительно, не прошло и минуты, как Гершович стоял навытяжку перед Дроновым и со всевозможным почтением отвечал на вопросы помощника пристава. Это почтение выглядело неискренним, раздражающе — нарочитым; Дронову были хорошо понятны и эта слащавость, и искательность во взгляде, и услужливая суетливость. «Не иначе, как промышляет чем — то незаконным, наверное, из безакцизного сукна шьет», — подумал полицейский.

— Да, действительно, господин полицейский, вечером в субботу я встретил случайно Мироновича на Невском у Аничкова моста, — признал Гершович.

— Во сколько это было и куда Вы направлялись?

— Это было….м — м — м… — портной задумался, — примерно в полдесятого, то есть в 21.30, значит. Шёл я к себе, по левой стороне Невского, то есть по нечетной, да, от Аничкова моста. Гляжу — Иван Иваныч стоит на тротуаре. Он меня увидел и говорит: «Вы, Сруль Маркович, домой? Нам по пути.» И мы с ним пошли.

— А у какого дома вы с ним встретились?

— Должно быть, это был 51–й дом, там магазина открыток.

— Ясно, — кивнул Дронов, — О чём разговаривали с Мироновичем?

— Ну дак он шьет у меня, — Гершович запнулся, — пиджак. Говорит — поторопись, Сруль Маркович, мне надо скорее. А я что? — я еврей — закройщик и портной, а не волшебник! Я говорю Ивану Ивановичу: Иван Иванович, примерить надо, а вам все недосуг заскочить ко мне. А мне недосуг дошить… Разве можно сшить без примерки? А господин Миронович мне говорит: завтра сам зайди ко мне до обеда… А мне что? Я зайду, Сруль Маркович не гордый. Просто накину пятьдесят копеек за работу и зайду.

— А Миронович ничего не говорил о своих планах на вечер? — прервал словесный поток Дронов.

— Нет, ничего.

— А в каком настроении был Миронович?

— Да в обычном.

— А где Вы с ним расстались?

— Да у его же дома. Мне — то дальше идти до 61–го нумера! Миронович в подворотню к себе направился, а я ещё зашёл на другую сторону проспекта в мелочную лавку — мела купить.

— А после Вы его не видели?

— Нет, не видал — с. А что, Вы думаете, это он беккерову дочку… того…? — глаза Сруля Марковича округлились и стали еще больше за стеклами очков.

— Не болтайте лишнего, г — н портной! — осадил его Дронов, — Что думает по этому поводу полиция Вас в настоящую минуту волновать не должно. Вот ещё что: город не покидайте, в ближайшие дни Вас вызовут для снятия официальных показаний помощником прокурора. Вы ему повторите слово в слово всё, что говорили сейчас мне.

Дронов вышел на Невский проспект, вдохнул полной грудью прохладный воздух. Свежий ветер задувал с Невы. Помощник пристава поймал себя на мысли, что очень хорошо иметь чистую совесть и не бояться завтрашнего дня. А вот убийца Сарры Беккер должен сейчас испытывать большие волнения. Хотя Дронов не занимался сыском и о состоянии расследования мог судить только по обрывочным разговорам коллег, он прекрасно понял важность полученной от Гершовича информации. Миронович утверждал, будто покинул судную кассу около девяти часов вечера, но теперь — то оказалось, что он в кассу вернулся! «Похоже, Вы здорово влипли, господин Миронович!» — с неожиданным глубоким удовлетворением подумал Дронов.

Как и планировал Александр Францевич Сакс в 16 часов в помещении Московской полицейской части была проведена процедура медицинского освидетельствования Ивана Ивановича Мироновича. Проводил её полицейский врач Штейкель в присутствии как самого следователя Сакса, так и пристава Рейзина и помощника последнего Чернавина; помимо полицейских в кабинет были приглашены двое понятых. Миронович к этому часу приехал в часть, а вместе с ним из его квартиры был доставлен тюк с носильными вещами. Помощник пристава Чернавин съездил на квартиру Мироновича и в ворохе грязного белья, отложенном для прачки, отобрал вещи, которые могли принадлежать подозреваемому.

Привезённый в полицейскую часть Миронович был мрачнее тучи, но когда он вошёл в кабинет и увидел ожидавших его людей, помрачнел ещё больше, на щеке задергался мускул.

После проведения необходимой процедуры подтверждения личности доставленного, следователь приступили к главному:

— Господин Миронович, разъясняю Вам цель Вашего доставления в полицейскую часть…

— Мне уже сказали: врачебный осмотр, — отозвался Миронович, — Я уже официальный подозреваемый?

— Не перебивайте! Норма закона требует чтобы о цели своего появления Вы услышали от меня. Итак, Вам предстоит пройти процедуру медицинского освидетельствования на предмет обнаружения следов полового контакта, а также следов борьбы на теле и одежде, — официальным голосом объявил Сакс, — Помимо визуального осмотра Вашего тела и одежды, в которую Вы облачены сейчас, подвергнется осмотру и Ваша же одежда, изъятая по месту жительства. Осмотр проведёт полицейский врач Штейкель.

— Валяйте! — с кривой ухмылкой отозвался Миронович, — В конце — концов, это Ваша работа: доведение до абсурда любого разумного дела.

Видно было, что ему не по себе.

— Пройдите за ширму, пожалуйста, и там разденьтесь, — скомандовал доктор устало — равнодушным голосом. Его только что привезли из тюремной больницы после дневного обхода. Вообще — то, он не был тюремным врачом, но в последние дни ему приходилось замещать внезапно заболевшего коллегу. Штейкель был голоден, чрезвычайно раздосадован неприятным разговором с тюремным начальством и этим неожиданным вызовом в полицейскую часть.

Миронович угрюмо обвел взглядом присутствовавших, мрачно крякнул «эх — м — ма — а!», но спорить не стал. Сам бывший полицейский, он прекрасно знал, как проходят подобные процедуры. Пройдя за ширму, он разделся догола. Доктор, нацепив пенсне, отправился следом.

Штейкель внимательно осмотрел все кожные покровы Мироновича, даже на самых интимных местах. От взора эскулапа не укрылись ни родинки, ни прыщики на теле Мироновича; обнаружил он и большой звездообразный шрам на боку, похожий на след пули.

— А это у Вас что? — поинтересовался доктор.

— Это в 56–м, в Крыму меня англичане подстрелили. Я ведь до того, как стать полицейским, успел послужить царю и Отечеству на воинской службе. — в голосе Мироновича сквозил едкий сарказм; он поглядел на следователя поверх ширмы, — Это в меня летела английская шрапнель! В меня, не в Вас!

— Да — да, я слышу, — сухо кивнул Сакс.

— Но в недавней Балканской войне я поучаствовать не сумел, стал уже стар, — продолжал рассуждать Миронович, — Может быть Вы, господин следователь, записались в добровольцы и поехали на Балканы освобождать наших православных братьев от турецкого ига?

Сакс молчал.

— Что Вы молчите, господин следователь, я же к Вам обращаюсь, — не унимался Миронович, — Я такой же подданный Российской Империи, как и Вы, так отчего Вы не отвечаете на мои вопросы?

— Нет, я не поехал на Балканы… — отозвался Сакс.

— Понимаю, Вы должно быть, как раз закончили университет и готовились к поступлению в прокуратуру… Вы не возражаете мне?

— Нет. Вы всё правильно понимаете.

— Хотя знаете, многие лучшие молодые люди бросили всё и поехали в действующую армию. Вместе с армией был и Наследник престола… Вместе с армией был писатель Гаршин. Все честные и достойные молодые люди, лучшие люди столичного общества, бросив всё, устремились…

— Довольно! — рявкнул Сакс, — Замолчите! Ваши инсинуации неуместны и никого здесь не интересуют.

— Я всё понял, господин Сакс, — усмехнулся Миронович, — Вы лютеранин, поэтому мучения православных народов не трогали Ваше нордическое немецкое сердце!

Сакс негодующе смотрел на Мироновича и, казалось, был готов разорвать его на кусочки. То, с каким азартом Миронович дразнил следователя выдавало в нём человека бесстрашного, не робеющего перед начальством и умеющего постоять за себя. Каким бы мерзавцем Миронович не был, трусом никто бы из присутствующих назвать его теперь не осмелился.

Осмотр не занял много времени. Врач не обнаружил на теле Мироновича никаких ссадин, царапин, синяков — ничего такого, что можно было бы расценивать как следы борьбы.

— Занесите в протокол: на теле осматриваемого не обнаружено синяков, царапин, ушибов, каких — либо иных повреждений, могущих произойти в результате борьбы, — будничным равнодушным голосом заключил доктор.

— Так и запишите это в протокол, — невозмутимо подтвердил следователь, обратившись к секретарю, примостившемуся за канцелярским бюро в углу, — Господин Миронович, когда в Вашем доме банный день?

— По пятницам.

— Стало быть, на Вас сейчас должно быть то же исподнее бельё, что и в ночь гибели Сарры Беккер, — подитожил Сакс.

Миронович ничего не ответил. Усевшись нагим за ширмой на стул, он терпеливо дожидался, пока врач осмотрит его бельё. Штейкель неспеша, сантиметр за сантиметром, исследовал всю одежду подозреваемого, как ту, что он снял с себя, так и ту, что Чернавин привёз из квартиры на Болотной улице. По мере окончания осмотра доктор откладывал осмотренную вещь в сторону, благодаря чему Миронович постепенно облачался в свой прежний вид. На его исподних штанах внимание Штейкеля привлекло маленькое круглое бурое пятнышко, по виду кровавое.

— Что это за пятно? — спросил он у Мироновича.

Тот посмотрел сумрачно, буркнул:

— Должно быть, клопа раздавил или комара. Докажите обратное! Тоже мне, след борьбы отыскали!

Доктор и сам видел, что это пятно никак «не тянет» на «след борьбы». Однако больше ничего примечательного на одежде Мироновича обнаружить ему не удалось — никаких пятен крови, никакой спермы. Ничего не было порвано, все пуговицы были на месте, даже потайные на внутренних карманах. Самая обычная одежда допропорядочного гражданина.

— После окончания осмотра все вышеназванные вещи возращены господину Мироновичу в целости, — спокойно диктовал Сакс секретарю текст протокола, — Далее: вещи по списку получены, подпись «Миронович», и затем подписи должностных лиц и понятых.

Александр Францевич Сакс сохранил полное самообладание. В его голосе не было слышно ни разочарования, ни сожаления, ни смущения.

Миронович же, облачившись в свой костюм, обрёл рисущую ему уверенность. Никогда ранее ему не доводилось быть в подобной весьма унизительной роли — сидеть голым, пусть даже за ширмой! — в комнате, полной другими, одетыми, людьми, подвергаться унизительной процедуре осмотра, отдавать незнакомому мужчине свои исподние штрипки, ожидая каких — то комментариев и разоблачений. Отвратительное состояние, полное стыда и дискомфорта. Внешне Миронович старался ничем не выдать своих переживаний, но внутри он весь клокотал от гнева и нервы его натянулись, как готовые лопнуть струны.

— Ну, что, господин судебный следователь, — с невеселой усмешкой спросил Миронович своего мучителя, — Вам помогли Ваши пинкертоновские изыскания? Вы нашли, что искали?

Сакс посмотрел на него в упор, откровенно неприязненно, даже не пытаясь придать взгляду приличествующую дозу вежливости:

— Еще не вечер, господин Миронович! Если что было — найдем, не сомневайтесь. Дайте срок.

Он сказал это до такой степени враждебно, что сердце Мироновича ёкнуло. Однако, не подавая вида, он снова улыбнулся:

— Ну — ну, Бог, как говорится, в помощь. Да только вы не там ищите.

— В самом деле? А где же, по — вашему, нам надо искать? Может научите? — не без ехидства и с показной заинтересованностью спросил Сакс.

— Уж кабы я был судебным следователем, так исподние штрипки человека с железным alibi не осматривал бы… С соседей надо начинать, с дворников, искать свидетелей… Концы сводить: почему воск на полу? Ведь все мои свечи на месте! Почему мебель переставлена? Ведь накануне она стояла иначе. А Вы… Что это за пятнышко крови на кальсонах, а — а?! Тьфу, противно смотреть, взрослые люди, казалось бы, а чем занимаетесь…

— Вот — вот, — Сакс с усмешкой переглянулся с полицейским приставом, — Спасибо Вам за ценный и добрый совет. Я Вам очень скоро всё объясню: и про воск, и про переставленную мебель. Дайте только срок. А что касается Вас: чтоб из города ни ногой, г — н Миронович. Иначе статья 419 Устава уголовного судопроизводства применена будет немедленно! Сразу же отправитесь в тюремный замок и не говорите потом, что я Вас не предупреждал!


предыдущая глава | Бриллиантовый маятник | cледующая глава