home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



(из цикла «Мифы мегаполиса»)

Сын моей сестры попросил в подарок паровозик. И не какойнибудь, а именно прозрачный – «хочу видеть, как внутри у него всё крутится», – и именно с белыми колесами.

Пришлось побегать. В «Детском мире» среди танков «Абрамс», увенчанных кричащими американскими флагами размером с простыню, трансформируемых чудовищ и чудовищных трансформеров, фигурок назгулов, эльфов и хоббитов из «Властелина колец», пышных кукол всех рас и оттенков кожи, гоночных болидов, тракторов с педалями и всего такого прочего искомый паровоз я таки нашел. Правда, на ценнике меня ожидал сюрприз – локомотив стоил примерно половину моей месячной зарплаты. Для родного племянника, конечно, не жалко, только имеет ли смысл дарить четырехлетнему пацану, увлеченному исследованием тайн мира, радиоуправляемую игрушку? Через два дня дистанционный пульт хрустнет на крепких молодецких зубах, а спустя неделю разонравившийся паровоз (почемуто сам ездить перестал, бяка, – приходится катать!) попадет в катастрофу: направляемый умелой и безжалостной рукой, столкнется, например, со шкафом. Хорошо если так. А то ведь «машинист» может беднягу и с «моста», сиречь с балкона, уронить. Дабы не достался какимнибудь фашистам ценный груз.

Нет уж. Надо чтонибудь попроще, подешевле и самое главное – покрепче. Вот когда пожалеешь, что дешевый раскрашенный пластик сменил эпоху убожества советских игрушек, побочного продукта оборонных заводов. И пусть зайцы были синими, крокодилы розовыми, а волки – зелеными, пусть машинки напоминали собачью конуру на колесах, а самолеты – раскладушки с крыльями… Зато делались они по военным стандартам прочности, и открутить у пупса невероятной расцветки и пропорций голову – это минимум часа два нелегких физических упражнений. Не у всякого терпелки хватит.

Впрочем, гримасы русского бизнеса непредсказуемы. В переходе, буквально в ста метрах от «Детского мира», продавали те же самые игрушки, в таких же красочных упаковках, но примерно втрое дешевле. Я принялся шарить глазами по набитым, как вагон метро в час пик, полкам торговых павильончиков. Но судьба, видно, решила надо мной сегодня посмеяться. Было всё, кроме нужного. Частная торговля объявила сегодня бойкот паровым локомотивам. Завалы мягких игрушек титанических форм сменяли целые дивизии крошечных и не очень солдатиков в плакатных позах, потом, неожиданно, стойка с трогательно маленькими детскими ботиночками, далее – аляповатые коробки «Нинтендо» и «Плейстейшенов». А паровозик всё не попадался. Впору было вконец отчаяться.

У прилавка со знаковой вывеской «ВСЁ за 30 руб», намалеванной выцветшим фломастером, грустно переминался бомж. Ну, конечно, не бомж – это я уж так его по привычке окрестил – очень уж бедно одет этот дядька. Потертый плащ, на месте пуговиц торчат обкусанные ниточки, изпод обшлага выглядывает обтрепанный воротник давно нестиранной рубашки а ля «руссиш глубинка». То ли продавец, то ли просто посторожить попросили. Прилавок был завален дешевейшим барахлом сомнительного качества – поддельные батарейки, прищепки, ершики для посуды, зеркальца, открывалки, одноразовые ручки… В общем, «Всё за 30 рублей». Магазин одной цены, так сказать. Вот интересно, как понимать слово «всё» – любая вещь по тридцать или ВСЁ целиком?

Впрочем, мое внимание привлекло отнюдь не барахольное изобилие. «Бомж» или, скорее всего, всетаки продавец, вертел в руках… тот самый паровозик! Именно прозрачный, так что внутри проглядываются какието части, а колеса – белее не бывает. Игрушка выглядела крепкой, хоть и сработана на редкость топорно, из грубой пластмассы.

– Почем? – небрежно спросил я, указывая на нее.

– Пятьдесят.

Голос у него оказался на удивление сочный. Даже жирный, ухоженный. Таким в новорусских боевиках принято обсуждать миллионные сделки. Нечто неуловимое в его тоне заставило меня осторожно переспросить:

– Пятьдесят чего?

– Зеленых.

Ну, верно говорят: наглость – второе счастье. Неужто на моем лице так явственно читается нужда в этом растреклятом паровозике? Но сдаваться без борьбы я не намерен.

– А как же это? – кивнув на вывеску, с иронией осведомился я.

– А ты будто цену не знаешь? Не разыгрывай тут комедию! Нужен – плати, не нужен – проваливай, на Исправника желающие всегда найдутся! Чай, не каждый день попадается! А Каину сам всё объяснишь…

Исправник? Каин? Собеседник мой, похоже, был абсолютно уверен: эти имена мне хорошо известны. Гм…

И тут я приметил интересную детальку. О па! Изпод его замызганного плаща выглядывали носки стильных и дорогих кожаных ботинок. Едва ли не от «Гуччи». Нечисто здесь чтото. Как бы в историю какую не влипнуть!

«Бомж» заметил мой взгляд, скривился, словно проглотил целый лимон, и поспешно одернул плащ. Ботинки исчезли. Зато на руке с неожиданно ухоженными ногтями золотой искрой сверкнул «Ролекс».

– Ну что? – спросил он почти грубо. – Долго будешь пялиться? Нужен тебе Исправник или в гляделки будем играть?

– Исправник? – Я недоуменно поднял бровь.

– Ну, я не знаю, как тебе его описали. У него тысяча имен, а то и мильон. В мой раз он был Исправником, в прошлый – Выпрямитель Ошибок. Называй, как хочешь… – «Бомж» с какимто остервенением покатал паровозик по шаткому прилавку. – Ну? Берешь, нет?

– За десять баксов, пожалуй, взял бы, – сказал я. Лениво так, без интереса. Торгуемся мы или что?

Он аж подпрыгнул.

– Десять грин!! Да ты знаешь, почем я его купил?!

– Нет, да и не интересно мне это. По мне он и ста рублей не стоит, просто решил племяша порадовать…

– Пле… кого? Постой, парень! Да ты кто? Тебя Каин прислал?

Ага, добрались до сути. Хорошо бы криминала никакого не всплыло, а то кто их знает – может, таким образом драгдилеры товар друг другу передают. Паровозиком.

– Никто меня не присылал. Просто игрушка приглянулась, хотел племяннику в подарок купить.

– Что же ты мне тогда голову морочишь!? Племяннику… – «Бомж» както странно захихикал, потом затрясся от беззвучного смеха. Руки у него заметно дрожали.

Переход жил своей жизнью. На нас никто не обращал внимания. Народ суетливо спешил по важным своим делам, некоторые тормозили у прилавка, видимо, привлеченные вывеской, жадно обнимали глазами барахло. Потом глумливо хмыкали и снова устремлялись в людской водоворот. Похоже, бизнес у моего визави не слишком процветал. Зато с соседнего прилавка доносились грохот взрывов, визг тормозов, скрежет сминаемого металла – продавец, виртуозно барабаня по кнопкам джойстика, впаривал зачарованному пареньку новую игрушку. Мимо прошагала счастливая девчушка лет шести, обхватив руками здоровенного плюшевого тигра, раза в полтора больше ее самой. Следом плелась мамаша, с озабоченным видом пересчитывая в кошельке оставшиеся купюры.

– Вот… вот было бы шоу, когда б ты Исправника… – смеясь, бормотал «бомж», – и вправду племяннику подарил …

– В смысле? – Я уже почти злился. – Паровоз как паровоз. Покатает пару недель да и забросит под кровать.

– Да не паровоз это! Я же тебе сказал – Исправник! Выпрямитель Ошибок! Не шутка… Стоит твоему… как зовут племянникато?

– Яшкой.

– Стоит твоему Яшке его, – он потряс паровозиком, – пару раз по полу катнуть… у у у!

– Да что с ним такое? Объясни толком.

– Объяснить? Это, парень, не так просто. Да и надо оно тебе?

– Это я уж какнибудь сам решу.

– Вольному – воля. Слушай. Впрочем, нет, скажи сначала – не было ли у тебя в жизни поступка, который ты хотел бы переиграть? Может, обидел кого зря или в свое время карьеру, деньги, власть против простого человеческого счастья поставил? Подумай…

А кто из нас может честно, положа руку на сердце, сказать: я всё всегда делал правильно, я никогда не ошибался? Да никто. Пожалуй, у каждого в жизни найдется парочка историй, когда приходилось выбирать: или то, или это. И мучиться потом всю жизнь неправильным выбором. До гробовой доски будет глодать мыслишка: а вот если бы я тогда поступил подругому, то…

Есть она и у меня, верно продавец паровозиков сказал. Семь лет назад дурацкие понятия об оскорбленной чести заставили меня указать Катьке на дверь. Иди, мол, к своему фотографу, если тебе он больше по душе. С тех пор и живу бобылем. Сеструхиному Яшке уже скоро пять, а она ведь на три года меня моложе. Вот и выходит, что паровозик я покупаю племяннику, а мог бы – собственному сынишке.

– Есть, как не быть. Погорячился в свое время… А сейчас думаю: зря, может?

– Видишь. И у меня был свой гвоздь в душе. Бывало, свербило так, что хоть на стенку лезь, хоть головой в омут, особенно когда на кладбище приезжал.

Он помолчал.

– Друг у меня был, понимаешь. Витюха. Мы с ним на Пяндже вместе служили, да так и не расстались. Он – голова был, неплохо разбирался, откуда деньгами пахнет. Ну, и я за ним, вроде как ведомый. Сначала мелкие дела вершили, но постепенно раскрутились. В девяносто третьем подвернулся случай, сейчас даже не верится. Банк один на грани барахтался, сдавали его за копейки вместе со всеми долгами и недвижимым барахлом. Витюха и здесь не зевнул. Своих денег у него не хватило, так он меня в компаньоны взял. Дальше уж дела в гору пошли, не остановить, гребли деньги лопатой – и всё равно оставалось. Ну, жизнь облагородили себе, сам понимаешь, тачки там приличные, домик трехэтажный, шмотки, тосе… Не жизнь – сказка. Ты на это всё не смотри, – он пару раз хлопнул рукой по обшлагу плаща, – это так, последствия. А тогда мы даже у Зайцева одеваться брезговали. Во от…

– А паровозикто здесь при чем? – не выдержал я. Слишком этот монолог затянулся.

– Дойдем и до него, не торопись. Слушай дальше. Жили мы так припеваючи, пока кризис не случился. Дефолт который. Всем было несладко, и по нам вдарило, конечно. Анекдот, знаешь? Про те времена? Звонит один банкир другому, спрашивает: «Алло, Вася, ты? Как дела?» Второй отвечает: «Хорошо». «Ой, извините, – говорит первый, – я, кажется, номером ошибся…» Улыбаешься? Так это точно про нас. Витюха, чтобы контору нашу на плаву удержать, свои бабки в нее горстями кидал, как в топку. Машины продал, дом заложил… А я в стороне стоял, ухмылялся, была уже тогда у меня одна мыслишка, главбух, скотина, нашептал. Ну, с Витюхиной помощью коекак кризис пережили, и тутто я и не прозевал свой шансик. Собрал акционеров, да и рубанул прямо: так, мол, и так, Виктор Сергеич виновен в нецелевом использовании средств, расхищении активов и прочее в таком же духе. У него, бедняги, аж речь отшибло, только всё смотрел на меня. Будто не верил. А я несся, как по проторенной дорожке: генеральный директор спохватился только во время кризиса, испугался аудиторской проверки, бросился денежки назад вертать, да поздно уже было.

Собеседник, похоже, вычитал в моем взгляде нечто красноречивое, потому что потупился на миг, смешался.

– Не смотри на меня так, парень, не стоит. Все люди – волки, весь мир – большой сортир. Был бы у тебя похожий шансик, и ты б не прозевал. И нечего тут глазами сверкать. Честные мы только на словах, ты не лучше других, поверь мне. Всё цену имеет, и благородство, и дружба, и честность, всё. У каждого своя цена, но она есть. В общем, захотелось мне одному в банке паханом сидеть, и Витюху я таки задавил. Назначили проверку, вскрылось много всего – Витюхато бабками, как своими распоряжался, захотел – в дело вложил, захотел – очередной своей цаце шубу сосватал. Онто знал, что в любой момент недостачу восполнит, стоит только парочку верных делишек провернуть, у него на это нюх был, я тебе сказал уже. Так что он даже особо и не маскировался – в открытую работал.

Мне стало противно.

– И что?

– Убрали его с поста, расследование началось, судебных приставов поналетело – имущество описывать. То, что осталось. Он со мной встретиться пытался пару раз, звонил, но я не откликнулся. Решил – пойду до конца. Все от него отвернулись, общие знакомые даже руки не подавали, а шалавы… ну, сам понимаешь, они шалавы и есть – стоило ему обезденежеть, как их сдуло, словно ветром. Так что когда у него на этой почве чегото с сердцем приключилось, – никого рядом не было. Бабок тоже, сам понимаешь. Свезли Витюху в обычный городской стационар, где он через два дня умер.

Он поставил паровозик на стол, зашарил руками по карманам, потом чертыхнулся вполголоса. На меня он старался не смотреть.

– Клянусь, я не знал. Я видел, что Витюха пытается до меня дозвониться, но думал это всё по поводу наших заморочек с банком. А он там подыхал один, понимаешь! Без лекарств, без денег, да и без помощи тоже – ты, наверняка, в курсе, как у нас в больничках медперсонал к обычным пациентам относится. К тем, что заплатить не могут. Кровать его в коридоре поставили, у разбитого окна – еще бы день, и Витюха вдобавок и воспаление схватил бы. Только не успел. А потом поздно было… Я как узнал… не поверишь, конечно… волосы на себе рвал! Похороны устроил по высшему разряду… гроб… памятник… только разве совесть этим успокоишь!!

Последние слова он выкрикнул почти в полный голос так, что даже перекрыл шум перехода. На нас стали оглядываться. Впрочем, без особого интереса – ну, торгуются ребята слишком эмоционально, что с того?

– Поздно, батя, пить боржом, когда печень отвалилась, – пробормотал я скорее себе, чем собеседнику.

Однако он услышал.

– Ну, ты прав в чемто. Но знаешь: одно дело друга подставить, а другое совсем – бросить его умирать одного. А он ведь на меня надеялся! Ждал до последнего… Э эх, – он махнул рукой, – да что говорить! Подонок я и совершил подонство. Этото меня и буравило постоянно. Так, бывало, прихватит иногда, кажется – вовек не отмоюсь! На кладбище к нему приезжал каждый год, букет клал, стоял, как положено, со скорбной рожей… И казалось мне, веришь, что каждый проходящий мимо человек так и норовит ткнуть в меня пальцем: «смотрите, он друга предал!» Да будь они прокляты эти бабки!

Вакханалия самокритики мне надоела. Я грубо оборвал его:

– Трогательная история. Одно не понятно: при чем здесь паровоз?

«Бомж»банкир тряхнул головой негодующе, словно говоря: «нет, ну вы посмотрите, какой тупица попался!»

– А я тебе о чем толкую! Както по пьянке в одном кабаке нажаловался я случайному собеседнику про свои горести. А это Каин и был. Если ты про него не слышал, объяснить будет сложно, кто он такой. Просто уясни для себя, что этот парень решает проблемы. Любые. И методы у него… – он крутанул в воздухе пальцами, – такие, что по второму разу обратиться – тысячу раз подумаешь. Онто мне и предложил Исправника. Это не просто игрушка…

Его рука ласково погладила паровозик, потом неожиданно крепко стиснула так, что побелели костяшки пальцев.

– Осторож… – вскинулся было я.

– Не боись. Эта штука не ломается. Кто его сделал, когда – неизвестно. Каин сказал, что при нем уже шестеро Исправником пользовались, первый откудато из Европы его привез. То ли из Венгрии, то ли из Италии… не помню. Вещица вроде с виду неказистая, а вот такие проблемы, типа той, что я тебе расписал, решает. Легко и непринужденно.

– В смысле? – Я даже растерялся.

– Всё просто. Надо только в голове держать тот случай, который заново переиграть хочешь, да катнуть его пару раз, вот так… – он показал как, – и все дела. Как действует – не спрашивай, не знаю. Просто выходит задним числом, что в тот день, когда всё закрутилось, ты поиному поступил. Ну, вроде как второй шанс получаешь… А третьего не будет – Исправник по такому принципу работает: один человек – одна попытка. Потом чего хочешь с ним делай – по столу катай, об стену стучи… ноль реакции. А другому передаешь – снова работает.

– И ты что же? Исправил?.. – недоверчиво спросил я.

Он хмыкнул.

– А то ты не видишь? Сработало, мать его через корыто! Только… лучше б не работало…

– Чтото не так?

– Всё не так, едри тя в корень! Всё! Как делото было? Вспомнил я тот день, ну, заседание совета, представил во всех подробностях и… того… катнул паровозик. Никаких внешних эффектов, я тебе скажу, ничего. Просто в голове помутилось немного и всё… В себя пришел, плюнул – падла, думаю, не сработало. Купил меня Каин своими басенками, купил, как пацана. Сунул паровозик в карман, да и в банк засобирался. Спускаюсь вниз – машины нет… Думаю, что за дела? Уехал Сергуня, водила мой, бомбить, что ли? Ну, погоди, гаденыш, вернись мне только! Плюнул, пошел тачку ловить – и тут облом! Бабок нет! По карманам еле на метро наскреб… Приезжаю, а охрана меня не пускает. Не велено, говорит, личный приказ Виктора Сергеича. Кого?! Тут уж я озверел. Не зря в погранах служил, дети они все против меня – раскидал сопляков, наверх прорвался. А там – Витюха мой сидит и спокойненько так говорит: что ты, мол, Леха, ерепенишься? Всё уже сто раз обговорено, долю я твою выкупил? Выкупил. Акции ты передал? Чего ж ты еще хочешь?

– В смысле? – не понял я. – Он что, живой теперь?

– Живее нас. Я потом кое с кем парой слов перекинулся, выяснил. Расклад такой получился: Витюха благополучно кризис пережил, состояньице потом еще приумножил, и однажды пришла ему в голову свежая мысля. А зачем, собственно, ему, такому умному и деловому, нужен какойто там Леха? Всё дело только тормозит, хватки у него – ноль. С чего бы он мне сдался? Ну, и начал дружок мой веселую игру. Втихаря выкупил мою долю, акции на себя перевел и однажды ясным утром указал своему старому другуприятелю, сиречь мне, на дверь. Без копейки меня оставил, паскуда. Только то, что на мне было… и всё. Даже хату мою забрал за долги – поперся я домой, а там печати висят. Такие дела…

Слишком уж всё это было както фантастично, нереально, чтобы быть правдой. Я хотел было рассмеяться, пальцем у виска покрутить, сделать чтонибудь этакое, чтобы ему сразу стало понятно: не удалось тебе меня провести! Ишь, нашел мишень для розыгрышей. Но чтото в его облике заставило меня задуматься. Золотой «ролекс», ботинки от «Гуччи» и вдруг – обтрепанный плащ и грязная рубаха… както всё это не вязалось друг с другом. А вдруг всё правда?

– Вижу, не веришь. Не могу тебя винить, я бы тоже не поверил.

– Да нет, я…

– Не веришь, не веришь… В лучшем случае сомневаешься, куда бежать – в психушку или в ментуру. Только мне твоя вера без надобности. Я тебя предупреждал – надо оно тебе? Ты решил посвоему. Теперь думай сам. А если захочешь проверить – вот он, Исправник, бери. Так уж и быть, отдам за десятку…

Я задумался. Эх, Катька… Если б я тогда не вызверился на тебя, кто знает, где бы мы сейчас были. Помнишь, как мы мечтали: белое платье со шлейфом, лимузин метров в двадцать, Кипр, Майорка… Может, попробовать? Что я теряю?..

Леха неожиданно протянул мне Исправника:

– Подержи в руках, сожми… Говорят, помогает иногда.

Я, словно зачарованный, подчинился, взял из его рук паровозик, цепко обхватил пальцами…

– Папа, папа пришел! – звенел за дверью радостный детский голос.

Я провернул ключ и распахнул тяжелую железную створку. Тут же на меня набросился паренек лет шести, с гиканьем обхватил мою шею руками и что было сил завопил:

– Мама! Папка пришел!

Мой сын? Мой?

В прихожей появилась Катька. Я остолбенело уставился на нее. Она изменилась – немного располнела, перекрасила волосы. Но, черт возьми, как она прекрасна была сейчас вот такая, домашняя, в коротеньком халатике, румяная от кухонного жара!

– Привет! – В этом слове не было ничего наигранного, никакой искусственности, просто тихая, спокойная радость, что пришел домой ОН, что будет теперь весь вечер и никуда не уйдет.

– Папка, – снова обратил на себя внимание сын, – а ты купил мне паровоз? Ты обещал!

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Вокруг тот же переход, тот же неумолчный шум московской подземки. В руке – простая игрушка, под пальцами ощущается грубый, шероховатый пластик.

– Ну что? – спросил Леха. – Видел?

– Что?

– Вариант.

– Наверное… Точно не знаю. Я… я, пожалуй, возьму его…

Сзади донесся зычный голос, прямотаки иерихонская труба:

– Дорогу! Дорогу!

Народ в ужасе расступался, пропуская плешивого торговцаюжанина, нагруженного сверх меры здоровенными клетчатыми сумками. Девушка на изящных каблучках неуверенно покачнулась, оступилась и налетела на меня

– Ой, извините!

Инстинктивно я стиснул рукой Исправника – как бы не выронить…

– Катька! Катька…

В ответ – тишина. Спит, что ли? Не рано? Еще десяти нет…

– Ты дома?

Я неуклюже скинул ботинки, бросил на тумбочку промокший плащ. Туда же полетела и свернутая трубкой газета, ключи.

Я прошел коридор, распахнул дверь в спальню. В общем, всё было хорошо видно и так, но я зачемто щелкнул выключателем. Свет вспыхнул неожиданно ярко, резанул по глазам. На широкой кровати, неряшливой, незастеленной, раскинув руки, лежала Катька. В ее спокойном и неподвижном лице не было ни кровинки. На пушистом ворсе ковра валялась пустая пластиковая баночка. В таких обычно продают лекарства. Я поднял ее, посмотрел этикетку – «Реланиум», понюхал. Пахло аптекой.

Руки у Катьки были холодными и неестественно твердыми. Я судорожно пытался нащупать пульс, уже зная, что это бесполезно. У изголовья, прямо на смятой подушке, лежала записка. Я схватил ее, поднес к глазам.

«Я не могу так больше жить. Ты никогда не сможешь простить до конца… Лучше я уйду. Ты станешь свободным, а мне уже давно всё равно. Прости меня. Твоя Катя».

Господи! А это что? Тоже вариант… А ведь правда, и такой не исключен. Я вообще по натуре злопамятен, могу придирками кого угодно достать. Боже, Катька… Лучше б ты с фотографом осталась.

Нет уж! Пусть всё идет, как идет. Исправлять старые ошибки – значит, плодить новые…

– У вас всё нормально?

На меня обеспокоенно смотрела давешняя девушка. Немного испуганно… Красивые брови сведены домиком, в глазах – золотистые искорки от ламптаблеток.

Я широко улыбнулся ей, кивнул:

– Теперь, да.

И недрогнувшей рукой поставил паровозик обратно на прилавок:

– Спасибо, Леха. Но этот выбор не по мне. Извини…


Соавтор Андрей Николаев | Очевидец (сборник) | Когда исчезли деревья