home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



НЕКОТОРЫЕ КОНСТРУКТЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ БАТЫЕВА НАШЕСТВИЯ

Всякий раз разговор о нашествии, так или иначе, сводится к ряду проблем, которые очень живо воспринимаются нашими современниками. Несмотря на то, что они как будто стоят в стороне от тематики данного лекционного курса, позволю себе задержать на них внимание. Дело в том, что они являются своего рода символами того, как мы воспринимаем монгольское завоевание русских земель.

Прежде всего, это касается вопроса о той роли, которую сыграла Русь в прекращении продвижения монгольских полчищ на запад. Идеальным воплощением общепринятой точки зрения звучит знаменитое письмо А. С. Пушкина П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г.:

У нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех.

Итак, татары не посмели…оставить нас в тылу… Приятно, конечно, так представлять свою роль в европейской истории. К сожалению, проанализированные тексты не дают достаточных оснований для такого заключения. Русские города оказывали монгольским войскам сопротивление не менее, но и не более героическое, чем, скажем, грузинские, или иранские, или иракские, или китайские, или азербайджанские, или тангутские, или хорезмийские… Перечень этот можно продолжать довольно долго, поскольку в результате завоевательных походов под властью монгольских каанов оказалась колоссальная территория, почти вдвое превосходящая по площади бывший Советский Союз. Почему же их монголы не побоялись оставить у себя в тылу?

К тому же наши западные границы они благополучно перешли. К весне 1242 г. Субедей, не потерпевший за всю свою жизнь ни одного поражения, дошел, как мы помним, до Адриатики. У Западной Европы были все основания для серьезного беспокойства: Италия и даже Англия готовились к отражению высадки монгольского десанта.

И вдруг враг исчез. Монгольские отряды повернули на восток и, как говорится, растворились в бескрайних степях Азии…

Что же заставило монгольских полководцев отказаться от мысли о завоевании Европы?

Довольно широко бытует представление, что ослабевшие в

многолетних войнах монгольские войска были просто не в состоянии продолжать затянувшийся поход. На курултае 1286 г. поход в Западную Европу не планировался. Батый предпринял его по собственной инициативе и, видимо, не рассчитал сил…

С другой стороны, известно, что в 1240 г. великий каан Угедей послал приказ своему сыну Гуюку и племяннику Менгке вернуться в Монголию вместе с отрядами, воины которых составляли их личный улус и были лишь на время приданы в помощь Батыю. Причин для такого приказа могло быть несколько. Во-первых, инициатива Батыя захватить территории Центральной, а возможно, и Западной Европы могла вызвать вполне законное недовольство дяди[344]. Во-вторых, к тому моменту Батый успел серьезно поссориться с Гуюком, которого он обвинял в излишней жестокости при завоевании русских земель. По мнению Батыя, это затруднило продвижение монгольских войск на запад. Дело дошло до того, что Гуюк отказался признавать старшинство Батыя, за что по доносу самого Батыя получил основательный нагоняй от отца. Вот как об этом повествует «Сокровенное сказание монголов» — источник, который, по словам Н. В. Устюгова, передает аромат эпохи, рисует живую картину степной жизни [345]:

§ 275. Из Кипчакского похода Батый прислал Огодай-хану следующее секретное донесение: “Силою Вечного Неба и величием государя и дяди мы разрушили город Мегет и подчинили твоей праведной власти одиннадцать стран и народов и, собираясь повернуть к дому золотые поводья, порешили устроить прощальный пир. Воздвигнув большой шатер, мы собрались пировать, и я, как старший среди находившихся здесь царевичей, первый поднял и выпил провозглашенную чару. За это на меня прогневались Бури с Гуюком и, не желая больше оставаться на пиршестве, стали собираться уезжать, причем Бури выразился так: “Как смеет пить чару раньше всех Бату, который лезет равняться с нами? Следовало бы протурить пяткой да притоптать ступнею этих бородатых баб, которые лезут равняться!” А Гуюк говорил: “Давай-ка мы поколем дров на грудях у этих баб, вооруженных луками! Задать бы им!” Эльчжигидаев сын Аргасун добавил: “Давайте-ка мы вправим им деревянные хвосты!” Что же касается нас, то мы стали приводить им всякие доводы об общем нашем деле среди чужих и враждебных народов, но так все и разошлись непримиренные под влиянием подобных речей Бури с Гуюком. Об изложенном докладываю на усмотрение государя и дяди”.

§ 276. Из-за этого Батыева доклада государь до того сильно разгневался, что не допустил (старшего своего сына) Гуюка к себе на прием. Он говорил: “У кого научился этот наглец дерзко говорить со старшими? Пусть бы лучше сгнило это единственное яйцо. Осмелился даже восстать на старшего брата. Вот поставлю-ка тебя разведчиком-алгинчином да велю тебе карабкаться на городские стены, словно на горы, пока ты не облупишь себе ногтей на всех десяти пальцах! Вот возьму да поставлю тебя танма-чином-воеводой да велю взбираться на стены крепко кованые, пока ты под корень не ссучишь себе ногтей со всей пятерни! Наглый ты негодяй! А Аргасун у кого выучился дерзить нашему родственнику и оскорблять его? Сошлю обоих: и Гуюка и Аргасуна. Хотя Аргасуна просто следовало бы предать смертной казни. Да, скажете вы, что я не ко всем одинаков в суде своем. Что касается до Бури, то сообщить Батыю, что он отправится объясняться к (своему отцу) Чаадаю, нашему старшему брату. Пусть его рассудит брат Чаадай!”

§ 277. Тогда приступили к нему с докладом царевич Мангай, нойон Алчидай-Хонхортай-цзанги и другие нойоны и сказали: “По указу твоего родителя, государя Чингисхана, полагалось полевые дела и решать в поле, а домашние дела дома и решать. С вашего ханского дозволения сказать, хан изволил прогневаться на Гуюка. А между тем дело это полевое. Так не благоугодно ли будет и передать его Батыю?” Выслушав этот доклад, государь одобрил его и, несколько смягчившись, позвал Гуюка и принялся его отчитывать: “Говорят про тебя, что ты в походе не оставлял у людей и задней части, у кого только она была в целости, что ты драл у солдат кожу с лица. Уж не ты ли и Русских привел к покорности этою своею свирепостью? По всему видно, что ты возомнил себя единственным и непобедимым покорителем Русских, раз ты позволяешь себе восставать на старшего брата. Не сказано ли в поучениях нашего родителя, государя Чингисхана, что множество — страшно, а глубина — смертоносна? То-то вы всем своим множеством и ходили под крылышком у Субеетая с Бучжеком, представляя из себя единственных вершителей судеб. Что же ты чванишься и раньше всех дерешь глотку, как единый вершитель, который в первый раз из дому-то вышел, а при покорении Русских и Кипчаков не только не взял ни одного Русского или Кипчака, но даже и козлиного копытца не добыл. Благодари ближних друзей моих Мангая да Алчидай-Хонхортай-цзангина с товарищами за то, что они уняли трепетавшее сердце, как дорогие друзья мои, и, словно большой ковш, поуспокоили бурливший котел. Довольно! Дело это, как полевое дело, я возлагаю на Батыя. Пусть Гуюка с Аргасуном судит Батый!” И с этими словами он отослал его, а Бури передал в распоряжение старшего брата Чаадая[346].

Однако самой серьезной причиной возвращения монгольских войск из Европы, очевидно, должно было стать событие, которое произошло в далеком Каракоруме в декабре 1241 г. Вот что писал по этому поводу Плано Карпини очевидец происходившего в ставке великого каана:

Была схвачена тетка нынешнего императора [Гукжа], убившая ядом его отца, в то время когда их войско было в Венгрии, откуда вследствие этого удалилось вспять войско, бывшее в вышеупомянутых странах. Над ней и очень многими другими был произведен суд, и они были убиты[347].

Развивая этот сюжет, В. Г. Вернадский заключает:

Запад был неожиданно спасен событием, произошедшим в далекой Монголии. Великий хан Угэдэй умер 11 декабря 1241 г. Когда новость достигла Бату весной 1242 г., он не только отложил всю подготовку к походу, но и повел свою армию через Северную Сербию и Булгарию назад в Южную Русь. Причина этого шага была чисто политической: Бату хотел повлиять на выбор нового великого хана, в особенности потому, что сам считался потенциальным кандидатом. Более того, в ходе венгерской кампании он поссорился с сыном Угэдэя Гуюком и внуком Чагатая Бури, которые оба вернулись в глубоком возмущении в Монголию. По жалобе Бату Угэдэй сделал суровый выговор обоим князьям. Теперь, после смерти Угэдэя, можно было ожидать, что они будут мстить, интригуя против Бату. Бату был, очевидно, обеспокоен; борьба за власть в монгольской политике казалась ему более важной, нежели завоевание Европы.

Угэдэю должно было быть пятьдесят один год ко времени его смерти. Он, кажется, подорвал свое здоровье неумеренным пьянством. Незадолго до своей кончины, оценивая свои достоинства и грехи, он отметил с похвальной открытостью, что имел два основных порочных увлечения: вино и развратные женщины. Как отмечает отец Мостерт, портрет Угэдэя в серии династии Юань обнаруживает, разумеется, черты хронического пьяницы. Можно сомневаться, однако, что он умер естественной смертью. Согласно Иоанну де Плано Карпини, он был отравлен…теткой его сына Гуюка. Кем бы ни была эта женщина, ее следует рассматривать как спасительницу Западной Европы[348].

Ряд исследователей при анализе ситуации старается учесть все эти факторы. Характерным примером такого рода является фундаментальное исследование В. Л. Егорова:

После почти пятилетнего опустошения (с осени 1236 по весну 1241 г.) земель Волжской Булгарии, Руси и половецких кочевий полчища монгольских завоевателей удалились в Западную Европу, где прошли территории Польши, Чехии, Венгрии, и весной 1242 г. вышли к Адриатическому побережью. Именно отсюда началось отступление их армий на восток, в причерноморско-каспийские степи. Причины ухода монгольских войск из Западной Европы до настоящего момента служат предметом споров в исторической науке. Все исследователи довольно единодушно считают, что определенную роль в этом сыграла смерть каана (великого хана) Угедея, последовавшая в декабре 1241 г. в Монголии. Многие западноевропейские и русские историки предполагали, что смерть Угедея была не поводом, а непосредственной причиной монгольского отступления, так как находившиеся в армии царевичи-чингизиды обязательно должны были принимать участие в курултае по выборам нового каана, для участия в котором они и поспешили вернуться в Монголию. Рассматривая этот вопрос, советские исследователи справедливо обращают внимание на то, что монгольские войска понесли значительные потери при завоевании Руси. Это, конечно, не могло не сказаться на общем ослаблении армии завоевателей. Однако нельзя не учитывать и того факта, что на протяжении всего времени пребывания монголов в Западной Европе они не потерпели ни одного поражения… Все это наводит на размышления о том, что продвигавшиеся в глубь Европы завоеватели пополняли свои таявшие в бесчисленных сражениях тьмы насильно привлекаемым покоренным населением. Именно такая тактика применялась монголами во время походов на Китай и государство хорезмшаха.

Усложнило положение войска Бату в Европе и то, что Угедей приказал вернуться из действующей армии в Монголию своему сыну Гуюку и племяннику Мунке (тюркский вариант его имени Менгу). Рашид ад-дин сообщает, что они покинули армию Бату и в 1241 г. пришли в Монголию, где…расположились в своих ордах. Несомненно, что они ушли в сопровождении своих отрядов, воины которых составляли их личный улус и были лишь на время приданы в помощь Бату. Такой приказ каана может свидетельствовать о том, что на курултае 1235 г. не планировался поход в Западную Европу и Бату предпринял его по собственной инициативе. Эту мысль подтверждает и сообщение Рашид ад-дина о том, что объединенная армия под командованием Бату была послана для завоевания территорий Сибири, Волжской Булгарии, Дешт-и-Кипчака, Башкирии, Руси и Черкесии до Дербента.

Известие о смерти Угедея Бату получил лишь в марте 1242 г., когда передовые отрады монголов безуспешно штурмовали укрепленные города на побережье Адриатики. Новость эта, безусловно, усугубила трения между царевичами-чингизидами, всегда болезненно воспринимавшими любые вопросы, связанные с престолонаследием. О существовании в этот период крупных разногласий в сфере высшего командования монгольской армии, связанных с ее общим и значительным ослаблением, сообщает Карпини. В связи с этим Бату, воспользовавшись смертью каана в качестве подходящего предлога для прекращения похода, начал отступление на восток. Уход монгольских армий не был поспешным по территории Западной Европы завоеватели шли к причерноморским степям более полугода. Лишь зимой 1242 г. монгольские отрады сосредоточились в низовьях Дуная и отсюда ушли в причерноморские степи. Медленный отход армий Бату лишний раз подтверждает, что у него и в мыслях не было торопиться на выборы нового каана в Монголию. Изрядно потрепанные и ослабевшие в многолетних войнах, войска были просто не в состоянии продолжать затянувшийся поход[349].

Итак, монгольские царевичи вместе со своими воинами отправились во Внутреннюю Монголию для участия во всемонгольском курултае, на котором им предстояло избрать нового великого каана. Лишь Батый не поехал в Каракорум, сославшись на разыгравшийся радикулит. Видимо, ему стало известно о мерах, которые были предприняты вдовой Угедея и матерью Гуюка, ханшей Туракиной для сохранения монгольского престола за своим сыном. Батый не спеша добрался до Волги. Здесь хан и остановился, чтобы обосноваться со своим потомством на два с половиной века…

Еще один больной вопрос нашей историографии: что принесли монгольские орды на Русь?

Обычно речь идет об уничтожении городов, упадке городской культуры и т. п.[350]. Лишь в последние годы историки обратили внимание на менее заметные, но не менее существенные социальные и социокультурные последствия нашествия. Так, В. Б. Кобрин и А. Л. Юрганов заметили, что одной из существенных причин установления в северо-восточных русских землях деспотической системы властвования стала гибель в ходе ордынского нашествия основной массы дружинников. Так, среди основных родов московского боярства, за исключением Рюриковичей, Гедиминовичей и выходцев из Новгорода, нет ни одной фамилии, предки которых были бы известны до Батыева нашествия. Конечно, точно определить количество дружинников, убитых в 1237–1238 гг., невозможно. Приходится опираться на косвенные данные. Процент потерь дружинников едва ли был меньше доли погибших среди князей. В Рязанской земле погибло девять князей из двенадцати. Из трех ростовских князей двое. Из тех девяти суздальских князей, что были к этому времени взрослыми и находились в своих землях, было убито пятеро. Внезапная почти полная смена состава дружинников привела под власть князей Северо-Восточной Руси сразу большое количество новых людей, вышедших из непривилегированных слоев населения, привыкших к повиновению и готовых быть слугами, а не боевыми товарищами князей[351].

Тем самым была создана самая благоприятная социальная почва для закрепления министериальных отношений, зародившихся на Северо-Востоке еще при Андрее Боголюбском. К тому же, на Русь были перенесены жесткие формы вертикального подчинения, характерные для Монгольской империи. Суть их, видимо, точно подметил Плано Карпини:

«…Император же этих татар имеет изумительную власть над всеми. Никто не смеет пребывать в какой-нибудь стране, если где император не укажет ему. Сам же он указывает, где пребывать вождям, вожди же указывают места тысячникам, тысячники сотникам, сотники же десятникам. Сверх того, во всем том, что он предписывает во всякое время, во всяком месте, по отношению ли к войне, или к смерти, или к жизни, они повинуются без всякого противоречия. Точно так же, если он просит дочь-девицу или сестру, они дают ему без всякого противоречия; мало того, каждый год или по прошествии нескольких лет он собирает девиц из всех пределов татар и, если хочет удержать каких-нибудь себе, удерживает, а других дает своим людям, как ему кажется удобным. <…> Ту же власть имеют во всем вожди над своими людьми, именно люди, то есть татары и другие, распределены между вождями. <…> Как вожди, так и другие обязаны давать императору для дохода кобыл, чтобы он получал от них молоко, на год, на два или на три, как ему будет угодно; и подданные вождей обязаны делать то же самое своим господам, ибо среди них нет никого свободного. И, говоря кратко, император и вожди берут из их имущества все, что ни захотят и сколько хотят. Также и личностью их они располагают во всем, как им будет благоугодно»[352].

Несомненно, русские князья вынуждены были принять такую модель отношений с ханами, получая из их рук ярлыки на княжение. По наблюдению В. Б. Кобрина и A. Л. Юрганова,

«…положение русских князей под властью Орды было близко к вассальному… но формы, в которых проявлялась зависимость, были значительно более суровы и уже напоминали подданство. Так, хан не только мог приговорить русского князя к смертной казни, но и привести приговор в исполнение самым унизительным образом… Внешние формы почтения, которые русские князья были обязаны демонстрировать ордынским князьям, достаточно далеки от западноевропейского оммажа…

Едва ли под властью Орды могли свободно развиваться дружинные отношения, ведь князья сами были…служебниками монгольских ханов. Русские князья, обязанные в новых условиях беспрекословно выполнять волю Орды, не могли уже примириться с независимостью старшей дружины, с ее былыми правами.

Существенна и политика ордынских ханов, которые переносили на Русь отношения жесткого подчинения, характерные для Монгольской империи. Так, А. Н. Насонов обратил внимание на то, что хан Менгу-Тимур пытался утвердить в положении служебной зависимости от ярославского князя Федора Ростиславича не только бояр, но и князей:…Ему же вдасть князи и боляре русь на послужение»[353].

Расцвет на Руси самых крайних форм деспотизма при таких условиях становился делом времени.

Наконец, последнее очень короткое замечание. В отечественной историографии принято подчеркивать, что установление монголо-татарского ига вовсе не означало вхождения русских земель в состав Монгольской империи, поскольку, де, они сохраняли черты прежней автономии в виде своих правителей, а также не принимали якобы участия в монгольских походах. Приведу лишь один пример характеристику Н. В. Устюговым улуса Джучи,

большую часть которого составила Золотая Орда, формально входившая в состав Монгольской империи, но фактически самостоятельное государство. Восточной границей улуса Джучи был Иртыш, западная или, точнее, юго-западная доходила до низовьев Дуная. На севере и северо-западе в Золотую Орду входило Булгаре кое ханство. Южная граница доходила до Крыма включительно и Дербента. Степи Дешт-и-Кипчак составляли основную часть Золотой Орды, Русская земля не входила в ее основную территорию. Она были вассальным владением, сохранившим правителей из старой княжеской династии[354].

В такой точке зрения прогладывает, на мой взгляд, некое патриотическое лукавство. Известно, что монголы далеко не везде в обязательном порядке стремились местную знать заменить своими представителями. Как отмечает Т. Д. Скрынникова,

«…Рубеж XII–XIII вв. период перестройки потестарного организма монгольского этноса, вызванной политической активностью процесса укрупнения этнопотестарных образований. Обладатели власти предыдущего периода стабильности главы линиджа, рода, конического клана, чей статус был в течение длительного периода незыблемым и определялся положением в генеалогии, теряют ее, она переходит в руки военных предводителей, победителей в войне. При этом, конечно, часть традиционных родовых лидеров, способная отвечать требованиям времени, сохранила свои позиции. <…>

Если раньше родоплеменная структура была основой хозяйственной жизнедеятельности общества, то и сейчас, раздавая уделы своим сподвижникам, хан ориентируется не на территориальный принцип учета своих владений, а на раздачу людей по родо-племенным единицам. Изменение состояло в том, что последняя теперь не всегда и необязательно управлялась его родовым главой (часто уже убитым в процессе завоевания), а инородцем. Закрепленная за последним собственность становилась наследственной, передавалась его потомкам, клан которых в свою очередь разрастался, и властные отношения опять приобретали форму традиционных, фиксированных в генеалогии. То есть один из трех признаков государственности принцип территориального деления еще не имел места в монгольской средневековой потестарно-политической культуре. Указание территории, на которой могли располагаться выделенные в удел люди, было приблизительным и носило больше ориентационный характер. <…>

То же самое можно сказать и о другом признаке государственности установлении постоянных податей и создании специального аппарата по их сбору. И так же, как когда-то Чингис-хан готов был сам служить Сэчэ-бэхи с реорганизацией его улуса на принципах военной демократии и военной иерархии, его сподвижники обещали… отдавать военную добычу и часть облавной охоты… Ничего нового в даннические отношения не привнесла вторая интронизация Чингис-хана в 1206 г.

И последняя черта государственности создание управленческого аппарата, публичной власти, отделенной от народа, также не была реализована в ходе реформ Чингис-хана первой и второй интронизации. Кажется, суть распределения должностей состояла в закреплении их за определенными лицами, т. е. в утверждении статуса лиц, обслуживавших ханскую ставку… Я бы затруднилась назвать этот акт частью процесса создания административных институтов, даже с учетом последующих мероприятий, как это сделал В. В. Трепавлов [355], считающий, что по…Сокровенному сказанию можно проследить динамику развития административных институтов. Все перечисленное, как и более поздние (1206 г.) мероприятия, просто фиксирует функции лиц, выражавших личную преданность хану и оказывавших ему услуги в борьбе за власть»[356].

Так что наличие своих правителей напомню, полностью лично зависящих от монгольского хана, даровавшего им право управлять их же собственной территорией и народом, на ней обитающим, систематически подтверждающих свою зависимость в виде ордынских выходов и поставки войск для совместных военных действий, вряд ли может служить хоть сколько-нибудь веским основанием для признания автономии русских земель в рамках если не Монгольской империи, то уж, во всяком случае, так называемой Золотой Орды (улуса Джучи).

Подведем итоги:

1. Ранние описания ордынского нашествия в русских летописях наполнены эсхатологическими аллюзиями. Осмысление летописцем происходящего как кары Господней, ниспосланной за грехи, определило отбор сюжетов и средств описания, а также отношение к самим завоевателям и самое главное возможности сопротивления им. При этом различия в летописных версиях

Повести о Батыевом нашествии зависели, видимо, от того, насколько данный летописный центр пострадал от захватчиков и какую модель отношений с иноплеменными принял тот или иной князь.

2. Судя по всему, последний фактор оказал самую существенную роль в развитии событий 1237–1240 гг. Во всяком случае, вряд ли можно согласиться с широко распространенным мнением, будто главной причиной произошедших на Руси несчастий стали княжеские усобицы.

3. Летописные тексты, описывающие нашествие, легитимируют вполне определенный тип поведения и взаимоотношений с завоевателями. В представлении авторов рассказов Новгородской первой и Лаврентьевской летописей спасение виделось в смиренном принятии Божией кары и покаянии. Борьба с иноземцами воспринималась как заранее обреченное дело и не могла стать эталоном поведения христианина. Автор же Ипатьевской летописи выступал за активное противостояние безбожным, поскольку полагал, что

только сопротивление им является условием спасения на Страшном Суде. При этом, однако, он был уверен, что сам по себе отпор завоевателям обречен на поражение.

4. Едва ли не общепринятое представление, будто ведущей темой летописания этого периода становится тема борьбы с иноземными захватчиками[357], основывается на заблуждении. Авторы повествований о нашествии Батыя на Русь были далеки от того, чтобы изображать беззаветное мужество народа[358]. Гораздо более обоснованным представляется мнение В. В. Каргалова, заметившего, что для летописцев в первые полтора века после нашествия Батыя свойственно примирительное отношение к татарскому владычеству[359].


СЕМАНТИКА ОБРАЗОВ ЛАВРЕНТЬЕВСКОЙ ЛЕТОПИСИ | Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIVвв.). Курс лекций | «Солнце земли Суздальской».