home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ДРЕВНЕРУССКОМ ПАТРИОТИЗМЕ

Действия новгородцев, время от времени изгонявших ставленников Александра, а то и его самого из города, не говоря уже о выступлениях псковичей на стороне Ордена, в современной нам исторической литературе принято характеризовать как изменническую.

Впрочем, это противостояние началось не с Александра. Характерным примером сопротивления новгородцев и псковичей общерусским интересам борьбе против Ордена являются события 1228 г. Вот как оценивает их историк середины XX в.:

«В то… время князь намеревался предпринять решительное наступление на немецких захватчиков. Он…приведе полкы ис Переяславля и заявил боярскому совету:…хочю ити на Ригу. Шатры княжеских полков раскинулись под Новгородом, а часть войск стала на постой в городе. Бояре же решили использовать поход как средство избавиться от энергичного князя. Ту же линию проводили и их собратья в Пскове, которые фактически порвали отношения с Ярославом. Когда Ярослав вздумал посетить Псков, местные бояре, не без содействия новгородских, распустили слух, что князь…везеть оковы, хотя ковати вяцьшее… мужи, и, затворив город, не впустили князя. Теперь же, узнав о подготовке похода на Ригу, эти бояре официально порвали с Новгородом и заключили договор с Ригой… Договор даже предусматривал рижско-псковскую взаимопомощь. Немцы должны были…защищать Псков от… Новгорода. <…>

Тогда же псковские изменники, предав русские интересы, самовольно…уступили немецким захватчикам…права на земли эстов, латгалов и ливов… В то же время княжескому послу, который требовал участия Пскова в походе на немцев и выдачи изменников, псковские бояре ответили:…Тобе ся, княже, кланяем и братьи новгородьцем; на путь… не идем, а братьи своей не выдаем; а с рижаны есме мир взяли.

Пытаясь оправдать эту измену, псковские бояре и купцы ссылались на неудачи предыдущих походов против немецких рыцарей, на то, что они не привели к миру, а Псковская земля и торговля вследствие этого терпели ущерб. <…> Как видим, отсутствие твердой власти в Новгороде и четкой военно-политической программы в прибалтийском вопросе не только ослабили позиции Руси в прибалтийских землях, но и породили возможность для изменнических действий среди части городского боярства и купечества.

Воспользовавшись отказом псковских бояр принять участие в походе на Ригу, новгородские правители в свою очередь заявили князю:…мы бес своея братья бес плесковиць не имаемся на Ригу. <…> Между тем псковские бояре, предав русские государственные интересы, поспешили расправиться с теми, кто стоял за союз с Ярославом Всеволодовичем. <…> Так распря псковских и новгородских феодально-боярских правителей с великокняжеской властью подрывала военно-политическую мощь Руси»[404].

В этой характеристике обращают на себя внимание некоторые детали. Прежде всего, здесь отождествляются интересы великого князя и Руси. Соответственно, все действия псковичей и новгородцев, противоречащие желаниям Ярослава Всеволодовича, объявляются изменническими. В. Т. Пашуто, написавший приведенные строки, усиленно подчеркивает классовый характер этих действий: они осуществляются, оказывается, исключительно боярами и отчасти купцами. При этом корнем зла вполне в духе своего (и, увы, нашего) времени автор считает отсутствие твердой власти в северо-западных народоправствах.

Совершенно по-другому освещает события 1228 г. и Шауляйскую битву блестящий знаток истории древнего Новгорода В. Л. Янин:

«Яркую картину независимости Пскова рисуют события 1228 г. Великий и новгородский князь Ярослав Всеволодович с посадником и тысяцким отправились было в Псков, но псковичи затворились в городе и не пустили их к себе, так как в Псков пришла весть о том, что якобы Ярослав везет оковы…ковати вяцьшие мужи.<…> Приведя полки из Переяславля, князь объявил, что собирается в поход на Ригу; узнав об этом, псковичи заключили договор о взаимопомощи с рижанами. Мише, посланному в Псков звать псковичей против Риги и требовать выдачи тех, кто оклеветал князя Ярослава, псковичи ответили: в поход не пойдем, так как заключили с рижанами мир, а своей братьи не выдадим. Были припомнены неудачи новгородцев под Кесью в 1222 г., под Колыванью в 1223 г. и под Медвежьей Головой в 1217 г., когда новгородцы избили союзных им псковичей. Новгородцы также отказались идти на Ригу…без своей братьи плесковиць. Ярослав был вынужден отозвать полки, а псковичи отпустили по домам призванных к ним на помощь немцев, чудь, латгалов и ливов… В 1237 г. псковичи демонстрируют военную независимость от Новгорода, посылая в помощь немцам и чуди двести своих мужей для участия в бесславном походе на Литву»[405].

В такой интерпретации действия псковичей никак не выглядят изменническими. Напротив, все расхождения с официальным направлением политики великого князя здесь предстают как яркие проявления независимости Пскова не только от Новгорода, но и от приглашенного туда на время князя-военачальника.

Впрочем, те же события (в рамках иной концепции) можно осветить и по-другому. Вот как характеризует договор Пскова с Ригой В. Т. Пашуто:

«…псковские бояре-изменники продали Русскую землю врагу, а русских людей, трудящийся народ, населявший города и села, подвергли ограблению и разорению, надев на него ярмо немецкого феодального рабства»[406].

Правда, автор не уточнил, что он имеет в виду под ярмом немецкого феодального рабства: присутствие в Пскове двух фогтов (судей) из Риги вряд ли заслуживает столь громкого определения. Непонятно и то, каким образом псковичи умудрились продать Ордену всю Русскую землю: в условия договора такой пункт явно не входил.

А вот как описывает те же события Новгородская первая летопись:

«…Томь же лете [6736/1228] князь Ярославъ, преже сеи рати, поиде въ Пльсковъ съ посадникомь Иванкомь и тысячьскыи Вячеслав. И слышавше пльсковици, яко идеть к нимъ князь, и затворишася въ городе, не пустиша к собе; князь же, постоявъ на Дубровне, въспятися в Новъгород: промъкла бо ся весть бяше си въ Пльскове, яко везеть оковы, хотя ковати вяцьшее мужи. И пришьдъ, створи вече въ владычьни дворе и рече, яко «не мыслилъ есмь до пльсковичь груба ничегоже; нъ везлъ есмь былъ въ коробьяхъ дары: паволокы и овощь, а они мя обьщьствовали»; и положи на нихъ жалобу велику. Тъгда же приведе пълкы ис Переяславля, а рекя: «хочю ити на Ригу»; и сташа около Городища шатры, а инии въ Славне по дворомъ. И въздорожиша все по търгу: и хлебъ, и мяса, и рыбы; и оттоле ста дороговь: купляху хлебъ по 2 куне, а кадь ржи по 3 гривне, а пшеницю по 5 гривенъ, а пшена по 7 гривенъ; и тако ста по 3 лета.

То же слышавъше пльсковици, яко приведе Ярослав пълкы, убоявшеся того, възяша миръ съ рижаны, Новгородъ выложивъше, а рекуче: «то вы, а то новгородьци; а намъ ненадобе; нъ оже поидуть на насъ, тъ вы намъ помозите»; и они рекоша: «тако буди»; и пояша у нихъ 40 муж въ талбу. Новгородци же, уведавъше, рекоша: «князь насъ зоветь на Ригу, а хотя ити на Пльсковъ». Тъгда же князь посла Мишю въ Пльсковъ, река: «поидите съ мною на путь, а зла до васъ есмь не мыслилъ никотораго же; а техъ ми выдаите, кто мя обадилъ къ вамъ». И рекоша пльсковици, приславъше Грьчина: «тобе ся, княже, кланяемъ и братьи новгородьцемъ; на путь не идемъ, а братьи своеи не выдаемъ; а с рижаны есме миръ взяли. Къ Колываню есте ходивъше, серебро поимали, а сами поидосте в Новъгородъ, а правды не створися, города не взясте, а у Кеси такоже, а у Медвеже голове такоже; а за то нашю братью избиша на озере, а инии поведени, а вы, роздравше, та прочь; или есте на нас удумали, тъ мы противу васъ съ святою богородицею и съ поклономъ; то вы луче насъ исечите, а жены и дети поемлете собе, а не луче погании; тъ вамъ ся кланяемъ». Новгородьци же князю рекоша: «мы бе- своея братья бес пльсковиць не имаемъся на Ригу; а тобе ся, княже, кланяемъ». Много же князь нудивъ, и не яшася по путь. Тъгда же князь Ярославъ пълкы своя домовь посла. Пльсковици же тъгда бяху подъвегли Немьци и Чюдь, Лотыголу и Либь, и отпустиша я опять; а техъ, кто ималъ придатъкъ у Ярослава, выгнаша исъ Пльскова: «поидите по князи своемь, намъ есте не братья». Тъгда же Ярослав поиде съ княгынею из Новагорода Переяславлю, а Новегороде остави 2 сына своя, Феодора и Альксандра, съ Федоромь Даниловицемь, съ тиуномь Якимомь»[407].

Легко убедиться, что в освещении летописца отказ псковичей выступать против Ордена вовсе не выглядит изменой. Напротив, он очень хорошо обоснован: Псков (и, прежде всего, его рядовые жители) неоднократно страдал от последствий грабительских походов великого князя в земли, подданные Риге. Выступление в набег псковичи считают равносильным самоубийству: «Вы луче нас исечите, а жены и дети поемлите собе, а не луче погании», — говорят они князю. Отказывать псковичам в патриотизме только на основании их нежелания потерпеть за то, что великий князь в очередной раз изволил немцев пограбить (точнее, не их самих, а все те же прибалтийские племена), видимо, нет достаточных оснований.

Летописец подчеркнул к тому же немаловажную деталь: одно присутствие великокняжеских полков под Новгородом вызвало здесь то, что сейчас принято называть гуманитарной катастрофой, небывалую дороговизну основных продуктов питания. Немудрено, что, спасаясь от подобного сомнительного удовольствия, псковичи готовы были заключить договор о взаимопомощи с крестоносцами. Да и новгородцев, поддержавших своих братьев пльсковичеи в противостоянии великому князю, можно понять. Называть за это новгородцев и псковичей изменниками, предавшими русские интересы, вряд ли стоит.

К тому же, самого понятия русских интересов как интересов, общих для всех людей того времени, населявших русские земли, видимо, не существовало (тем более, что представление о Русской земле, как мы помним, существенно отличалось от современного). Отчиной, или отчизной, тогда называли унаследованное сыном владение отца, удел (удельное княжество) или место рождения: так сказать, малую родину свой город, село[408]. Несколько ближе к нашему пониманию древнерусское отечество, отечествие[409]. Современное понимание Отечества (как Русской земли в целом) начнет формироваться значительно позднее по мнению А. Л. Юрганова, не ранее последней четверти XIV в.:

«Слово…отечьство многозначное: это и состояние отца, родовитость, отцовство, и родина, и происхождение, и владение, полученное от предков (т. е. вотчинная земля). В средние века, как видно, слово…отечество употреблялось порой в значениях, необычных для современного человека. Говорили, например, так:…А женятся не на лепоту зря, токмо по отечеству, что означало…зря на родовитость и достоинство. Или:…Тягался в отечестве кравчей Борис Федорович Годунов с боярином со князем Васильем Андреевичем Сицким. Тягаться в отечестве значило местничаться. В начале XIV в…отечьство еще не воспринималось как вся…Русская земля, ибо значило лишь вотчину, т. е. собственное владение князя. Шире этого геополитического понятия было представление о…многом роде христианском… Тверская летопись так описала смерть Михаила Ярославича:…Приать нужную (насильственную. А. Ю.) смерть за христианы и за отчину свою. Когда же ордынский карательный отряд, разгромив Тверь в 1327 г., не тронул Москву, та же летопись отметила с удовлетворением:…Человеколюбивый Бог, своею милостию заступил (защитил. А. Ю.) благовернаго великого князя… его град Москву и всю его отчину от иноплеменник поганыхъ…

Политический кругозор русских князей ограничивался тогда интересами прежде всего своего княжества»[410].

Окончательно представление об Отечестве закрепится только в годы Смуты, когда исчезнет не только Золотая Орда, но и большинство ее осколков, а русские земли объединятся в Российское государство. Слово же Родина (в значении родная страна) первым начнет употреблять Г. Р. Державин лишь в конце XVIII столетия[411].

Пока же о том, что эти слова могут иметь столь высокий смысл, еще никто не догадывался… Патриотическими же для того времени можно назвать лишь заботу о процветании своей малой родины земли, города, княжества. Либо в самом широком смысле слова обязательства перед тем, что мы в одной из предыдущих лекций определили как Русьскую землю перед всей православной, а потому богоизбранной землей.

Такая задержка в патриотическом развитии не является особенностью нашей страны. Подобное явление как характерное для стран Западной Европы отметил в публичных лекциях, читанных в Лейденском университете еще в 1940 г., знаменитый голландский историк и (как сейчас бы сказали) культуролог И. Хейзинга:

«…Что такое патриотизм? Ученое слово, обозначающее любовь к отечеству. Неужели все так просто? Думаю, что нет. Для нас, голландцев, любовь к отечеству означает, что мы любим Нидерланды, что они милее нашему сердцу, чем любая другая страна. Следовательно…любовь к отечеству чувство, и не более того. Напротив, в слове патриотизм, как мне кажется, заключено некое осознанное понимание и стремление, выражающее общие для всех обязанности по отношению к своей стране, содержание которых определяется единственным высшим принципом: нашей совестью. Граница между патриотизмом и национализмом, независимо от того, какое значение вкладывается в этот последний термин, с теоретической точки зрения совершенно ясна: первый из них субъективное чувство, второй объективная, видимая для окружающих позиция. На практике же, когда речь идет о конкретных случаях, провести границу между этими двумя понятиями бывает подчас очень трудно.

Существует мнение, нередко встречающееся в книгах на исторические и политические темы, будто патриотизм и национальное сознание, не говоря уже о нынешнем национализме, возникли как особые явления культуры сравнительно недавно. Основанием для такой точки зрения служит главным образом тот факт, что слова эти и самая формулировка понятий, действительно, не так уж стары. Слово патриотизм впервые появляется в восемнадцатом веке, а слово национализм — в девятнадцатом. Во французском языке последнее впервые встречается в 1812 г., а самый давний пример употребления слова национализм в английском языке относится к 1836 г. причем использовано оно было, как это ни странно, в теологическом смысле: в связи с учением об избранных Богом народах. Как уже отмечалось, в английском языке термин национализм приобрел несравненно более широкое значение, чем в голландском, французском или немецком, из чего можно заключить, что это английское слово всего за один век сделало весьма неплохую карьеру.

Поспешный вывод о том, что явления патриотизма и национализма исторически молоды, ибо отвечающие им слова и понятия появились сравнительно недавно, создает обманчивое представление об этих предметах. Основанием для этой иллюзии служит древняя привычка человеческого мышления признавать существующим лишь то, что имеет имя.

При более пристальном взгляде ясно, что в старину, несомненно, имелись некие эквиваленты патриотизма и национализма; мало того, можно утверждать, что с течением времени оба эти чувства лишь приобрели более отчетливые очертания, но по сути своей не изменились. В своей основе они остались тем же, чем были всегда: примитивными инстинктами человеческого общества. <…>

Значительно чаще, чем patria, продолжает в средние века употребляться унаследованное от античности слово natio. Однако его значение по сравнению с классической латынью изменилось. Происходя от того же корня, что и natus, natura, это слово обозначало несколько более широкую общность людей, чем gens и populus, хотя различия между этими тремя терминами отнюдь на были ясными и отчетливыми. Для обозначения народов, упоминаемых в Ветхом Завете, Вульгата использует на равных правах латинские слова gentus, popules и nationes [племена, народы, нации (вульг. лат.)]. Такое употребление в библейском тексте и задавало в ту пору значение слова natio. Оно характеризовало несколько неопределенную общность людей, сложившуюся на основе племенного, языкового и территориального единства, взятого иногда в более узком, а иногда в более широком смысле. Нациями называли бургундцев, бретонцев, баварцев, швабов, но также и французов, англичан и немцев. Административного значения, по аналогии со словом patria, слово natio не имело. Поначалу оно не имело и политического значения. Постепенное уточнение понятия natio связано было с развитием отношений между отдельными людскими общностями, которые, с одной стороны, стремились к независимости, с другой же стороны к внутреннему единению. Блеск королевской власти, верность сюзерену, защита со стороны епископа, милость господина, на которого работаешь, создавали множество связей, присущих тесно сплоченной общине. Лишь наиболее охватывающие из связей этого рода передавались понятием natio. Но сколь бы ни были широки или узки эти связи, лежащее в основе понятия natio чувство сводилось всегда к одному и тому же примитивному единству наших, своих, с безудержной страстью начинающих ощущать свою сплоченность, едва только им покажется, что другие, чужаки (чтобы за этим словом ни стояло), угрожают им или оспаривают их первенство. Это чувство заявляет о себе чаще в виде враждебности, реже — в виде единения. Чем теснее соприкосновение с ненашими, тем острее ненависть. Недаром история не знает вражды более яростной, чем между соседними городами»…[412].

Видимо, выводы Й. Хейзинги вполне справедливы (с соответствующими поправками на язык) и относительно древней Руси, в частности для характеристики отношений между жителями различных русских земель и даже близлежащих городов. Тем не менее, специальная литература по истории Руси XIII в. пестрит патриотическими характеристиками: псковские бояре-изменники продали русскую землю врагу, новгородское боярство, ставя собственные интересы выше интересов родины… и т. д., и т. п.

Все это, однако, не отвечает на вопрос, который был поставлен в начале лекции: почему с именем Александра Невского древнерусский книжник связывал последнюю надежду Русской земли на спасение?

Тем не менее, подведем предварительные итоги:

1. Победы Александра Ярославича на Неве и на Чудском озере вряд ли могли стать реальной основой почитания князя как святого, поскольку их масштабы и значение значительно уступали другим битвам русского народа и народов Прибалтики с рыцарями Ордена меченосцев, Тевтонского, а затем и Ливонского орденов.

2. Борьба русских князей (Ярослава Всеволодовича, Александра и Андрея Ярославичей) с Орденом, судя по всему, в основном велась за сферы влияния в юго-восточной Прибалтике. Объектом раздела при этом оказывались земли балтских и финно-угорских народов.

3. Сопротивление Новгорода и особенно Пскова действиям великих князей, направленным против независимости этих городов-государств, а также против Ордена, не носило (да и не могло носить) характера предательства русских интересов.


«ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ» | Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIVвв.). Курс лекций | ОБЪЕДИНИТЕЛЬ