home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ангелика

Свою виллу, облицованную серым гранитом, Адальберт увидел издали. Дом был цел. «Одна удача, одна-единственная награда за все муки последних месяцев!» — подумал Адальберт. Ему захотелось крикнуть во весь голос: «Ан-ге-лика!..»

Конечно, он этого не сделал. Инстинкт гестаповца, преследуемого со всех сторон, сработал автоматически. На улице были прохожие, Адальберт обратил бы на себя внимание. И кроме того, он не знал, живет ли тут Ангелика. Нижние и верхние окна двухэтажной виллы освещены, но кто там, за окнами, за знакомыми занавесками?.. Вот здесь, за этими двумя окнами, был его, Адальберта, кабинет, два других на втором этаже — их общая с Ангеликой спальня, здесь гостиная и примыкающая к ней небольшая столовая… Адальберту показалось, что он видит Ангелику с подносом в руках, на котором дымятся чашки с ароматным кофе. Вот она обходит круглый стол, за которым расположились гости, — обычно это были эсэсовские генералы и офицеры, они берут с подноса чашку за чашкой… Адальберт услышал скороговоркой произносимое «битте шен», «данке шен»…

Он сдерживал себя, хотелось бегом броситься к дому, одним махом преодолеть три ступени и громко, что есть силы стучать в дверь.

А вдруг откроет чужой, незнакомый человек? Всего хуже, если американец. Спросить, не проживает ли здесь фрау Ангелика Хессенштайн? А если ответом будет: «Нет, вы ошиблись»? Начать расспрашивать, чтобы услышать, что «согласно закону, дама, которую господин ищет, выдворена из дома как жена бывшего эсэсовца»? Адальберт знал из газет, что в американской зоне, в частности в Нюрнберге, действует закон, по которому семьи бывших эсэсовцев при наличии тех, кто нуждается в жилье, подлежат выселению в первую очередь. Вряд ли кто-либо из бывших знакомых, если они уцелели, согласился приютить у себя жену эсэсовского генерала… Может быть, сейчас, поздним холодным вечером, когда Адальберт стоит в трех десятках шагов от дома, она, его милая, родная Гели, дрожит, укрытая тряпьем, в каком-нибудь сыром подвале?

Напрягая всю волю, подавляя страх, подчиняясь неодолимому желанию если не увидеть Ангелику, то хотя бы узнать что-либо о ее судьбе, он сделал несколько быстрых шагов к своему дому.

И в эту минуту свет на втором этаже погас.

Еще не понимая, что это может означать, укладываются ли обитатели дома спать или собираются выйти в город, Адальберт впился взглядом в нижние, все еще освещенные окна. Свет погас и на первом этаже. Парадная дверь открылась… Адальберт успел отскочить, укрыться за стеной полуразрушенного дома, он не отрывал взгляда от двери. Еще мгновение — и он не вытерпел бы, рванулся туда, к ступеням… О, боже! Было темно, но и во тьме кромешной Адальберт увидел бы, что на ступенях стояла Ангелика! На ней был короткий жакет с меховым воротником и круглая, тоже обрамленная мехом шляпка — он так любил свою жену в этой зимней одежде! Сейчас, сейчас она захлопнет дверь и начнет спускаться по ступеням!.. Вот тогда он и выбежит ей навстречу!

Адальберт не думал сейчас о том, что Ангелика не узнает его, придет в ужас, увидев вблизи изуродованное лицо, он не думал сейчас ни о чем, кроме одного: через минуту она будет в его объятиях…

Но в этот момент произошло совершенно неожиданное: в проеме полуоткрытой двери появился мужской силуэт. Даже в сумраке было легко определить, что это американский офицер. Он пошарил в кармане своего форменного пальто, прихлопнул дверь, вынул из кармана ключ и вставил его в замочную скважину. Затем повернулся к Ангелике и, поддерживая ее под руку, помог спуститься по ступенькам.

Сгорбившись от отчаяния, от внезапно нахлынувшей ненависти, Адальберт наблюдал, как они прошли в двух шагах от него — офицер по-прежнему слегка поддерживал за локоть Ангелику. До него донесся уносимый ветром ее негромкий смех. Прошли еще минуты, и пара скрылась из глаз Адальберта, затерялась где-то в развалинах. А он все стоял, скорчившись, вжавшись в стену, окаменевший, будто жизнь отхлынула от него.

Прошло немало времени, прежде чем он вновь обрел способность чувствовать и размышлять.

Все кончено! Надежды рухнули. Все! Любимый Нюрнберг изуродован так же, как и мое лицо… Любимая женщина, которой я верил больше, чем себе, пошла по пути, каким идут сейчас тысячи немок и в Берлине, и во Франкфурте, и в других немецких городах… Они расстелили себя перед завоевателями, честь немецкой женщины стала оцениваться парой чулок, коробкой пудры, блоком сигарет, банкой консервов или просто мизерным количеством оккупационных марок, пятеркой долларов, парой фунтов стерлингов или сотней французских франков. Честь немецкой женщины… Неужели и его Ангелика?..

О, она оказалась в выгодном положении! Красивая, получившая светское воспитание, — ей стоит только взмахнуть рукой, нет, просто ресницами, и любой янки к ее услугам со своим офицерским пайком и туго набитым бумажником.

Сколько времени стоял так наедине со своей яростью Адальберт? Час? Два? Он даже не почувствовал, что у него подгибаются колени. А потом и мысли исчезли, он больше не ощущал ничего, ни горечи, ни ненависти… Был только миг, когда Адальберт увидел неподалеку камень и ему захотелось запустить им в одно из темных окон, за которыми прожито столько счастливых лет вместе с любимой женщиной. У него не хватило для этого ни решимости, ни энергии. Адальберт, сам того не сознавая, отполз на полшага в глубину, где две полуразрушенные стены составляли угол. И, втиснувшись в этот угол, не чувствуя холода, заснул.

Он спал в темном, на две трети разрушенном Нюрнберге — «городе партийных съездов». Он спал, и ему снился сон, будто они с Ангеликой стоят среди тысяч людей, заполнивших улицу перед отелем «Дойчер Хоф». Все ждали Гитлера, и вот он появился. В открытом черном «мерседесе», за которым следовали другие машины с руководителями партии и охраной, фюрер стоя ехал по улице, направляясь к своему любимому отелю. Ликующие люди на тротуарах приветствовали его криками «хайль!». Звонили колокола всех церквей города…

…Первый день пребывания фюрера в Нюрнберге заканчивался обычно исполнением вагнеровских «Майстерзингеров» в оперном театре. На второй день утром на балконе гостиницы Гитлер принимал парад формирований «Гитлер-югенда». Ближе к полудню под звуки фанфар и аккомпанемент марша «Баденвайлер» (его всегда исполняли при появлении Гитлера) он входил в набитый до отказа зал «Люйтпольд-халле», а затем в зал вносили «Кровавое знамя» — под ним маршировали участники путча 1923 года, среди которых был и отец Адальберта.

Несколько дней продолжались торжества, чтобы закончиться в день пятый, когда с наступлением темноты зажигались костры и включались многочисленные «юпитеры». И тогда на арене вновь появлялся Гитлер. Сто тысяч членов партии, и среди них он, Адальберт, приветствовали его, размахивали флагами с изображением свастики, а лучи прожекторов возносили в черное небо гигантский световой купол…

Он проснулся от криков и толчков. С трудом очнувшись и открыв глаза, увидел склонившуюся над ним незнакомую физиономию:

— Да вставай ты, черт тебя подери! Только работать людям мешаешь! Вставай и бери лопату!

Первым делом Адальберт убедился в сохранности заветного рюкзака. Тот был на месте, прижатый к стене его затылком.

Затем он приподнялся, огляделся.

То, что он увидел, поразило Адальберта. Он оказался в центре огромного человеческого муравейника. Восходящее солнце освещало сотни людей с лопатами, кирками, ломами, они расчищали улицу от камней и обломков, прокладывали пути для пешеходов и автомобилей. Какой-то человек в запыленной, драной брезентовой куртке с лопатой в руке слегка подталкивал Адальберта и сердито говорил:

— Пошевеливайся, красавчик! Сам не работаешь и людям мешаешь! А где твой инструмент? Или ты в гостиницу пришел?

Ничего не отвечая, Хессенштайн выбрался из своего угла и бросил пристальный взгляд на особнячок из серого мрамора, с которым так много было связано для него в прошлом. Этого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: шторы опущены, обитатели дома — Ангелика и американец — спят или еще не вернулись, загуляв в каком-нибудь ресторане. «Будьте вы прокляты!» — пробормотал Адальберт и, резко повернувшись, зашагал отсюда прочь.

— Без карточек хочешь остаться, капиталист? — крикнул вслед человек с лопатой.

Адальберт ускорил шаг.

Несмотря на ранний час и холод, весь город, казалось, был на ногах. Женщины, старики, дети разбирали завалы, по цепочке передавали друг другу камни, кирпичи, ведра, наполненные строительным мусором… Кое-где среди руин открывались расчищенные тропы для пешеходов, куски тротуара, проезжая часть улицы..

Все, кого Адальберт встречал на пути, были заняты работой. Он видел всех этих людей как бы вторым планом, на первом же было ночное видение особняка и Ангелики с американцем у входа. О, с каким наслаждением бросил бы Адальберт этого проклятого янки в один из своих концлагерей, чтобы эсэсовцы из «зондеркоманды» вышибли из него дух тяжелыми резиновыми дубинками, а потом волочили труп к крематорию.

А Гели?.. Тут у него был особый счет. Американец — враг, и с ним естественно было поступать как с врагом. Но Ангелика!.. Прожить с женщиной столько лет и не знать, что она способна на грязное предательство! Может быть, ей нечего было есть? Неправда! В доме оставалось достаточно ценных вещей, чтобы безбедно жить с черного рынка, но она предпочла другое, пошла в шлюхи, даже не убедившись в том, что ее муж погиб.

Адальберт подумал о ценностях, зарытых под каменной плитой возле колонки. Только он один знал об этой тайне. Он не поделился ею даже с Ангеликой, хорошо помня истину, что тайна, которой владеют двое, перестает быть тайной.

Ничто не заставило бы его сейчас вернуться к своему дому. Отныне проклятие висело над ним. Может быть, когда-нибудь потом, после того как удастся встретиться с кем-либо из бывших товарищей, он сумеет с их помощью глухой ночью вскрыть тайник и из бездомного и безымянного урода, прячущегося от всех, снова превратиться в бригадефюрера СС.

Нет, не о золоте и бриллиантах думал Адальберт, когда мысленно перебирал свои сокровища. Перед его глазами возникали скромные записные книжки. Не может быть, чтобы они никому не понадобились!

В городе, еще недавно считавшемся второй после Мюнхена колыбелью нацизма, наверняка остались люди, преданные Гитлеру, пусть мертвому. Великие идеи не умирают!

Но где они, эти люди, как их найти?


Нюрнберг | Нюрнбергские призраки Книга 1 | Браузеветтер