home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 1. КАИП ИЯС

Огромный пень старой сухой арчи, срубленной, как видно, давно, словно гигантский паук, впился в скалу побелевшими от дождя и солнца кривыми корнями. Корни мертвой хваткой стиснули потрескавшийся камень. Казалось, никакие силы не вырвут их из глубоких расщелин, так же как ничто не могло вырвать из груди Якова глухую тоску по Лозовому, по Светлане. И лишь работа в горах вместе со старыми друзьями постепенно приглушала тоску, отвлекала от грустных размышлений.

— Эй, Барат, Савалан, Мамед! Идите сюда! — позвал он товарищей, указал на пень, высохший до звона, до извилистых трещин в корнях. — Арчи пилить не надо. Глядите, пней сколько!

Друзья вопросительно посматривали то на него, то на могучий пень.

— Будем корчевать. Тут же прорва дров. Сухие, смолистые, с одного пня — полмашины. Такие дрова кто хочешь купит.

— Ай, Ёшка! — как всегда, первым отозвался Барат. — Если такие дрова в город привезем, богатыми людьми будем. Только кто эти пни возьмется корчевать? Барат не может, Савалан не может, Мамед не может. Наверное, ты можешь?

Барат был, конечно, прав. Выкорчевать такой пень, расколоть перепутавшиеся у самого комля корни на дрова — не простое дело. Сутки без толку топором протюкаешь. Однако Яков, слушая справедливые возражения друга, улыбался.

— Почему смеешься, Ёшка? — вскипел Барат. — Смотри, дорогой! Мамед и Савалан так же думают, как я.

Толстый Мамед, оттопырив нижнюю губу, скептически причмокивал, как бы подтверждая этим свое безоговорочное согласие с Баратом. Скупой на слова Савалан молчал, но по его хитроватому взгляду нетрудно было понять: знает, почему бригадир затеял такой разговор.

Еще перед уходом в горы Яков сообщил ему, что взял у коменданта Карачуна письменное разрешение подрывать пни аммоналом и прихватил с собой красноармейский вещмешок, битком набитый взрывчаткой.

— Начнем, Савалан? — Яков кивнул подрывнику. — А вы, друзья, — сказал он Барату и Мамеду, — спрячьтесь пока вон в тот отщелок.

Под пень заложили взрывчатку. Яков поджег короткий шнур, вслед за Саваланом бросился в укрытие. Едва спрятались, раздался взрыв, сверху полетели камни, дождем ударили по звонким промерзшим скалам. Пень был сорван с места и теперь лежал, перевернутый вверх корнями, подняв к небу скрюченные лапы, желтея на снегу расщепленной древесиной.

— Ай, Ёшка, ай, молодец! Смотри, какой хитрый! Зачем Барат будет работать, пусть аммонал работает.

— Нам с тобой тоже работы хватит, — вылезая из отщелка, проговорил Мамед. — Давай-ка бери топор, пошли греться.

Но Савалан остановил их, молча привязал заряд аммонала к самому переплетению корней. Минуту спустя снова раздался взрыв, пень разлетелся на куски. Пока Барат и Мамед разделывали его на дрова, Яков с Саваланом подорвали еще четыре пня.

Часа через два все подорванные пни были разделаны, дрова сложены в кучу. Их оставалось только связать и отвезти на ишаках и верблюдах вьюками по горным тропам вниз, к тому месту, куда могла подойти машина.

Дровосеки вдоволь наработались, когда в конце отщелка показался караван из семи ишаков и трех верблюдов. На переднем ишаке важно восседал Рамазан, подрядившийся заготавливать дрова вместе с отцом.

— Ай, как много вы нарубили дров! — удивился он. — Наверное, вам кто-нибудь помогал.

Довольный Барат рассмеялся.

— Правильно говоришь, Рамазан. С таким помощником, — похлопал он рукой по мешку с аммоналом, — скоро на Асульме ни одного пня не останется.

С удовольствием окинул взглядом большую гору дров и Кайманов. Для него жизнь как будто начиналась сначала. Опять он в бригаде со своими друзьями. Только и разницы, что на дороге им приходилось камни ворочать, а здесь пни. А пней в горах столько, что на заготовке дров можно заработать даже больше, чем на строительстве дороги.

Но как ни убеждал он себя, что доволен своей жизнью и работой, тоска не проходила. Не хватало размаха, не хватало сотен людей, которые бы трудились рядом, как это было в поселке, не хватало наряда пограничников, с которым можно было бы уйти, как когда-то, на скресток троп.

До самого вечера работала бригада: Рамазан то с отцом, то с Мамедом отвозили вьюками вязанки смолистой арчи в долину. Яков с Саваланом продолжали подрывать пни.

Стало уже смеркаться, когда Яков, выбивавший ломом гнездо под очередным пнем, увидел как раз то, что ему сейчас очень хотелось видеть. По горной тропе вдоль склона отщелка поднимался пеший пограничный наряд.

Впереди старшина Амир Галиев. Вслед за ним, на предусмотренной уставом дистанции, — красноармеец Ложкин.

— Салям! — приветствовал членов бригады Галиев. — Кто у вас тут начальник? Вы, что ли, товарищ Кайманов?

— Все начальники, — здороваясь, ответил Яков. «Обязательно тебе надо знать, кто начальник!»

— Удивляюсь, как это вам разрешил комендант пни взрывать, — продолжал Галиев. — На заставе не поймешь: то ли гранату рвут, то ли пень летит.

— Распоряжения начальства не обсуждают, — зная характер старшины, сказал Яков.

О работе заготовителей Карачун подумал. Район им отвел строго определенный — пограничникам нетрудно было разобраться, что к чему.

— Ну так что, кончать нашу музыку или разрешите продолжать? — пряча усмешку, спросил Кайманов.

— Продолжайте, — важно ответил Галиев. Помолчав, добавил: — Начальник заставы Логунов сказал, никто не снимал тебя с бригады содействия. Сегодня ждем «гостей». Пойдешь со мной в наряд к дозорной тропе Кайманова, в район скрестка трех отщелков. Время заступления — двадцать два ноль-ноль.

«Значит, есть еще ко мне доверие, — подумал Яков. — Никакие Павловские не смогли его поколебать».

Не пропустил он мимо ушей и то, что новую тропу, проложенную на Асульму, старшина назвал его именем. «Тропа Кайманова», «Отщелок Якова», «Ёшкин пруд» — эти названия прочно вошли в быт Даугана.

— Ну что ж, Амир. Рабочий день у нас вроде кончен. Дом наш близко. Пойдем чайку попьем, обсохнем малость — да и в наряд.

«Домом» он назвал одну из старых пещер, в каких когда-то курды выжигали уголь из горного клена. Для того чтобы не ходить каждый день в морозы по обледенелым и заснеженным карнизам в поселок, лесорубы приспособили гавах под жилье. В дальнем конце закопченной пещеры устроили постели — там было много сена; у входа обложили камнями место для костра, дым от которого вытягивало, словно в трубу, в узкую щель, поднимавшуюся между скалами.

Барат и Мамед приготовили ужин, угостили пограничников, легли отдыхать. Вскоре заснули и Савалан с Рамазаном. Дневная усталость давала себя знать.

Яков, сидя у костра, исподволь наблюдал за Амиром Галиевым. Он любил этого невысокого, плотного старшину-сверхсрочника с монгольским лицом, быстрыми движениями, цепким умом.

Обычно сам возглавлявший «базовцев», Кайманов сейчас был согласен и на роль младшего: не в том суть, кто начальник, главное — в доверии. Он здоров, полон сил, глаза зоркие, руки крепко держат винтовку. Но одна мысль не давала ему покоя: «Только ли Логунов прислал к нему Амира Галиева? Не в сером ли доме получил указание Галиев проверить, что делает бывший председатель поссовета, что говорит, с кем встречается?» Ну что ж, пусть проверяет. Ему скрывать нечего.

...Стараясь не терять из виду шагавшего впереди старшину, Яков внимательно смотрел по сторонам, изучал снежный покров. Временами поднимал голову, смотрел вверх, чтобы сориентироваться по ярким, мерцавшим в морозном воздухе звездам, спустившимся, казалось, к самым горным вершинам. Снег чистый. На тропах никаких следов, только темнеют при свете звезд завьюженные буранами ребра скал, да какая-нибудь арча, застывшая в зимней спячке, протянет с откоса темную лапу, мазнет, словно невзначай, хвоей по лицу. И снова все тихо в колдовском морозном блеске, в мглистом сумраке зимней ночи.

Когда проверили весь отведенный для охраны участок, укрылись под навесом скалы в отщелке, стали ждать. Ближе к утру погода переменилась. Из-за камня, закрывавшего вход в укрытие, высунулся белый язык поземки, подхваченный порывом ветра, ударил в лицо снежными иглами.

Наверху засвистел, завыл буран. Горы со стоном отозвались ему. И вот уже пошел он гулять по склонам и распадкам, выдувая из ущелий тучи снега, заметая перевалы и тропы.

Подняв воротник куртки, Яков одновременно нахлобучил шапку, натянул на голову капюшон брезентового плаща. Галиев и лежавший поодаль Ложкин тоже подняли воротники шинелей, замотали подшлемники, застегнули под шеей буденовки. Разгоряченные вначале быстрой ходьбой, все трое сейчас отчаянно мерзли, не зная, куда деваться от пронизывающего ветра.

— Амир! — негромко позвал Яков.

— Что?

— Если бы ты был контрабандистом, что бы сейчас делал?

— Залез в какой гавах и, пока буран не кончится, не вылезал бы.

— Если контрабандисты сидят в гавахах, зачем тогда мы здесь сидим?

— Приказ! — жестко отчеканил Галиев. — Замерзнем, а не уйдем. Один пойдешь, застрелю.

«Однако у Амира насчет меня самые широкие полномочия», — подумал Кайманов.

— Дурак ты, Амир, — беззлобно сказал он. — Какой тебе дали приказ: замерзнуть или бандитов поймать?

Вопрос озадачил Галиева. Сразу он даже не нашелся, что ответить. Лишь немного помолчав, проговорил:

— Зачем ругаешься? Нам приказано сидеть здесь и ждать. Вот мы и сидим.

— А наставление знаешь?

— Знаю. Я все наставления знаю.

— Ну а что там сказано насчет главного принципа поведения пограничника?

— «Не ждать врага, а искать его», — наизусть процитировал Галиев.

— А мы сидим и ждем. Значит, нарушаем самый главный принцип.

Такой вывод поставил старшину в тупик: за всю свою службу Амир ни разу не нарушил наставления. Ясно, что сидеть здесь на самом ветру совершенно бессмысленно. Но что поделаешь? Он получил строгий приказ: сидеть, наблюдать и ждать.

— Ведите наблюдение, прекратите разговоры, — приказал Галиев.

— А что я, не веду? Только кто будет наблюдать, если все мы околеем тут?

Ветер все яростнее бросал в лица снег, свистел и выл на разные голоса. Ложкина и Галиева почти совсем занесло. Увидеть их можно было не дальше, как на расстоянии двух шагов. Плотной шапкой прикрывал снег и Кайманова.

— Ну так как насчет наставления? Ты мне не ответил, — снова заговорил он.

— Что ты пристал? — возмутился Галиев. — Сказано сидеть, значит, будем сидеть.

— А обморозимся и задачу не выполним, на это, значит, наплевать? Контрабандисты тоже не дураки, жить хотят. В такой буран ни одна собака на верхотуру не полезет. Я тут знаю один гавах. До рассвета можно спокойно переждать. Уляжется буран, проверим следы.

— Ладно, пошли, — сдался наконец Галиев. — Я тоже знаю тот гавах. Летом там был,

И опять Якову показалось, что слишком легко сдался Галиев.

Пробираясь по снежным сугробам, скользя по обледенелым карнизам, все трое пошли к гаваху. Он был хорош прежде всего тем, что в нем можно разжечь костер за поворотом: снаружи не видно. А дрова там найдутся. Пограничный закон строг — сжег топливо, набери вязанку хотя бы сучьев, оставь для того, кто придет после тебя.

Отряхнув снег и кое-как протиснувшись в узкий вход, они прошли в темноте до поворота и только теперь по-настоящему почувствовали, как устали и промерзли. Зажгли спичку. При колеблющемся свете увидели в углу сено, у самого поворота место для костра, в золе — черные от копоти камни, на которые можно было поставить котелок. Тут же — сложенные горкой дрова.

С трудом удерживая скрюченными, замерзшими пальцами спичку, Кайманов разжег костер. Пещера озарилась отсветами огня. Вскоре стало тепло. Сюда снег не залетал, только доносился свист и вой ветра.

Хотя и уверял Яков старшину, что никто не рискнет высунуть нос в такую погоду, все же беспокоился, как бы им не прозевать нарушителей.

Близился рассвет. Подбрасывая в костер сучья, щурясь от едкого дыма, поднимавшегося к закопченному, пропадающему где-то вверху потолку, Яков сидел и прислушивался к тому, что творилось снаружи. Ветер как будто стихал. Но Ложкин, выходивший на разведку, доложил, что снег еще идет. Все трое от тепла разомлели, стали подремывать. И вдруг совершенно отчетливо услышали: кто-то снаружи сбивал палкой снег с обуви.

Галиев и Ложкин с винтовками в руках метнулись к повороту, заняли места у входа.

Минуту спустя в гавах вползли чуть ли не на четвереньках два занесенных снегом человека. Кайманов сбил с ног третьего, пробиравшегося вслед за ними, выскочил и втолкнул в пещеру еще одного.

— Это ты, Ёшка? — послышались недоуменные голоса.

— Я, я, вот он! — с издевкой ответил Яков и, держа винтовку наперевес, быстро пробежал по еще не занесенным следам пришедших: не остался ли кто-нибудь снаружи.

Убедившись, что никого больше нет, вернулся в пещеру.

Контрабандисты уже сидели у дальней стенки с поднятыми руками, охраняемые Ложкиным. В красноватых колеблющихся отсветах костра их заросшие черными бородами физиономии с блестящими белками глаз, с кое-где оставшейся коркой обледенелого снега могли внушить страх любому. Но жители Даугана и пограничники давно привыкли к воинственному виду нарушителей. В стороне лежали торбы с какой-то мелкой контрабандой. Перед Галиевым валялись брошенные прямо на пол бичаки. Винтовок у задержанных не было.

После обыска Галиев разрешил нарушителям раздеться. Замотанные в башлыки и платки, контрабандисты стали стаскивать с себя верхнюю одежду. В глазах одного из них мелькнул то ли страх, то ли заискивание. Закутанный поверх войлочной шапки еще и шерстяным башлыком, на Кайманова смотрел старый знакомый, волею судеб дважды уже попадавшийся ему на границе терьякеш Каип Ияс. Яков прикусил губу, чтобы не вскрикнуть: человек, которого он так искал, сам попался ему в руки. Он сразу узнал это сморщенное от терьяка лицо, текучий взгляд подернутых желтизной глаз, расслабленную спину, болтающиеся, как плети, руки. Мгновенно воскресла в памяти картина: дорога, возок, на возке Ольга, шарахнувшийся в сторону конь, в канаве торчащий из-под кучи яндака стоптанный чарык.

— Салям, Каип Ияс! Коп-коп салям! — едва скрывая радость, поздоровался Яков.

Он ласкал взглядом Каип Ияса, как ласкает удав кролика, прежде чем его проглотить. Сама судьба сжалилась над Каймановым: ему в руки попал тот человек, который сразу мог отвести все обвинения от Лозового. Почему-то не меньше его обрадовался этой встрече и сам Каип Ияс.

— Ай, Ёшка-джан, ай, Кара-Куш! — воскликнул он, показывая в улыбке желтые зубы. — Эссалям алейкум брока чара! А я думал, Ёшка совсем помирал. Был Кара-Куш и... — он приставил указательный палец к виску. — Паф! Нет Кара-Куша.

Удивляясь такой осведомленности терьякеша, Яков промолчал. Он хотел было тут же вести Каин Ияса в город. Но до утра из наряда уходить нельзя. К тому же Каип Ияс в такую погоду не дойдет до дороги. Да и вряд ли встретишь сейчас попутную машину. Приходилось дожидаться наступления дня.

— Почему же я, по-твоему, должен был помирать? — спросил он.

Каип Ияс подмигнул, расстегивая сшитую из верблюжьей кошмы куртку. Он пытался держаться браво, но видно было: жизнь совсем согнула его. Выглядел он по меньшей мере странно. Под верхней одеждой у него оказалась бывшая когда-то белой, а сейчас потерявшая первоначальный цвет визитка с накрахмаленной грудью, поверх которой виднелся фрак с обрезанными ножом фалдами.

— Ты чего вырядился как пугало? — все больше удивляясь, спросил Яков.

Каип Ияс молча, с какой-то отрешенностью махнул рукой.

На других нарушителях из-под пиджаков тоже виднелись замусоленные, накрахмаленные рубашки, с высовывающимися из рукавов грязными манжетами.

— Вы что, — не скрывая охватившего его веселья, воскликнул Кайманов, — вроде не на границу, на бал собрались?

— Ай, Ёшка, — вздохнув, ответил за всех Каип Ияс. — Такой у нас теперь закон: приказано всем покупать одежду у Загар-раш — Черной чумы. Жандармы по аулам ездят, смотрят, чтобы мы одевались как европейцы. Раньше товары из Англии шли, теперь из Германии. Какая у нас в горах Германия? Женщинам приказано волосы подрезать, одеваться как в Лондоне или Берлине. Жандармы приедут в аул — женщины надевают белые кофточки, черные юбки, уехали — опять в своем ходят. А у меня теперь и халата нет. Мусабек за ходку заплатил рубахой и фраком. Надеть больше нечего. Нам говорят: «Так надо, культура!» Мы тоже торговые люди, понимаем, сколько стоит культура. Старые товары из Германии надо сбывать. Теперь хоть ты последний чопан, ходи в шляпе...

Каип Ияс говорил доверительно, как бы считая Кайманова за своего, надеясь, что Галиев и Ложкин его не понимают. Раньше Каип Ияс боялся Якова, теперь явно доверял ему. Почему?

Придвинув к себе торбы контрабандистов, Кайманов одну за другой развязал их, передал Галиеву.

В торбе — связки дешевых, так называемых «цилиндровых» часов, всякая мелочь вроде зажигалок, галош. Никакой особой ценности контрабанда не представляла. Тем не менее контрабандисты с напряженным вниманием следили за отобранным у них имуществом.

— Ай, Ёшка, — не выдержал Каип Ияс. — Мы же всё знаем. Ты теперь не начальник. Меня Таги Мусабек душит, тебя Советская власть за горло взяла. Почему опять пришел на границу? Почему товар забираешь?

— Ах ты терьякеш поганый! — задохнувшись от гнева, проговорил Яков. — Ты Советскую власть со своим Мусабеком равняешь? Молись своему аллаху, сволочь, я тебе покажу Советскую власть!

Он рванул затвор винтовки. Каип Ияс упал на колени.

— Кайманов, отставить! — крикнул Галиев, уловивший основную суть разговора.

Сразу вспомнилось: «Аликпер, что ты делаешь? Мы не палачи... Шевченко сам тебе этого не простит».

— Ты прав, Амир, — поставив затвор на предохранитель, сказал Яков. — Этого гада я еще проучу.

И опять на мгновение ему показалось, что Галиев в чем-то подозревает его. Курдский Амир знает плохо. Но от него, конечно, не ускользнула радость, с какой Яков встретил Каип Ияса.

«Еще подумает, хочу шаромыгу убить, чтобы какие-то следы замести, — решил Кайманов. — Нет уж, Каип Ияса он будет беречь пуще глаза: от его показаний, может, зависит жизнь Василия Фомича. К тому же он должен рассказать, что за Черная чума появилась в районе границы?..»

Об этом, вероятно, думал и Галиев.

— Рассказывай, что у вас за Черная чума? Утаишь хоть слово, пеняй на себя, — сказал он Каип Иясу.

Яков перевел.

— Все расскажу, яш-улы. Не надо пенять. Ничего у Каип Ияса не осталось: жена помирал, детишки помирал. Один Каип Ияс остался. Ничего не утаю. Вай, аллах! — горестно воскликнул он. — Все требуют денег. А где их взять? Вошь закусает, лезешь почесаться, жандарм думает, деньги даю. А где их взять, деньги?

— О Черной чуме давай, — напомнил Яков. Он все дословно переводил Галиеву.

— Скажу, яш-улы, скажу, лечельник! — обращаясь к Галиеву, продолжал Каип Ияс. — Раньше мы сами стригли баранов, шерсть возили в свой город. Теперь приезжает Загар-раш, спрашивает: «Где на границе пасете барашка?» Мусабек покажет. Тогда Загар-раш надевает наш халат, берет бинокль, едет будто шерсть покупать, а сам смотрит в бинокль на гору, на бумаге гору рисует, смотрит на дорогу — дорогу рисует... Оставил Черная чума Мусабеку деньги, говорит, скоро приеду за шерстью. Мусабек уехал, а когда вернулся, через три дня караван пришел. Я сам помогал тюки снимать. В них — терьяк и винтовки. Раньше Мусабек за каждую ходку через границу деньгами или баранами платил, теперь — одеждой с длинными хвостами, рубашками с твердыми воротниками.

— Ты давай в сторону не уводи. Кто такой Черная чума? — прикрикнул на него Яков.

Поняв, что пограничникам не столько нужна его жизнь, сколько сведения о Черной чуме, Каип Ияс заметно приободрился.

— Давно ты, Ёшка, не был в горах, если не знаешь Черную чуму, — сказал он. — Раз в год к Таги Мусабеку приезжает машина, красивая, как вишневый сок. Черная чума купит миндаль или урюк и уезжает. А теперь наденет черные очки на глаза (потому и зовем Черная чума), наденет котелок из пробки на голову и ходит почти каждый день на сопку, откуда на десять верст в обе стороны граница видна. Больше месяца у Мусабека живет. Неделю назад Мусабек барашка зарезал. Мальчик двор подметает. Ага, думаю, значит, гость будет. Мальчика спрашиваю: «Зачем метешь?» Большой человек, говорит, из Европы приедет, фрукты и орехи будет покупать. А два дня назад Мусабек моего друга позвал: «Ну-ка пойди вон там. Через границу перейдешь — и назад. Схватят тебя, значит, порядочным людям в этом месте нельзя идти».

Такой прием был известен и раньше. Контрабандисты порой часами изучали зоны, где проходили пограничные наряды. Но прежде нарушители заботились лишь о том, как переправить опий, сейчас Черную чуму больше интересовала сама граница...

Через отверстие гаваха уже пробивался свет зимнего утра, когда Амир Галиев связал задержанным руки и положил всех лицом вниз, оставил Ложкина охранять их, а сам вместе с Яковом отправился проверить, нет ли свежих следов на снегу. Кружили около часа, ничего не обнаружили.

На Якове взмокла рубаха. Он снял плащ, шел теперь в одной ватной телогрейке. Пар валил и от маленького Галиева. Где Кайманову снегу было по пояс, Галиеву — чуть ли не до шеи. Но вот и пробитая тропа, в конце которой виден закоптившийся от дыма снег вокруг входа в пещеру. Не заходя туда, немного отдохнули. Галиев приказал Ложкину выводить задержанных.

— Ай, лечельник! Ай, Ёшка-джан, не могу идти! — взмолился показавшийся из гаваха первым Каип Ияс. — Дай хоть кусочек терьячку, тогда пойду. Так не дойду.

В тусклом свете зимнего утра, когда в природе только и остаются две краски — черная и белая, сливающиеся в один серый тон, лицо Каип Ияса, высосанное опием, казалось землистым. Перед пограничниками было жалкое подобие человека, дошедшего до последней стадии падения.

— Ай, Кара-Куш, дай кусочек терьячку, — глотая слюну, просил он. — Все внутри горит. Был терьяк, потерял, когда к гаваху бежал. Без терьяка умрет прямо здесь Каип Ияс.

«До хорошей жизни ты дошел, — подумал Кайманов о себе, — если последний шаромыга тебя не боится».

Но почему-то настоящего зла к этому несчастному терьякешу, доведенному Мусабеком до крайней нищеты, у него сейчас не было.

Каип Ияс весь трясся. Его измученный опием организм властно требовал порции наркотика. Раз пришло время курить или хотя бы проглотить терьяку, тут уж хоть умри, а подавай! Иначе Каип Ияса с места не сдвинешь.

Кайманов позвал Галиева.

— Слышь, Амир, вам от малярки акрихин дают. Не завалялся ли где в кармане?

— Почему завалялся? — самолюбиво возразил старшина. — У Амира Галиева ничего не валяется, все на своем месте лежит. — Он протянул на ладони маленькую желтую таблетку.

— Вот и здорово! Терьяк — самая что ни на есть горечь, значит, горечью его и надо заменить, — проговорил Яков, доставая из кармана оставшийся от завтрака ломоть черного хлеба. Отщипнул мякиш и стал разминать его, смешивая с золой и акрихином. Вскоре получился темно-бурый комочек величиной с крупную горошину. Яков завернул его в бумажку, сунул в карман. Потом для виду стал прощаться с пограничниками.

Каип Ияс увидел, что единственный, по его мнению, человек, у которого мог быть терьяк, сейчас уйдет, и тогда он ни за какие деньги не получит наркотика.

— Яш-улы! Джан Кара-Куш! — взмолился он снова. — Дай хоть кусочек. Не дашь, умру, до заставы не дойду.

— Для тебя, Каип Ияс, и терьяка жалко, — как бы нехотя отозвался Кайманов. — Да уж ладно, где-то у меня был кусочек.

Он неторопливо стал шарить по карманам, разжигая жадность Каип Ияса, потом, решив, что тот готов проглотить все что угодно, достал бумажку с заготовленным зельем.

— Пожалуй, тут тебе много будет?

— Что ты, Ёшка! Наоборот, мало! — воскликнул Каип Ияс и, не в силах превозмочь охватившую его страсть, выхватил из рук Якова, мгновенно проглотил темный комочек. Причмокнув, сказал:

— Коп сагбол тебе, Кара-Куш! Теперь у Каип Ияса что хочешь проси, все сделаю. Выручил, дорогой!

Ложкин и Галиев, когда Яков перевел им слова терьякеша, откровенно захохотали. Каип Иясу Кайманов сказал:

— От тебя мне нужно только одно. Будешь разговаривать с большим начальником, говори правду.

— О чем большой начальник будет говорить с бедным кочахчи? — сразу же струсил Каип Ияс. — Я давно знаю, как говорить, чтобы начальник отпустил. — Он закатил глаза и тут же, очевидно, решив прорепетировать, заголосил: — Вох! Вох! Ай, лечельник! Ай, совсем пропал бедный Каип Ияс. Кушать нету, одеться нету. Мало-мало яичек, коурма на базар таскал, детишки дома сидят, болеют, плачут, совсем мало-мало помирал бедный Каип Ияс...

— Все ты врешь, Каип Ияс. Не верю я ни одному твоему слову, — не очень строго произнес Яков. Он задумался: «Разве можно доверить судьбу Лозового терьякешу, способному в животном страхе дать любые показания? Следователь нажмет, он тут же признает, будто Лозовой — самый главный шпион. Что прикажут, то и признает. Ему ведь все равно, под какими показаниями палец приложить, лишь бы отпустили скорей. А как быть? Ведь Каип Ияса теперь никуда не денешь. Задержали, значит, надо доставить на заставу, потом в комендатуру. Карачун может помочь. Его надо просить идти к следователю НКВД вместе с Каип Иясом, а самому проситься переводчиком».

— Слушай, Каип Ияс, — сказал он. — Помнишь, когда второй раз тебя поймали, был на границе очень большой начальник. Если он узнает, что ты соврал, больше тебе не жить. Помнишь, что он тебе сказал?

— Ай, Ёшка, разве Каип Ияс может все помнить? Каип Ияс не помнит, где вчера терьяк курил, а ты хочешь, чтоб слова начальника помнил.

— Он тебе сказал: «Иди домой и не приходи к нам больше». Вспомнил теперь?

— Яш-улы, совсем пустая голова у меня, ничего не помню.

— Зато я помню. Меня ты знаешь. Вот столько соврешь, под землей найду. Уж тогда пеняй на себя.

Разговаривая с Каип Иясом, Яков наблюдал за Галиевым, который не мешал им, но, кажется, не пропускал ни одного слова.

— Ты все понял, Каип Ияс? — еще раз спросил Яков шаромыгу.

— Понял, Ёшка, — откликнулся тот. — Конечно понял. Большой начальник далеко, Кара-Куш — совсем близко. Кара-Куш птичке в глаз на лету попадает. Винтовка у него самая длинная, руки еще длиннее. Как не понять?

— Правильно понял.

Кажется, Каип Ияс всерьез поверил, что его угостили настоящим опием. Выглядел он сейчас бодрым и даже бравым: без труда напялил на спину свою торбу, готовясь в нелегкий путь.

— Помогло, значит? — спросил через Якова все время наблюдавший за ними Галиев.

— Совсем помогло! — сверкая глазами и выпячивая грудь, заверил его Каип Ияс.

— Вот и ладно. Тогда, шагом марш...

Пошли по тропе гуськом. Впереди Ложкин, за ним четверо задержанных, потом Галиев. Кайманов шел несколько поодаль, позади всех. В середине группы шагал Каип Ияс, то и дело, скользя по обледенелым камням, падал и тут же поднимался на ноги.

«Последний шаромыга, а все же человек», — подумал Яков, стараясь убедить себя, что на допросе Каип Ияс скажет правду и этим выручит Лозового.

Измученные бессонной ночью и долгим переходом по снежной целине, пограничники доставили наконец контрабандистов на заставу. Логунов тут же позвонил в комендатуру.

— Немедленно доставить задержанных ко мне. Высылаю машину, — приказал Карачун.

На машине, которую вскоре прислал Карачун, отправился в комендатуру и Яков.

— Надо, Афанасич, скорей к следователю... Сам знаешь, — сказал он Федору.

— Знаю, Яша, знаю, — ответил тот. — По правилам я должен был бы тебя в баню отправить, но времени в обрез. Так что переодевайся в сухое, завтракай, пока я созвонюсь со следователем. Вместе к нему пойдем.

То, что следователь был у себя и согласился немедленно принять их, казалось добрым предзнаменованием. Пропуска уже заготовлены. Вслед за Каип Иясом и сопровождавшим его пограничником Кайманов и Карачун поднялись по знакомой лестнице на второй этаж. Дежурный проводил их до самой двери кабинета. Следователем оказался тот самый капитан с одутловатым лицом, который когда-то допрашивал самого Якова.

— Каип Ияс! — коротко представил Кайманов контрабандиста. Он хотел тут же попросить, чтобы следователь разрешил ему быть на допросе, но капитан, обращаясь больше к коменданту, чем к нему, сказал:

— Я думаю, своим присутствием на допросе вы будете оказывать давление на подследственного. Нам же надо установить истину. До свидания. Давайте подпишу пропуска. Результаты допроса я вам сообщу.

«Железный аршин ты, а не человек!» — мысленно выругался Яков. Честно говоря, он опасался, что следователь припомнит ему невоздержанность и грубость. Но капитан, как и тогда, когда допрашивал Якова, был невозмутим. На его бледном, одутловатом лице, казалось, жили одни только глаза, ничего не упускающие, цепкие и настороженные. Средний ящик письменного стола следователя был приоткрыт ровно настолько, чтобы оттуда можно было быстро взять пистолет.

— Честь имею, — сказал Карачун. — Кайманова я мог бы рекомендовать как переводчика, отлично знающего язык.

— Переводчик у нас есть. К тому же Кайманов не беспристрастен при этом допросе.

И снова профессиональный, ощупывающий, недоверчивый взгляд.

Ничего не оставалось, как уйти. Тревога не покидала Якова и по дороге в комендатуру, и тогда, когда оп, распрощавшись с Карачуном, сел в кабину попутной машины, поехал к себе на Дауган.

Каип Ияс остался один на один со следователем. Что он скажет о Лозовом, о самом Якове? Федор обещал еще раз помочь, но возможности его исчерпаны.

Все же Якова утешало то, что живой человек, который мог снять с комиссара все обвинения, найден и доставлен по адресу. Если есть справедливость, Лозовой уже завтра должен быть освобожден. Главное свойство человека — надеяться на лучшее. Кайманов надеялся...


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПРЕДГРОЗОВЫЕ ГОДЫ | Чёрный беркут | ГЛАВА 2. ИСПЫТАНИЕ