home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 3. НЕВИНОВЕН

Ранняя горная весна вступила в свои права. Каждой набухшей почкой она снова и снова напоминала Якову о последней встрече со Светланой.

Ожидая, пока Барат, Мамед и Савалан погрузят на ишаков и верблюдов очередную партию дров, Кайманов и Рамазан отдыхали у входа в гавах, греясь под весенним солнцем, затем спустились с караваном в долину, сдали дрова возчикам.

Март выдался теплым. Уже цвели вишни, инжир и миндаль, белой и розоватой пеной опоясывая склоны гор. Всюду на горных плато и в долинах расстилался зеленый ковер трав.

Кому-кому, а Якову с детства было известно, что весна в горах — не только время цветения, но и время наиболее ядовитых укусов. Но никакие фаланги и скорпионы не могли бы так отравить его, как был он отравлен теперь ядом неверия, все больше проникавшим в его кровь.

Сколько уже разослал он писем о себе и Лозовом, но до сих пор ничего не изменилось в его судьбе и в судьбе комиссара. В райкоме и райисполкоме с ним по-прежнему не считались, не хотели даже разговаривать. Невольно думалось: «Есть ли справедливость на свете? Стоит ли дальше переводить конверты и бумагу?»

Из-за поворота отщелка, по дну которого извивалась дорога, появилась машина знакомого шофера «Дорстроя» Вани Якушкина. По тому, как он, выскочив из машины, молча стал помогать забрасывать дрова в кузов, нетрудно было понять, что и в этот раз он не привез никаких утешительных известий.

— В НКВД заходил? — спросил Яков.

— Заходил.

— Что ж молчишь?

— Нечего говорить. Старый следователь то ли в отпуске, то ли уехал куда, новый с делами знакомится.

— Что слышно про Каип Ияса?

— Откуда я знаю...

«Жив ли еще Василий Фомич?» — уже в который раз подумал Яков. Сколько ни наводил он справок о Лозовом, всюду натыкался на глухую стену молчания. Ни Федор Карачун, ни даже начальник войск не могли дать ответа на этот вопрос.

— С домом, Яша, все в порядке, — сообщил Якушкин. — Остался ремонт по мелочи. Давай думай, когда переезжать будешь?

— Надо переезжать, пока деньги не разошлись, — сдержанно ответил Кайманов.

Не зря провел он три зимних месяца в горах. Бригада заготовила ни много ни мало около тысячи тонн дров. Каждый зарабатывал в месяц по две — две с половиной тысячи рублей. Хватило и на прокорм семье, и на то, чтобы уплатить три с лишним тысячи за полдома, что Ваня Якушкин помог купить в городе.

За время работы в горах Яков похудел, его лицо осунулось, но, прокаленное солнцем и морозом, с режущим взглядом серых блестящих глаз, оно дышало силой и здоровьем. Мускулы его были словно скрученными из веревок. Казалось, попади ему сейчас под руку любой пень, впившийся в скалу, он выкорчует его руками. Не просто было жить зиму в горах, не каждый бы такое выдержал, но и награда немалая: теперь у него в городе есть свой дом. Хотя он и невелик, но все же свой, своя крыша над головой. В городе Яков может поступить в авторемонтные мастерские. Через год, смотришь, получит специальность. Ольга найдет себе работу, как на Даугане, хотя бы уборщицей в школе. И пойдет день за днем тихая, спокойная жизнь.

Но чем он больше думал об этом, тем становился мрачнее. Никакая тихая жизнь в городе не заменит ему то, что пережил он здесь, на границе. Как можно закопаться в тишину, когда столько еще неустроенного, столько таится вокруг всякой сволочи, которую нужно, словно вцепившиеся в горы пни, с корнями вырывать из расщелин, чтобы расчистить землю для молодых и здоровых ростков.

Не радовал его предстоящий переезд в город. С острым чувством жалости окинул он взглядом знакомые с детства горы, простор синего весеннего неба, буйство весенней зелени по долинам и склонам. Нелегко менять все это приволье на пыльные городские улицы, на небольшой домишко, разделенный стеной пополам, на повседневное, однообразное хождение на работу, без конных и пеших рейдов, без острой, как охота на опасного зверя, погони за вооруженными бандитами, без перестрелок и схваток, в которых каждая победа — не только гордость собой, но и сознание, что ты нужен на этой, такой немирной, земле.

Начальник заставы Логунов и комендант участка Федор Карачун иногда включали его в состав наряда, поскольку официально никто не снимал с него полномочий старшего бригады содействия, но то были текущие задания по мелочи. «Может, уже не нужен?», — думал он и с томительным чувством ждал дня, когда переезд в город окончательно изменит его жизнь.

День этот наступил. Все произошло обыкновенно и просто. Яков и Ольга свернули пожитки, переехали в город, поселились в своем «доме», состоявшем из одной комнаты и кухни. Настало и то утро, когда Ольга, довольная, что наконец-то муж остепенился, стал таким, как все, завернула ему завтрак в газету, обняла, поцеловала, желая удачи на новом месте, и он зашагал со своим новым соседом Ваней Якушкиным к гаражу, откуда должен был идти в авторемонтные мастерские.

Когда он председательствовал на Даугане, жить на скромное жалованье было трудновато. Из-за постоянной занятости прирабатывать не удавалось. Только изредка вырывался на охоту, чтобы убить козла или архара, заготовить впрок мяса. Но он ни на что не жаловался: жизнь была значительной, полной событий. Сейчас у них есть все, даже собственный дом, даже какие-то сбережения на черный день, а жизнь сузилась до «пятачка», до забот лишь о том, что купить на базаре да куда пойти в воскресный день. С горечью раздумывал он о нанесенной ему незаслуженной обиде.

Можно было бы, конечно, и, живя в городе, выезжать на границу, принимать участие в ее охране, в борьбе с нарушителями. Но для этого всякий раз требовалось приглашение коменданта участка. А пока никто его на границу не приглашал. Сам он тоже после встречи со Светланой в гавахе не искал путей сближения с Федором.

— Не дрейфь, Яша! Все равно когда-то надо сначала начинать, — по-своему истолковав молчание соседа, подбодрил его Якушкин.

В гараже Яков не задержался. Простившись с Якушкиным, уехавшим то ли вывозить оставшиеся в горах дрова, то ли гравий и песок для незаасфальтированных участков дороги, он отправился в авторемонтные мастерские. В низком и широком корпусе ремонтного цеха, где стояли разобранные автомашины, цементный пол был пропитан отработанным маслом, горячий воздух наполнен выхлопными газами. Все здесь — и гудящие станки, на которых растачивали блоки цилиндров, шлифовали шейки коленчатых валов, какие-то еще агрегаты, приспособления, — напоминало завод, требовало совсем других знаний и навыков, чем те, которыми до сих пор владел Кайманов.

Стараясь не показывать волнения, он вошел в маленькую конторку мастера — пожилого человека с лысой головой, одетого в синюю спецовку, распахнутую на волосатой груди, представился, сказал, что назначен учеником по ремонту и сборке машин. Мастер выписал наряд, в котором значилось, что Кайманов должен заменить заднюю рессору на грузовом автомобиле. Как ее заменять, с какой стороны подходить к машине, мастер не сказал, только посоветовал: «Толкнись к ребятам, они покажут...» К кому толкнешься, если нет знакомых? Был бы здесь Ваня Якушкин, он бы помог. Но его нет. Яков в нерешительности остановился возле машины, которая значилась в наряде.

— Сзади не подходи, брыкнет, — донесся откуда-то снизу веселый голос.

Нагнувшись, он увидел чьи-то торчащие из-под машины ноги, спросил:

— Ты это мне?

— Я говорю, осторожней, лягается, стерва. Не с той стороны подойдешь, так и влепит в лоб.

Скаля в улыбке белые зубы, ярко блестевшие на вымазанном лице, из-под машины вылез парень лет двадцати, в замасленном берете, в черной от мазута майке...

— Петр Шкарупа, автослесарь, — представился он.

Яков назвал себя, пожал протянутую руку, добродушно усмехнулся:

— А я пока что ученик... Покурим?..

— Что ж, это можно.

Они прошли в курилку, покурили, присматриваясь друг к другу.

— Может, давай вместе? — предложил Яков. — Силенка у меня есть. Твое дело сделаем, покажешь мне, как рессору менять.

— Заметано, — согласился Шкарупа. — Беги в инструменталку, бери ключи, съемник, домкрат. У меня тут с задним мостом волынка, вдвоем быстрей сделаем.

За полчаса они, поддомкратив кузов, поставили его на подпорки, выкатили задний мост, сняли дифференциал, промыли шестерни главной передачи. Яков делал все старательно, быстро и аккуратно, временами спрашивал, как называется та или другая деталь или с чем она соединяется, слегка подтрунивая над своим незнанием техники. Когда все поставили на место, сняли и заменили рессору. Натренированное внимание помогало Кайманову быстро запоминать каждую мелочь, подмечать порядок работы. Он с чувством зависти присматривался к приемам нового знакомого.

Спустя два месяца Яков стал автослесарем второго разряда. Теперь он вместе со своим новым другом Петром Шкарупой работал на прижигной станции, где шлифовали подшипники. Часто оставался после смены, чтобы побыстрее освоить полюбившееся дело.

Еще через две недели в цех пришла секретарша из конторы, разыскала его:

— Кайманов, вас просит к себе директор.

— Передайте ему, зайду после смены. Мы соревнуемся. План нужно выполнять, — ответил он.

— Что ты фасон давишь? — закричал на него Шкарупа. — Там к тебе из райисполкома приехали, будут твое дело разбирать, а ты «после смены»! Давай иди, не кобенься, заменю тебя у станка.

Но Яков не пошел. Слишком неожиданной была новость, хотя он все это время ждал ее. Надо было поразмыслить, взвесить, что говорить, как себя держать.

Задумавшись, он продолжал внимательно наблюдать за работой станка, мысленно спорил с председателем райисполкома Исмаиловым. Не сразу заметил, когда в цех вошли двое в штатском, без спецовок, направились к нему, остановились за спиной, некоторое время наблюдали, как он работает.

— Вы Кайманов? — спросил один из них.

Он выключил станок, вытер ветошью руки, ответил:

— Да, я Кайманов.

— В шесть часов вечера будет заседать райисполком. Слушается ваш вопрос.

Его удивило такое внимание: то секретарша приходила, то эти двое... В первую минуту он не нашелся, что сказать, потом кивнул:

— Ладно, приду.

Он столько пережил за последние месяцы, что теперь не очень-то верил в положительное решение «его вопроса». Однако в райисполком пришел часа за полтора до заседания.

Вот и знакомый зал, где он не раз бывал прежде, когда работал председателем поселкового Совета. За длинным столом, накрытым зеленым сукном, вместе с членами президиума райисполкома сидели председатели аулсоветов и колхозов. Все поглядывали на невысокого пожилого человека с небольшой бородкой, державшегося скромно, но независимо.

«Видно, представитель из Москвы», — подумал Яков. Чтобы убедиться, спросил у сидевшей рядом Муртазовой:

— Кто это?

— Петров, из Москвы. Старый большевик.

По хмурому виду Муртазовой он понял, что ничего хорошего для себя ни она, ни Исмаилов от Петрова не ждали.

Исмаилов стал докладывать, по каким причинам Кайманов был снят с должности председателя, стараясь обвинить его во всех грехах. Яков молчал, встречая спокойный, сосредоточенный взгляд Петрова. Исмаилов особенно нажимал на то, будто бы только по халатности Кайманова дорожные рабочие не были своевременно оповещены о встрече с кандидатом в депутаты и что не кто другой, как Кайманов, задержал у себя материалы наглядной агитации о новом кандидате Антосе.

— Так вот он, живой человек, — кивнув в сторону Якова, проговорил Петров. — Пусть расскажет сам, как было дело. Мы послушаем, а потом сделаем выводы.

Говорил Яков минут тридцать. Рассказал о том, как вместе с ремонтными рабочими поднимал Дауган, как всем поселком добывали воду, косили сено, выхаживали скот, строили школу, ясли, медпункт, оборудовали и оформляли клуб. Напомнил, с какой радостью и воодушевлением дауганцы готовились к выборам в Верховный Совет и как нарушил эту радость не то по злому умыслу, не то по какой другой причине Павловский.

— Что вы делали последнее время? Где работали? — спросил Петров.

— Зимой корчевал пни в горах. Теперь работаю в авторемонтной мастерской. На жизнь не жалуюсь. Никогда не имел такого заработка, как на заготовке дров. Но все это время чувствую себя выброшенным из жизни. Вроде я и не способен добиться своих прав. Но со мной — легкий случай. Я на свободе, жив, здоров, руки-ноги целы, есть семья, есть своя крыша над головой. Есть кому и рассудить: виноват я или не виноват... А вот если человек не виноват и некому за него слово сказать, некому разобраться в его делах и все права у него отняты, как тогда быть?

Он обвел всех взглядом, увидел, как многие опустили головы, как, наклонившись к Петрову, что-то быстро говорил Исмаилов, а Петров, сняв очки и покусывая дужку оправы, слушал его, глядя из-под седых бровей.

— Товарищ Кайманов, по этому вопросу мы еще поговорим с вами, — вставая, сказал Петров. — А с вашим делом, думаю, все ясно. До заседания я беседовал со многими товарищами, побывал на Даугане, и вот какое у меня созрело предложение. Завтра председателю райисполкома надо поехать на Дауган, созвать общее собрание граждан. На собрании публично извиниться перед жителями поселка, сообщить, что товарищ Кайманов ни в чем не виновен и восстанавливается на прежней работе. Вынужденный прогул Кайманову оплатить за счет председателя исполкома Исмаилова и бывшего секретаря райкома партии Ишина. Есть у кого возражения? Нет? Принято.

— Товарищ Петров! — снова воскликнул Яков. — А как же с Лозовым. Только вы можете ему помочь!

Петров чем-то напоминал Михаила Ивановича Калинина: то ли очками, то ли бородкой. От одного этого внешнего сходства Яков почувствовал к нему расположение.

— С Лозовым мы разберемся, — словно обдумывая каждое слово, ответил Петров.

— Но вы-то верите, что он не виновен?

— Откуда я знаю? Судя по твоим письмам, — неожиданно переходя на «ты», продолжал он, — Лозовой не виновен. Но мало писем, нужны доказательства. Не будут же невиновного человека зря держать. Почему нельзя предположить, что есть что-то такое, чего мы не знаем?

— Ничего не может быть. Он — чистой души человек! Петров встал, молча развел руками:

— Будем разбираться. Насчет вас, — снова переходя на «вы», заключил он, — решение принято. Завтра поедем на Дауган. Вы отпроситесь у своего начальства.

Со сложным чувством готовился Яков к поездке. Признание его правоты сейчас уже не радовало. Его оправдали, собираются всенародно восстановить во всех правах. А Лозовой по-прежнему ни за что томится неизвестно где.

На другой день, когда собрались у здания райисполкома, он без приглашения сел в машину рядом с Петровым. Тут не до церемоний: может быть, больше не представится случай поговорить с представителем ЦК о Василии Фомиче.

Едва машина тронулась, стал рассказывать о Лозовом, начиная с тех времен, когда сам еще мальчишкой охранял тайные сходки у Али-ага. Потом поведал о жизни в Лепсинске, о подпольной работе Василия Фомича в годы гражданской войны, о его наставлениях, когда встретились с ним на границе после долгой разлуки.

Некоторое время Петров слушал молча, потом сказал:

— Я читал, вероятно, не все ваши письма. Но и в тех, какие попали ко мне, вы все достаточно понятно объясняете. Однако уверены ли вы, что Лозового обвиняют только в организации митинга на Даугане? Не уходят ли обвинения дальше, к тем временам, когда вы сами еще, как говорится, пешком под стол ходили?

Яков хотел возразить, но Петров остановил его:

— Пока я ничего не могу прибавить к тому, что сказал. Все, что будет в моих возможностях, сделаю. Сейчас уже повсюду работают комиссии Цека, выправляют перегибы. Ишина вашего сняли с работы. Вы, наверное, уже знаете об этом. Но вмешиваться в дела НКВД мы не властны.

Петров ничего больше не сказал. Даже он не мог объяснить, почему, если человек невиновен, его все-таки держат под арестом. Оказывается, и так может быть: невиновен, а держат...

По обе стороны дороги замелькали глинобитные домики родного поселка. Яков почувствовал, как учащенно забилось сердце. Его до сих пор не покидало ощущение, что в большом и пыльном городе, на плоской равнине живет он временно, что все это скоро кончится и он снова вернется домой — в родные горы. Теперь он снова был дома, вернулся победителем. И все же это — не полная победа. Мысли о судьбе Василия Фомича ни на минуту не оставляли его.

Собравшиеся на сход жители поселка приветствовали Кайманова радостными возгласами:

— Ёшка-джан!

— Коп салям, дорогой Ёшка!

Он чувствовал себя неловко и в то же время радовался, что его так встречают. Смущаясь, махал рукой в ответ на приветствия, отыскивая глазами своих верных друзей Барата, Мамеда, Савалана, Балакеши.

Возле клуба увидел конных пограничников, начальника заставы Логунова и коменданта Федора Карачуна с красноармейцами-коноводами. Это было несколько неожиданно, и он даже немного растерялся.

— Ну вот, товарищ Исмаилов, по встрече видно, как работал Кайманов, — подходя к председателю райисполкома, сказал Петров.

Они поднялись на крыльцо поссовета, возле которого в торжественных случаях всегда собирались дауганцы.

Исмаилов обратился к собравшимся с краткой речью, смысл которой состоял в том, что, дескать, президиум райисполкома ошибся, незаслуженно обидел уважаемого человека и его избирателей и что Яков Григорьевич Кайманов может хоть сейчас вернуться на свою прежнюю должность.

— Слово предоставляется Кайманову, — объявил он в заключение.

— Дорогие товарищи, — сказал Яков. — Вы все знаете меня, я знаю вас. Я не думал, что меня так торжественно встретите. Спасибо за уважение...

Стоявший на крыльце вместе с приехавшими Алексей Нырок торжественно протянул ему печать поселкового Совета, громко сказал:

— При чем тут уважение? Оно было, есть и будет. К себе домой, на свое место вернулся...

— Спасибо, братцы, за доверие, — останавливая жестом Нырка, продолжал Яков, — только председательствовать на Даугане мне больше не придется. Я работаю в ремонтных мастерских. С места на место летать не хочу...

Гул голосов заглушил его последние слова:

— Что ты, Ёшка, какие мастерские?

— Ты домой приехал, никто тебя не переизбирал!

— Мы тебя не отпустим!

Благодарно улыбаясь, смотрел он на шумевших дауганцев. Сколько знакомых лиц, сколько в памяти разных случаев, связанных со многими из этих суровых и близких ему людей. До глубины души тронуло его и то, что именно в такой день приехали на Дауган комендант участка, начальник заставы, знакомые красноармейцы-пограничники.

Когда закончился митинг, Карачун с Логуновым подошли к Якову.

— Яша, я не выступал, а думаю, что скорей других тебя уговорю остаться на Даугане, — сказал Карачун, первым пожимая ему руку.

— Как это?

— Очень просто. В порядке приказа. Захватить с собой котелок, пару белья, и шагом марш в Дауганский гарнизон.

— Шутишь, Афанасич?..

— И шучу и не шучу. Командование поручило мне поговорить с тобой. Ты отлично знаешь курдский язык, повадки контрабандистов. Знаешь еще три восточных языка. Прямой путь тебе к нам, в погранвойска. Обстановка у нас что ни день, то хуже. На границе активизируются вооруженные группы. Дело уже не в терьяке. Шпионы лезут, всякая другая сволочь.

— Все-таки надо подумать, — сказал Яков. — Какой я буду чекист, когда военной школы не кончал... В мастерских избрали меня редактором стенгазеты, выпускаем «Колючку».

— Не морочь ты себе голову, Яша, — улыбнувшись, сказал Карачун. — Машины ремонтировать и без тебя люди найдутся, а следы читать да на четырех языках контрабандистов допрашивать — это не каждый сможет. Переводчиком тебя и назначим... Еще какую-то «Колючку» выдумал. Мы тебе в натуре таких колючек найдем, пальчики оближешь! Между прочим, одна уже есть. Я ведь сюда не только ради тебя приехал.

Яков проследил за взглядом Карачуна и увидел стоявших в стороне мать и Флегонта Мордовцева. Как только он их прежде не увидел?

— Тебе не кажется странным, что твой отчим приехал вместе с Глафирой Семеновной? И не сегодня приехал, а два дня назад?..

— Думаешь, хочет за кордон махнуть?

— Обязан думать. Ты — тоже.

— Да... Я тоже. — сказал Яков.

Разговор пришлось прекратить: к ним уже подходили молодцеватый, подтянутый Мордовцев и принарядившаяся, словно в праздник, мать.

Она расцеловалась с сыном, отчим крепко пожал ему руку. Мордовцев выглядел все таким же крепким и статным. Время прибавило немного морщин-лучинок вокруг его глаз, но сами глаза по-прежнему смотрели молодо, а сейчас и благодушно. Но Яков не мог отделаться от впечатления, будто из зрачков Флегонта смотрел совсем другой человек: холодный и жестокий.

— Все-таки есть правда на земле, — весело произнес Флегонт. — Честно говоря, для нас с Глафирой это тоже большая радость.

Если Флегонта трудно было понять, какой смысл вкладывал он в свои слова, то мать от чистого сердца радовалась и встрече, и восстановлению сына в правах. Она была чем-то смущена. Яков даже подметил ее беспокойный взгляд, каким она окинула свой костюм, будто опасалась, что недостаточно хорошо одета.

Мать есть мать. Глаза ее лучились теплотой, она и тревожилась о чем-то, и явно гордилась сыном.

Почти все жители поселка уже разошлись по своим домам. Вместе с Яковом у поссовета остались мать, отчим, Карачун, Логунов, Барат и еще несколько самых близких друзей.

Барат, коренастый, широкий, крепкий, с толстыми, красными губами, выглядывавшими из черной бороды, с театральной торжественностью взошел на крыльцо, поднял над головой короткопалые руки, словно требуя тишины. Надув щеки, выкрикнул:

— Друзья! Пусть веревка будет длинный, а слово короткий! Последние известия! Балакеши убил архара. Большой шашлык жарим. Объявляется соревнование, кто больше съест!

— Вот здорово придумал Барат! Придется его поддержать. Пойду дам руководящие указания. Все-таки именинник я, а не он, магарыч с меня, — сказал Яков, обращаясь к матери и отчиму.

Он достал бумажник и направился к Барату. На виду у всех дал ему деньги, громко сказал:

— На вино. — Затем отвел друга в сторону, вполголоса добавил: — Я сейчас отлучусь. А ты не спускай глаз с Флегонта. Куда он, туда и ты. Запомни, с кем будет встречаться, на кого смотреть. За каждым шагом следи...

— Слушай, Ёшка! Савалан и Мамед шашлык жарят, надо еще мясо мариновать...

— Ты понял меня?..

— Ай, Ёшка, конечно понял! Вай, что за человек! В такой день и то шашлык поесть не дает!

Яков вернулся к Флегонту и матери, стоявшим рядом с Карачуном и Логуновым.

— Мама, мы с Федором Афанасьевичем хотим сходить на могилу отца. Может, ты пойдешь с нами?

— Да, Яша... Только... — она глянула на Флегонта.

— Сходи, Глаша, — тут же подхватил Мордовцев. — Григория Яковлевича надо уважить. Я где-нибудь тут побуду...

И снова безмятежное выражение карих глаз, ни тени на пышущем здоровьем, сухощавом лице.

Яков молча кивнул, как бы благодаря Флегонта за содействие.

— Пойдемте, мама!

Миновали последние дома Даугана, свернули к кладбищу. Вот и высокий дувал из сырца, до звона высушенного солнцем. Недалеко от входа обелиск:

«Григорий Яковлевич Кайманов — член Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов...

Вениамин Фомич Лозовой — врач...

Пусть земля будет вам пухом, дорогие товарищи.»

Тишина. Вечный покой над могилами. Здесь лежат те, которые когда-то жили на Даугане, любили и страдали, не жалели ничего, чтобы добиться лучшей жизни для своих детей. В скорбном молчании замерла мать. С фуражкой в руке молча стоял Карачун.

— Мама, — негромко сказал Яков, — поклянитесь прахом отца, что вы никогда не уйдете с нашей земли...

— Что ты, что ты, Яша! Бог с тобой! Такое сказать! — испуганно проговорила мать.

— Поклянитесь, мама... — он не спускал с нее взгляда, улавливая в ее лице и смятение, и тревогу, жалость к себе, может, и к Флегонту, к давно забытым дням, прожитым на Даугане, когда она была еще молода, не надломлена жизнью. Колени у матери подогнулись, и она рухнула на могилу, припав к ней грудью, сотрясаясь в тяжких рыданиях.

Яков не мешал ей. Карачун молчал, опустив голову, держа в руках фуражку.

Тихо посвистывал ветер в травинках. Ослепительно белый куст цветущего жасмина, свисая через дувал, покачивался на ветру.


ГЛАВА 2. ИСПЫТАНИЕ | Чёрный беркут | ГЛАВА 4. «ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СТРЕЛЯТЬ»