home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 8. В ГОСПИТАЛЕ

Очнулся он от озноба, который вскоре сменился жаром. Белые стены, окно, тутовое дерево за ним — все застлал горячий красный туман. В ушах стоял непрерывный мучительный звон, наплывавший волнами. Чудилось, что по раскаленной пустыне один за другим идут багровые от зарева заката верблюды. На их шеях гремят колокола. Раздаются крики погонщиков. И снова непрекращающийся тягучий звон, раскалывающий голову. То проваливаясь в темноту, то снова приходя в себя, он силился понять, где находится и что с ним происходит.

«У-ху-ху-ху-ху», — донесся словно из-под земли до боли знакомый крик.

Почему он слышит этот крик лишь тогда, когда болен, когда ему особенно тяжко? Все реже и реже замечает то, что было так близко в детстве и юности: быстрый полет стрижей, щебет птиц, цокот копыт архаров и горных козлов, рев леопарда.

Откуда-то из темноты выплывает перекошенное злобой лицо Флегонта. Раздается крик матери: «Не стреляй!» Гремит выстрел. Мать без стона опускается на пол. Одну картину кошмара сменяет другая... Они с Федором Карачуном сидят в засаде. Федор зажигает спички, клянет черепах. Черепахи вырастают вдруг до размеров огромных валунов, все громче шаркают жесткими роговыми панцирями по плитняку. Но это уже не черепахи, а контрабандисты. Их много. И каждый наступает ногой ему на грудь. За ними вереницами тянутся через раскаленную пустыню багрово-красные верблюды. Они все идут и идут, переступая через него. Он видит их освещенные солнцем, презрительно оттопыренные губы, полузакрытые глаза, изогнутые шеи, густую шерсть на груди и у основания ног. На шее у каждого верблюда тяжелый медный колокол. Колокола задевают его, бьют по голове, оглушают звоном. Нет ему никакого спасения от этого тягучего огненно-красного гула. Он знает, что звуки не могут быть цветными. Но кроваво-красный звон колоколов застилает глаза, настигает, обволакивает, душит...

...С бешеной скоростью крутятся колеса машины, ревет мотор. Снова гремят выстрелы... Словно подкошенная, оседает на пол мать...

В короткие секунды просветления, когда ветер относит куда-то в сторону тягучий звон, снова слышится, как зловещее пророчество, трогающий за душу крик горлинки: «У-ху-ху-ху-ху... У-ху-ху-ху-ху...»

Он открыл глаза, увидел встревоженное лицо Ольги, склонившейся над ним, белые стены комнаты. За окном листья тутовника, ослепительно яркое голубое небо.

Почему у него забинтована грудь?

Руки, лежащие поверх белоснежной простыни, кажутся безжизненными, землисто-серыми. Подумал: «У матери сейчас такие же мертвые руки». С силой разнял сцепленные на груди пальцы. Оказалось, чтобы разнять их, совсем не требовалось усилий. Руки будто сами разлетелись в стороны, ударились о сетку кровати. Нестерпимая боль пронизала грудь, схватила за горло. Со стоном повернул голову на подушке. Когда снова открыл глаза, увидел устремленный на него взгляд Аликпера. Рядом с койкой Аликпера, опустив голову на руки, сидела его жена.

— Салям, Ёшка, — торопливо, даже с какой-то бравадой сказал Аликпер.

У Якова сразу как будто прибавилось сил. «Аликпер, друг!» — хотел крикнуть он, по из горла вырвался только сдавленный хрип.

— Ай, Ёшка, слушай, что я тебе скажу. Мало Аликперу осталось жить... Я кричал: «Эй, Шарапхан, тебе только Каип Ияса стрелять. Вот я, Аликпер, один на тебя иду...» Ай, Ёшка, как он убегал от меня! Я кричу: «Стой! Ты трусливая собака, Шарапхан! Аликпер один! Давай стреляй, и я буду стрелять!..» Я не боялся!.. Аликпер никого не боялся... Я дал ему первым стрелять... Шарапхан попал. Аликпер тоже попал. Ай, Ёшка, какая стрельба была!..

Поначалу ясная, речь Аликпера стала перемежаться бредом. Но на тонком красивом лице его оставалось выражение удовлетворения и даже радости, что никак не сочеталось с его безнадежным состоянием. Аликпер презирал смерть. Он и сейчас не хотел, чтобы видели, как ему тяжело.

В палату вошли врачи и сестры в белых халатах, обступили Аликпера, куда-то повезли.

— Ёшка, прощай, дорогой! — превозмогая боль и запрокидывая голову, крикнул Аликпер.

Проводив его взглядом, Яков попытался спросить, что с матерью, но зашелся в мучительном кашле. Кто-то дал воды. То ли Ольга, то ли сиделка вытерла ему лоб влажным полотенцем. И снова все поглотила пахнущая приторным лекарством темнота.

Сколько прошло времени, когда он то проваливался в небытие, то начинал воспринимать окружающее, он не знал. Может, неделя, две, три, месяц... Он улавливал чьи-то голоса. Приходили врачи, и тогда сильные мужские руки ощупывали его. Совсем другие руки, прохладные и легкие, делали перевязку, давали лекарства, осторожно поворачивали и поддерживали его, когда надо было сменить постель, уложить его поудобнее. Он никак не мог понять, чьи это руки. Каждый раз пытался пересилить свой горячечный бред, схватить, остановить ускользающее видение. Подсознательно он хотел верить, что рядом с ним мать. Но это была не она, и не Светлана, и не Ольга, хотя несколько раз Ольга появлялась перед ним и снова исчезала. Он так и не мог спросить у нее, жива ли мать. Минуты облегчения прекращались так же внезапно, как и появлялись. Снова и снова надвигались мучившие его видения, и через раскаленную пустыню шли и шли с неумолимым колокольным звоном кроваво-багровые караваны верблюдов...

Наконец настал день, когда кошмары исчезли. Очнувшись, Яков долго лежал с закрытыми глазами, ощущал удивительную тишину и странную пустоту во всем теле. Он не сразу понял, что же изменилось в его состоянии. Перевел взгляд на то место, где в последний раз видел Ольгу. Она и сейчас стояла против окна. Заметила, что он посмотрел на нее, улыбнулась одними глазами. Рядом с Ольгой майор Карачун в накинутом поверх гимнастерки халате.

— Мать... жива? — с трудом разжимая губы, спросил Яков. Заметив, как потупилась Ольга, повторил: — Где мать?

— В госпитале, — быстро ответил Карачун. — Сейчас ей уже лучше.

Кайманов уловил неискренние нотки в его голосе, но не позволил сразу исчезнуть хотя бы маленькой надежде.

Ольга вышла. Карачун придвинул табуретку к изголовью больного, тихо произнес:

— С тобой, наверное, рано вести разговор, но меня переводят на западную границу. Завтра уезжаю. Может, больше не удастся поговорить. — Федор сделал паузу, как бы обдумывая, с чего начать, потом продолжал: — Ты, Яша, дорого заплатил за арест Флегонта. Но вот что я хочу тебе сказать. В заминированном тайнике у него нашли фотоснимки важных объектов: Мургабской плотины, оборонного завода, детальные топографические карты Дауганского участка границы, оружие, боеприпасы...

— Мы были с тобой друзьями, Федор, — прервал его Яков. — Не темни... Скажи правду... Мать умерла?

Карачун опустил голову. Долго молчал. Ответил каким-то незнакомым глухим голосом:

— Да, Яша... Там же, в доме...

Яков закрыл глаза. Неизбывное горе сдавило простреленную грудь, ударило в виски. «Матери нет больше в живых».

Будто сквозь сон слышал он голос Карачуна:

— Знаю, не время и не место говорить сейчас о делах, но другого случая у меня не будет, а сказать надо. Постарайся слушать внимательно. Флегонт, Шарапхан, Сеид-ага многого еще не сказали. Но проясняется вот какая картина. За кордоном Мусабек, по эту сторону границы Флегонт — резиденты одной и той же иностранной разведки, немецкой. У Флегонта была связь с Мусабеком через Аббаса-Кули, того самого, который скрылся в день срыва предвыборного собрания на Даугане. Ради того чтобы убрать тебя с поста председателя, они пошли даже на саморазоблачение Аббаса. Но был и другой канал связи — через пособника контрабандистов Сеида-ага. К нему ходил сам Шарапхан, правая рука Мусабека. По-видимому, Шарапхан контролировал действия агентов, подчинявшихся Флегонту и Мусабеку. Троих мы взяли, рано или поздно будут обезврежены и остальные агенты. Но Мусабек-бай остался, байские прихвостни на нашей территории остались, немецкая разведка с каждым днем действует все наглее. Если они здесь свили такое змеиное гнездо и, не жалея денег, забрасывают к нам шпионов, значит, не зря все это делается. Шпионы, которых мы берем на границе, говорят с немецким акцентом. Вот и приходится думать: договор договором, а оружие держи наготове. Чует мое сердце, что-то затевают они... Я понимаю, Яша, — продолжал он, — у тебя сейчас большое горе. Но и ты пойми, что здесь, на участке Дауганской комендатуры, в охране границы многое зависит от тебя. Никто, кроме тебя, не знает так хорошо эти горы.

Слова Карачуна не могли не встревожить Якова, даже больного.

— Зачем тебя переводят на запад? — спросил он.

— Видно, считают, что там я нужнее, принесу больше пользы, — пожав плечами, ответил Федор. Яков понял: «Сам подал рапорт».

— Скажи, что с Аликпером?

— Из Москвы прилетал профессор, оперировал его. Говорит, мало надежды, что выживет.

Разговор с Карачуном настолько утомил Якова, что он незаметно для себя впал в тяжелое забытье. Когда очнулся, Карачуна в палате уже не было, с огорчением подумал, что и проститься как следует не пришлось...

Долго, не отрываясь, смотрел в окно, где застыли в знойном мареве широкие листья тутового дерева, сквозь листву которого проглядывало блистающее ослепительной голубизной небо.

Впервые за время болезни он осмысленным взглядом обвел стены палаты, потом посмотрел на свои руки.

Серые кисти с толстыми мосластыми запястьями и в этот раз показались ему безжизненными. Он вдруг захотел вернуть им силу, ощутить снова свое тело таким, каким оно было, когда они вместе с Баратом, Саваланом и Мамедом корчевали пни в горах, вывозили дрова в долину. Согнул правую руку в локте, поднес растопыренные пальцы к самому лицу, медленно сжал их в кулак. Продолжая сжимать и разжимать пальцы, стал считать вслух: раз... два... три... четыре... Какую немыслимую боль причиняет каждое движение, но уже одно то, что он выдерживает эту боль, не теряет сознания, несказанно обрадовало его.

В палату тихо вошла Ольга с Катюшкой. За ней — Гришатка. Дети смотрели испуганно. Он ощутил вдруг такое острое чувство вины перед ними, что не в силах сдержать волнение, закрыл глаза.

— Яшенька, ты что, милый? Все ведь хорошо. Теперь поправишься. Видишь, мы к тебе всем семейством пришли...

Склонившись к мужу, она осторожно поцеловала его горячими губами во влажный лоб. Он с усилием поднял руку, взял ее за теплое вздрагивающее плечо.

— Где похоронили мать?

— Рядом с могилой Григория Яковлевича... Доктор говорит, что ты теперь на поправку пойдешь...

Он не ответил, вспоминая последние минуты, даже секунды жизни матери. «Она не верила, не могла верить, что Флегонт выстрелит». Яков долго молчал.

— Хорошо, Оля, что детишек привела... Силы прибавила, — наконец сказал он.

— Так ведь сильные, Яша, без слабых не могут, — простодушно сказала Ольга. — От слабых и сила-то у вас...

Он удивился справедливости ее слов. Все последнее время ему не хватало ее и вот этих маленьких человечков — трехлетней Катюшки и семилетнего Гришатки. Он повернул к ним голову и, всматриваясь в их осунувшиеся мордашки, заставил себя улыбнуться.

Сейчас же, как по сигналу, засияла улыбкой Катюшка, радостью сверкнули глаза сына.

— А я знаю, кто ты, — храбро проговорила Катюшка, — ты мой папа.

Он вздохнул: «Даже собственные дети с трудом узнают».

— Я вот сейчас встану... — сказал он и не закончил фразу.

— Тебе вставать нельзя, — ответила дочка, нахмурив белесые бровки. — Вот я тебя полечу, тогда ты встанешь. Закрой глаза.

Он послушно закрыл глаза и почувствовал знакомое прикосновение прохладных ладошек, какое успокаивало его в тяжелые минуты бреда.

«Сильные без слабых не могут», — мысленно повторил он слова Ольги.

— Что с Аликпером, Оля? — снова обратился он к жене.

— Говорят, что операция прошла хорошо... Но пока ему тяжело, очень... — добавила она.

— Федор уехал?

— Вчера вечером...

— Значит, уехал... А я думал, может, еще зайдет. Что ж, напишем ему письмо: «Мол, отмахался от костлявой, скоро опять на границу, бандитов ловить».

— Где уж тебе бандитов ловить? Хоть на ноги встань, — заметила Ольга.

— На ноги встану. Валяться не собираюсь. Ну-ка, смотри...

Он снова стал сжимать и разжимать кулаки. Ему казалось, что делает это с силой. На самом деле, едва сводил и разводил пальцы.

Вошел врач. Ольга и Гришатка с Катюшей попрощались, на цыпочках удалились...

Какой сегодня день? Ольга сказала, что проболел он больше месяца. Подняться на ноги будет нелегко. Но он должен подняться как можно скорее. Чего-чего, а воли у него хватит. Раз... два... три... четыре... Пока что он может только сжимать и разжимать пальцы. Но добьется, что его измотанное болезнью и ранением тело снова станет таким, каким было, когда он корчевал пни.

Его внимание привлекло легкое движение у окна. Он открыл глаза и увидел заглядывавшего в окно чернобородого, на зависть здорового и крепкого Барата.

— Ай, Ёшка! Молодец, что не помирал! — радостно зашептал Барат, воровато оглядываясь по сторонам. Он тут же поднялся на цоколь дома, до пояса свесился в палату.

— Доктор говорит, нельзя с Ёшкой разговаривать. Как нельзя? Барат еще ни одного слова другу не сказал. Скажи, дорогой, можешь ты меня слушать или нет?

— Могу, сам видишь...

— Ай, алла! Какой глупый доктор! Барат ему говорит: «Ёшке разговор с другом — лучше лекарства». Не верит! Какая у нас новость, Ёшка! Федор Карачун велел Каип Ияса на мусульманском кладбище Даугана похоронить. Построил красноармейцев, три раза стреляли вверх. Про это все в поселке только и говорят. Жил, говорят, Каип Ияс как собака, умер как человек...

Якову жалко стало Каип Ияса. Он привык к этому никчемному, но, казалось, неистребимому оптимисту, человеку трагической судьбы. Сколько раз миновали его пули пограничников, а настигла пуля своего же главаря. Яков припомнил все свои встречи с незадачливым кочахчи. Как живой встал перед ним Каип Ияс в последние минуты жизни, когда словно из души выплеснулся у него бунт против своих притеснителей. Каип Ияс знал, что идет на смерть, что Шарапхан не промахнется, и все-таки не побоялся в последний раз плюнуть на своего исконного врага...

Барат, воспользовавшись паузой, сел на подоконник, ловко перекинул через него короткие сильные ноги, мягко спрыгнул в палату и уселся по-восточному в углу у двери так, чтобы, если кто заглянет в палату, не мог его увидеть.

— Где Шарапхан? — спросил Яков.

— Ай, Ёшка, как не знаешь? В тюремной больнице Шарапхан. Вылечат, к Сарматскому на допрос поведут. Сарматский на двух сторонах бумажки Шарапхану вопросы написал. Шарапхану много-много отвечать надо.

— Ты-то откуда знаешь, что на двух сторонах?

— Барат все знает. Только Ёшка говорить не дает.

Он обиженно замолчал. Со двора госпиталя доносился стрекот кузнечиков. В коридоре слышались шаги сиделок и сестер, но в палату никто не заходил. Якова осенило.

— Слушай, Барат, — горячо заговорил он. — Сделай для меня одно дело. На Даугане под крыльцом дома, где мы жили, лежат костыли, те, что ты мне смастерил. Принеси их мне, но только так, чтобы никто не видел. Я начну потихоньку по палате ходить, скорей разомнусь.

— Ай, Ёшка, конечно принесу! Отдыхай, дорогой, завтра будут тебе костыли.

Барат встал, перемахнул через подоконник. Уже с улицы еще раз заглянул в палату, ободряюще подмигнул и скрылся в кустах.

Оставшись один, Яков стал год за годом вспоминать свою жизнь. Как бы говорили о нем люди, если бы прямо отсюда, из госпиталя, увезли его на кладбище? Все ли помянули бы его добрым словом? Далеко не все. За кордоном и сейчас немало таких, кто готов перегрызть ему глотку. Лозовой говорил правду: в этой смертельной игре, как на шахматной доске, нет сильных и слабых фигур. Каждая пешка может стать ферзем. Кто мог предположить, что в самый острый момент дом, в котором укрылись бандиты, покажет туркменская девочка? Можно ли было заранее знать, что в многолетней охоте на матерого бандита Шарапхана такую роль сыграет терьякеш Каип Ияс? Ничто не проходит бесследно — ни добро, ни зло. Все остается в человеке. И сам он, Яков, сейчас уже не такой, каким был полгода назад, совсем не такой, каким приехал на границу. Что тому причина? Лозовой? Карачун? Ольга? Светлана? Барат? А может, та незнакомая туркменская девочка, которая указала на дом с голубой калиткой? Или знаменитый своей живучестью кочахчи, торговец спичками, терьякеш Каип Ияс?

Ночью в окно палаты смотрели сквозь листву тутовника крупные южные звезды. Они ярко сияли на бархатисто-черном небе, прятались в шевелившихся от легкого ветра листьях. Ночью думается легче: тихо, прохладно. Несколько раз Яков принимался за свою гимнастику: сжимал и разжимал кисти рук, напрягал то икры, то бедра, то ступни, то шею. Это занятие настолько утомило его, что он, вконец обессиленный, забылся тяжелым сном.

Проснулся, когда солнце стояло уже высоко. В кустах сирени под окном пели и щебетали птицы. Он открыл глаза, увидел в проеме окна вороватую физиономию Барата. Сначала тот просунул в палату костыли, потом забрался сам.

— Ай, салям, Ёшка! Только сейчас заходил к тебе доктор, посмотрел, ты спишь, говорит сестре: «Не надо его будить». Смотри, дорогой, костыли я тебе еще лучше сделал. Так. Вставай, держись за меня... Якши... Подпирайся костылем... Бик якши... Раньше ты, Ёшка, ой, какой тяжелый был, а теперь ничего, легче стал... Ходи, дорогой, ходи. Сразу шибко нельзя... Давай тихонько...

Счастливый Яков, едва переставляя непослушные, словно ватные ноги, сделал несколько шагов по комнате, буквально повис на Барате. Вдруг почувствовал, что в груди у него словно что-то прорвалось. Страшное головокружение до темноты в глазах закачало комнату. С тяжелым стоном он стал скользить вниз. На губах появилась розоватая пена.

— Ай, Ёшка-джан! Ай, дорогой! Ав-ва-ва-ва-ва! — во все горло завопил Барат, распахнув дверь, призывая на помощь.

По коридору уже кто-то бежал, слышались возбужденные голоса.

— Что случилось? Как ты сюда попал? — донесся до Якова голос врача.

— Ай, доктор, лечи скорее, друг помирает! — еще громче завопил Барат.

Едва увидев лежавшего навзничь Якова, самодельные костыли, валявшиеся в стороне, доктор рассвирепел:

— Вон отсюда!

Барат схватился за рукоять бичака.

— Ты сам вон отсюда! Давай друга лечи. А то тебя сейчас резать будем!

— Вон! — вне себя от гнева снова закричал врач.

И тут не испытывавший особой боли, но чувствовавший сильное головокружение Яков увидел, как Барат, никогда ни перед кем не отступавший, с достоинством отступил. Ускоряя шаги, он прошел по коридору, скрылся за поворотом.

Санитары уложили больного на каталку. В горле у него что-то клокотало.

— В операционную! — сухо приказал врач.

На лицо легла марлевая повязка со знакомым приторным запахом хлороформа...

Лишь на следующий день очнулся он от прикосновения прохладных пальцев. Из-за недомогания не сразу понял, кто к нему подошел. Сначала показалось, что это вернулись Ольга с Катюшей и Гришаткой, но рука была не детская, хотя такая же мягкая и прохладная, как у Катюшки.

Он несколько минут лежал, не открывая глаз, чутко прислушиваясь к тому, что происходит в палате. Услышал подавленный вздох. Кто-то наклонился к нему. Он приоткрыл глаза, близко увидел чистый лоб, темную прядь волос, выбившуюся из-под косынки, озабоченный взгляд темных глаз.

— Светлана! — он подумал, что крикнул громко, но из груди вырвался лишь хриплый стон. Все подпорные стены, какие он мысленно воздвигал против нее, разрушились в один миг.

— Лежи и молчи, — сказала Светлана, заметив, что он хочет говорить. — Ни двигаться, ни разговаривать тебе нельзя. Я буду с тобой, пока не поставлю тебя на ноги. Сейчас — полный покой. Закрывай глаза и лежи, пока не уснешь. Разговаривать будем потом. Только говорить буду я, а ты молчать. Расскажу тебе все новости. Запомни, поправляться тоже работа, и нелегкая. Так что постарайся...

Она все говорила и говорила, будто боялась замолчать, встретиться с ним взглядом, услышать вопрос, на который не сможет ответить. Но он ни о чем не спрашивал ее. Лучшим ответом на все его вопросы было то, что она здесь, рядом с ним.

Наклонившись к нему, Светлана поправила простыню, поудобнее взбила подушку, сделала все это с такой любовью, что он вдруг почувствовал, как сразу отошли от него все волнения и заботы. Она пришла и все взяла на себя. Не первый раз выручает его...

— Верно, дорогой, — словно подтверждая его мысли, сказала Светлана. — Встречаемся мы с тобой лишь тогда, когда ты болен. Но я пришла сейчас не к тебе, а просто к больному. Я все еще хорошо помню наш разговор в гавахе.

Он протестующе покачал головой.

— Не согласен? Все же придется согласиться и... подчиняться. Первым делом снимем эту ужасную бороду. Потом будем мыть уши, вытирать нос, чистить зубы, умоемся, причешемся, сделаем зарядку, почитаем книжку. Ты, наверное, по-прежнему очень мало читаешь? Ну ладно, ладно, не сердись, — заметив, как самолюбиво нахмурил он брови, продолжала Светлана. — Читать не будем. Не любишь, не надо. Лучше я тебя перебинтую. Кормить буду с ложечки. Никуда, голубчик, не денешься. Уж тут-то я до тебя доберусь. Прошло время, когда, как архар, по горам бегал, теперь ты весь в моей власти.

Она смочила водой полотенце, освежила ему лицо, вытерла насухо. Что ж, он не против такой заботы. Ему остается лишь одно — быстрее поправляться.

Как она нашла его, догадаться нетрудно: вон и сейчас торчит в окне носатая физиономия чернобородого Барата. Барат рассудил правильно: никто другой не поставит так быстро Ёшку на ноги, как Светлана. Для Барата это главное. И ничего, что его после истории с костылями больше не пускают в палату. Он тоже все передоверил Светлане. Уж Барат-то знает: любящая женщина так же сильна, как сам великий аллах.

На следующий день Яков почувствовал себя немного лучше. Это подтвердила и Светлана.

— Теперь дело пойдет на поправку, — сказала она. — Вы, кажется, возражаете, молодой человек? Нет? Вот и прекрасно. Лежите и хлопайте глазами сколько вам угодно. Будем возвращать вас в цивилизованный мир.

Она закрыла ему грудь салфеткой и добрый десяток минут намыливала кисточкой на щеках и подбородке густую щетину, изрядно раздражавшую Якова.

— Как в настоящем салоне. Не правда ли?

Ему нравилась ее манера разговаривать с ним, хотя он отлично понимал, как хотелось ей говорить совсем другие слова. Но сейчас возможна была только вот такая условная односторонняя беседа за двоих.

— Ну вот мы и намылились. Теперь поводим вас, молодой человек, за нос. Вашего брата обязательно надо водить за нос, иначе вы будете думать, что все вам дается слишком легко.

Светлана быстро побрила его, после чего смочила полотенце одеколоном, протерла ему лицо, шею, верхнюю часть груди.

Благодарный Яков почувствовал себя сразу лучше, хотя щемящее чувство жалости к Светлане и к самому себе не покидало его. Он ничего не может дать ей в ответ на ее самоотверженность. Он не оставит ради нее Ольгу и детей. Но вместе с тем он знал, что Светлана навсегда вошла в его жизнь, что сам он никогда не сможет отказаться от ее ласки, внимания, от этих грустных и вместе с тем улыбчивых глаз. Он пытался искать, но не находил выхода из создавшегося положения. О таких делах не с кем посоветоваться, не с кем поговорить. Даже комиссар Лозовой и тот не смог бы подсказать правильное решение. Все должен решить он сам. А он решил лишь одно: ничего не решать, по крайней мере, на то время, пока Светлана здесь. Слишком мало в жизни у него было таких безмятежных и радостных дней, как сейчас. Так пусть же все будет до краев наполнено ее заботой и лаской...

Время не стоит на месте. Все чаще видит Яков за окном улыбающуюся и одновременно озабоченную физиономию Барата. Понимает, зачем друг торчит под окном. Караулит. С этого места видна главная дорожка, ведущая к госпиталю. Если на ней появится Оля-ханум, немедленно даст знать...

С утра Светланы не было: куда-то уходила. Вернулась немного грустная, но спокойная. Справившись, как он себя чувствует, немного помолчала, постояла у открытого окна, словно собираясь с силами. Потом бледная и решительная, с таким же выражением осунувшегося лица, как тогда, в гавахе, легкой походкой пересекла комнату, наклонилась над Яковом, поцеловала его в губы, тихо сказала:

— Я ухожу, Яша. Больше мне здесь не нужно быть. Ты поправишься... Скоро поправишься... У тебя семья, ее от сердца не оторвешь. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то был несчастлив. Не хочу, чтобы ты страдал. Но ты немножко люби меня, Яша...

Изо всех сил стиснув зубы, он слушал и не слышал ее прерывающийся голос. В первую минуту даже обрадовался, что она всю тяжесть решения взяла на себя, но потом воспротивился: почему же слабая женщина оказалась сильнее его? Сбивало с толку то, что Светлана ничего не требовала для себя. Каждое ее движение, каждый шорох в комнате и там, за окном, где громко вздыхал любопытный Барат, — все слышал Яков и в то же время старался ничего не слышать, будто не его касались эти самые тяжкие минуты прощания.

— Помни наш последний разговор, Яша, — продолжала Светлана. — Ко мне ты будешь идти дольше, чем я шла в твой гавах. Захочешь, найдешь. Следопытам это проще, чем нам, простым смертным.

В палате наступила тишина, которая, казалось, вот-вот должна взорваться.

— Эй, Ёшка! Светлана-ханум! — донесся из-за окна голос Барата. — Прощайтесь скорей, не могу больше слушать: слезы, как у баджи, сами текут.

— А кто тебя заставляет слушать? — срывая на Барате зло, с раздражением отозвался Яков.

— Никто не заставляет, — согласился Барат. — Только непонятно мне, как можно так про любовь говорить?

— Что же тебе непонятно?

— Как можно сказать: немножко люби меня, когда Светлана-ханум уезжает, а ты остаешься.

— Любовь бывает разная, Барат, — со вздохом проронила Светлана. — Жил такой великий писатель Чернышевский. Ему даже стены крепости не мешали жену любить...

— Ай, глупые слова говоришь, Светлана-ханум, — возразил Барат. — Я не знаю, какой такой Чернышевский, но как он мог жену любить, когда он в тюрьме сидел, а она дома?

— Слушай, Барат! — не выдержал Яков. — Шел бы ты погулять, всю душу вымотал!

— Зачем ты его так? — невесело улыбнулась Светлана. — Еще недавно ты сам примерно так же думал...

Он промолчал.

— Куда я пойду? — снова послышался из-за окна голос Барата. — Когда Ёшке плохо, Барат никуда не пойдет. — Минуту спустя он совсем другим, встревоженным голосом крикнул: — Эй, Ёшка, Светлана-ханум! Оля идет!

Поцокав языком, Барат нырнул в спасительные кусты, куда не раз уже скрывался в трудные минуты, так часто выпадавшие на его долю за время болезни друга.

Светлана еще раз поцеловала Якова:

— До свидания, Яша!

Не добавив ни слова, вышла из палаты. Он остался один. Не заметил, как вошла Ольга, села возле койки. Вспомнил о ней, услышав всхлипывания. Ольга не умела скрывать своих чувств и, думая, что муж спит, плакала. Она, конечно, обратила внимание на то, что он побрит и выглядит куда лучше, чем неделю назад, но что-то до слез тревожило ее. Яков с досадой подумал: «Что еще с нею?» Не открывая глаз, он мысленно представлял себе, что именно в эту минуту Светлана садится в автобус. Автобус трогается, и она, одинокая, грустная, уезжает, может быть, навсегда.

Скрипнула дверь. Вошли врач и дежурная сестра.

— Что это вы сырость разводите? — пошутил доктор. — Муж ваш молодцом, а вы плачете?..

— Детишек оставила у соседей... Скучаю... — виновато проговорила Ольга. — Спасибо вам, — добавила она, — что выходили мужа. Если разрешите, теперь я сама могу подежурить.


ГЛАВА 7. МАТЬ | Чёрный беркут | ГЛАВА 9. ВОЙНА