home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 10. СВЯЩЕННЫЕ РУБЕЖИ

Знакомство с пограничниками подразделений, подчиненных комендатуре, Кайманов начал с Дауганской заставы. Майора Логунова срочно вызвали в управление погранвойск. На Дауган Яков ехал один.

Как давно он не ездил по этой с детства знакомой дороге! За последние годы трасса ее изменилась: раньше от Асульмы она шла по дну ущелья, теперь же от барака у щели Сия-Зал поднималась прямо к дауганским вилюшкам. Но все равно ему она знакома очень давно.

Непрерывной лентой бежит под колеса машины асфальт. Остались позади каменные мамонты Асульмы, ставший почти нежилым барак ремонтников, дауганские вилюшки. Последний поворот, и машина с ходу влетела в милую, родную долину Даугана.

— Заедем на кладбище, — сказал он водителю.

Свернули на проселок.

От самых ворот кладбища виден обелиск на могиле отца. Рядом с ним деревянный крест с дощечкой, на которой выведено:

«Глафира Семеновна КАЙМАНОВА.

Родилась в 1892 году.

Погибла от руки бандита в 1940 году».

Мать была верующей, потому и крест. Но тот, кто делал надпись на прибитой к нему дощечке, как бы вычеркнул из ее жизни годы «достатка», когда была она женой Флегонта. Фамилию оставил старую, отцовскую, как бы снимая этим с памяти о матери даже тень врага — Мордовцева.

В скорбном молчании стоял Яков у дорогих могил. Думал об утрате самых близких, о тысячах могильных холмов, ежедневно выраставших там, где теперь катился огненный вал войны. «Первыми гибнут те, кто не щадит своей жизни ради других, — вспомнил он слова, сказанные Василием Фомичом много лет назад. — Но какой ценой может быть оплачен долг живых перед погибшими?..»

Все время Кайманова не покидало тягостное чувство вины перед отцом и матерью. Кто знает, может, отец осудил бы его за то, что не его рукой будет застрелен, как бешеная собака, Шарапхан. И уж конечно, он не простил бы сыну того, что тот не смог отвести руку убийцы от матери. Есть ли его, Якова, вина в гибели матери? Наверное, есть. Ведь он даже не пытался уговорить ее не делать рокового шага — не выходить замуж за Мордовцева. А такие ошибки не остаются без последствий. Да и мог ли он предугадать, как развернутся события? Мать оказалась между двумя мирами. Она погибла потому, что слишком поздно сделала выбор...

Выйдя за ограду, он надел фуражку, сел в машину, приказал водителю Скрипченко ехать в сторону поселка, а оттуда — к заставе. Еще больше разрослись карагачи и чинары на улицах поселка, сомкнули кроны над дорогой. Асфальтовая стрела уходила в зеленый тоннель.

Подъехали к поселковому Совету. Только Скрипченко остановил машину, как на крыльце поссовета появился Алексей Нырок в военной гимнастерке. Вслед за ним в стеганом халате степенно вышел Балакеши.

— Яша, придет! Каким ветром к нам?..

— Салям, Ёшка! Заходи, дорогой!

Стали собираться дауганцы. Яков едва успевал отвечать на приветствия.

— Ай, Ёшка, смотри, какой ты большой начальник стал! На фронт поедешь или у нас будешь?

— Молодец, что приехал. Сейчас будем барана резать, шашлык жарить, большой праздник делать!

— Что вы, братцы, спасибо... Я ведь только так, на минутку заглянул...

Вместе со старыми друзьями он неторопливо прошел по улице, так о многом напомнившей ему. Остановился возле вросшего в землю камня у бывшей почтовой станции Рудометкиных. Прошел к домику, в котором прожил с семьей добрый десяток лет.

— Моя квартира, — пояснил Балакеши.

Из соседнего дома, где жил Барат, высыпала целая куча ребятишек. Вслед за ними вышла дородная женщина, жена Барата — Фатиме. Вскоре появился и сам Барат.

— Ай, яш-улы! Салям, дорогой, — радостно воскликнул он. — Ай, как хорошо, что ты приехал. Как я рад тебя видеть!

Кайманов и сам не меньше Барата обрадовался встрече, хотя виделись они совсем недавно. Но одно дело разговаривать с глазу на глаз, и совсем другое — чуть ли не при всех жителях поселка встретить и обнять верного друга. Он решил выдержать весь ритуал приветствия.

— Как живешь, дорогой брат? — задал первый обязательный вопрос.

— О, Ёшка! Кургун якши, — расплылся Барат в счастливой улыбке.

Вслед за отцом, как по команде, заулыбались и ребятишки.

— Слушай, Барат! — нарушая порядок ритуала, с удивлением спросил Яков. — Это все твои? Когда успел? Прошло ведь не так много времени.

— А, Ёшка, — безнадежно махнул рукой Барат. — Фатиме такая жена: издали Барата увидит — бежит двойню рожать. Я говорю: «Подожди, Фатиме, не ходи так часто». А зачем, говорит, родильный дом строили? Понимаешь, там у нее своя койка. Может, койка такая? А? Как думаешь? Или горный воздух виноват?

Вокруг засмеялись, отпуская шуточки в адрес Барата и Фатиме. Оба родоначальника большого семейства, еще молодые и крепкие, выглядели в окружении детворы вполне счастливыми.

— Молодец, Барат! — сказал другу Яков. — Скоро твоих балайчиков будем на границу брать, военному делу учить.

— Рамазана хоть сейчас бери. Мало-мало на границе поучится, лучше всех воевать будет.

В толпе Яков увидел вполне сформировавшегося юношу — сына Барата, которому можно было дать, по крайней мере, лет шестнадцать.

К крыльцу подошел Али-ага. Редкие волосы на его голове стали совсем белыми, но сам он выглядел по-прежнему бодро. Яков по-сыновнему обнял старого костоправа, столько раз выручавшего его из беды.

— Здравствуй, дорогой Али, верный старый друг! Время не трогает тебя, хотя уже унесло многих из тех, кто вместе с тобой истирал подошвами чарыков эти камни.

«Младшие всегда благодарны старшим за то, что они стоят боевым охранением на пути неумолимого времени. Когда время сваливает первую шеренгу, на смену ей, защищая молодых, встает вторая», — подумал Яков. Сам он только еще приближался к этой шеренге второго поколения, но он уже не считал себя молодым. Уйдут из жизни такие, как Али-ага, Балакеши, тогда и для него настанет черед стать заслоном на пути времени...

— Вот и встретились, Ёшка-джан, — всматриваясь в лицо Якова, сказал Али-ага. — Я думал, больше тебя не увижу.

— Что ты, дорогой Али-ага? Лечил моего отца, лечил меня, будешь еще и внуков моих лечить. Видишь, какой я крепкий: ни горы, ни пули не берут! Очень хорошо лечишь... Друзья! — обратился он ко всем собравшимся. — В трудное время я приехал в родной Дауган. Вы уже, наверное, знаете, я теперь заместитель коменданта участка. Но одни начальники и даже все наши пограничники не смогут без вашей помощи уберечь границу. Вы хорошо знаете горы, пограничную службу. Пусть каждый из вас чувствует себя пограничником. Ваша помощь нам очень нужна. Вот, говорят, снова появился Аббас-Кули. Надо его поймать. Если мы все будем на страже, ни один враг, как бы ни был он хитер, не нарушит наши священные рубежи. Так я говорю?

— Так, Ёшка, так, — за всех ответил Балакеши. — Не первый год живем тут. Алеша вот на фронт уходит. Мне председателем быть. Вместе, дорогой, работать будем: ты — военный начальник, я — гражданский.

И снова бежит под колеса машины асфальт. Мелькают плиты на подпорной стене. Минули сложенные из камней круглые укрепления бывшего казачьего поста, за ними — ворота заставы.

Начальник сюда еще не назначен. Его обязанности временно исполняет младший политрук, недавно прибывший на границу после окончания училища.

— Дежурный! — крикнул часовой, когда машина остановилась во дворе заставы.

Вместо дежурного к машине четким шагом подошел молодой командир, назвался младшим политруком Красноперовым, отрапортовал и, сделав шаг в сторону, чтобы пропустить начальство, резко отдернул руку от козырька фуражки.

«Козыряет лихо. Как-то служить будет?» — подумал Кайманов, выходя из машины и молча пожимая руку Красноперову. Словно забыв о том, зачем приехал, он окинул взглядом знакомый двор. Вон сарай, возле которого в первый день его приезда на заставу был привязав раненный контрабандистами ишак. Тогда еще привлеченная свежей кровью сорока все пыталась сесть на спину ишаку, и Аликпер метким выстрелом на лету сбил ее. Вон с тех ступенек крыльца сбежал Федор. Где он теперь? Жив ли? Крепкая дружба связывала их. Когда ему, Якову, приходилось решать трудные задачи, он знал: есть Карачун, который сумеет найти правильное решение. Теперь многие, очень многие вопросы придется решать самому. И этот молоденький политрук Красноперов и все другие, кто несет службу на заставе, видят в нем старшего начальника. Его решения теперь для них закон. Они должны быть всегда правильными, безошибочными... На то же крыльцо вышла тогда Светлана, чтобы позвать его и мужа завтракать, и огорчилась, узнав, что они должны немедленно выехать на границу. Где теперь Светлана? Может, уже едет на фронт? Там теперь очень нужны опытные врачи.

Обеспокоенный затянувшимся молчанием представителя комендатуры, младший политрук Красноперов заметно нервничал, со все возрастающей тревогой следил за его взглядом: все ли в порядке в казарме, в столовой и кухне, в конюшне и вольере для служебных собак?

— Ну что ж, пойдемте посмотрим ваше хозяйство, — сказал наконец Яков и подумал: «Трудно парню. Все для него ново, а тут еще приходится исполнять сразу две должности».

Они побывали в казарме, заглянули в кухню, в конюшню. Опытным глазом Яков отметил: людей не хватало, всего несколько человек спали после нарядов. Бодрствовали лишь повар да часовой у ворот. Остальные — на границе.

— Где старшина? — спросил он, вспомнив о своем старом знакомом Амире Галиеве.

— Проверяет наряды, товарищ старший лейтенант. Поехал с дозором, — ответил Красноперов.

«Он-то службу знает», — тепло подумал о Галиеве Яков.

Для заставы было очень важно, что в трудное время здесь все-таки остались такие опытные пограничники, как сверхсрочник старшина Галиев, инструктор службы собак Ложкин.

— С участком ознакомились?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Галиев мне весь участок показал.

— А что будете делать, если на вашем участке случится прорыв?

— Это исключено, товарищ старший лейтенант.

Кайманов вскинул брови, хотел возразить, но сдержался, глянув на юношески худую шею и не очень широкую грудь Красноперова, на его впалые щеки, синие круги под глазами, припухшие красные веки. «Только начал работать, а уже замотался».

— Ну что ж, желаю удачи, ни пуха вам, ни пера! — сказал он и протянул Красноперову руку.

— К черту, товарищ старший лейтенант.

— Что?

— Примета такая, товарищ старший лейтенант. Когда говорят ни пуха ни пера, надо послать к черту. Извините...

— Примета, значит? — переспросил Яков. — Ну так вот, учтите, на вашем участке возможно нарушение границы бывшим жителем Даугана неким Аббасом-Кули. Свяжитесь с бригадой содействия. Они его хорошо знают.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! «Зеленый, совсем зеленый. Как служить будет? Кого

пришлют начальником? Если такого же, считай, два сапога пара. Многие рядовые пограничники тоже молодежь, прямо с учебного пункта. Опытных старослужащих раз, два — и обчелся. Почаще надо бывать здесь», — решил Яков, собираясь сразу же поехать на соседнюю заставу. В этот момент у ворот остановился всадник, быстро соскочил с коня, привычно одернул гимнастерку, решительно зашагал навстречу заместителю коменданта. Это был старшина Галиев. Якову захотелось обнять друга, но Галиев подошел строевым шагом, невозмутимо вскинул руку к козырьку фуражки, отрапортовал по всей форме:

— Товарищ старший лейтенант, наряд возвратился с охраны государственной границы. За время несения службы никаких происшествий не было.

Кайманов с удовольствием смотрел на старшину. Ему хотелось сказать: «Брось, Амир, фасон давить. Здравствуй, дорогой! Я очень рад встрече с тобой. Вместе теперь служить будем». Но присутствие Красноперова, да и строго официальный вид самого Галиева на какие-то доли секунды поколебали его.

«А! — решил вдруг Яков. — Красноперов послал меня к черту, пошлю и я его».

Он притянул Амира к себе, обнял и трижды расцеловал, благодарный ему и за верность дружбе, и за то, что он весь почернел и высох не столько от солнца, сколько от забот, что дни и ночи не уходит с границы.

Смущенный Амир сначала не знал, как отнестись к такому проявлению чувств, но потом весь просиял, польщенный вниманием друга, нежданно-негаданно ставшего заместителем коменданта.

— Товарищ старший лейтенант, — упорно не желая называть Якова по имени, сказал он. — Время обедать. Фаиза, наверное, уже ждет. Приглашаю вас к себе на обед.

— О-о, как официально! Оказывается, тебя надо еще и с законным браком, с молодой женой поздравить. Ну что ж, дорогой, пошли обедать.

Только успел Яков познакомиться с Фаизой — женой Амира, маленькой и крепкой молодой женщиной, да съесть тарелку плова, как в дверь постучали, вошел дежурный.

— Товарищ старший лейтенант, обнаружен след, наряд не может сам разобраться.

— Ну что ж, прикажите седлать лошадей. Начнем работу. После обеда служить веселей.

Он зашел в канцелярию, предупредил по телефону начальников соседних застав, что ожидается попытка нарушить границу бывшим жителем Даугана Аббасом-Кули, посоветовал Красноперову сегодня же связаться в поселке с Баратом и Балакеши, договориться об усилении нарядов за счет «базовцев». Затем в сопровождении младшего политрука Красноперова и старшины Галиева верхом отправился туда, где пограничники обнаружили непонятный след.

Наконец-то пришло к нему состояние уравновешенности. Знакомые сопки и карнизы успокаивали, отвлекали от тяжелых дум, нахлынувших было на заставе во время разговора с Красноперовым.

Из ложбинки, пересекавшей границу и уходившей на сопредельную территорию, появился Ложкин с беспокойно мечущейся на поводке служебной собакой.

— Вот он, этот след, товарищ старший лейтенант, — доложил он. — Не берет его мой Барс.

На сыром песке отчетливо был виден какой-то непонятный отпечаток. Можно было предположить, что нарушитель подложил под локти и грудь циновку и полз на ней по земле. Яков внимательно осмотрел след, спокойно сказал:

— Проползла большая гюрза. Как это вы сами не могли понять? — добавил он. Заметив мелькнувшее в глазах младшего политрука Красноперова сомнение, указал в сторону нагромождения камней, где, как он знал, был родничок. — Вон у тех камней есть песчаный участок. Проверьте. Там тоже должен быть такой след.

Расчет простой: если поблизости родник, любой след ведет к воде. Наверняка змея направлялась пить.

Младший политрук торопливо зашагал к песчаной прогалине, придирчиво осмотрел участок перед родником. Удивление и уважение можно было прочесть на его лице, когда он вернулся и доложил, что действительно у камней обнаружен точно такой же след.

В комендатуру Кайманов вернулся поздно. Зашел в комнату дежурного узнать, не приехал ли майор Логунов. Коменданта еще не было, зато навстречу Якову поднялся все такой же, как прежде, грузный, в командирской гимнастерке Степан Дзюба.

— Степан! Вернулся, значит. Как мне тебя не хватало! — воскликнул Яков, удивленный и обрадованный неожиданной встречей.

Дзюба вскинул руку к фуражке.

— Брось ты, какие там рапорты!..

— Та дай ты мне доложить по-людски, — взмолился Дзюба и торопливо выпалил: — Товарищ старший лейтенант, лейтенант Дзюба прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы в должности начальника заставы Дауган.

— Ну вот теперь и обнимемся по этому случаю. Поздравляю тебя, друже, со званием и назначением.

Некоторое время они похлопывали друг друга могучими ручищами по крепким спинам.

— Расскажи, что в России, — попросил Яков. — Ты ведь вроде с фронта приехал.

— И с фронта, и на фронт.

— На какой?

— На наш, пограничный.

С нескрываемым удовлетворением Кайманов еще раз окинул взглядом будто литые плечи Дзюбы. Посмотрел на ноги: не разрезаны ли по-прежнему голенища? Нет, необъятные сапоги сшиты, видно, по заказу. Не зря для него прошли годы учебы — стал посуше, проворнее, хотя, как прежде, тяжеловат.

Когда прошли в кабинет, Дзюба расстегнул карман гимнастерки, протянул Якову сложенное по-фронтовому треугольником письмо:

— Светлану в Главном управлении встретил, когда направление получал. Просила передать.

— Ну как она там? Где сейчас? Что говорила? — непривычно краснея, спросил Яков, беря письмо.

— Да так, как все. Забот много. Получила назначение в медсанбат.

В записке всего несколько слов:

«Яша, пользуюсь случаем, передаю весточку. Еду на фронт. Из части напишу. Светлана».

Некоторое время сидели молча. Медленным движением Кайманов сложил записку, спрятал в нагрудный карман, задумался.

— На фронте, Яшко, тяжело, — негромко произнес Дзюба. — Теснят пока наших фашисты...

Долго они говорили о войне, ворвавшейся в жизнь каждого и в судьбы всей страны. Потом Яков неторопливо и обстоятельно рассказал другу о событиях, происшедших на Даугане за то время, пока Степан был в пограничном училище, о матери и Флегонте, о том, как брали банду Шарапхана, о своем ранении и болезни, о предупреждении Амангельды, узнавшем, что по окрестным аулам где то бродит прихвостень Флегонта — Аббас-Кули.

Только хотел распорядиться, чтобы принесли ужин, как зазвонил телефон. В трубке послышался срывающийся от волнения голос:

— Товарищ старший лейтенант, докладывает Красноперов. На заставе прорыв. След обнаружен в районе сухой арчи, ведет к линии границы. Застава поднята по тревоге.

«Аббас-Кули, легок на помине», — мгновенно мелькнуло в мозгу Якова. Красноперову приказал:

— Проработайте след, усильте наряды по линии границы. Ждите нас с начальником заставы лейтенантом Дзюбой.

Так и не успев поужинать, спешно выехали на Дауган. Даже при свете фонаря нетрудно было убедиться, что через границу прошел Аббас-Кули. Словно в насмешку над пограничниками, он надел знакомый им по отпечаткам меченый чарык с косым шрамом на пятке.

Невесело начиналась служба в новых должностях у Кайманова, Дзюбы и Красноперова. Надо было писать донесение о прорыве. А что писать? Прорыв есть прорыв — донесением делу не поможешь.

С линии границы Яков и Дзюба возвращались в самом мрачном настроении.

— Слышь, Яшко, — проговорил Степан, — Красноперов ночью плакал. Кулаки кусал и плакал. Я ему: «Вытирай скорей очи, шоб никто не бачив». А он: «Вытереть можно, а как теперь в глаза людям смотреть?» Не успел он, как ты советовал ему, разыскать в поселке Барата и Балакеши.

— Значит, понял свою ошибку?

— А то...

— Что «а то»? Понял или не понял?

— Понял, как не понять. Сам говорил: «Связался бы вовремя с бригадой содействия, большую поддержку получил». Сказал правильно. Зря не сделал. Барат, Савалан, Балакеши, Нафтали Набиев ту заразу, Аббаса-Кули, сколько лет как облупленного знают...

Солнце стояло уже высоко, когда Кайманов, вызвав машину, вернулся в комендатуру. Подъезжая к длинному одноэтажному зданию, увидел в тени карагача своих старых друзей. Они никогда не надевали военную форму, но с детства отдавали все силы охране родных рубежей. С удивлением остановил взгляд на Барате: тот держал в руках винтовку. Знал Яков, что Барат любому оружию предпочитал свой верный бичак, но глаза не обманывали: в руках у Барата винтовка.

— Салям, дорогие друзья! — обратился Кайманов к собравшимся. — Спасибо, что ничего не надо вам объяснять, на самое трудное дело уговаривать вас не надо. Я смотрю, сегодня даже те, кто охотничье ружье никогда в руки не брал, тоже с винтовкой. Сагбол тебе, Барат! Ты всегда правильно понимаешь, что нужно делать.

— А, Ёшка, — отозвался Барат. — Какой теперь мужчина без винтовки? Раз Барат взял винтовку, — значит, так надо. Кругом война...


Чёрный беркут


ГЛАВА 9. ВОЙНА | Чёрный беркут | Примечания