home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Муби

Кришан Чандар

Муби

Муби был уроженцем штата Огайо. До призыва в армию он занимался адвокатурой в Нью-Йорке. Это был добродушный парень, ростом чуть повыше шести футов, с густыми красивыми волосами огненнокаштанового цвета и с таким ярким золотом веснушек на лице, каким бывает покрыта кожа хорошо созревших яблок в сентябре, отчего и щеки Муби казались похожими на два таких яблока. В его голосе и во всем его поведении всегда сквозили беспечная развязность и бесцеремонность. Но это было первое впечатление, и, приглядевшись, можно было ясно увидеть всю ребяческую наивность его души, все простодушие и доброту его молодости; а крохотная родинка на носу придавала его лицу выражение еще более откровенной наивности и простодушия. Эта родинка делала его похожим на ребенка, который, готовя уроки, посадил себе на нос чернильную кляксу. Из-за этого маленького черного пятнышка Провиз дал ему прозвище «Чумазый Муби», что всегда очень сердило Муби, и между ними происходили ссоры, доходившие иногда до размолвок.

Провиз и Шам познакомились с Муби в киностудии, где они работали; и, с тех пор как Муби вернулся из своей поездки в Ассам и Бенгалию, он все свое свободное время в течение нескольких месяцев проводил в их обществе.

Знакомство началось так.

В начале декабря Муби целыми днями одиноко слонялся по военному лагерю или колесил из одного конца города в другой на своем велосипеде. Но скоро ему все надоело. Ему опротивел коммерческий дух, охвативший всех людей в лагере, начиная от рядовых и кончая старшими офицерами. Он не мог без тошноты смотреть стандартные голливудские кинофильмы, которые в таком изобилии демонстрировались в их кинотеатре. Было видно, что дирекция кинотеатра считала военных людьми, не способными иметь какие-либо другие интересы или желания, кроме интересов, связанных с публичным домом, и желания видеть обнаженные женские тела…

Когда Муби думал об этом, его часто охватывало такое отвращение к фильмам, что он целыми неделями не подходил близко ни к одному кинотеатру. Нельзя сказать, чтобы он питал природную неприязнь к кино. Муби очень любил смотреть те фильмы, в которых правдиво рассказывалось о жизни людей, о человеческом обществе. Но такие картины здесь можно было увидеть редко.

Чаще всего на экране мелькали голые женские ноги, бешеные танцоры с наглыми лицами или полуобнаженные бесстыдные красавицы. Казалось, что от всего этого нет никакого спасения. Вот почему Муби предпочитал подобным фильмам длительные прогулки по улицам города на велосипеде. Несколько раз он проезжал мимо индийской киностудии, и, хотя ему всякий раз хотелось зайти туда, однако он всегда подавлял в себе это желание. Тем не менее желание посмотреть индийскую киностудию все росло, и с ним все труднее было бороться. И вот неожиданно ему представился случай посетить студию.

Наступили рождественские дни. Муби чувствовал себя самым одиноким и несчастным человеком на свете. Как-то в эти дни, катаясь на велосипеде, Муби раза два проехал мимо студии, внимательно разглядывая постройки за оградой. Медленно крутя педали машины, он размышлял:

«Говорят, что этим индийцам ни в чем нельзя доверять, будто бы это дикие, невежественные, низкие люди с натурами рабов. Однако эти люди способны создавать свои фильмы! Правда, в техническом отношении их кинокартины мало совершенны… Но они делают их так много, что по количеству выпускаемых фильмов Индия стоит сейчас на втором месте в мире после Голливуда!.. В самом деле, это странно…» Потом он подумал: «Нет, все же не годится встречаться с этими людьми! Все говорят, что индийцы очень вероломны и неблагодарны. К тому же они слишком бедны… Их женщины выглядят более худыми, чем кошки у нас в Америке.

А философия этих людей! Это же философия полного безразличия к жизни! И, кроме того, всегда чувствуешь какую-то внутреннюю неприязнь к темному цвету кожи…»

Размышляя таким образом, Муби возвратился в лагерь, где неожиданно нашел письмо на свое имя. Оно было от Камио. Одно время он и Камио работали над изобретением такого стекла, которое, если его надеть на объектив киноаппарата, превращало черно-белый фильм в многоцветный. Камио, с его способным еврейским умом, смог добиться успеха в этом деле, и ему удалось через посредство Муби получить патент на свое изобретение. Теперь Камио писал, чтобы Муби переговорил с владельцем индийской киностудии и индийских кинотеатров относительно продажи этого изобретения.

Прочитав письмо, Муби подумал:

«Что ж! В конце концов если я могу разговаривать с индийскими метельщиками, поварами, слугами и разносчиками, то почему бы не поговорить с владельцами киностудии?»

Вскочив на велосипед, он помчался к студии. В воротах дорогу ему преградил рослый привратник-патан, решительно потребовавший от Муби письменного разрешения на право входа в студию. Откуда у Муби могло быть такое разрешение? Его возмутила наглость привратника, и он, толкнув вперед велосипед, громко сказал:

– Эй, ты, прочь с дороги! Мне нужно пройти туда.

Голос его был властным и надменным, однако привратник не отступил. Между ними завязался спор. Вокруг быстро начали собираться прохожие.

За воротами, недалеко от них, куря сигарету, стоял какой-то господин в элегантном европейском костюме и с индийскими чертами лица. Шум привлек его внимание. Он медленно подошел к воротам студии и, увидав бранящегося американского солдата, спросил у привратника:

– Что тут случилось?

Лицо привратника было красным, как плод кандагарского граната. Указывая на Муби, он воинственно закричал:

– Господин хочет пройти в студию! Прошу показать бумагу – нет бумаги! Говорит мне свое имя! Зачем мне его имя! Нет бумаги, – как я могу пустить его?

Муби обратился к господину, который был, очевидно, служащим студии:

– Этот привратник – большой наглец.

Тот ответил ему с холодной вежливостью:

– Что делать! Он тоже является человеком свободной страны и не приучен к рабству.

Написав разрешение на вход в студию, он отдал его привратнику и предложил Муби войти. Привратник, вертя в руках листок бумаги, мрачно ворчал себе под нос о том, что «они еще не знают, что такое кандагарский патан», и что «вряд ли есть на свете такой человек, которого испугался бы кандагарский патан», что «он приехал не откуда-нибудь, а из самого Кабула» и что «люди в их стране сами себе господа; и, подумаешь, какая важность – белый человек! В их стране и белым приходится ездить в одних вагонах с цветными» и т. п.

– Что он там бормочет? – спросил Муби. Когда служащий студии перевел ему слова патана, Муби рассмеялся и сказал:

– Хорошо, что я не связался с ним. Мне всегда говорили о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах не следует ввязываться в драку с индийцем.

Его спутник ответил ему:

– Да, вы хорошо сделали, последовав этому совету, потому что это не индиец. Это афганец.

– Афганец? – с удивлением повторил Муби. – Какая же разница между индийцем и афганцем?

– Если бы он был индийцем, то он безропотно проглотил бы вашу пощечину и после этого целый день униженно ходил бы за вами, чтобы вечером попросить у вас вознаграждения за свою покорность. Но этот привратник – афганец. А между афганцем и индийцем разница в том, что у афганца всегда при себе нож, тогда как у индийца – его «салям».

– Я не хочу заводить с вами разговора на политические темы, – улыбнулся Муби. – Однако объясните мне, почему для охраны вашей студии вы наняли афганца?

– У нашего народа такой обычай. Для того чтобы оборонять свою страну, мы держим англичан, а для охраны своей собственности нанимаем афганцев.

– Почему же вы не охраняете сами себя?

Уязвленный таким вопросом, собеседник Муби резко ответил ему:

– Если бы мы так поступили, то это явилось бы приглашением для вас, американцев, нагрянуть из-за океана в нашу страну.

Примирительным тоном Муби сказал:

– Оставим этот разговор. Я американский солдат. Меня зовут Муби. Мне хотелось бы посмотреть вашу студию.

В ответ спутник Муби с гордостью произнес:

– Добро пожаловать. Мое имя Провиз. Вы хотите осмотреть студию? Но ведь сегодня не рабочий день! Владельцев студии сейчас здесь нет, и потом… ведь сегодня рождество. Почему вы решили осмотреть студию именно сегодня? Сегодня лучше было бы пойти в какой-нибудь танцевальный холл…

Муби серьезно и твердо сказал:

– Я не люблю танцевать.

Провиз посмотрел на него удивленно. Потом заговорил другим тоном:

– Идемте, я познакомлю вас с моими друзьями.

На веранде они увидели несколько человек, сидевших в плетеных тростниковых креслах. Некоторые играли в шахматы. Провиз представил их Муби. Женщин звали Азра и Мумтаз, мужчин – Хамид, Пракаш и Шам.

Все они ожидали автобуса, принадлежавшего студии, чтобы поехать в кино.

– Какую кинокартину вы собираетесь смотреть? – спросил Муби.

– Некоторые люди любят смотреть не только американские, но и индийские фильмы. Вот и мы поедем смотреть индийскую кинокартину, не правда ли, друзья?

– О, конечно!

После короткого молчания Муби сказал:

– Мне еще ни разу не приходилось смотреть индийские фильмы. Я бы очень хотел увидеть что-нибудь.

– Тогда поедемте с нами, – пригласили его. Подошел автобус, и они отправились в путь. Когда они взяли билеты и вошли в зал, до начала сеанса оставалось еще Довольно много времени. Поэтому вся компания решила пойти в буфет обедать. На столах появились самые разнообразные восточные кушанья: варенье с пряностями, бобы, картофель и жареное мясо с острым соусом, всевозможная зелень, и за всем этим следовал неизбежный бетель. Несколько раз Муби пытался вытащить из кармана деньги, чтобы заплатить за обед, но всякий раз новые знакомые останавливали его, говоря:

– О, нет, нет, не беспокойтесь! Мы знаем, что американские солдаты – богатые люди. Когда-нибудь, в другой раз, мы постараемся разорить вас, но не сегодня. Ведь сегодня рождество!

После кино кто-то из компании спросил Муби, понравилась ли ему картина. Муби учтиво похвалил ее.

– Но, – прибавил он, – в ней очень много песен. Вероятно, это музыкальный фильм?

– У нас каждый фильм является музыкальным, да было бы вам известно, миштер Муби! – резко отрезал Шам. Он повернулся к Муби и глубоко затянулся дымом сигареты.

– Почему же миштер? – спросил его Муби.

– Я выражаюсь так, как мне нравится! Да, именно так, как мне нравится, понятно ли это вам, мистер «чумазый».

– Чумазый? Что это значит? – удивился Муби.

– Не все ли равно, что это значит? Я просто шучу, понимаете ли вы, Муби-Луби, Чучи-Мучи!

И Шам, неожиданно протянул руку к голове Муби, взъерошил его волосы.

– Хорошо! – весело сказал Муби. – Теперь я тоже буду называть вас не Шам, а Шимми.

– Шим, Шим! – подхватил Хамид, расхохотавшись.

– О, пхате мунх![1] – невольно вырвалось у Шама.

– Фате му? – повторил Муби.

– Это еще одно бранное слово. Этот тип – пенджабец и не произносит иных слов, кроме бранных, – пояснил Хамид.

Прервав Хамида, Шам положил на плечо Муби руку и сказал:

– Как вы смотрите на то, чтобы пойти сейчас в какой-нибудь укромный китайский ресторан и отпраздновать там рождество? Отвечайте скорее!

– Пхате му! – подбросив в воздух кепи, воскликнул Муби. – О, отныне я буду звать так своего полковника! Непременно, вот увидите!

В китайском ресторане, куда они вошли, было безлюдно. Под причудливыми, на манер китайских волшебных фонариков, электрическими лампочками, струившими мягкий, рассеянный свет, были чинно расставлены вдоль стен маленькие изящные столики. Со стены на вошедших смотрели портреты Чан Кай-ши, Черчилля и Рузвельта. Все дышало атмосферой таинственности и загадочности.

Глаза Чан Кай-ши казались тревожными, а на лице запечатлелись следы многих страстей и переживаний.

Рузвельт, как и подобает руководителю страны, выдвигающейся на главное место среди великих держав мира, выглядел самодовольным и удовлетворенным.

Черчилль крепко сжимал во рту сигару. Жесткое и властное очертание его поджатых губ, устремленный куда-то в пространство холодный самоуверенный взгляд, – все как бы говорило: «Я был, есть и буду повелителем, чья воля определяет судьбы стран и народов…»

Когда Пракаш внимательно посмотрел на портреты, ему показалось, что в выражении лиц Черчилля и этой коричневой мумии – Чан Кай-ши есть какое-то поразительное сходство. Несмотря на все внутреннее и внешнее различие между ними, существовало что-то неуловимо общее для них обоих. Та же холодная жестокость во взгляде, то же хищное выражение в чертах лица того и другого…

На мгновенье Пракаш даже остановился, вглядываясь в портреты… Вдруг он почувствовал, что хотел бы увидеть на стене портрет другого человека… Кого?…

Сегодня рождество. Все крыши, стены домов и все вокруг разукрашено флагами союзников… Пракаш несколько раз принимался искать глазами другие флаги. Чьи флаги?…

Не было нигде ни тех портретов, ни тех флагов. Пракаш подумал:

«Почему все усиливается в сердце эта тоска? Почему мне чудится, будто на лицах этих блестящих американских и канадских летчиков начертано выражение самодовольства и высокомерной гордости? Даже вон тот китаец, который с карандашом и листом бумаги в руке почтительно стоит в ожидании заказа, – даже в нем чудится еле уловимое выражение самодовольства… Наверное, это обман зрения, бред расстроенного воображения…»

Шам тоже молчал. Никто из компании не произносил ни слова, неизвестно – почему…

Муби сказал, нарушив это молчание:

– Как красивы эти низкие бокалы. Мне они очень нравятся. А вам, Шимми?

Шам вздрогнул.

– Очень! – тихо сказал он и, взяв один из бокалов с вином, опрокинул его себе в рот. Потом посмотрел вокруг. Ни за одним столом не было видно индийцев.

«Да, мало здесь наших соотечественников, – подумал он. – Да и откуда здесь быть индийцам? – мелькнула у него мысль. – Они сейчас – в Бенгалии, в Ориссе, в Андхре, в Мадрасе – мрут весной от голода!.. Ведь они – дикари!..» У него перехватило горло.

Пракаш, пытаясь завязать разговор, сказал:

– В китайском плове нет той деликатности, какая бывает в американском, не правда ли?

– И питательности тоже мало… – добавил Хамид.

– Я тоже очень люблю американский плов! – подхватила Мумтаз.

– Благодарю вас! – польщенно сказал Муби. – Я расцениваю эту похвалу, как самый лучший рождественский тост в мою честь.

Проходившие мимо канадские летчики остановились. Муби, заметив их, обрадованно вскочил и подтащил обоих к столу.

– Это Жан и Том. Оба из Монреаля, – представил он летчиков своим индийским друзьям. Поздоровавшись, летчики подсели к столу.

– Есть мы не будем, – сказал Том, – мы только что пообедали.

Несколько мгновений длилось молчание. Из китайской радиолы лилась мелодичная песня.

– Как далеко от родины приходится встречать рождество, Жан, – тихо сказал Муби.

Жан ничего не ответил. После короткой паузы отозвался Том:

– Так хочется увидеть сейчас запушенные снегом сосны! А здесь поглядишь – одни лишь звезды блестят на небе…

Жан крикнул слуге:

– Принесите стакан воды!

Муби продолжал:

– Да, вы вот живете вместе со своими маленькими братишками и сестренками. А у моей матери, с тех пор как умер мой отец, никого не осталось в мире, кроме меня. Ах, Жан, сначала мы жили с нею очень близко друг от друга! Но и тогда я боялся лишний раз вспомнить о матери…

Том сказал:

– Сейчас, наверно, дома горят восковые свечи… Рождественская елка… На улице играет аккордеон… Эх, сейчас бы послушать аккордеон!

Ни к кому не обращаясь, Муби тихо проговорил, как о чем-то сокровенном:

– А я благодарю судьбу за то, что пришлось провести эти дни не в одиночестве…

Он подавленно замолчал. Откинувшись на спинку стула, Жан спросил:

– Господин Провиз, сколько вы зарабатываете?

– Восемьсот.

– Неужели? – удивился Жан. – У нас столько зарабатывает шахтер. Восемьсот рупий!

Хамид сказал:

– Здесь это считается большой суммой. Обычный дневной заработок человека в Индии не более шести пайс.

– Да, это очень бедная страна, – беспечно отозвался летчик из Монреаля и затем обратился к Муби: – Пойдем в лагерь?

– Не хочется. Вы идите, а я еще подожду.

Попрощавшись, летчики ушли. Вслед за ними поднялась и вся компания. Муби долго настаивал на том, что теперь его очередь платить по счету. Шам упорствовал и даже обругал его каким-то новым ругательством, но, наконец, сдался. Муби расплатился с официантом, и они вышли из ресторана. Провиз, Пракаш, Хамид, Азра и Мумтаз стали прощаться с Муби:

– До свиданья, не забывайте нас!

– До свиданья!

Шам и Муби остались вдвоем. Они побрели по улице. Над ними сверкали рекламы английских кинотеатров. В воздухе носились запахи вина и духов, на губах людей звучали веселые мелодии европейских песен.

Около магазина, торгующего спиртными напитками, толпились люди. Какой-то служитель культа в военной форме обращался к стоявшим вокруг солдатам с христианской проповедью:

– Мы – грешники! Мы все – грешники! Пойдемте, упадем к ногам нашего Христа!

Проходившие мимо американские, канадские, австралийские и английские солдаты, останавливаясь на минуту, молча прислушивались к страстным призывам проповедника и продолжали свой путь. Несколько индийцев с большим интересом внимали речи проповедника и переводили ее своим соотечественникам, стоявшим рядом: полуголому нищему, прокаженному и какому-то слуге, державшему на цепочке тощую ободранную собаку.

– Идемте! Бросимся к ногам Христа! Мы все – овцы Христовы! – восклицал служитель культа.

– Овцы или волки? – негромко спросил Шам, ни к кому не обращаясь.

– Ваш намек относится, конечно, к войне? – сказал Муби. – Действительно, война приносит много бед, этого нельзя отрицать. Однако я думаю, что ради интересов человеческого прогресса вполне разумно проливать кровь.

– Ради чьих интересов? – переспросил Шам. – У богатых – одни интересы, у бедных – другие. Одни интересы у белых, другие – у цветных. Вы думаете, что война ведется для цветных? Вы думаете, что война служит интересам и тех и других? Нет, интересы и тех и других различны, как различны их цели. Мне иногда представляется, что это не просто война, а что это битва двух мировоззрений.

– Вы не совсем правы, – ответил Муби. – Это действительно битва мировоззрений, но не мировоззрений черных и белых людей. Мы выступаем против того мировоззрения, которого придерживаются фашистские лидеры. Такое мировоззрение, которое проповедуют Гитлер и другие фашистские деятели, – это черное мировоззрение. Такова наша точка зрения, и в этом – одно из доказательств ошибочности вашего утверждения.

– О нет, я тоже отлично знаю, как страшно такое мировоззрение! Я тоже ненавижу его! Но в чем доказательство того, что и вы не придерживаетесь этого мировоззрения?

– Доказательство этому – вся история нашей Америки! – гордо и горячо воскликнул Муби. – Англичане хвалятся своим демократизмом, русские – прославляют свою социалистическую систему, Китай – это международная колония, которую Сун Ят-сен хотел превратить в свободную страну. Наша система – так же ясна, как и наша душа!

– А Индия? Что вы скажете об Индии? – раздраженно спросил его Шам. – Очевидно, никакие моральные удары не смогут оказать сколько-нибудь заметного воздействия на непробиваемую броню ваших взглядов относительно целей войны!..

Муби ответил:

– Я являюсь гостем в Индии. Ваше правительство пригласило нас сюда. Мне мало что известно о вашей стране. Да и очень трудно мне понять все эти запутанные политические отношения. Я знаю только, что, когда недавно я был в Бенгалии и видел там тысячи людей, умирающих от голода, я очень удивлялся тому, как люди, видя, как на их глазах умирают их соотечественники, не протянут им руку помощи, не дадут и горсти риса гибнущим, и в их глазах это горе не вызывает ни одной слезы!.. Я никогда и нигде не видел людей с такими каменными сердцами! Разве это не порок вашей нации? Мне кажется, Шимми, что это не одна страна, а несколько различных стран. Все люди у вас – чужие друг другу, и каждый борется с другим за свое право жить.

– А разве кто-нибудь другой помог Бенгалии? – спросил Шам. – Разве можно считать помощью те жалкие несколько сот тысяч рупий и несколько мешков зерна, которые официально или неофициально присланы в дар стране или на имя правительства? Этого хватило лишь для бенгальского комитета по борьбе с голодом! Эта помощь была подобна капле влаги для сотен умирающих от жажды людей! Бенгалия сама спасла Бенгалию! Если бы это было не так, то сегодня вы не увидели бы ни одного живого бенгальца. Голод – всеобщее бедствие. Но ведь и помощи есть границы. Может ли помочь другим человек, который сам каждый день голодает? А в ваших домах – благополучие и довольство, у вас – обилие хлеба… Да, вы в состоянии помогать своим ближним без всякого опасения, что сами останетесь голодными. Вы можете и слезу пролить над горем своих бедняков. А вот когда у бедняка самого ничего нет за душой, – чем может он помочь своему ближнему? Слезами? Находясь в таком положении, только и остается одно – лить слезы. Но ведь чтобы плакать, тоже нужны силы, нужен хоть кусок хлеба! А когда нет ни крошки хлеба, тогда у человека нет даже слез, чтобы оплакивать горе своих ближних… Да, мы действительно не являемся единым народом, у нас много разных народов. Но ведь и в Европе тоже много народов. Говорят, им всегда готовы оказать помощь. Почему же для нас нет этой помощи? Да что там – для нас! Когда голодали балканские народы, особенно Греция – с какой неохотой союзники выделили для них небольшое количество зерна! А тут еще мы просим: дайте нам хлеба! И получаем вместо мешков с зерном ящики с виски!..

Засмеявшись, Муби сказал:

– О, хватит, пощадите! Я так часто слышу об этом!

– И что же в результате?

– Слушаю, стараюсь понять… Но что я могу сказать? Ничего.

– Почему же?

– Нам даны такие инструкции: слушать все, что говорят, и не говорить ничего самому. Особенно по этому вопросу! Сейчас я вспомнил еще один интересный факт. Мне часто говорили: не берите ничего в подарок от индийцев! Если же и возьмете, то лишь недорогой подарок.

– Почему?

– Мне рассказывали, что у индийцев есть такой обычай: подарив тебе дешевую безделушку, они требуют взамен дорогостоящую вещь.

Шам тихо сказал с горечью:

– Пусть это правда… Но… знаете ли вы, что подобные же инструкции и наставления получали уже сто пятьдесят лет назад служащие Ост-Индской компании, когда их направляли в Индию. И нам пришлось тогда отдавать им «в подарок» свои дома… Много ли выгоды мы от этого получили, – знает весь мир. История – свидетель тому, что к нам в Индию все время приходили грабители, чтобы грабить нашу страну, но индийцы не шли грабить другие страны и народы. А теперь на нас снова клевещут. И кто же? Наследники и потомки тех грабителей, которые отняли у «вероломных туземцев» всю их страну! Об этих истинах вас, конечно, не инструктировали. Вам не говорят о том, что Индия никогда не грабила другие народы, а что другие народы всегда грабили Индию!

Смутившись, Муби спросил нерешительно:

– Чего же ваш народ хочет в конце концов?

– Того, что вы обещаете для зависимой от вас Европы – свободы и хлеба. Даже меньше того: дайте нам одну лишь свободу, и тогда мы сами обеспечим себя хлебом.

– Свободу нельзя дать. Ее нужно уметь получить самим.

– Но почему же не может получить ее сама покорная вашей воле Европа? Почему вы не предоставите ей возможность самой решать свои дела?

– Но ведь ваша свобода – это ваша собственная проблема. Она от нас не зависит, и мы не можем и не имеем права вмешиваться в нее.

– Оставьте эту учтивость европейцам! Она вам не подходит. Вам, американцам, очевидно, трудно доказать что-нибудь логически; однако поймите, что в моральном отношении вы тоже крайне несовершенны. Ведь человеческое общество – это единый организм. Если в ноги его проникает яд, то его мозг не может не оказать помощь ногам. Сейчас вы, должно быть, еще не осознаете этой истины. Но после нескольких кровопролитных войн вы тоже поймете, что свобода неотделима от человеческого общества так же, как с понятием «война» всегда неразрывно связано понятие «мир». Все это наследие и достояние всего человечества. И до тех пор пока свобода не будет принадлежать всему человечеству, – до тех пор мы будем рабами, и вы до тех пор будете вынуждены посылать каждого своего двадцатипятилетнего юношу на войну и на смерть! И ваши молодые жены будут оставаться вдовами, а ваши дети – сиротами! Ваши политические деятели вынуждены будут проявлять поистине чудеса изворотливости, чтобы правдоподобно объяснить вам все происходящее. По-моему, это похоже на самоубийство!

– Том говорил правду, – засмеялся Муби. – Не следует заводить разговора с образованным индийцем, ибо он обязательно все свернет на политику.

Шам вдруг утратил всю свою горячность и озлобленность. Смущенно он произнес:

– Хорошо, давайте говорить о другом. О чем вы хотите?

– Фате му! – громко воскликнул Муби ему в ответ, и оба они весело рассмеялись. Наступивший было между ними минутный разлад снова исчез. Шам положил руку на плечо Муби и сказал:

– Знаете что? Пойдемте поговорим с моими друзьями. Сначала я расскажу обо всем нашему учителю, потом познакомлю вас с ним. Знаете, как его зовут? – Аму…

Невидящим взглядом Шам смотрел перед собой… Было видно, что он настолько почитал своего учителя, что даже не м. ог полностью произнести его имени, словно опасаясь, что оно растворится в воздухе, подобно тонкому аромату драгоценного благовония.

Он с таким почтением произносил имя своего учителя, что Муби показалось, будто нежное веяние чьего-то дыхания ласково коснулось его щеки…

Ночь вокруг стала еще более безмолвной, в вышине еще ярче засверкали звезды, и воздух наполнился упоительным ароматом. Война сразу ушла куда-то бесконечно далеко. Муби внезапно захотелось покоя, безмятежного и бесконечного покоя. Положив руку Шаму на плечо, он тихо произнес:

– Повтори еще раз это имя, Шимми. Оно так нежно звучит, когда ты его произносишь…

Шам, улыбнувшись, крепко пожал руку Муби, и они побрели дальше по улице, подобно двум друзьям, взяв друг друга за руки, под смутным мерцанием звездной пыли, под бесконечной темнотой вселенной, по которой разбросаны отдаленные миры, два человека, оставшиеся еще в живых в этом мире…


| Муби |