home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2.

Симэнь Нао делает доброе дело – спасает Лань Ляня.

Бай Инчунь охотно ухаживает за ослом-сиротой


Мужчина, который стоял позади ослицы, сияя от радости, был моим бывшим наемным работником. Звали его Лань Лянь. Я помнил его худым и щуплым парнем, но на мое удивление, за два года после моей смерти он окреп и стал высоким, крепким и степенным мужчиной. Я подобрал его ребенком на снегу перед храмом Гуань-ди и принес к себе домой. Он был босой, одетый в мешковину, задубевший от холода, с посиневшим лицом и со спутанными больными волосами. В то время мой отец только что умер, а мать еще была жива. Из рук моего отца я получил бронзовый ключ от ящика из камфарного дерева, в которой хранилась купчая на право владения нашей семьей восьмидесятью му плодородной земли, серебро, золото и другие драгоценности. Мне было тогда двадцать четыре года и я недавно женился на второй дочери состоятельного человека из городка Байма. В детстве ее звали Син, то есть Абрикос, и взрослого имени она еще не имела, поэтому, когда пришла невесткой в наш дом, стала называться Симэнь Бай. Как дочь из богатой семьи она была образованной и умной, хрупкого телосложения с грудками, похожими на сладкие груши, и привлекательными формами в нижней части своего тела. Да и поведением в постели она меня удовлетворяла. Однако, безупречная почти во всем, имела один недостаток – вот уже на протяжении нескольких лет все ещё не могла забеременеть.


В те годы я, можно так сказать, мог похвастаться своими юношескими достижениями. Каждый год приносил щедрый урожай, арендаторы наперегонки платили ренту, закрома переполнялись зерном. Шесть голов домашнего скота были в хорошем состоянии, к тому же вороная кобыла неожиданно родила двух жеребят. Это было какое-то чудо, о которых рассказывают только в легендах, но которое редко когда случается в жизни на самом деле. Крестьяне нашей волости, нескончаемым потоком приходившие взглянуть на двоих жеребят, рассыпались в похвалах. Мы одаривали гостей жасминовым чаем и папиросами «Зеленый форт». Сельский подросток Хуан Тун украл у нас одну пачку сигарет, но его поймали и за ухо привели ко мне. Проказник имел желтые волосы, желтую кожу и изменчивые желтые глаза, будто затаившие в себе злой умысел. Махнув рукой, я отпустил его и дал ему пачку чайного листа, чтобы отнес отцу. Хуан Тяньфа, его отец, был порядочным и честным человеком, изготавливал вкусный сыр из перекисших соевых бобов и был одним из моих арендаторов – обрабатывал пять му моей плодородной земли над рекой. И вот неожиданно оказалось, что он вырастил такого непутевого сына. Хуан Тяньфа принес нам корзину соевого сыра, такого густого, что его куски можно было бы цеплять на крючки весов, и столько же извинений, поэтому я велел жене дать ему полметра толстого зеленого сатина, чтобы он сделал себе на следующий год обувь. Эх, Хуан Тун, Хуан Тун! Если бы ты хоть обратил внимание на мою долгую дружбу с твоим отцом, то не смог бы застрелить меня из старого ружья. Ясное дело, ты выполнял чужой приказ, но ты мог бы целиться мне в грудь и оставить мой труп целым! Ох, какое же ты неблагодарное создание!


Меня, Симэнь Нао, человека достойного и великодушного уважали все. Несмотря на то, что мне довелось унаследовать семейное хозяйство в тяжелые и смутные времена, когда приходилось иметь дело и с партизанами, и с солдатами марионеточного правительства, мое хозяйство с каждым годом расширялось: я прикупил дополнительно сто му отличной земли, увеличил с четырех до восьми голов количество домашней скотины, приобрел большую повозку на резиновых колесах, взял на работу, кроме двух имеющихся, еще двух наемных рабочих, еще одну служанку и двух пожилых женщин, чтобы они готовили нам еду. Именно в таком состоянии было мое хозяйство, когда я подобрал Лань Ляня под храмом Гуань-ди – закоченевшего от холода и еле живого. В тот день я встал очень рано, чтобы собирать навоз. Может, вы и не поверите, но я, даже став самым богатым землевладельцем в волости Северо-Восточная Гаоми, никогда не чурался ручного труда. В третьем месяце я пахал землю, в четвертом – сеял, в пятом – косил и собирал урожай, в шестом - сажал тыквы, в седьмом - рвал бобовые, в восьмом – косил   коноплю, в девятом – веял и очищал зерно от мякины, с середины десятого – перепахивал землю под черный пар. Даже в холодный двенадцатый месяц меня не привлекала к себе теплая лежанка. Как только рассветало, я брал корзину и шел собирать собачий помёт. Люди в волости шутили, что, мол, однажды я встал так рано, что вместо навоза принес домой камешки. Все это чистая ерунда, так как я имею очень чувствительный нос – и уже издали чувствую запах собачьего кала. И ни одного хозяина нельзя считать хорошим, если он равнодушен к собачьему помёту.


В тот день выпало очень много снега – дома, деревья и улицы лежали под его белым покровом. Собаки попрятались, поэтому я не мог бы найти их помёта. И все равно я вышел из дома. Воздух был свежим и холодным, ветерок – слабым. Если встать рано, то на рассвете можно увидеть много чего странного и мистического. Я свернул с главной улицы на боковую, обошел село вдоль оборонительной глиняной стены и увидел, как на востоке горизонт из белого превратился в красный, как розовые предрассветные облака вспыхнули огнем, как поднялось красное солнце, и панорама пейзажа в красном свете, отраженном снегом, стала казаться сказочным хрустальным царством. И тут я и обнаружил наполовину засыпанного снегом мальчика перед храмом Гуань-ди. Сначала я подумал, что он уже мертв, и решил купить за свои деньги какой-нибудь гроб и похоронить его, чтобы его не обгладывали бродячие собаки. Лишь за год перед этим событием перед храмом замерз до смерти голый мужчина. Он лежал на земле и у него, красного от головы до ног, словно копье, торчал напряженный член, что вызывало у зрителей бурный смех. Этот случай описал ваш странный приятель Мо Янь в своем рассказе «Человек умер, а его член остался живым». Того человека с живым членом, умершего на обочине дороги, похоронили на мои деньги на кладбище на западе деревни. А подобный благотворительный поступок оказывает огромное влияние на людей и весит больше, чем возведение памятника или написание биографии.


Положив на землю корзину, я потрогал мальчика и пощупал рукой его грудь – она была еще теплая, значит он был еще жив. Сняв свою теплую куртку, я укутал его ею и понес домой. Нёс замерзшего мальчика на руках по дороге навстречу утреннему солнцу. В этот миг небо и землю залил яркий свет. Вдоль улицы люди отворяли ворота и очищали дорогу от снега, поэтому многие мои односельчане были свидетелями моего милосердного поступка. Уже этого должно было быть достаточно, чтобы они не расстреливали меня из старого ружья! И уже этого было бы достаточно, чтобы Янь-ван не возвращал меня в этот мир в виде осла! Ведь часто говорят, что спасти кому-то жизнь значит больше, чем построить семиярусную пагоду. А я, Симэнь Нао, действительно спас человека, а то и не одного. Так, я во время одного весеннего голода продал голодающим десять мешков гаоляна по низкой цене, освободил своих арендаторов от уплаты земельной ренты и тем самым помог многим людям выжить. Но зато какая ужасная судьба выпала мне! Небо и земля, люди и боги, скажите, есть ли справедливость? Есть ли совесть? Я протестую. И просто не понимаю, что происходит!


Я принес паренька домой и положил на теплую лежанку в комнате для наемных рабочих. Сначала я собирался зажечь огонь и согреть его, но Старый Чжан, опытный бригадир, сказал, что ни в коем случае этого не следует делать. Дескать, промерзшая капуста и редис имеют свойство оттаивать медленно, и поэтому, если их согреть у огня, они моментально превратятся в гниль. Старый Чжан был прав. Поэтому я велел отогревать мальчика постепенно, на теплой лежанке, напоить его чашкой горячего сладкого имбирного настоя, силой разжав ему рот палочками для еды. Как только имбирный напиток попал ему в живот, паренёк застонал.


Когда я вернул его к жизни, то приказал Старому Чжану выстричь ему волосы вместе с гнидами, что копошились в них. Потом его искупали, переодели в чистую одежду и повели показать к моей матери. Мальчик оказался сообразительным – как только увидел ее, упал на колени и воскликнул: «Бабушка!» – и тем, конечно, весьма порадовал ее. Сказав «Пусть спасет нас милосердный Будда!», она спросила, из какого храма пришел этот монах? Поинтересовалась его возрастом. Он махнул головой – мол, не знаю. Спросила, где родился. Ответил, что не совсем хорошо помнит. А когда мать попросила сказать, какая у него семья, он замахал головой, как уличный торговец зазывным барабаном. Вот таким образом он остался в моем доме как приемный сын. Мальчик был смекалистым – быстро умел приспосабливаться ко всему и ко всем. Как только увидел меня, назвал «папой», жену – «мамой». Но, независимо от того, был он моим приемным сыном или нет, он должен был физически работать. Ведь даже я, землевладелец, не чурался такой работы. «Кто не работает, тот не ест», – провозгласили позже, но такая мысль существовала с давних времен. Мальчик не имел ни фамилии, ни имени. А так как на левой щеке у него было синее пятно величиной с ладонь, я, не долго думая, заявил, что буду называть его Лань Лянем или Синим Лицом, то есть его фамилия будет – Лань, а имя – Лянь. Но он сказал: «Папа, я хочу иметь такую же фамилию как у вас и называться Симэнь Ланьлянь. Я ответил, что так не годится. Фамилия «Симэнь» не дается без оснований. Придется упорно работать. А вот через двадцать лет мы снова вернемся к этому вопросу.


Сначала вслед за батраками парень исполнял легкую работу, пас лошадей и ослов – о, Янь-вань, Властитель Ада, с каким злым намерением ты превратил меня в осла? – а потом постепенно перешел на более тяжелую. Несмотря на то, что был худым и хиленьким, он имел ловкие руки, быстрые ноги и острое зрение, и пользовался имеющими способностями так, что они перекрывали его физические недостатки. А теперь, когда я смотрел на его широкие плечи и крепкие руки, я понимал, что передо мной человек несгибаемого духа.


– Хо-хо, родился! – воскликнул он и, низко нагнувшись, взял меня большими руками и поставил на ноги.


Я почувствовал несравненный стыд и гнев, и поэтому прокричал:


– Я – не осел! Я – человек! Я – Симэнь Нао!


Однако, как и тогда, когда мне горло сжимали адские слуги, я не мог, вопреки всем моим усилиям, произнести ни звука. Меня охватило отчаяние, страх и гнев. Я брызгал белой пеной, глаза заплывали липкими слезами. Я выскользнул из рук Лань Ляня и рухнул на землю, в лужу родовых вод и последа, похожего на медузу.


– Поскорее принеси полотенце! – крикнул Лань Лянь.


Из дома вышла женщина с торчащим вперед животом. Я сразу заметил на ее чуть одутловатом лице веснушки и большие расстроенные глаза. Ой-йой!.. Ой-йой!.. это же женщина из семьи Симэнь Нао, моя первая любовница Инчунь, которую моя жена Бай привезла как служанку вместе с приданым. Поскольку мы не знали ее фамилии, то дали ей фамилию жены – Бай. Весной 1946 года она стала моей любовницей. Большие глаза и прямой нос, открытый лоб, широкий рот и квадратный подбородок выдавали в ней человека, наделенного счастливой судьбой. А еще ее полные груди с острыми сосками и широкий таз гарантировали ей право рожать детей. Моя жена, наверное, стеснялась, что на протяжении многих лет не смогла стать матерью, а потому пустила Инчунь ко мне в кровать, обратившись с такими легко понятными, откровенными и серьезными словами: «Господин, прими ее к себе. Надо самому орошать свои плодородные поля».


Инчунь действительно была плодородным полем. Забеременела в первую же ночь, когда легла ко мне. И забеременела не просто одним ребенком, а двойняшками. Весной следующего года родила от меня мальчика и девочку в родах, которые обычно называют рождением дракона и феникса. Поэтому мальчика назвали Симэнь Цзиньлун, то есть Золотой Дракон, а девочку – Симэнь Баофэн, то есть Драгоценный Феникс. Баба-повитуха говорила, что никогда раньше не видела женщину, столь пригодной для рождения детей. Мол, благодаря широкому тазу и упругому родовому каналу толстенькие младенцы высыпались из ее лона так же легко, как и тыквы из конопляного мешка. Большинство женщин во время первых родов плачет и кричит, а вот моя  Инчунь, как ни странно, ни разу не вскрикнула. По словам бабы-повитухи, ее лицо от начала до конца озаряла таинственная улыбка, – казалось, будто она развлекается. И поэтому баба-повитуха находилась в постоянном напряжении – опасалась, что из лона роженицы появится чудовище.


Рождение Цзиньлуна и Баофэн принесло в наш дом радость. Но чтобы не испугать младенцев и их мать, я велел старому Чжану и его помощнику Лань Ляну купить десять связок фейерверков, количеством в восемьсот штук, и повесить их подальше от дома на южной стороне сельской оборонительной стены, и поджечь. Когда до меня донеслись взрывы фейерверков, я от радости чуть с ума не сошел. А так как я имел странную привычку – любое радостное событие мне хотелось отметить трудом, то, пока трещали фейерверки, я, хлопнув ладонями и засучив рукава, заскочил в хлев и выгреб оттуда десять телег навоза, накопившегося за зиму. Но тут прибежал ко мне сельский мастер «фэншуя» Ма Чжибо, склонный к хитрым мистификациям с духами и демонами, и таинственным тоном произнес: «Меньши – так обычно называли меня люди, – уважаемый брат, в твоем доме роженица, а поэтому тебе не следует разрушать стены и раскапывать землю под новое строительство, а тем более выгребать навоз и прочищать колодец, потому как, если наткнешся на Бога Года, живущего в земле, то накличешь беду на своих детей!».


От таких слов Ма Чжибо я почувствовал на душе холодок, но выпущенную из лука стрелу нельзя вернуть назад. И также любое начатое дело надо довести до конца, а не оставлять на полпути. Поэтому и я уже не был способен выгрузить навоз обратно в наполовину очищенный хлев. Я ответил: «Когда-то люди говорили, что человек, живущий счастливым и удачливым в течение десяти лет, не должен бояться ни богов, ни нечистой силы». Я, Симэнь Нао, был честным в мыслях и делах, поэтому не испытываю страха перед злыми демонами. Так что же произойдет, если я наткнусь на Бога Года? И, в конце концов, это же просто только предостережение Ма Чжибо». Рассуждая так, я выгреб лопатой из кучи навоза странную штуку – то ли кусок застывшего клея, то ли кусок замерзшего жира – прозрачный и одновременно темный, хрупкий и в то же время гибкий. Я отбросил его к стене, чтобы внимательнее разглядеть. Неужели это и есть легендарный Бог Года? И тут я увидел, как лицо Ма Чжибо вдруг побледнело, а его козлиная бородка затряслась. Сложив руки ладонями перед собой, он, пятясь задом к двери, то и дело стал кланяться, потом повернулся и быстро удрал. Я насмешливо сказал: «Если это Бог Года, то его не стоит уважать и бояться! Божество года, Боже! Если произнесу твое имя трижды, а ты не успеешь убежать, то не упрекай меня за грубость!».

« Боже Года, Боже Года, Боже!» – прокричал я трижды, закрыв глаза, а когда открыл их, то увидел, что ничего не изменилось – просто под стеной, рядом с конскими кизяками, ютилась и сама неподвижная мертвая штука. И тогда я размахнулся лопатой и моментально ее уполовинил. Внутри она была такой же, как и снаружи, – похожей на клей или на замерзшее вещество, подобное соку, сочащегося из надреза в стволе персикового дерева. Я подхватил ее лопатой и швырнул через стену загона, где она будет лежать вместе с конскими и ослиными кизяками и, надеюсь, превратится в перегной, благодаря которому в июле кукурузные початки вырастут и будут похожи размерами на слоновьи бивни, а метелки проса в августе – на собачьи хвосты.


Что же касается Мо Яня, то еще молодым в своем рассказе «Бог Года» он написал:

... Я налил воды в большую прозрачную, с широким горлом, бутыль, добавил немного черного чая, коричневого сахара и поставил ее в теплое место за печкой. Через десять дней в ней начал расти какой-то желеподобный гриб. Как только крестьяне услышали об этом, то тут же прибежали посмотреть на него собственными глазами. Ма Цунмин, сын Ма Чжибо, нервозно сказал: «Беда! Это же Бог! Такой же, как тот, который землевладелец Симэнь Нао выкопал в том году». Как современный молодой человек, я верил в науку, а не в духов и демонов, а потому прогнал Ма Цунмина и вынул всё из бутыли, порезал на мелкие кусочки и потушил в горшке. От его непривычного запаха у меня аж слюна потекла изо рта. Я отведал этого блюда, похожего на студень из мяса или соевых бобов, и убедился, что оно очень вкусное и питательное... Съев Бога Года, я за три месяца подрос на десять сантиметров...


Ну и Мо Янь! Еще молодым сумел такое придумать!


Взрывы фейерверков развеяли беспочвенные слухи о том, что якобы Симэнь Нао не способен стать отцом, и люди принялись покупать подарки, чтобы в течение последующих девяти дней поздравлять меня с радостным событием. Но еще не успела забыться эта новость, как за одну ночь во всех селах и городках волости Северо-Восточная Гаоми разошлась новая весть о том, что Симэнь Нао наткнулся на Бога Года, когда вычищал хлев от навоза, И не просто разошлась, а обросла яркими, колоритными подробностями – мол, будто Бог Года, в виде большого мускулистого яйца со всеми семью лицевыми отверстиями, катался туда-сюда по хлеву, пока я не разрубил его лопатой, и в тот же миг из него вспыхнул луч света, который сразу же поднялся в небо. Поэтому, мол, оскорбленный Бог в течение следующих ста дней, наверняка, нашлет на людей ужасное кровопролитие.


Я знал, что на высокое дерево налетает ветер, а состоятельный человек вызывает зависть. Много людей надеялось, что Симэнь Нао споткнется и счастливая судьба отвернется от него. В душе я немного беспокоился, но не терял силы духа. Потому как, если бы боги хотели меня наказать, то зачем послали мне двух очаровательных детей – Цзиньлуна и Баофэн?

........................................


Как только Инчунь меня увидела, ее лицо засияло радостью. А когда с трудом нагнулась надо мной, то я на мгновение представил себе, что в ее животе мальчик с синей родинкой на левой щеке, наверное, потомок Лань Ляня. В моей душе вспыхнуло пламя гнева и унижения, похожее на язык ядовитой змеи. Я был готов убивать и проклинать. Хотел изрубить Лань Ляня на мелкие кусочки. Лань Лянь, ты – неблагодарная тварь, исчадие бессовестного человека! Сначала я постоянно был тебе «приемным отцом», а потом ты стал называть меня «папой». Ну что ж, если я – твой отец, то Инчунь – твоя мачеха, но ты принял ее за жену и прижил с ней ребенка. Ты разрушил прежние правила человеческих отношений и заслужил того, чтобы тебя поразил Бог Грома! Ты заслужил, чтобы с тебя содрали кожу, а внутренности набили травой и превратили в животное, когда попадешь в ад.


Однако на небе и в аду нет справедливости, потому как, совсем  наоборот, в животное превратили меня, Симэнь Нао, который за всю свою жизнь не совершил ничего плохого.


А ты, Инчунь, сколько сладких слов нашептывала мне в душу, особенно в бессонницу? Сколько торжественных клятв в любви ко мне ты дала? И еще не остыли мои кости, как ты забралась в постель к моему работнику. Как может дальше жить такая, как ты, не знающая стыда, развратная женщина? Тебе нужно немедленно укоротить себе жизнь. Я подарю тебе для этого несколько метров белого шелка. Хотя, нет, ты его не достойна! Тебе следовало бы повеситься на окровавленной веревке, используемой для связывания свиньи, приготовленной на убой, перекинув её через балку, загаженную испражнениями крыс и мочой летучих мышей! Советую тебе отравиться, проглотив пятьдесят граммов мышьяка. Или побежать за село и броситься в колодец, в котором топят бродячих собак! В этом мире тебя стоит посадить на деревянного осла и провезти по селу на смех людям, а в аду швырнуть в змеиную яму, предназначенную для наказания распутниц! А потом пустить тебя в круговорот перевоплощений, из которого никогда, даже через десятки тысяч лет, не будет тебе возвращения в человеческое состояние. О-хо-хо!..


Но, к сожалению, в животное превратили меня, Симэнь Нао, честного и порядочного человека, а не мою первую любовницу.


Через силу Инчунь присела на корточки возле меня и старательно вытерла с моего тела липкую жидкость мягким синим полотенцем, от прикосновения которого на мокрой шерсти я почувствовал настоящее удовольствие. Ее движения были такими, что казалось, будто она ухаживает за собственным ребенком. «Какой миленький ослик! Какое красивое создание! Какой он действительно красивый! А какие у него синие-синие-синие глазки... И ушки с пушком...» – повторяла она, а полотенце в ее руках вытирало меня то здесь, то там. Я увидел, что она, как и прежде, относится ко мне хорошо, и в ее душе возрождается любовь. Тронутый ее ласковостью, я почувствовал, как ядовитый огонь злобы во мне медленно угасает, а воспоминания о моем пребывании на земле как человека удаляются и бледнеют. Я обсох и перестал дрожать. Мои кости окрепли, а ноги набрались силы. Физическая сила вместе с желанием побудила меня к ее использованию. «О, это ослик!» – сказала она, вытирая мои половые органы. Меня охватила буря стыда. За одно мгновение перед моими глазами с несравненной четкостью всплыли картины наших любовных утех, когда я был человеком. Чьим сыном я был теперь? Сыном ослицы, что стоит и трясется всем телом? Гнев и возбуждение заставило меня подняться на ноги. Я стоял на четырех ногах, как хлипкий деревянный стул на слишком высоких ножках.


– Он встал! Он встал! – радостно потирая ладони, сказал Лань Лянь.


Он протянул руки и помог Инчунь подняться. Теплый взгляд его глаз, казалось, свидетельствовал о его нежном отношении к ней. И это вдруг напомнило мне одну давнюю историю, когда кто-то намекнул, чтобы я остерегался любовных проделок молодого работника. Возможно, уже тогда они имели сомнительные отношения?


Стоя в свете восходящего солнца того первого дня нового года, я беспрестанно переставлял по земле копыта, чтобы не упасть. Потом я сделал первый шаг как осел и тем самым начал незнакомое, полное страданий и унижений, путешествие. Еще один шаг – и я зашатался, а кожа на моем животе напряглась. Я увидел огромное солнце и голубое-голубое небо, в котором кружили голуби. Увидел, как Лань Лянь, поддерживая Инчунь, отводил её обратно в дом. Увидел, как двое детей, мальчик и девочка, в новеньких теплых куртках, в обуви, похожей на голову тигра, в шапках из заячьего меха, вбегали во двор через главные ворота. Переступать через высокий порог дома им, коротконогим, было тяжеловато. Им было три-четыре года. О-хо-хо!.. Я знал, что это мои дети – мальчик по имени Цзиньлун и девочка Баофэн. «Детки мои, как сильно мне вас не хватает! Ваш отец возлагал на вас большие надежды, чтобы вы, как дракон и феникс прославили своих предков, но неожиданно вы стали детьми другого человека, а ваш отец превратился в осла», – рассуждал я. Сердце от жалости разрывалось, голова закружилась, ноги затряслись – и я упал. Не хочу быть ослом, хочу вернуть себе человеческий облик, снова стать Симэнь Нао и расквитаться с теми людьми, что меня расстреляли! И именно тогда, когда я упал, ослица, что меня родила, рухнула на землю, словно прогнившая стена.


Она была мертва, ее ноги коченели, словно деревяшки, а незрячие глаза остались открытыми и словно переполнились несправедливостью. Но я ничуть не горевал, так как только воспользовался ее телом, чтобы родиться. Все это произошло по хитрому замыслу Янь-вана, властителя преисподней, или по несчастливому стечению обстоятельств. Я не выпил ни капли ее молока, и даже наоборот – от вида её разбухшего вымени меня тошнило.


Я вырос на жиденькой каше из гаоляна. Ее варила для меня Инчунь, поэтому я благодарен ей за тщательный уход. Она кормила меня, пользуясь большой деревянной ложкой, которую я изрядно обгрыз, пока не стал взрослым ослом. Когда Инчунь кормила меня кашей, я видел, как раздувалась и трепетала ее грудь, переполненная синеватым молоком. Я знал его вкус, потому что пил его. Оно замечательное, как и ее грудь. Она выкормила двоих детей, но имела больше молока, чем они могли выпить. Бывают женщины с таким токсичным молоком, что может убить младенца. Кормя меня, она приговаривала: «Несчастный ослик, твоя мама умерла, как только ты появился на свет». И тогда я видел, как ее яркие глаза увлажнялись слезами, и понимал, что она мне действительно сочувствует. Ее дети, Цзиньлун и Баофэн, из любопытства допытывались: «Мама, почему мама ослика умерла?». Она отвечала: «Потому что ее век кончился, Янь-ван позвал ее к себе». – «Мама, – спрашивали дети, – а Янь-ван не позовет тебя к себе? Если позовет, то мы останемся без матери, как маленький ослик. Осиротеет и маленький Цзефан». – «Мама никогда никуда не пойдет, потому как Янь-ван в долгу перед нами. Он не посмеет нас тревожить».


Из дома донесся плач Цзефана.



– А ты знаешь, кто такой Лань Цзефан? – неожиданно спросил меня Лань Цянсуй, рассказчик этой истории – совсем юный, но с острым зрением, невысокий, чуть больше метра, но неудержимо-разговорчивый, как горный поток.


– Конечно, знаю. Потому как Лань Цзефан – это я. Лань Лянь – мой отец, Инчунь – моя мать. А если ты так спрашиваешь, значит, ты когда-то и был нашим ослом?


– Да, это так. Я был когда-то вашим ослом. Я родился утром первого января 1950 года, а ты – вечером того же дня. Поэтому мы оба – дети новой эпохи.





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЯГОТЫ ОСЛА Глава 1. Пытки и отстаивание  невиновности в суде Янь-вана, повелителя Ада. | Мучительные перевоплощения Симэнь Нао | Глава 3. Хун Тайюэ теряет терпение и грубо ругает Лань Ляня.