home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10.

Осел удостаивается чести возить верхом главу уезда,

но случайно терпит несчастье – ломает переднюю ногу

После того, как я два дня без перерыва носился по территории волости Северо-Восточная Гаоми, пламя гнева моего понемногу угасло, а голод заставил меня питаться любой дикой растительностью и древесной корой. Благодаря такой грубой пище я на собственной шкуре прочувствовал, какие трудности испытывает дикий осел. Воспоминание  о душистой домашней еде направило меня к привычному ослиному существованию,  и я начал приближаться к моей деревни, к человеческому жилью.


В полдень этого же дня я заметил, что на краю села Таодзягуан под гигантским деревом гинкго стоит телега, запряженная черными мулами. Крепкий запах жмыха соевых бобов, смешанный с рисовой соломой, ударил мне в ноздри. Два мула стояли перед неглубокой корзиной на треножнике и уминали пахучий корм.


Я всегда презирал этих ублюдков, отпрысков лошадей и ослов, и был всегда готов искусать их до смерти, но в тот день я не собирался с ними воевать, а только думал, как бы протиснуться к корзине и немножко полакомиться их едой, чтобы пополнить силы, потраченные во время безумного двухдневного бега.


Затаив дыхание, я осторожно, чтобы не зазвенел колокольчик на шее, подступал к ним. Латунный колокольчик, который повесил мне на шею одноногий герой войны, повышал мой престиж, но также и причинял хлопоты. Когда я стремительно мчался, колокольчик всюду как бы извещал о приближении осла-героя, но в то же время не позволял мне окончательно избавиться от преследователей.


Колокольчик все-таки зазвенел. Оба мула, размерами гораздо больше меня, резко подняли головы. Моментально разгадав мое намерение, они зацокали передними ногами и угрожающе засопели носами – предостерегали, чтобы я не вторгался на их территорию. Но как я мог отказаться от вида вкусной еды перед моими глазами? Какое-то время я отслеживал ситуацию. Старший мул, запряженный и в оглоблях, вообще не мог напасть на меня, так же не был способен оказывать сопротивления и молодой мул в полной сбруе, привязанный к телеге. Поэтому, если бы мне удалось избежать их зубов, я добрался бы до их пищи.


Раздраженные мулы угрожающе заревели. Чего это вы, ублюдки, сердитесь? Еды хватит нам всем. Перестаньте есть всё сами! Теперь мы живем в эпоху коммунизма, когда всё моё – это твоё, и твоё – это моё. Да и зачем всё делить на моё и твоё?


Выбрав удобную минуту, я рванул к корзине и отхватил полный рот пищи. Мулы куснули меня, позвякивая удилами. Эй, вы, уроды, это я – мастак кусать, а вам в этом деле далеко до меня!

Я проглотил схваченную еду, широко раскрыл рот и откусил кусок уха старшего мула, стоявшего между оглоблями. Потом укусил в шею младшего урода, привязанного к телеге, и вырвал из него клок гривы. И тогда наступил хаос. Схватив зубами край корзины, я быстро отскочил с ней на несколько шагов назад. Привязанный молодой мул метнулся ко мне. Я же повернулся к нему задом и ударил обеими ногами. Одно копыто пролетело мимо, а второе попало ему в нос. От боли тот повалился на землю. Затем с закрытыми глазами встал и закрутился на месте, запутав ноги в упряжи. Не теряя времени, я приступил к еде.

Но добрый час не длится долго. С криком и длинным кнутом в руке, из дома на краю села, выбежал извозчик, обвязанный синим платком. А я все еще жадно хватал еду.

Он бежал ко мне, резко взмахивая кнутом, извивающимся в воздухе, словно гадюка. Мужчина был крепкого телосложения и кривоног, каким и должен быть опытный возница. Лихого удара его кнута нельзя было недооценивать. Я не боюсь палки, потому что от нее легко уклониться. А вот кнут страшно изменчив, из-под него трудно ускользнуть. Умелыми ударами кнута можно убить даже резвого коня. Я сам такое видел и до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю. Да, беда!

Кнут свистнул, и я отскочил в сторону. Но и оказавшись на безопасном расстоянии, я не отрывал взгляда от корзины с кормом. Извозчик побежал за мной – я бросился наутек. Перестал меня догонять – и я остановился, все время поглядывая на корзину. А когда возница заметил, что его мулы ранены, начал ругать меня и кричать, что если бы имел ружье, то убил бы меня первым же выстрелом.

Такие слова меня развеселили. «И-о, и-о...». Мне хотелось ответить: «Если бы у тебя не было в руках кнута, то я бросился бы на тебя и укусил  в голову».


И мужчина, судя по всему, понял мои намерения, потому как, наверное, знал, что я – тот пресловутый осел, который покусал немало людей. Он не решался ни отложить кнут, ни дальше напирать на меня. Мужчина оглядывался вокруг – видимо, искал подмогу, а я знал, что он и боится меня, и одновременно хочет поймать.


Издалека, окружая меня, подступали люди. Своим обонянием я чувствовал, что это были те же милиционеры, преследовавшие меня несколько дней назад. И хотя я и не наелся досыта тем вкусным кормом, что один глоточек которого был равнозначен десяти глоткам обычного, это прибавило мне силы и укрепило волю к борьбе. Эй, двуногие недоумки, вы не сможете взять меня в свои руки!


И именно тогда на грунтовой дороге показалось зеленое как трава, трясущееся, взметающее пыль, кубическое чудовище. Теперь-то я знаю, что это был джип советского производства. Кроме того, теперь я узнаю «Audi» и «Mercedes», «BMW» и «Toyota», и даже американские космические челноки и советские авианосцы. Но тогда я был ослом, ослом 1958 года. Это чудовище на резиновых колесах, двигаясь по ровной дороге, конечно же, было быстрей меня, а вот по ухабистому бездорожью по скорости передвижения оно не могло со мной тягаться. Опять повторю то, что говорил ранее Мо Янь – коза может залезть на дерево, а  осел  легко  поднимается  на гору.


Для удобства повествования скажем, что тогда я узнал джип советского производства. Я немного испугался его и одновременно заинтересовался. И пока я так колебался, милиционеры-преследователи окружили меня со всех сторон, а советский джип перекрыл мне дорогу для бегства. Когда автомобиль, заглушив мотор, остановился на расстоянии нескольких десятков метров от меня, из него выпрыгнуло трое мужчин. Старшим среди них оказался мой давний знакомый, когда то окружной, а теперь уже уездный председатель. За те три года, пока я его не видел, он почти не изменился, даже одежда на нём осталась такой же, как и прежде.


Я чувствовал симпатию к уездному председателю Чэню – его давняя похвала все еще согревала мне душу. Кроме того, он мне нравился и как торговец ослами в прошлом. Одним словом, этому начальнику уезда, не безразличному к ослам, я верил и ждал его появления.


Одним взмахом руки он приказал своим людям остановиться, а вторым взмахом отослал назад милиционеров, которые непременно хотели поймать меня или убить, и за это получить вознаграждение. Сам он, посвистывая приятно и мелодично, медленно приближался ко мне. Когда он был на расстоянии нескольких метров от меня, я увидел в его руках пучок соевого жмыха и вдохнул его крепкий запах. Я слышал, как он насвистывал знакомую короткую мелодию, навевающую легкую грусть. Душевное напряжение моё спало, тугие мышцы расслабились, и я захотел отдаться ему в руки и почувствовать их ласковые поглаживания. И вот, наконец, он подошел ко мне, правой рукой обхватил мою шею, а левой поднес мне ко рту соевый жмых. Затем той же левой рукой погладил по морде у моего носа и сказал:


-Ты, Белоснежнокопытик – замечательный осел! Жаль только, что эти придурки, которые не разбираются в ослах, испортили тебя. Теперь все будет хорошо, пойдем со мной, я научу тебя, как стать знаменитым, послушным и отважным ослом, которого все будут любить.



Уездный председатель отпустил милиционеров, водителю советского джипа приказал вернуться в главный уездный город, а сам сел верхом на меня, неосёдланного. Хорошо привыкший к передвижению на осле, он сидел так, чтобы мне было удобно. Он был хорошим всадником, который понимает ослов. Похлопав меня по шее, он сказал:


– Ну что, мой друг, поехали!


Тот день стал днём, когда я стал верховым ослом уездного председателя Чэня – возил на себе этого худющого, но чрезвычайно страстного коммуниста по широким просторам уезда Гаоми. Раньше я передвигался только в пределах волости Северо-Восточная Гаоми, а теперь, в обществе уездного начальства, мы доходили на севере до песчаных берегов моря Бохай, на юге – до рудных копей в горах Улянь, на западе – до бурной реки Муджухе, а на востоке – до побережья Хуншитань, где отдавало резким запахом рыб Желтого моря.


Это время было самым ярким периодом в моей жизни. Тогда я не помнил о Симэнь Нао, о людях и делах, которые касались его, а также о Лань Ляне, с которым у меня была глубокая душевная связь. Позже, оглядываясь назад, я объяснял удовольствие от того времени тем, что у меня, прежде всего, было подсознательное ощущение «официального статуса», который ослы также очень уважают. То, что Чэнь – глава целого уезда, мне очень нравилось и никогда не забывалось. Он лично готовил мне еду и расчесывал шерсть. Он обвязал мою шею лентой, украсил ее пятью красными шариками из сукна, а к латунному колокольчику подвесил красную бархатную кисточку.


Когда он верхом на мне приезжал куда-то для инспекции, то везде люди принимали меня с высочайшим уважением. Они подкармливали меня наилучшим фуражом, поили чистой родниковой водой и чесали костяным гребнем. Потом отводили на ровную площадку с белым песочком, на которой я удовлетворенно качался и отдыхал. Все знали, что заботливый уход за ослом начальника уезда его чрезвычайно радовал. Поглаживание осла по спине воспринималось признаком уважения к самому председателю. А тот был умным человеком – предпочел автомобилю осла потому, что таким образом, во-первых, экономил бензин, и, во-вторых, без осла ему пришлось бы пешком инспектировать рудные разработки в горной местности. Но я, конечно, знал, что основной причиной этого выбора была его глубокая любовь к ослам, за которыми ухаживал, когда на протяжении долгих лет жизни торговал ими. Глаза некоторых мужчин внезапно поблескивают, когда видят миловидную женщину, а вот уездный председатель даже невольно потирал руки, встретив хорошего осла. Поэтому, его удовольствие от приобретения такого, как я, умного и красивого осла с четырьмя белоснежными копытами было вполне естественным.


С того времени, как я стал верховым ослом для начальника уезда, применение уздечки с удилами вообще потеряло всякий смысл. Произошло чудо – наглый  осел, покрывший себя худой славой, потому как покусал многих людей, в течение короткого времени, благодаря тренировке уездного председателя, превратился в покорного и послушного, сообразительного и ласкового. Секретарь председателя Фань однажды сфотографировал его верхом на мне во время инспекции рудных шахт. Затем, вместе с короткой статьёй он отослал сделанный снимок в одну из провинциальных газет, которая и поместила его на видном месте.


Однажды во время инспекции я случайно встретился с Лань Лянем на узкой горной дорожке. Он спускался вниз, неся на коромысле две корзины руды, а уездный председатель верхом на мне поднимался вверх. Заметив меня, Лань Лянь опустил коромысло на землю и рассыпал руду, которая покатилась вниз. Разгневанный председатель взялся его поучать:


– Что ты делаешь? Железная руда слишком дорогое сокровище, чтобы её терять! Иди вниз и подбери её!


Я был уверен, что в тот миг до  Лань Ляня не доходили эти слова. С влажными глазами он бросился ко мне и, обхватив руками мою шею, стал повторять и повторять:


– Чернявчик, Чернявчик, наконец-то я тебя нашел...


Узнав в Лань Ляне моего бывшего хозяина, уездный председатель обернулся к своему секретарю Фаню, который всегда сопровождал нас на худющей кляче, и кивнул, чтобы тот уладил дело. Мгновенно поняв намек, секретарь соскочил с клячи и отвел Лань Ляня в сторону, сказав ему:


– Что ты собираешься делать? Это же осел уездного председателя.


– Нет, это мой осел, мой Чернявчик. Он от рождения потерял маму. Его вскормила пшенной кашей моя жена. Он, можно так сказать, наш родственник.


– Допустим, что это правда, – сказал секретарь, – но если бы председатель не спас его, то уже давно милиционеры убили бы его и съели. Теперь на осла возложена важная обязанность возить председателя уезда во время инспектирования и тем самым экономить государству затраты на содержание джипа. Председатель без него, как без рук, так что ты должен бы радоваться, что твой осел играет такую важную роль.


– Мне все равно, – упрямо повторил Лань Лянь. – Я знаю только одно: это мой осел, я заберу его с собой.


– Лань Лянь, дружище Лань Лянь, – сказал уездный председатель. – Теперь особенные времена, и он стал мне хорошим помощником, потому что ходит в горах, как по равнине. Если я даже реквизировал осла на некоторое время, то после окончания этапа выплавки железа отдам его тебе. Думаю, что государство заплатит тебе за пользование им на время реквизиции.


Лань Лянь хотел что-то ответить, но тут появился один из руководителей коммуны, отвел его на обочину дороги и строго высказал:


– Черт побери, ты ведешь себя, словно собака, которая сидит в паланкине и не может оценить, какая честь ей выпала. Поблагодари своих предков в трех поколениях за то счастье, что председатель уезда выбрал именно твоего осла.



Но председатель уезда, подняв руку, чтобы остановить грубый выпад функционера, сказал:


– Лань Лянь, послушай меня. Ты – человек с характером, и за это я тебя уважаю. Но в то же время мне за тебя очень обидно. Как председатель уезда, я надеюсь, что ты вместе со своим ослом повернешься  лицом  к народной коммуне и не будешь противостоять общей тенденции исторического развития.


Партиец начал оттеснять Лань Ляня в сторону, чтобы дать дорогу уездному начальству, а фактически – мне. И в тот миг, когда я заметил, что Лань Лянь ищет моего взгляда, мне стало очень стыдно. Я вдруг подумал: «Неужели я предал своего хозяина только ради того, чтобы подняться выше на одну ступень?». И председатель уезда, кажется, угадал мои мысли, потому что, легонько похлопывая меня ладонью по голове, успокаивающе сказал:


– Пойдем скорее, Белоснежнокопытик. Ты возишь на себе руководителя всего уезда и в этом твоя заслуга гораздо больше, чем тогда, когда ты сопровождал Лань Ляня. Рано или поздно, но он присоединится к народной коммуне,  и ты станешь частью коллективной собственности. И разве председатель уезда не стоит того, чтобы в рабочее время ездить верхом на осле, принадлежащей народной коммуне?



Но, как говорят, большая радость соседствует с большим горем, а одна крайность – переходит в свою противоположность. Потому что как-то вечером, на пятый день после встречи с моим хозяином, когда председатель уезда верхом на мне возвращался с рудной шахты в горах Вонюшань, передо мной через дорогу выпрыгнул заяц, и я, испуганно подскочив, нечаянно попал правым передним копытом в щель между камнями. Я упал на землю и вместе со мной – председатель уезда, который ударился головой о край камня и потерял сознание, обливаясь кровью. Секретарь сразу же позвал людей, чтобы отнести раненного председателя в долину. Другие крестьяне тем временем попытались вытащить мое копыто, но оно застряло еще глубже. Им ничего не удавалось сделать. Они толкали, тащили меня, пока что-то не треснуло, а я почувствовал такую резкую боль, что потерял сознание. А когда очнулся, то увидел, что мое правое копыто вместе с надкопытной косточкой осталось в щели между камнями, и из поломанной ноги струится кровь, заливая всё вокруг. Меня охватило отчаяние. Я знал, что от меня как осла больше не будет никакой пользы и уездному председателю я  больше не понадоблюсь. И даже мой хозяин не будет содержать осла, совершенно непригодного  к работе. Меня ожидает только нож мясника. Мне перережут горло, выпустят кровь, сдерут с меня шкуру. Затем разрежут мое тело на вкусные куски мяса, которые окажутся в человеческих желудках... Так что лучше самому уйти из жизни, чем попасть в руки мясника. Я посмотрел на крутой склон горы и на село в клубах тумана. «И-о, и-о...» – произнес я и начал перекатываться к обрыву. И то, что остановило меня в тот момент, так это только громкий крик Лань Ляня.


Он прибежал снизу. Покрытый  потом, с кровавыми пятнами на коленях. Он, наверное, не один раз спотыкался и падал. Увидев меня в таком плачевном состоянии, он сквозь слезы проговорил:


– Мой Чернявчик, мой Чернявчик...


Хозяин обхватил руками меня за шею, а несколько крестьян, поднимали и тянули меня за хвост, стараясь поставить на задние ноги. И как только поврежденная нога коснулась земли, меня пронзила такая невыносимая боль, что я, как прогнившая стена, истекая потом, рухнул на землю.


Один из крестьян сочувственным тоном произнес:


– Он – калека. От него не будет никакой пользы. Но не надо печалиться, на нём много мяса. Если его продать мяснику, то за него можно получить хорошие деньги.


– Иди ты ко всем чертям! – возмутился Лань Лянь – Ты продал бы своего отца мяснику, если бы он сломал себе ногу?


Окружающие люди на минуту остолбенели, а крестьянин возмущенно ответил:


– Слушай, что ты мелешь? Неужели этот осел – твой отец?


Крестьянин закатал рукава, готовый тут же драться с Лань Лянем, но спутники удержали его:


– Хватит спорить! – говорили они. – Хватит! Не надо дразнить этого сумасшедшего! Он – единственный единоличник во всем уезде. Его хорошо знают в управлении  уезда.



Людская толпа разошлась. Мы с хозяином остались одни. На горизонте над горами висел молодой месяц. Нынешнее безвыходное положение и пейзаж навевали уныние. Хозяин, ругая и уездного руководителя, и крестьян, снял пиджак и порвал его на полоски, чтобы перевязать мою искалеченную ногу. «И-о, И-о...». Было страшно больно... Хозяин обхватил руками мою голову, из его глаз мне на уши катились одна за другой его слезы. «Мой Чернявчик, мой Чернявчик... Ну что тебе сказать? Как ты мог поверить словам чиновника? Когда что-то происходит, они прежде всего спасают себя. Они бросили тебя на произвол судьбы. Если бы они позвали каменщика, он расширил бы щель и спас бы твою ногу...». Хозяин еще не успел окончить фразу, как будто вдруг что-то поняв, отпустил мою голову и побежал к щели между камнями, чтобы извлечь оттуда мое копыто. Он плакал, ругался и, устало дыша, наконец, добыл его. Держа его в руках, он разрыдался. Увидев, как сверкает железная подкова, стертая от ходьбы по горным дорогам, я залился слезами.


С помощью хозяина мне удалось снова встать на ноги. Благодаря тому, что поврежденная нога была плотно обернута тканью, она могла кое-как опираться на землю, но, к сожалению, я терял равновесие. Не стало осла, летающего над землей, взамен появился калека, который на каждый шаг наклонял голову то вниз, то вбок. Я несколько раз подумывал всё же броситься с горы и покончить с такой безрадостной жизнью, но любовь хозяина остановила меня от такого шага.



Шахта в горах Вонюшаь, где добывали руду, находилась от села Симэнь в волости Северо-Восточная Гаоми на расстоянии шестидесяти километров. На здоровых ногах пройти эту дорогу было бы совсем нетрудно. А вот с одной изуродованной ногой я с трудом мог идти. Рана кровоточила, и я беспрестанно стонал. От боли кожа на мне то и дело покрывалась дрожью, как дрожит вода в водоеме под легким ветром.


Когда мы достигли территории волости Северо-Восточная Гаоми, моя раненная нога начала гнить, привлекая тучи мух, преследовавших нас своим оглушительным жужжанием. Хозяин наломал веток с деревьев, связал их в веничек, и отгонял мух от меня. Мой хвост почти не шевелился, а весь зад от диареи был загажен. Одним взмахом хозяин убивал веником десятки мух, но их прилетало еще больше. Он порвал свои штаны на бинты, чтобы заново перевязать мою искалеченную ногу, и вид хозяина – в трусах, только-только прикрывающих тело, и в тяжелых кожаных ботинках на толстой подошве – был странный и забавный.


В дороге мы терпели все неприятности бродячей жизни. Я питался сухой травой, а хозяин утолял свой голод гнилым сладковатым картофелем, подобранным  на поле у дороги. Избегая людей, мы двигались по узким дорожкам, как раненые солдаты, покидающие поле битвы.


В село Хуанпу мы зашли в тот день, когда там впервые открылась коллективная столовая, от которой нам в нос ударил крепкий запах еды. Я слышал, как в животе хозяина что-то забурчало. Он взглянул на меня глазами, полными слез. Вытерев покрасневшие глаза грязной рукой, он громко сказал:


– Проклятье, Чернявчик, чего мы боимся? Чего прячемся? Разве мы совершили что-то постыдное? У нас совесть чиста и нам нечего стыдиться. Ты заработал рабочую травму, поэтому власть должна была бы тобой заниматься. А вместо неё эту заботу взял на себя я. Ну, пойдем к селу!


Хозяин повел меня, а вместе со мной целую армию мух, к коллективной столовой, где на открытом воздухе подавали людям пирожки из бараньего мяса. Как только из кухни выносили их на решетке и клали на стол, они мгновенно исчезали. Одни из тех, кому удавалось схватить пирожки, держали их деревянными палочками и, склонив голову, жевали. Другие же, перебрасывая пирожки из руки в руку, дули на них и остужали.


Своим появлением мы тут же привлекли к себе внимание. Мы были грязные и жалкие. Своим отталкивающим видом, неприятным запахом и изможденными телами мы ошеломили людей, и может быть, даже вызывали тошноту и отбивали аппетит. Когда хозяин смахнул с меня мух своим веником и они, разлетевшиеся во все стороны, расселись на горячие пирожки и кухонную утварь, люди негодующе зашумели.


Толстая женщина в белом халате, видимо, начальница столовой, подбежала к нам на расстояние нескольких метров и, заткнув нос, прогундосила:


– Что вы тут делаете? Убирайтесь прочь!


Один мужчина, узнав хозяина, воскликнул:


– Эй! Это ты, Лань Лянь из села Симэнь?


Хозяин покосился на него и, ничего не отвечая, отвел меня на середину двора. Люди там от нас разбежались.


– Он – последний единоличник в уезде Гаоми, его в районе Чанвей все хорошо знают, – продолжал мужчина. – Его осел вытворял чудеса: умел летать, забил до смерти двух свирепых волков и покусал десяток людей, но, к сожалению, кажется, повредил ногу, ведь так?


Толстуха закричала нам вдогонку:


- Убирайтесь отсюда! Единоличников не обслуживаем!


Хозяин остановился, и печальным, и одновременно резким тоном ответил:


– Ты, жирная свинья, я – единоличник, а поэтому скорее умру с голода, чем попрошу обслужить меня. Но мой осел возил на работе председателя уезда, и когда спускался с горы, попал копытом в щель между камнями и сломал ногу. Это рабочая травма или нет? Если рабочая, то вы  обязаны обслужить его.


Хозяин впервые в жизни так грубо ругался с людьми. Синее пятно на его щеке почернело, лицо вытянулось, как у общипанного, да к тому же еще и вонючего петуха. В таком виде он начал приближаться к толстухе, та стала отступать, пока не заплакала, закрыв лицо руками, и бросилась наутек.


Какой-то мужчина в сильно изношенной униформе, с пробором в волосах на голове, похожий на партийного управленца, чистя зубы заостренной палочкой, подошел к нам и, оглядывая нас с ног до головы, спросил:


– Что вам надо?


– Накормить осла, нагреть воды и помыть его, а затем вызвать ветеринара, чтобы забинтовать искалеченную ногу.


Партиец крикнул в сторону кухни, и оттуда тут же прибежало несколько мужчин.


– Приготовьте всё, что он говорит. И быстро!


Люди помыли меня. Врач обработал рану йодом, наложил на нее мазь и плотно обмотал марлей. Потом они раздобыли для меня ячменя и люцерны.


Пока я уплетал ячмень и люцерну, люди принесли и поставили перед хозяином миску с горячими пирожками. Один из них, видимо, повар тихо сказал:


– Ешь, брат, не упирайся. Ешь всё, что дают. О завтрашнем дне не стоит думать. А твой осел не протянет долго. Немного посопротивляется, а когда устанет бороться, настанет ему конец.


Сгорбленный хозяин сидел на двух обломках кирпича, уложенных друг на друга, и не отрывал глаз от моей забинтованной ноги. Он, кажется, даже не слышал то, что сказал ему повар. В его животе опять что-то забурлило, и я догадывался, каким огромным соблазном были для него жареные мясные пирожки. Я несколько раз замечал, как он протягивал к ним свою черную, грязную руку, но в последний миг останавливал ее.





Глава 9. Осел из рода Симэнь во сне встречает Симэнь Бай. | Мучительные перевоплощения Симэнь Нао | Глава 11. Герой войны помогает изготовить искусственное копыто.