home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 20

Свидетель

Что я собирался делать? Не знаю. Я ждал. Не знаю чего – знака, толчка, нового письма или телефонного звонка, после чего все станет на свои места, и я пойму, что нужно делать. Я знал лишь одно – та история не закончилась! Дверь скрипит и покачивается на сквозняке, а за ней – холодно и темно. Нужно войти и посмотреть, что там.

Я вспоминал посеревшее лицо брата, его сжатые губы, неверные движения рук, пролитую водку; побелевшие пальцы Лены, вцепившиеся в стол; толстую любопытную физиономию Лешки. Я действительно испортил им праздник. Подсознательно я надеялся, что… что-то прояснится, какой-то их жест, движение, звук подтолкнут меня к разгадке, но надежды мои не оправдались. Я был уверен, что каждый из них знает что-то, возможно, весьма незначительное, но дающее в сумме положительный результат. Я хотел застать их врасплох, загнать в состояние, когда человек забывает об осторожности. Но просчитался. А ведь они знали – не могли не знать! Казимиру нравилась Лиска, Лена ревновала, Лиска ходила на сеансы к экстрасенсу, их видели вместе – мне сказал об этом Казимир. Они все связаны, Лешка с ней дружил… Явственно виделось мне переплетение пут и узелки, но кончик нитки ускользал. Проведя бездарный день в своем банке, исчертив схемами десяток листков, я отправился домой. Песик радостно встретил меня – похоже, сидел у двери. Он, не дожидаясь меня, помчался вниз и нетерпеливо топтался у выхода, поскуливая. Потом Толик гулял, а я сидел на скамейке, тупо уставясь в раскисшую землю. Снова шел дождь.

Квартира показалась мне удивительно пустой, и я сразу понял, что Рената ушла. Я не ошибся – ключи лежали на столе в гостиной, шкаф в спальне был пуст. Она не оставила записки, и я невольно ухмыльнулся. Оставлять прощальные записки, сбегая из дома, – вполне театральный жест, и если она не соблюла ритуал, значит, возвращаться не собирается. Так, во всяком случае, я подумал.

Что я испытывал? Сожаление, что все закончилось, наверное. Не сняв пальто, не зажигая света, я сидел за столом на кухне. Грузный, тяжелый, не очень молодой человек на распутье. Рената была лучом света, я это понимал. Мне вдруг подумалось, что нужно немедленно звонить, бежать, возвращать ее, но я не двинулся с места. Песик сидел рядом – я видел, как блестят его глаза. Кухня в темноте казалась чужой. Весь мир был чужим, а значит, и я сам был в нем чужим.

Из тяжелой одури меня вывел телефонный звонок. Рената! Я схватил трубку. Это оказалась не Рената.

– Кто? – недоуменно переспросил я.

– Лидия Петровна из вашего дома, вы заходили на днях.

– Да-да, помню! – Я наконец узнал ее голос. – Что случилось?

– Тарасовна говорит, к ней вроде как заходил мужчина. Помните, вы спрашивали, может, кто из соседей видел?

Добрую минуту я перевариваю ее слова.

– Какой мужчина?

– Она не знает. Не старый. Как она зашла в подъезд – ваша жена, он, значит, выскочил из-за угла и следом побежал! А когда уходил, Тарасовна не видела, к ней Анюта зашла из десятой квартиры. Она еще тогда хотела рассказать, да постеснялась, подумала, может, и не к вам он шел, а чужой кто. Мало ли тут народу живет, всех не упомнишь.

Путано, но понять можно – Лиска вернулась домой, а следом в подъезд вошел незнакомый мужчина. Ну и что? Народу в доме живет много, Лидия Петровна права, не дом, а проходной двор. Мужчина необязательно шел за ней.

– Где она живет?

– Кто, Тарасовна? На Садовой, у них там свой дом. Они продали тут квартиру и купили там, номер четырнадцать. И телефон велела дать, если спросят. Хотите, я с вами?


Следующие полчаса я торопливо рылся в ящиках письменного стола, выгребая семейные и случайные фотографии, старые письма, разный мусор. В моем столе царил такой же бардак, как и в Лешкином. Я туда лет сто не заглядывал. Это был Лискин стол.


Тарасовна долго рассматривала каждый снимок, держа его на расстоянии вытянутой руки. Я не верил, что она узнает кого-нибудь, но не хотел ничего упускать. Я ничего не ждал от визита к «старой даме», как я ее окрестил. Определение подходило ей как пресловутое седло корове. Тарасовна была громадной, как квашня, громогласной старухой. Она деловито перебирала фотографии – мои, Лискины, моих родителей, Казимира в плавках на море, у себя на стройке в оранжевой каскетке, какого-то домашнего застолья, Лены и Костика, Лешки Добродеева на празднике города – сияющего, с воздушным шариком; Лискиных коллег-журналюг, нахальных, молодых, смеющихся. Я нашел даже смазанную фотографию экстрасенса Ильи Заубера, неизвестно каким чином затесавшуюся в пеструю компанию. Во всяком случае, я подумал, что это он, хотя не поручился бы. Я добавил туда же пару снимков корпоративной вечеринки в банке и субботника во дворе нашего дома. Лиска держит тонкое безлистное деревце, я бросаю лопатой землю.

Тарасовна шевелила усами, поджимала губы, хмурила брови, проникнутая серьезностью момента. Я, устав рассматривать ее лицо, бродил взглядом по комнате – по бесчисленным коврам, тусклым стеклам серванта, плюшевым зверушкам вперемешку с подушками на громадном диване.

– Вот этот! – торжественно сказала Тарасовна, и я вздрогнул. Она протягивала мне фотографию. – Он самый! Я запомнила. Как сейчас вижу – она вошла, а он из-за угла и – шасть за ней! И оглядывается. Я еще подумала – не наш, чужой. Никогда раньше его не видела, а ведь мы там жили, почитай, десять лет. Хотела сказать, да потом думаю, вам не до меня. Горе-то какое! Такая славная она была, молоденькая, всегда слово найдет приветное, спросит, как здоровье. У меня артрит, так она, поверишь, растирку принесла. И вроде помогло, хоть и ненадолго. Такая хворь безбожная, ничего не берет. Он! Я его запомнила, точно он. Если бы не Анюта, я бы видела, когда он вышел, а Анюта пришла, тары-бары-растабары, потом чай сели пить. Кабы знать! – Она покачала головой и спросила деловито: – Лида сказала, ты письмо от нее получил? – Она перекрестилась. – Видать, и там нет ей покоя. Бедная!

…От чая я отказался. Шел пешком из пригорода под дождем. Погода испортилась окончательно. Мне нужно было подумать. Я двигался как автомат. Сияли размыто фонари и автомобильные фары, несколько раз меня обдало холодной водой из-под колес. Я даже не остановился, только утерся рукавом. Мне уже казалось, что я с самого начала знал, кто зашел в подъезд следом за Лиской. Больше некому. Если бы я дал себе труд подумать раньше, догадался бы.

Казимира дома не было. Лена обеспокоенно спросила, что случилось. Ее насторожил мой тон.

– Тема… – произнесла она неуверенно. – Темочка, не надо!

Она решила, что я пришел выяснять отношения и вытаскивать на свет нашу историю. Я действительно пришел объясниться, но к ней это не имело ни малейшего отношения. Я не стал отвечать.

Я стоял под деревом, которое не спасало от дождя. Холод пробирал до костей. Удерживая дрожь в руках, я сжал кулаки и сунул их глубоко в карманы. Часы на площади пробили десять, потом одиннадцать. Я стоял, как часовой на посту. Я решил узнать все. Мне казалось, я не удивился. Подсознательно я всегда это знал. Брат всегда тянулся к моим игрушкам, и если их не получал, то попросту ломал.

«Ему нужно, чтобы у тебя ничего не было», – сказала Лена, поняв расклад своими птичьими мозгами.

А потом мы пили водку, и он плакал и называл себя ничтожеством. Раскаивался? Я не знал, в чем его обвиняю – я не верил, что он мог убить… Не хотел верить! Не мог! Не смел! Но что-то он знал наверняка. Он скрыл, что был там в тот день. Он суетился вокруг меня и навязывался в друзья, он вел себя как человек, который виноват. Мы пили водку, и мне было невдомек, что мы оба оплакиваем ее!

Казимир приехал около полуночи. Я шагнул ему навстречу, он отшатнулся, всмотрелся, произнес испуганно:

– Темка, ты? Ты был у нас? Что случилось?

Он был пьян и едва держался на ногах. Я схватил его за грудки.

– Ты, подонок!

– Что, Тема, что? – забормотал он, прикрывая лицо руками. Он обезоружил меня своим жестом. Я оттолкнул его. – Что случилось? – лепетал мой брат.

Меня трясло от холода, от злобы.

– Ты видел ее перед смертью! Ты был там!

Он раздумывал долгую минуту, бессмысленно пялясь на меня, а потом заорал:

– Я не видел ее! Она мне не открыла! Понимаешь, не открыла! Лучше бы я выломал эту проклятую дверь! Понимаешь? Я знал, что она там! Звонил, а она не открыла!

Тут я его ударил. Он запрокинул голову, стукнувшись затылком о крышу своей «Хонды». Из разбитого носа побежала темная струйка. Он утерся ладонью, размазывая кровь по лицу.

– Бей! – сказал он. – За все! – Он сунул руки за спину, желая показать, что не будет отвечать.

– Ты, подонок! Ты не давал ей прохода! Она тебя боялась!

– Я любил ее! Я готов был на все, я просил ее! Ты ведь не любил Лису!

– Что ты мелешь?! – Я опешил.

– Ты не способен любить, а она… – Голос его пресекся, лицо уродливо скривилось, и он заплакал.

Я представил, как Казимир разносит дверь, а Лиска, испуганная, мечется по квартире, а потом… открывает ему! Я словно раздвоился, я готов был обвинить Казимира в ее смерти и в то же время понимал, что брат говорит правду.

Мы нашли какую-то полупустую забегаловку, и он рассказал мне все.

Он ничего не мог с собой поделать. Он сходил с ума, не хотел жить, он умолял ее уйти от меня. Он катился по наезженной колее – доказывал ей, что я ее не люблю, что я не способен любить, что я тупой карьерист и жизни у нас не будет. Что у меня до нее была подруга мне под стать, и рано или поздно я к ней вернусь.

– Она была живая! – повторял он страстно, вытирая салфеткой окровавленный нос. – Живая, настоящая! Ты ее не ценил! Ты не понимал, какая она! Тебе всегда везло!

«А вот и голуби», – как любит повторять Лешка Добродеев. Брат мне завидовал.

– А я до всего доходил сам, набивая шишки. Конечно, ты старший, ты козырный, а я работяга!

Я слушал с изумлением – он все ставил с ног на голову! У меня мелькнула мысль, что он притворяется, это спектакль. Он был пьян, но не до такой же степени! Мне казалось, я знаю брата, но я ошибался. Права Лена – он мне завидовал и тянул руки к моим вещам и женщинам. И был при этом глубоко несчастен.

– Она меня не впустила! Я ждал ее на Олимпийской после сеанса, но не успел. Она взяла такси, я ехал следом. Она спешила – выскочила из машины и помчалась в дом. Я бросил машину у соседнего дома и побежал за ней. Я не видел, как она вошла в квартиру, я только слышал, как захлопнулась дверь наверху. Я был на седьмом. Лифт не работал. Я собирался сказать ей все! Утром я заявил Ленке, что наша жизнь ошибка, я так больше не могу. А Лиска меня не впустила! Нужно было к чертовой матери ломать дверь, я… идиот! Простить себе не могу! А потом… Мне жить не хотелось! Ты был единственным человеком, с кем я мог говорить о ней. Помнишь, как мы сидели и поминали… ее? Помнишь? Я звонил в дверь, а она в это время… Почему?

Похоже, он рассчитывал на мое сочувствие. Я смотрел на его несчастную жалкую физиономию, испытывая раздражение и жалость одновременно, и спрашивал себя, верю ли я ему.

Он пил воду, громко глотая. Остаток из стакана выплеснул себе в лицо.

На меня навалилась усталость. Я молчал. Мы не смотрели друг на друга. Потом он сказал тусклым трезвым голосом:

– Десятки смертей не поддаются объяснению. Не только жизнь не укладывается… в схему. Смерть тоже не укладывается. Мы не знаем и никогда не узнаем, почему она это сделала. А компакт и письмо… Лешка, наверное, прав – это случайность.

Жалкий, бледный, с разбитым лицом, Казимир напоминал сломанную марионетку.

Я почти поверил ему. Он ушел, не прощаясь. А я направился в другую сторону. Пешком. Город был пуст и звонок. Мои шаги звучали как удары молотка, забивающего гвозди. Я превратился в механического человека, мерно идущего в заданном направлении без малейшего участия мозга. Да и не стало мозга, не рождал он ни единой мысли, на месте его была тяжелая клейкая масса.

Уже у двери меня как толкнуло – вернулась способность соображать, и я вспомнил, что Ренаты нет. Острая спица сожаления ткнула в сердце, и я замер на долгий бессмысленный миг. Из-за двери донеслось поскуливание – песик почуял меня. Когда Казимир был маленький, он называл всю живность «животненькими», даже жуков. Животненький скулил из-под двери, ему было страшно и скучно. А ведь у него тоже проблемы, подумал я. Он потерял хозяина, ему одиноко, он чувствует, что не нужен мне, и боится снова оказаться на улице. Завтра же спрошу у соседей – может, они знают, чей.

Я постелил себе в кабинете – не мог и не хотел ложиться в постель, все еще пахнущую духами Ренаты. Сон не шел, я думал о смысле жизни… и вообще. Я считаю себя нормальным человеком, честным – настолько, насколько может быть честным прагматичный человек, умеющий идти на компромиссы в свою пользу.

Я никогда не подводил друзей, у меня каждый день расписан на месяц вперед, я знаю, чего хочу. Я не умею вытирать сопли, но, черт побери, я никогда не отказывался кому-то помочь. Я умею настоять на своем, я сделал себя сам.

Делает ли это меня сухарем и злобным типом? Не способным любить, как утверждают эти двое? Запоздалая обида поднималась во мне. Кто вы такие, чтобы судить? У каждого из нас своя правда!

Толик робко ткнулся мне в руку холодным носом, и я слегка сжал ладонь. Всю жизнь я вкалывал как проклятый – не из-за денег, нет! Мне было интересно работать. Я не умею трепаться за столом, пить водку, ездить на рыбалку – с моей точки зрения, это зряшная трата времени. Меня утомляет Леша Добродеев и раздражает пьяненький Казимир. По молодости я ходил в сауну – мне нравилось разгоряченному ухать в холодную воду, в этот миг я чувствовал себя потрясающе живым и сильным.

Так в чем же я виноват? Я – другой! И прийти мне не к кому – ввалиться ночью в состоянии полного раздрызга и получить отпущение грехов и утешение. Нет у меня таких друзей! Потому что я другой. Ну и что? Это дает им право?..

Что они могут знать о Лиске, о наших отношениях, она любила меня, а я… готов был душу отдать за нее! Никто не имеет права судить, все пошли вон!

Злоба, двигатель человеков, заливала меня ядовитой волной, и я чувствовал, что пойду на все, чтобы найти убийцу… если он был, или докажу, что такового не было. А когда найду – если найду, – своими руками…

Уснул я под утро, когда в окно пробивались уже серые неуверенные сумерки.


Глава 19 Семейный ужин | Мужчины любят грешниц | Глава 21 Неожиданный поворот