home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Неожиданный поворот

Утром позвонила Лена, предложила пообедать вместе. Сказала, нужно поговорить. Слова отказа уже готовы были сорваться у меня с языка – я не хотел ее видеть. Она надоела мне своими вечными жалобами. Но… мне вдруг пришло в голову, что она, в отличие от тех двоих, не считает меня сухарем и злобным типом, и я смягчился. И вспомнил, как подумал тогда в прихожей почти с сожалением, что не вмешайся в свое время Казимир… Сейчас я уже так не думал, я вообще об этом не думал, но чувство невесомой ностальгии осталось.

До самого обеда я сидел, разбирая мысленно вчерашнюю сцену. Вчера я поверил брату, сегодня… Не знаю! Казимир лез в мою жизнь напролом, он протягивал руку и отнимал мое. Имел право, потому что любил? Любовь как оправдание для подлости? Любовь – психическое расстройство, и человек не отвечает за свои поступки? Лиска не сказала мне ни слова, жалела меня.

Глупая! Молодая, беззащитная, глупая. Он гонял ее, как волк зайца, мой братец. А она молчала – жалела меня. Лиска боялась его, а я ничего не замечал. Ох, Лиска, что же ты наделала? Ничего не прошло, ничего! Боль еще со мной. Права Рената – я виноват!

Брат сказал, что Лена знала о его намерении уйти из семьи, а мне она никогда об этом не упоминала. Не хотела причинить боль? Не верила, что это у него серьезно? Или Казимир соврал вчера? Маленький он врал постоянно.


Лена была бледна и озабочена, но, как всегда, прекрасно одета – светлый костюм и серо-голубая шелковая блузка. Длинные прямые белые волосы, похоже, вовсе не накрашена. Знакомый приторный запах духов.

– Как ты? – спросила она озабоченно.

– Нормально. Я не должен был…

– Я понимаю! – перебила она. Положила свою руку на мою, заглянула в глаза. – Темочка, что происходит?

– Не знаю.

– Казимир был вчера с тобой?

– Да.

– У него разбито лицо…

– Я знаю.

– Что случилось? За что ты его ударил?

– Лена… все в порядке.

– Это за Алису, да? Не можешь простить?

– Лена, он говорил тебе, что хочет уйти?

– Уйти? – Она рассмеялась невесело. – Разве я его держу? Если бы хотел, то давно ушел бы. Его бабы приходят и уходят, а я остаюсь. Готовить, чистить, мыть, создавать уют. Воспитывать детей. Он обожает Танечку. Он сходил с ума по Алисе, ну и что? Она не первая, она не последняя. Господи, ну кому понадобилось снова вытаскивать на свет эту историю? Через столько лет?

– Мне дали понять, что смерть Алисы – не самоубийство.

– Не самоубийство? – Мне показалось, она сейчас потеряет сознание – страх явственно проступил на ее кукольном личике. – А… что?

– Убийство.

Она смотрела на меня с ужасом.

– Кто дал понять? Были еще письма?

– Я виделся с родственницей Алисы.

– Родственницей? При чем тут… А доказательства? Что она знает?

– Доказательств нет, одни эмоции.

– Почему она так считает?

Мне показалось, Лена перевела дух.

– Она не верит, что это было самоубийство.

– Верит, не верит… Столько времени прошло… Молодые, они… – она запнулась, подыскивая слово, – негибкие, я смотрю на Костика: чуть что – сразу трагедия! Ты не представляешь себе…

– Лена, Казимир говорил тебе о разводе?

И снова она ушла от ответа:

– Ты же знаешь своего брата, он готов волочиться за каждой юбкой! Да любая другая на моем месте давно ушла бы! Ты думаешь, мне некуда было уйти? – В голосе ее прозвучали близкие слезы.

– Значит, он не собирался разводиться?

– Из-за Алисы? Нет, не собирался. Она ему нравилась, я тебе говорила, но ему все твои женщины нравятся, вы же вечные соперники, он всегда тебе завидовал. Особенно его злит, что тебе все легко достается…

– Мне? Легко?

– Да! Сидишь у себя в банке при галстуке, а он на стройке вкалывает. Он всегда смотрел на тебя снизу вверх.

– Лена, в тот вечер, двадцать седьмого августа… – перебил я.

Она смотрела настороженно. Лицо побледнело, четко обозначились морщинки в уголках рта.

– Ты помнишь?

– Что именно? – Голос ее стал враждебным.

– Все! – резко сказал я. – Где была ты, где был Казимир?!

– Ты с ума сошел! При чем здесь мы!

Я отметил это «мы». Молча ждал ответа.

Она сдалась.

– Я была у Риммы, косметолога, Казимир… дома, наверное. Во всяком случае, он был дома, когда я вернулась.

– Во сколько?

– Не помню! Девять, десять. Почему ты спрашиваешь? Ты что, думаешь…

– Лена, ты рассказала Алисе о нас?

Я видел, что она колеблется. Ей не хотелось отвечать, она увела взгляд.

– Лена!

– Кажется, рассказала… – выдавила она из себя. – Я не могла не рассказать, как ты не понимаешь! Я видела, что Казимир увлекся, и…

– Решила подстраховаться? Рассказала, как он испортил тебе жизнь? Что именно ты ей рассказала?

– Ну… о нас с тобой.

– Что, если бы не Казимир, мы были бы счастливы?

– Ну да… наверное. – Она пожала плечами. На нее жалко было смотреть.

– И что ты меня до сих пор любишь?

– Я этого не говорила! – запротестовала она.

– И что я до сих пор тебя не забыл, пытался тебя вернуть? И если бы не она, Алиса… Говорила?

Меня несло, я словно видел всю сцену – эта мелкая хищница, растение-паразит, своим тоненьким нежным голоском вливала отраву в Лискины уши.

– Ты все усложняешь! – вскрикнула Лена звенящим голосом. – А разве не правда, что Казимир увел меня? И если бы не он…

– Когда это было, черт подери! Мы были щенками! – От моей ностальгии по былому не осталось и следа. – Ты говорила этой девочке о том, что один брат испортил тебе жизнь, а другой продолжает любить? И ее письмо… Я понимаю теперь, почему она написала это письмо!

– Ничего ты не понимаешь! – Она посмотрела на меня с неожиданной злобой. – Все было совсем не так! Не так! Мы случайно встретились в городе, зашли выпить кофе… Зимой! За полгода до… За полгода! Она бежала мне навстречу почти раздетая, шмыгала носом…

Она до сих пор сводила счеты с Лиской.

– За полгода? – опешил я. Она не лгала, я это чувствовал.

– За полгода! В феврале! Да, я ей все рассказала, но она ничего не поняла! Она мне посочувствовала, эта… девочка. Ей и в голову не пришло, что она лишняя. Казимира она вообще не воспринимала всерьез, никакой трагедии, она смеялась над ним. Я чувствовала себя последней дурой – напрасно вывернулась перед ней наизнанку. Она любила тебя! Она предложила мне идти к ним в газету, чуть ли не курьером… чтобы не сидеть дома. Она… она… глупая девчонка! Я не понимаю молодых, им все трын-трава!

– Но письмо…

– Да что письмо! Что письмо! – вскрикнула Лена. – Она написала это дурацкое письмо при мне. Вырвала страничку из блокнота и начеркала. И протянула! Я не поняла сначала, читаю, глазам не верю, какой-то Красный Лис, а она говорит, ну как, убедительно? Или это мелодрама? И смотрит выжидающе. Мне показалось, что она издевается. Или у нее что-то с головой. А она вдруг говорит без всякого перехода: «Ой, мне пора, опаздываю!» Сунула свой листок в сумку и вылетела из кафе, а я как дура осталась… – Лена замолкает.

Я тоже молчу. Я словно вижу всю сцену, вижу Лиску – она действительно не поняла, чего от нее хотят. В ней не было чувства интриги, у нее не было потребности выяснять отношения, она не рассказала мне о встрече и ни о чем не спросила – забыла, не придала значения, закрутилась в своем бульварном листке. Пожилая тетка рассказала ей о своей негасимой любви – ну и что? Беспокоится за мужа? Даже не смешно. Если он такой гад, зачем за него держаться? В этом была вся Лиска – простота и наивность! И новая идея для бульварного издания – любовный треугольник. Я невольно улыбнулся, представив их вдвоем – Лиску в джинсах и легкой курточке, с покрасневшим от холода носом, и Лену в норковой шубе, с ее приторными духами и никому не нужными откровениями…

– Когда ты прочитал письмо, мне стало дурно! – Ее возбужденный голос вернул меня в реальность. – Я ничего не могла понять. Откуда оно взялось? Она написала его на моих глазах и унесла с собой. И вдруг спустя семь лет… Мистика! Мне страшно, Тема! Что происходит?

– Не знаю.

– Может, это родственница?..

– Не знаю.

– Зачем?

– Не знаю.

Некоторое время мы сидим молча. Лицо у Лены несчастное – жалеет себя. А я раздумываю о том, оправдывается ли подлость слабостью и страхом. С одной стороны, каждый защищается как может, а с другой – подлость всегда подлость.

– Ты меня ненавидишь, – шепчет Лена. – Но пойми…

Она хочет, чтобы я ее пожалел и утешил. Бывшая моя женщина, ныне жена моего брата. Свои люди, сочтемся. Не чужие. Я поднимаюсь и, не прощаясь, ухожу. Меня тошнит от нее. Меня тошнит от брата – эта парочка достойна друг друга…


… – Как по-твоему, каких людей больше – хороших или плохих? – спросила Лиска однажды.

– Хороших, наверное, – подумав, ответил я.

– А почему тогда про хороших людей так мало слов?

– Что значит – мало слов?

– Мало! Вот ты, например, что можешь сказать про хорошего человека?

– Что он хороший.

– И все?

– Добрый, душа нараспашку. Еще не жадный, щедрый, широкая натура, веселый…

– Еще!

– Нужно подумать. Альтруист. Честный, порядочный, трудолюбивый. Умный. – Я замолчал, так как ничего больше не приходило в голову.

– Вот видишь! Совсем мало. А теперь смотри, сколько слов про плохих людей! – Лиска торжествующе смотрит на меня. – Сотни! Считай! Аферист, гуляка, врун, жадина, бездельник, ворюга, дармоед, завидущий, – затарахтела она. – Балбес, гад, блюдолиз, жулик, отморозок, проходимец, вертопрах, мазурик! – Она глотнула воздух. – Оглоед, паразит, козел, шарлатан, нахал, пропащий, урод, ханыга! И это еще далеко не все! Просто нужно подумать.

– Что такое «ханыга»? – спросил я.

– Ну… – Она пожала плечами. – Что-то отрицательное, какая разница? Может, доходяга или жулик. Но тенденция, по-моему, ясна. Что и требовалось доказать. Слов для хороших людей совсем мало. И что это значит, по-твоему? Что плохих людей больше?

Я рассмеялся, с удовольствием глядя на нее.

– Ничего это не значит. Слово «хороший» включает в себя все то, что ты сказала про плохих, только с приставкой «не». Поняла? Не ханыга, не жулик, не охломон и так далее. Плохой человек возбуждает больше эмоций – возмущения, злости, отвращения, потому и слов больше. Эмоции – двигатель словотворчества. – Лиска щелкнула языком от восхищения – вай, как сказал! Я сделал вид, что не заметил. – А хорошее воспринимается как норма. Так и с новостями – читатели любят жареное, сама ведь знаешь. А норма – скучна. Нам лучше про убийство, грабеж, насилие, а не про… про найденную старинную летопись или картину Леонардо да Винчи… где-нибудь в сарае.

Лиска задумалась.

– Возьми людей вокруг, твоих знакомых… кого среди них больше – хороших или плохих? Лешка Добродеев болтун и трепло, но человек неплохой. Твой дядя Паша – классный мужик, по-моему, добрый, хоть и тугодум. Наше все, культовый режиссер Виталий Вербицкий – выпендрежник, но не без таланта, смелый… или как это? Эпатажный! И личность. Я бы не смог, как он, спать в парке на газоне или шляться по городу босиком с венком на голове. Кто там еще? Мой братец – завидущий и ябеда, но зато работяга и талантливый архитектор. Лена… – я запнулся.

– Уютная домашняя хозяйка! – Лиска скорчила рожу. – Не личность! И вообще…

– Ладно! – пресек я критику. – О жене Цезаря только хорошее, поняла? Родственников не выбирают. Зато она готовит – тебе и не снилось.

– Не хлебом единым! – заявила она нахально. – Я бы с ней от скуки подохла!

– Много ты понимаешь, – проворчал я. – А теперь вспомни плохого человека, хоть одного. Злодея-бармалея.

Она снова задумалась, закатила глаза, сунула в рот прядку волос. Взглянула искоса, хмыкнула.

– Неужели я? – Я сделал вид, что обиделся.

– Нет, ты хороший, – сказала она, улыбаясь до ушей.

– Скажи, что любишь меня, – поддразнил я.

– Не скажу!

– Тогда я тоже не скажу!

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и было в нем что-то… какая-то молчаливая мудрость, легкая печаль и сожаление, как будто она знает что-то, чего не знаю я. Так смотрят на шалящего ребенка. Так смотрят на смертельно больного родного человека, который радуется и строит планы на будущее, коего у него нет… Неужели она знала? Эта мысль обожгла меня, и только усилием воли я отбросил ее – не нужно кликушества! Я не верю в вещие сны, предчувствия и озарения. Никому не дано знать! Никому. Ни умному, ни глупому. Лиска была счастлива! Она пробежала вприпрыжку по своей короткой жизни, выпила ее до последней капли, выжала как лимон. И жизнь ее до самой последней минуты была исполнена прекрасного смысла…

Я спохватился, что стою на переходе и горит зеленый свет. Который на глазах сменился желтым, затем красным. Мне вдруг показалось, что я стою здесь вечность, а красно-желто-зеленый сигнал вспыхивает с завораживающей периодичностью, действующей как гипноз. Я вспомнил, как Лиска в той любительской ленте бросилась на красный свет… Острые локти, стремительные движения – нырнула как утка и побежала через дорогу… А вокруг хорошие люди, для которых придумано так мало слов: смеются, радуются, спешат…


Я звоню Ольге, но она не отвечает. Я не знаю, чего хочу от нее – она рассказала все, что знала. Вернее, ничего. С письмом – ясно, это не прощальное письмо. Остается только позавидовать чутью этой странной женщины, а также чутью Лешки Добродеева. Хотя, может, здесь не чутье, а… Может, она все-таки знает? Хоть что-то? Нет! Ей нет смысла никого покрывать – знала бы, сказала. В том-то и дело, что никто ничего не знает.

От встречи с Леной остался неприятный осадок. Поверил ли я ей? Пожалуй, да. Она способна соврать, но выдумать такую историю, нелепую с ее точки зрения, ей не под силу. Не понимая Лиску, она довольно точно описала ее реакцию. Похоже, не врет. Письмо не значит ничего. Лешка это понял – свой брат, писатель. А Ольга? И вдруг мне приходит в голову, что Лискино письмо неизвестно каким чином попало в руки этой женщины и она прекрасно знает, что оно не прощальное. Как Ольга сказала тогда – оно может и вовсе ничего не значить. Так мог сказать тот, кто знал точно, что оно ничего не значит. Хотя… необязательно. Я совсем запутался.

В тот день я больше не вернулся на работу. Позвонил, сказал, что не приду, а назначенные встречи велел перенести на завтра. И извиниться. Я не узнавал себя – впервые работа перестала меня интересовать. Я, оказывается, могу жить без банка. Впервые в жизни я шел куда-то не по делу, а брел куда глаза глядят. Вечерело, зажглись первые фонари. Народу на улице прибавилось. Я двигался в толпе, иногда касаясь плечом чужого плеча, вырывая из чужого разговора слово-другое. Я с удовольствием прислушивался к женскому смеху. Если судить о состоянии общества по уличной толпе после рабочего дня, можно заключить, что люди благополучны и счастливы, как школьники, сбежавшие с уроков. Они смеялись и болтали по сотовым телефонам.

Я не заметил, как оказался у театра. Ноги сами принесли меня сюда, это было вроде оговорки по Фрейду – подсознательно я думал о Ренате. У актрисы Ананко был выходной. Услышав это, я испытал облегчение. Я не решил окончательно, хочу ли видеть ее. Просить прощения, извиняться за твердолобость, обещать и каяться я не готов. Я стар и устал. Кроме того, я признался себе после некоторой внутренней борьбы, что обижен. Вполне человеческое чувство, не так ли? Я постоял на тротуаре, разглядывая горящие люстры через громадные окна без рам. Окно предполагает раму – в театре, казалось, нет окон, а только одни громадные проемы, что выглядит красиво и необычно.

На скамейке у моего дома сидела женщина. Я не узнал ее в первую минуту. Она встала, сделала шаг навстречу. К моему изумлению, я понял, что это воспитательница… Анечка! Я поздравил себя с тем, что помню ее имя. Невольно у меня мелькнула мысль, что ее присутствие здесь как-то связано с Ренатой или Павликом. Тут же я вспомнил, что мама не звонит – похоже, не знает о нашем разрыве. Неужели Павлик все еще с ней?

– Что-то случилось? – Я выдавил из себя улыбку. Эта девочка сейчас совершенно некстати.

– Нет, – сказала она неуверенно. – Я пришла… Добрый вечер!

– Добрый. Вы были рядом и решили навестить старого сухаря…

Я прикусил язык – мой игривый тон показался мне отвратительным. Старый дурак! Не забывай, что она из другого поколения и шутки у нее тоже другие.

Она, видимо, не знала, что сказать. Я заподозрил неладное – она избегала моего взгляда.

– Да в чем дело? Кто-нибудь умер? – Не лучший вариант, конечно, но надо же вывести ее из ступора.

– Нет! – воскликнула она испуганно. – Никто!

– Прошу! – Я пропустил ее вперед. – Или так и будем тут стоять?

Она пошла как ягненок на заклание. Мне показалось, она меня боится. Странная девица. Интересно, что ей нужно.

В прихожей я помог ей раздеться, на миг ощутив запах ее волос.

– Знаете, самое уютное место в моей квартире – кухня, – начал я бодро. – Но если хотите…

– Нет, что вы! Я люблю на кухне! – вырвалось у нее.

– Тогда на кухню. – Я усадил ее на табурет, бормоча что-то насчет чая или… кофе?

– Чай, пожалуйста.

– С вареньем? – не удержался я.

– Что?

– Чай, спрашиваю, с вареньем или с медом? Предупреждаю честно, мед прошлогодний. А варенье свежее, ежевика, подарок на день рождения. Так что?

– Варенье… пожалуйста.

Я, недоумевая, готовил чай, раскладывал по розеткам варенье. Она сидела за моей спиной тихо как мышь. Даже дышать перестала.

Я поставил перед ней чашку, пододвинул варенье, протянул ложку и скомандовал:

– Вперед!

Она ковырялась в розетке, красная, несчастная, не смея поднять глаз, и я не выдержал:

– Ну, в чем дело?

– Артем Юрьевич, извините меня…

– За что? Вы опять перепутали ребенка?

– Перепутала? – Кажется, я снова испугал ее. – Нет! У меня к вам дело… личное.

– Дело? Я слушаю.

– Понимаете, Миша… это мой жених, он приезжал за мной, помните? У него магазин, а сейчас, сами понимаете, очень трудное время, и он попросил меня, чтобы я попросила вас… понимаете?

Короче, им нужны деньги. А поскольку я единственный знакомый банкир, то лучше попросить у меня, чем неизвестно у кого. Она очень мне верит, и Миша говорит, что у меня в городе хорошая репутация, я надежный. Потому что дела у них неважнецкие, а тут свадьба на носу… Миша сделал ей предложение… то есть давно уже, и она приняла. Миша очень хороший, и вот… Она не смотрела на меня, терзала носовой платок – удивительно застенчивая девица. Расплачется, поди, если откажу.

– Почему Миша не пришел с вами? Мы бы все обсудили прямо сейчас.

– Ну… понимаете, он сказал, что я вроде как знакома с вами, а он нет…

– Но ведь деньги нужны ему!

– Да, ему…

Она явно выдохлась. Сидела, по-прежнему не глядя на меня. Я рассматривал ее. Она, почувствовав мой взгляд, вспыхнула, хотя куда уж больше. Я подумал – она сейчас расплачется.

– А где Миша?

– Миша? Он, наверное, дома, – сказала она неуверенно.

– Аня, он знает, что вы сейчас здесь, у меня?

Она кивнула.

Предприимчивый молодой человек прислал невесту просить денег у холостого мужчины. Вечером. А сам остался дома. Странное оно, это молодое поколение. Или это я странный? Несовременный. А что тут такого?

– Аня, вы его любите?

Она затравленно посмотрела на меня, и я опомнился.

– Извините!

Ей было неловко за себя, за Мишу, ей было стыдно просить, а отказать ему она не посмела. Я вдруг подумал, что Лиска тоже не посмела бы отказать! Правда, я никогда ни о чем подобном ее не просил. И не попросил бы.

И вдруг, к моему ужасу, она расплакалась. Некрасиво зажмурившись, стараясь не всхлипывать. У нее покраснел нос, на подбородке повисла капля.

– Ну-ну-ну, – забормотал я, – успокойтесь, Анечка, я все понимаю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Пожалуйста!

Она наконец вспомнила о носовом платке и вытерла глаза и нос.

– Молодцом! – похвалил я. – Так держать! – И поморщился от собственного бодренького тона. Старичок-бодрячок. Бедная девочка… – Пейте чай, а то остынет!

Было видно, что больше всего ей хочется оказаться как можно дальше от меня, моего чая и ежевичного варенья, но она послушно пила с ложечки и морщила нос – чай был горяч. Она боялась меня, она прекрасно понимала, чем это может закончиться. Она не знала, как держать себя, но, похоже, была готова… ко всему. Хотя, возможно, у меня грязное воображение. Но ведь на моем месте вполне мог оказаться нормальный живой мужик… вроде Казимира. А что тут такого? В чем проблема? И если бы этот мужик стал тянуть к ней руки, то… что? Насколько далеко она позволила бы ему зайти? А Миша? Так и сказал – ты там не особенно… это самое, выпендривайся – без денег нам хана. Нам. Жених и невеста, почти семья.

Хотя все могло быть совсем не так. А гораздо проще. Люди вообще стали проще. Слабой женщине помогут охотнее, а секс здесь ни при чем.

– Аня, давайте договоримся так… – Я наконец прекратил эту пытку. – Миша завтра утром придет ко мне в банк, скажем, в одиннадцать, и мы с ним все обсудим, хорошо?

Она кивнула. Я был суров и деловит, как и надлежит уважающему себя банкиру, и не покушался на ее честь. Кажется, она поняла это – облегчение явственно отразилось на ее лице. Она даже улыбнулась бледной вымученной улыбкой. Обжигаясь, допила чай и вскочила. Я не стал ее удерживать. И снова, как и в прошлые разы, она понеслась вниз, не дожидаясь лифта. Боялась, что я передумаю, не иначе. Дуреха!

Я неторопливо мыл чашки, улыбался и думал… Я думал, что если бы меня полюбила такая девушка, я бы… Ух, я бы! А Миша – сволочь! Печально…

Хотя, с другой стороны, возможно, я сгущаю краски и надо смотреть на жизнь проще…


Глава 20 Свидетель | Мужчины любят грешниц | Глава 22 В которой ничего существенного не происходит