home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 29

Прощание

Я сидел на полу, а вокруг были разложены бумажки, блокноты и папки из Лискиного стола. Время пришло. Я собирался поставить точку в конце главы. Мне казалось, я перестал бояться призраков. Я держал листки, исписанные детским нетерпеливым и неразборчивым почерком – она, как всегда, записывала на бегу, в полете, – цитаты, стихи, отдельные фразы, свои и чужие, подслушанные на улице («вумные фразеса», как я называл их), темы будущих статей. Обо всем на свете. О политике, любви, философии, Боге. Причем слова сокращались до полной нечитаемости. Бесформенная куча, из которой потом извлекалось жемчужное зерно. Некоторые из цитат я помнил, она читала их мне, требуя восторгов и восхищения. Я дразнил ее, говоря, что ничего не понял, что это заумь, что жизнь проще, прагматичнее, а все эти литературные маргиналы не от мира сего витают в эмпиреях и только тем и заняты, что позируют для потомства. Она сердилась, кричала, что я твердолобый, занудный, закомплексованный тип, но она меня перевоспитает.

Я брал листочки один за другим, читал, хмыкал и словно слышал родной голос. Я отвечал ей. Я играл в бисер.

– Послушай! – говорила она. – Послушай вот это! Как сказал, а? Это же с ума сойти как сказал!

Она смотрела на меня восторженными глазами.

– Какие слова нашел! Люди теряют язык, ты только послушай, как сейчас говорят!

Она была как утка, шустрый нырок в море слов, высматривала необычное словцо или фразу, клевала, проглатывала, спешила дальше. У нее был нюх на слова.

– Язык – это инструмент, и как всякий инструмент должен быть экономичен, функционален и соответствовать моменту, – возражал я.

– Язык – это божественное чудо, доставшееся нам даром!

– Кто сказал?

– Профессор Хиггинс.

– Не знаю такого!

– Невежда! Все знают профессора Хиггинса из «Пигмалиона».


…Я взял неровно оторванный листок.

«…самое увлекательное в жизни – политика, самое чистое – наука, самое прекрасное и бесполезное – музыка и любовь». Мрк. Алдан. То ли действительно Алдан, то ли Алданов. По-видимому, Марк.

Я хмыкнул. Так просто? Для игры словами годится, для жизни – нет. Это моя банкирская точка зрения, уважаемый Мрк. Алдан. Кстати, банковское дело – это что? Наука или политика? Куда сунуть меня, сухаря-финансиста, в вашей раскладке?..

– В тебе совсем нет романтики! – кричала Лиска. – Ты сухой, неинтересный, вредный…

– Знаю! – перебивал я. – Засушенный, застегнутый на все пуговицы банкир.

– Ага! А еще…

– Я люблю тебя, чудо мое родное!

– Не отвлекайся!

– Я люблю тебя, слышишь!

– Пусти! Ну, пусти же! Не мешай! Слушай дальше!


…Цветная фотография – Лиска в купальнике на песке, я сижу рядом в панаме. Щелкнул нас молодой человек «с той стороны». На той стороне облюбовали себе место под солнцем местные нудисты, и он приплыл к нам познакомиться – стоял по пояс в воде, вежливый молодой очкарик интеллигентского вида. Лиска фыркнула, я сделал страшные глаза и незаметно ей подмигнул. Она поняла, уставилась на парня, на лице отразилась мысль – она уже сочиняла материал. Я словно видел, как крутятся, сцепляясь, колесики в ее бедовой голове. Я поднялся, подошел к воде, и мы с парнем обменялись парой фраз. Я протянул ему фотоаппарат, он, метнув взгляд на Лиску, бочком продвинулся к берегу. Мне пришло в голову, что он принял меня за ее отца, и я рассмеялся…

Прекрасный летний день, ленивое озеро, разомлевшие на солнце луговые травы. Наш единственный выезд на природу…

В ней сидело детство, из которого она так и не выросла. Я помню, как она рассматривала луговые цветы – сосредоточенно нахмурив брови, закусив губу, и бог знает, что думала при этом. Медуница, тысячелистник, цикорий – она знала все их названия, легко запоминала и удерживала в памяти, что меня удивляло безмерно, ведь я, обладая «математической», способной удержать в голове сотни цифр, был не в состоянии запомнить хоть одно. Она парила над лугом и была как человек, который сюда вернулся. В интерьере воды и зелени Лиска была на месте, она была своей. Я понял это, когда приехал в ее районный городок, прошел по улицам – по краям тротуара росла сорная трава с голубыми цветами, названия которой я не знал; прошел через заросший двор к скрипучему деревянному крыльцу… Ее жизнь здесь была такой же открытой и простой, как трава.

Я смотрел на Лиску, любуясь, и мне пришло в голову, что она испытывает щенячью радость, какую испытывают только в детстве, потому что ребенок связан пуповиной с природой, он еще не человек, а почти животное и живет инстинктами. Он обоняет запахи травы и земли, и ноздри его подрагивают, как ноздри зверька. Он знает, где растет репейник с большими темно-красными цветами-колючками, которыми можно бросаться, и они смешно цепляются за одежду, кислая заячья капуста и сладкие калачики. Знает, как пахнет трава в солнечный день, и как в дождливый… Дождь сродни стихам – он рождает новый мир и новую природу – блестящую благодарную землю и чисто вымытую зелень. Улитки появляются из складок земли, и дождевые черви, раздвинув пирамидки земляных зерен, выползают послушать его радостную барабанную дробь. Ребенок знает все это, а взрослея, забывает. Уходит в новый мир, не оглянувшись. Он уже никогда не будет лежать в траве бесконечным летним днем, наблюдая суету трудяг-муравьев, стремительный бег юрких красных жучков-солдатиков и толстопузую бронзовую жужелицу, неторопливо ползущую по стебельку травы. Память о детских радостях будет тускнеть, тускнеть, пока не уйдет совсем.

Лиска до этого не дожила. Ее детские радости не потускнели, они ушли вместе с ней…

Новый листок. Новые слова. Новый смысл.

«Суть в том, что мир всегда остается непонятн., и наша надежда только в том, чтобы правильно став. вопросы. И так век за веком. А ответов на них мы никог. не получим… Бог мой, да я бы и не хотел дожить до той последней точки, котор. все поставит на место и все раз и навсегда объяснит. Поверьте, друзья, последней черты никогда не будет, она убег. от глаз, как линия горизонта, сколько бы ты ни гнал вперед свою лошадь». Анатолий Королев.

Живи и задавай вопросы, которые все равно останутся без ответа. Потому что их просто нет, ответов. Отсутствие ответов придает остроту жизни и подталкивает воображение. Кто такой Анатолий Королев? Друг? Старший товарищ? Коллега? Знакомый старичок-энциклопедист?

– Это писатель, невежда!

– Не знаю такого. Ну и в чем смысл? Какой смысл в вопросах, на которые нет ответа?

– Ха! Вопрос – это поиск, дерзость, попытка заглянуть за черту, человек не может без вопросов! А то, что нет ответов… Знаешь, не на все вопросы можно ответить. Пока. Понятно?

– А что насчет последней черты? Не понял.

– Нет последней черты! Понимаешь, нет ее! И все. Просто нет.

– Ты думаешь? – поддразнивал я.

– Я знаю! Ее просто нет.

Я задумался. Последняя черта… это что? Конец? Смерть? Забвение?

Лиска сказала, последней черты нет…


Я взял следующий листок – отстукано большими буквами:

«…счастье бывает таким большим и сложным, что слабому к искушению человеку лучше не прикасаться к нему, и рядом может быть другое, совсем прост. и бесхитростное счастье, о котором один древний китайский стихосложитель написал так: счастье – это смотреть, как девочка, спросившая у вас дорогу, уходит вдаль, напевая песню…» Вяч. Костиков.

Я задумался. Кто судья, кто скажет – слаб ты к искушению или нет? А, уважаемый Вячеслав Костиков? Говоришь, если человек слаб, то лучше не прикасаться? Лучше ли? И как удержаться?

А наше счастье? Каким было оно, Лиска? Большим и сложным? Простым и бесхитростным? Или легким и радостным?

Лиска, любовь моя, тоска моя – ты меня любишь?

А про китайского стихосложителя – согласен, хорошо. И про девочку. Я оставил бы только последнюю строчку. Интересное слово – «стихосложитель»… Какое-то несовременное и очень серьезное…

– Ага, мне тоже нравится! Поэты пишут стихи ручкой или гусиным пером, а стихосложители кисточкой! И черной тушью. Вертикально.

– Вертикально! Иди ко мне, чучело мое родное!

– Пусти! Ну, пусти же!


На обороте рекламной листовки что-то о стиральных порошках:

«Игра в слова, игра в бисер. Калейдоскоп. Поворачиваешь – и новый узор… А есть еще дальтоники». Я.

Свои записки ко мне она подписывала размашистым «я».

«Дальтоник» – это о ком? Обо мне? Я невольно улыбнулся – еще и дальтоник!

Новый листок, стихи…

…Она вытащила меня в кино… Нет, не так! Ей удалось вытащить меня в кино! Последний раз я был в кинотеатре на третьем курсе института.

Мы смотрели «Историю любви», после чего она хлюпала носом всю дорогу домой. А дома сказала:

– тебе не кажется, что некоторые союзы обречены заранее? Понимаешь, им не суждено состояться, все против них!

Я ответил осторожно, подумав, что она, возможно, имеет в виду нас:

– Вообще все союзы рано или поздно…

– Почему? – Она смотрела на меня своими круглыми карими глазами, у нее даже рот открылся от любопытства, и я, в который раз уже, подивился ее наивности.

– Трудно сказать. – Я пожал плечами. – Пропадает интерес, должно быть. Но знать заранее? Не согласен. Ничего не известно заранее, поняла? Любые отношения – тайна, новая страница, выигрыш в лотерее… Терра инкогнита. Тем и интересны. И никаких гарантий – не банк, чай.

– А почему кончается любовь? – последовал новый вопрос.

– Не знаю. Спроси у Лешки Добродеева, он тебе изложит в лучшем виде. А человечество в вопросе любви делится на оптимистов и скептиков или все на тех же извечных физиков и лириков.

– Тех, кто верит в любовь, и тех, кто не верит? – догадалась она.

– Нет! Тех, кто считает, что любовь – это химия, феромоны и вообще психоз, и тех, кто считает, что это лирика, поэзия, музыка и живопись… понятно? Первые думают, что это физиология и нужна она исключительно для продолжения рода, а вторые считают, что это крылья. Понятно?

– Понятно, понятно. А ты сам как считаешь?

Я ожидал, что она спросит… Я смотрел на нее, и мне вспомнились вдруг полузабытые строчки какого-то барда: «Я смотрю на тебя, даже больно глазам…» Я смотрел на нее и чувствовал боль в глазах и в душе.

Думаю, это была душа, хотя что такое душа, четкого определения наука пока не дала – память, облачко пара, предчувствие, аура? Я чувствовал боль в душе, а еще благодарность, восторг и немного печаль, наверное, от страха – все мы глубоко внутри до сих пор язычники и боимся потерять, а потому не признаемся даже себе, что счастливы – чтобы не сглазить и не привлечь злые силы. Я не знал, что будет с нами дальше, да и, честное слово, не важно это – она со мной, и это самое главное. Была ли это любовь, наваждение, жалость или психоз – не знаю. Да и какая разница? Я не мог жить без нее и чувствовал это каждой жилкой, а как сие назвать – не суть важно.

Сейчас я думаю, что это были крылья…

– Как я считаю? – потянул я время. – Ну, как тебе сказать… все относительно и не вечно, к сожалению или к счастью. Ты, например, станешь великой актрисой или журналистом-международником, поймешь, что я – скучный зануда, и бросишь меня.

Она окинула меня испытующим взглядом и заявила нахально:

– Если над тобой поработать хорошенько…

Недели три после кино она пела песню из фильма… Тут необходимо заметить, что ни голоса, ни слуха у нее не было, увы. У моего друга Толика Курсо – того, у которого семь такс, – есть дочь девяти лет, она все время поет, такой уж получился жизнерадостный ребенок. И Толик однажды сказал жене, что если Маргарита сию минуту не замолчит, то он пойдет и повесится.

Вокализы Лиски были примерно из той же оперы. Но я не собирался вешаться, наоборот, мне хотелось смеяться. В тот месяц… кажется, это был май, тепло уже стало, я брал работу домой – собирался просчитать проект реорганизации банка, я сидел по уши в бумагах и цифрах, улыбаясь до ушей. А Лиска громко пела в соседней комнате.

Как объяснить?

– Без слов и фраз, к которым слух привык, – выкликала она громко, – Любовь у нас – не то, что у других. И мой рассказ взят не из книг!

…Пусть дни уходят

Безвозвратно,

Все равно

Я каждый день и час,

Что жить мне суждено,

Люблю тебя!..[2]

Ожившие, незабытые строчки до сих пор звучали в ушах…

Я вдруг вспомнил, как Лиска влетела в кабинет, повисла на спинке моего кресла, дыша мне в затылок, и произнесла загробным шепотом:

– Последний человек на Земле в одиночестве сидел в кресле и вдруг услышал у себя в ухе любимый голос!


Я сидел на полу, растроганный, полный воспоминаний, перебирал листочки, спрашивал, отвечал, подтрунивал.

Я смеялся, вытирал глаза, вставал сварить себе кофе, надолго задумывался, вспоминал.

Кто-то мудрый однажды сказал: никогда не отдавайся чему-либо так, чтобы неудача стоила тебе счастья. Правильная мысль! Он только не сказал, как сделать так, чтобы не отдаваться…

Я снова смеялся, вытирал глаза, вставал сварить кофе, надолго задумывался, снова вспоминал.

Я прощался. Я сидел у погребального костра…


«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…

Прости меня.

Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Это ты прости меня, моя Лиска. Прости, что не уберег. Ты осветила мою скудную жизнь, и свет еще горит. Он не стал слабее, он во мне и умрет вместе со мной, когда наступит срок.

До свидания, моя девочка…

До свидания, мой замечательный Красный Лис…


…Пачка фотографий. Они выскользнули из конверта, рассыпались веером. Яркие, блестящие, нарядные. Я брал их одну за другой, застывал надолго, рассматривая.

Среди цветных – одна черно-белая. Я протянул руку и вздрогнул, ошеломленный. На меня смотрела странная женщина Ольга, в черном, по обыкновению. Высокий ворот платья, черные волосы, худое лицо и тревожные больные глаза. Она! На обороте только дата – месяц и год. Август, семь лет назад.

Значит, не солгала. Они были знакомы. Ольга была здесь… тогда. И появилась снова спустя семь лет. Подвести итоги и расквитаться… Я испытывал запоздалое сожаление, что не подошел поближе, не преодолел предвзятости, не расспросил, не узнал… Теперь поздно. Бесповоротно поздно…

Я не мог отделаться от ощущения, что знал ее, встречался с ней… Где? Когда? При каких обстоятельствах? Ответа у меня не было. Возможно, в августе семь лет назад. В том самом августе… Мне казалось, что вот-вот приоткроется некая тайная дверца памяти и я вспомню! Я потер пальцами виски – Сезам, откройся! У меня не так уж много знакомых, я помню всех, даже случайных, кого видел всего однажды. Этой женщины среди них не было. Разве ее забудешь? Странно, что Лиска никогда ничего о ней не рассказывала. Лиска, с ее любопытством к необычным и странным людям и болтливостью… Тайна? Чья? Ее или этой женщины? Что их связывало? Я не верил, что Ольга родственница Лиски – слишком они полярны. Жизнь Лиски вся как на ладони, жизнь Ольги – глубокая бездна…

Не узнать теперь. Никто уже не расскажет… И снова царапнуло сожаление о том, что я не расспросил Ольгу о том, что их связывало… нет, правильнее: не допросил! Не вывернул наизнанку, не загнал в угол, не заставил признаться. А ведь она что-то знала, и в чутье ей не откажешь – она не верила, что Лиска ушла по своей воле, она говорила об убийстве. Я вдруг почувствовал, как ледяная струйка скользнула вдоль позвоночника и цепкая рука сжала сердце… Я вспомнил! Я вспомнил, как Ольга говорила о том, что убийца ходит на воле, и о новом убийстве. О том, что нужно ему помешать…

Кажется, она сказала, что убийца кто-то из близких… или где-то близко… не вспомнить теперь.


Я аккуратно сложил бумаги и фотографии в большой пакет. С трудом поднялся. Ныла поясница, от бесчисленных чашек кофе во рту была сухая горечь. Я постоял, держа свое прошлое в руках, раздумывая, куда его определить. Положил на кухонный стол и достал бутылку водки…

…А ночью мне приснился сон. Черно-белый и немой. Я был в «Белой сове». Вокруг бесновалась толпа – прыжки, раскрытые рты, шевелящиеся губы, запрокинутые в беззвучном смехе лица. Рядом – Алеша Добродеев, показывает рукой куда-то. Там сидит Колдун и смотрит на меня. Он похож на старую больную птицу. Он в черном. Тяжелый взгляд тускло-черных, словно присыпанных пеплом глаз. Я иду к нему, мне обязательно нужно о чем-то спросить, но толпа кружит, тормошит, увлекает меня. Когда я добираюсь до его угла, там уже никого нет. И сразу же меняется декорация. Я стою на пороге полутемного пустого бара, и за столиком в углу меня ждет женщина. Ольга. Старая больная черная птица. Она пристально смотрит на меня, потом протягивает руку в черной перчатке и манит…

Я проснулся в испарине, откинул одеяло, сел. Меня трясло. В спальне серело – рассветало уже. В раскрытое окно лился холодный утренний воздух. У кровати сидел Толик и смотрел на меня. Испугался, прибежал из прихожей, где ему постелен старый плед. Я кричал или задыхался, и пес прибежал меня спасать…

Лиска сказала, что Илья несчастен, у таких, как он, не бывает ни жен, ни детей, они вечные скитальцы в погоне за судьбой. Она сказала, он не нашел себя… Она знала? Он доверился ей?

Лиска оставалась после сеансов магии, и они разговаривали… О чем? Или бродили по городу. Казимир говорил, их видели вместе…

Ольга, Илья… Кто же он? Транссексуал? Трансвестит? Гермафродит? Андрогин? Игра или шутка природы? Или что-то еще, чему пока нет названия? Калиостро…


Вопросы, на которые нет ответов. И не будет. Как сказал… этот, из Лискиных записок: «А ответов на них мы никогда не получим».

И еще: «Последней черты никогда не будет, она убегает от глаз, как линия горизонта, сколько бы ты ни гнал вперед свою лошадь…»


Глава 28 Пробуждение | Мужчины любят грешниц | Глава 30 Смех луны