home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV

Прежде чем перейти к описанию Наташиной свадьбы и бабушкиной ассамблеи по сему поводу, я должен рассказать вам о некоторых происшествиях, предшествовавших этому чрезвычайному событию в Симбирской губернии.

Весной этого года весь Симбирск был встревожен появлением на его улицах первого автомобиля. Не менее чрезвычайное событие!

Героем его был Ваня Ананькин… и Англия, откуда родом было это чудо последних годов истекшего столетия.

Поехал Ваня в Англию со своей Зиночкой, чтобы на людей поглядеть да и себя показать, а кстати проведать о новости в пароходном деле: какие-то бесколесные пароходы — «теплоходы» — придуманы. А в пьяном виде вместо машины для «теплохода» автомобиль купил. Очень уж захотелось Симбирск удивить.

Там же, в Англии, Ваня и управлять этой удивительной каретой научился.

В то время даже в столицах автомобили были редкостью, а в провинции просвещенные жители о них слыхали, но никогда не видывали. Понятно, что Ваня всех удивил и, когда катался по улицам, производил фурор и смятение: за автомобилем гонялась толпа зевак, как за слоном из цирка, извозчичьи лошади пугались, и седоки часто терпели крушения, составлялись протоколы, но в законах гражданских не было такой статьи, чтобы прекратить это безобразие, а штрафов, налагаемых городским судьей за неосторожную езду, Ваня не боялся.

Однако Ване мало было скандалов в Симбирске. На свете чуда нет, к которому не пригляделся бы свет! Ваня задумал пробраться на автомобиле в Никудышевку, к Наташиной свадьбе. До Алатыря погрузил автомобиль на свой пароход, а от Алатыря решил ехать вместе с Зиночкой автомобилем. Дело было дня за три до свадьбы.

Покатались они по городу Алатырю, взбудоражили его просвещенных и непросвещенных жителей. Предложили отцу Варсонофию с диаконом, которые должны были венчать Наташу, поехать с ними, но отец Варсонофий уклонился:

— Так-то так, премного благодарен вам, однако… Как сказать? Как-то оно мне и диакону как особам духовного звания непристойно на этом инструменте…

Предлагали еще кое-кому из собравшихся на свадьбу. Всем хотелось, но все побаивались: «А черт его знает! Вдруг взорвет?» Никто не согласился подсесть…

Погрузили в автомобиль два ящика шампанского и поехали одни…

Был погожий денек. Деревенская страда спала.

Золотые моря хлебов исчезли и раскрыли безбрежные горизонты, уходящие в глубину синих далей, в которых с изумительной четкостью рисовались там и сям, словно игрушечные, деревеньки, колоколенки со сверкавшими на солнце крестами, контуры далеких лесов. Такое спокойное и радостное настроение было разлито во всей природе и такое взбудораженное в людях… Со злобной ненавистью бросали взгляды на Ваню и Зиночку встречные и обгоняемые люди. Впрочем, Ваня не замечал этого. Пока путь лежал по большой шоссейной дороге, Ваня гнал машину. Быстрое движение подчинявшейся его рукам машины и лавирование между опасностями столкновений держали Ваню в особенном боевом настроении, в самочувствии борьбы и преодоления, и от этого в его душе рождалась радость, гордость и чувство собственной значительности…

А препятствий для борьбы и преодоления было много. Встречные мужики и бабы, возвращавшиеся с базаров и полей на медленно ползущих телегах, пробуждаемые от сладкой дремы хриплыми и страшными гудками чудовища, с быстротой мчавшегося им навстречу, испуганно шарахались в стороны, настегивая по худым бокам испуганных же лошаденок, и потом долго кричали и ругались вдогонку Ване, а старики крестились и долго не могли опомниться от ужаса и удивления: весь в желтой коже, в шлеме с болтающимися наушниками и в огромных зеленоватых очках, скрывавших половину лица, Ваня казался им самим дьяволом, скачущим на чудовище с двумя светящимися глазами и изрыгающим вонючий дым из-под хвоста!

— Дьявол окаянный!

— Чертова машина… Тьфу! Чтоб ты провалился сквозь землю.

Дивились, а маленько успокоившись, начинали изобретать средства самозащиты:

— Вот бы бревно поперек дороги-то положить!

— Ничего ему, проклятому, не сделается: перескочит! Яму надо вырыть, — вот это дело…

— Нечистая сила… Напугалась я до смерти… Инда и сейчас сердечко бьется.

Местами запоздали с уборкой овса, и по полям краснели яркими пятнами бабьи платочки, синели сарафаны, резко звучали перекликавшиеся голоса. По дорогам, усеянным золотистыми соломинками, тянулись телеги со снопами, наполняя тишину полей скрипучей музыкой немазаных колес. В прозрачном воздухе плавали паутинки, предвестники хороших ядреных солнечных дней.

Солнышко грело, но не было уже прежней духоты, и казалось, что земля отдыхала в сладостной истоме, как женщина-мать после родов…

Не шел к этой благодушной истоме и тишине, к этой грустной радости русской природы гудящий, грохочущий, ревущий, воняющий бензином и дымящий зверь европейской культуры. Лошаденка, плетущаяся со скоростью трех верст в час, и эта непонятная чертова машина, птицей пролетающая, с угрозою смять и раздавить все попадающееся на пути ее!

Господа эту машину придумали для себя, а для мужика и деревни — она только одно зло и неприятности.

Охваченный радостью быстрого движения, Ваня по временам не так внимательно следил за препятствиями и плохо взвешивал опасности. Хотелось как можно скорее прилететь и всех поразить.

Клубами вихрилась пыль, и неслась за автомобилем свора деревенских собак, когда Ваня пролетал широкой улицей попутного села Вязовки. Вот здесь и вышла первая неприятность. Раздавили спавшую в лужице свинью. Страшный визг, толчок… Ваня растерялся от визга и затормозил. Свинья уже не визжала, но визжали бабы и сбегались мужики. Точно нападение диких на европейца! Готовы разорвать на клочки и Ваню, и Зиночку. Кто-то запустил уже в заднее стекло кузова камнем, и оно со звоном посыпалось на Зиночку. День был воскресный, и подвыпившие мужики, настроенные слухами с юга, точно потеряли обычный страх перед господами.

Ваня предлагает за раздавленную свинью десять рублей:

— Десять целковых получите да еще и свинью съедите! — урезонивает он освирепевшую толпу.

А ему в ответ:

— Мы дохлятину не едим! Это вы всякую погань жрете!

— Им что свинья, что мужик, — не разбирают!

— А мне эта свинья дороже барина!

— Бей его, дьявола, робята!

Плохо бы кончилось, если бы Ваня не догадался зареветь гудком и пустить мотор с места в карьер… Толпа от неожиданности пугливо рассыпалась в стороны, и Ваня улепетнул. Спохватились, помчались, полетели вдогонку камни, ругательства и угрозы:

— Погодите, скоро всем вам конец будет!

Собаки продолжали гнаться, а мужики бросили: разве эту чертову машину догонишь?

Ваня гнал, а Зиночка впала в обморок. Очутившись в полной безопасности, Ваня остановил машину и спрыснул Зиночку шампанским прямо изо рта…

Раскрыла глаза, опомнилась. Точно в лихорадке: зубами щелкает…

Маленько успокоил, напоил шампанским, окутал пледом, ругается:

— Не народ, а прямо разбойники!

Поехал осторожнее, тем более что шоссейная дорога кончилась и началась проселочная, хотя и хорошо накатанная, но с изъянами…

Слава Богу! Недалеко уже и Никудышевка. Последняя попутная деревенька…

Во избежание всяких неприятностей решил объехать деревеньку на косогоре лугами и спустился под гору…

Не проехали и версты по луговой дороге, как неожиданно целый каскад водяных брызг и пыли взвился из-под передних колес автомобиля.

Не успел Ваня понять в чем дело, круто свернул в сторону и высоко взлетел, стукнулся больно головой, автомобиль же остановился, продолжая беспомощно работать мотором. Дал задний ход и убедился, что застрял основательно в болотной колдобине. Передние колеса глубоко въелись в топь. По привычке русского человека Ваня сперва обругался скверным словом, потом вылез, почесал за ухом и вздохнул:

— Ах ты, Боже мой!

— Что случилось? Что? — с ужасом спрашивала Зиночка.

— Да не бойся ты! Просто в лужу сели…

Осмотрел автомобиль, закурил и стал блуждать вокруг взорами. Усмотрел ползущий по лугам воз сена. Ваня перерезал ему путь, дождался и вступил в переговоры. Подвел мужика к автомобилю. Мужик давно уже приметил ехавшую чертову машину и теперь с изумленным любопытством ее разглядывал. Посмеивался одними хитренькими глазками и говорил:

— Выходит, барин, что моя лошадка сподручнее. Тише едешь — дальше будешь. А чем это она, машина то есть, кричит? Глотка-то больно у ней здоровая!

— Выпряги свою лошадь, зачалим веревкой и выволочем!

— Разя моя лошаденка сладит с такой тягой! Ты возьми сытых барских лошадей, а моя… Пожалеть надо: цельный день в работе, а овса не видит…

— Я тебе заплачу.

Мужик насмешливо оглядел страшный костюм барина, покачал головой и пошел прочь, к возу, хихикая себе в бороденку.

Должно быть, с горы жители Вязовки тоже увидали, что ехавший в карете без лошадей барин увяз. С горы бежали в луга стайки мальчишек и девчонок, за ними медленно, не торопясь, спускались взрослые. Ребятишки радостно кричали и махали руками взрослым:

— Увяз! Увяз!

Ребятишки не решались приблизиться к похожему на черта барину, поджидая взрослых. А взрослые остановили ползшего им навстречу мужика с возом сена, и до Вани долетали обрывки их разговора:

— Крепко сидит! Пущай еще постоит, — засосет его поглубже!

— Помощи просил…

Смех, взмахи рук, ругань. Мужик пополз в гору, мужики и бабы пошли к увязшему барину. Скоро вокруг него сползлось много жителей. Весело гуторили, бросали шуточки, острили над барином с барыней и над чертовой машиной:

— Хм! Вот ведь каку штуку сделали! Без лошадей! Сел и поехал…

— А много ли дашь, ежели выволочем?

— Пять рублей дам.

— Что больно скупишься? Поди, твоя чертова кобыла много тысяч стоит?

Притихли, стали совещаться вполголоса. Кто-то бросил:

— Пущай посидит. Нам торопиться некуда.

— Ну, черт с вами, десять целковых!

Опять совещание:

— Вот что, барин, четвертную[496] дашь, и по рукам!

— Ах, жулики! — пропищала Зиночка, выглядывавшая печально из автомобиля.

— Зачем жулики, барыня? Мы не неволим. Сиди, коли так, да молись Богу: может, ангелов пошлет вызволить тебя с барином… Они, ангелы, задарма для вас поработают, а нам уж надоело на вас батрачить-то…

— Черт с вами! Дам четвертную…

Толпа оживилась. Отделившись, в гору побежали, сверкая голыми пятками, двое подростков, им вдогонку кричала бабенка:

— Обеих лошадей ведите!

— Вожжи! Вожжи!

— Оглоблю, Мишанька, захвати!

Минут через десять-пятнадцать с горы галопом скакали на лошадях парнишки, а за ними старик волок оглоблю.

Началась работа. Подперли оглоблей зад автомобиля и, зачалив вожжами к лошадям, с криками, визгами и свистом, помогая лошадям, выволокли машину из колдобины. Ваня отдал четвертную, но долго еще возился около автомобиля, возбуждая жизнедеятельность мотора. Наконец раздался сердитый взрыв, испугавший всех, малых и взрослых, и мотор ритмически заворчал. Толпа с визгами и криками попятилась в стороны и дружно захохотала, приправляя смех сквернословием. Зиночка залезла внутрь. Ваня занял шоферское место, испугал зевак еще раз ревом гудка, и автомобиль покатился. Вдогонку полетел бабий голос:

— Почаще, барин, тут езди!

Только поздним вечером добрались Ваня с Зиночкой до Никудышевки: ехали тихо, осторожно, с остановками и предварительными исследованиями пути.

Конечно, и в Никудышевке произошел среди жителей переполох. Около барского дома, как на базаре. Всякому охота поближе на чертову машину поглядеть. Лезут во двор. Пришлось запереть ворота.

В отчем доме — восторг. Ведь и здесь большинство никогда еще не видело этой безлошадной кареты. Только старик Никита полон всяких сомнений и проявляет враждебность к этому чуду:

— Как же это можно, чтобы человеку без лошади?

— А вот приехали! И кормить не надо. Никакой заботушки!

— Кормить! А как же: ведь навозу от нее нету? Лошадь кормишь, так от навозу-то ее не только человек, а и птица по дорогам питается…

Зиночка в тот же вечер поехала в Замураевку и там рассказала о всех пережитых ужасах путешествия, причем все это невольно преувеличила, и получилось из истории со свиньей прямо разбойничье нападение мужиков и баб, чуть только не убийство, а из истории под Вязовкой — издевательство и вымогательство.

— Вот они, освободительные реформы! — озабоченно произнес генерал Замураев и посетовал. — Не учить, а воспитывать народ надо. Побольше стражников и поменьше школ! Того и гляди, что и у нас начнут разбойничать, как в других губерниях. Надо предупреждать: пороть хулиганов до беспорядков, а не после!..

Генерал был сильно взволнован и возмущен бездействием властей.

Долго писал и в ночь отправил с нарочным письмо к становому и телеграмму в Алатырь — к исправнику.

Надо сказать, что происшествие в Вязовке, носившее комичный характер, имело продолжение и драматический конец. Вот что там случилось после того, как выволоченный из болота барин с барыней скрылись с горизонта.

На лужке около церкви собрался мирской сход, и начали решать, куда употребить полученные с выволоченного барина двадцать пять рублей. Было несколько благих предложений со стороны стариков, но каждое отвергалось большинством. Двое собственников лошадей, которыми выволакивали чертову машину, все время крикливо доказывали, что четвертная принадлежит не миру, а только им двоим. И как только они начинали доказывать, поднимался такой ропот, что — вот-вот их начнут лупить всем миром.

— Кабы не болотце, не увяз бы он, барин-то! А болотце чье? Ваше? Вы, что ли, рыли эту колдобину? От Бога она тут… Я эту колдобину мальчишкой знал.

— А чьи лошади выволакивали?

— Да что лошади! Кабы не болотце, так и лошади ни к чему. Все от Бога. Значит, эту четвертную надо поделить всем, чтобы никому не обидно!

Прикидывали, по скольку придется на душу:

— Если баб и робят считать — меньше двугривенного…

— На што баб и ребятишек считать?

Все перессорились и переругались до хрипоты, пока какой-то местный финансист не внес предложения:

— Чтобы никому не обидно было — пропить ее, эту четвертную всем миром!

Все разногласия разом кончились.

— Четыре ведра водки, а остальные — на прянички девкам да ребятишкам!

— Вот это правильно!

— А Ивану с Мироном, как, значит, их лошади и выволакивали, стаканчика два-три не в счет.

— Вот это по-божьи!

Все остались довольны. Смеялись над барином и над его чертовой кобылой и жалели об одном:

— Продешевили, братцы! Он и больше дал бы…

— Ну, что Бог даст, братцы… Может, опять увязнет!

Перепились не только все мужики, но и много баб. Мирон забыл, что уже получил лишних три стаканчика за лошадь, и начал требовать добавки, ругаться, что его обжулили. Ссора, драка… Пустой бутылкой по голове, и в результате — «мертвое тело» и общие проклятия барину: семья осиротела!

История со свиньей и мертвое тело осложнились новой историей: не успевшие ничего получить с барина за раздавленную им свинью собственники пришли к земскому начальнику Замураеву, а тот, знавший уже о нападении мужиков на автомобиль с сестрой, набил им морду и отправил на трое суток под арест.

Земский только собирался раскрыть виновников разбойного нападения, а они сами явились! На ловца, как говорится, и зверь бежит.

Приходили в Никудышевку две бабы, старуха и молодая, мать и жена убитого в драке Мирона. Но осаждаемые толпой любопытных ворота отчего дома оказались запертыми. Никого не пропускали. Там, за оградой, никому не было дела до плачущих по какой-то причине баб. А им казалось, что они осиротели по вине барина, который, по справкам, приехал сюда — вон и машина во дворе та самая стоит! — и надеялись, что виноватый барин пожалеет и заплатит сколь-нибудь за сиротство. «Ничего у них не добьешься! Человека раздавят, и то им ничего не будет!» — заметил кто-то в толпе, знавший уже об истории со свиньей в Вязовке. Сироты выли, жаловались добрым людям, и, конечно, в мужицких и бабьих душах всплывали все обиды, действительные и воображаемые, которые копились там в течение многих лет. Про все вспоминали тут никудышевцы: и про суд над однодеревенцами после убийства содержателя почтовой станции Егора Курносова, и про суд после холерного бунта.

— Сколько за их невинных в Сибирь угнали да по тюрьмам посадили, сколько народу осиротело, а вы захотели вознаграждение от них?! На том свету, видно, расплатимся…

Синев тут же болтается. Послушал разговоры, впутался:

— А вот в Херсонской да в Харьковской губернии не желает народ, чтобы на том свету с ними рассчитываться! Жгут их и грабят…

— Да что толку-то? Слыхали мы: стреляют и порют, сказывают…

— Всех, братец мой, не перестреляешь и не перепорешь! Нас сто миллионов, а их не больше тридцати тысяч. Правильный подсчет этому сделан…


предыдущая глава | Отчий дом. Семейная хроника | cледующая глава