home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Полли

Июль – октябрь 1941

– Слишком далеко – ты быстро выдохнешься и не сможешь вернуться.

– Ничего подобного! – Она сердито уставилась на Саймона – тот просто повторял за Тедди, как попугай. – Но если вы хотите поехать одни…

– Дело не в этом, – поспешно перебил Тедди: по неписаному семейному правилу не брать с собой на прогулку членов семьи считалось неприличным. – Просто ты не сможешь проехать сорок миль.

– Камбер вовсе не в двадцати милях!

– Почти. И у нас велики с тремя передачами.

– Ладно, я поняла – вы просто не хотите брать меня с собой.

– И меня, – вмешался Невилл, – а это вообще свинство!

– Знаешь что? – сказал он, когда мальчики отъехали с чувством неловкости. – Вот погоди – они состарятся и будут умолять меня прокатить их на моей гоночной машине, а я им – фигу! Или на моем аэроплане – наверное, заведу себе для дальних путешествий. Я им скажу, что они слишком старые для развлечений – глупые старые пердуны!

– Нехорошо так говорить.

– А они такие и есть! Ну, скоро будут. Глупые парни – пердуны, а глупые девчонки – шлюхи, мне в школе один рассказал.

Он наблюдал за выражением ее лица, надеясь шокировать. Он сильно вытянулся за последний год: края шорт уже не доходили до костлявых коленок, но волосы все еще топорщились дыбом из-за двойной макушки, а из воротника торчала цыплячья шейка. Весь он был какой-то нескладный: зубы слишком крупные для маленького рта, ступни в грязных сандалиях несоразмерно большие, уши торчат, тонкое, загорелое тельце с выступающими ребрами выглядит хрупким и никак не вяжется с огромным кожаным ремнем и притороченным к нему ножиком. Ко всему прочему, он с ног до головы был покрыт мальчишескими «отличительными знаками»: царапины, порезы, волдыри, заусеницы, даже ожог на правой руке от экспериментов с лупой. Выражение лица имел, как правило, вызывающее и одновременно встревоженное. Интересно, каково это – быть им? Впрочем, она никогда не узнает.

– Я собираюсь прокатиться до Бодиама. Не хочешь со мной?

По его лицу было видно, что солидное размышление доставляет ему удовольствие.

– Что ж, я не против, – сказал он наконец, подражая известному комику из радиопередачи.

Добрый жест обернулся против нее. По дороге у нее заболел живот, как всегда в первый день месячных, и все остальное время – пикник, гуляние по замку, не пускать его плавать во рву, сманить с высоченного дуба – обесцветилось постоянным страхом, что вот-вот начнется кровотечение, а подложить нечего. Он увидит и, чего доброго, испугается. Она едва выдержала обратную дорогу; на полпути сказала ему, что устала, и пусть он едет один, но он не послушался: уезжал вперед и снова возвращался к ней.

– Хорошо, что ты не поехала в Камбер, – весело сказал он, – а то бы тебе пришлось заночевать в поле или в церкви.

Чуть позже он решил ее подбодрить.

– Ты же не виновата, что ты – девчонка. Они всегда легко устают – наверное, это из-за длинных волос.

Вернувшись домой, она попросила его убрать ее велик, и он с готовностью согласился.

Она проковыляла наверх, приняла ванну и рухнула на постель. Болела голова, болел живот, тошнило: даже читать не хотелось. Зато он получил удовольствие, значит, оно того стоило. Она решила, что теперь раз в неделю будет делать что-нибудь приятное для каждого члена семьи, и даже составила список.

Некоторые, вроде Брига (читать ему вслух из «Вестника лесоторговли» – убийственная скука), придумались сразу; другие же – например, мать и мисс Миллимент – оказались сложнее. В конце концов она решила связать мисс Миллимент кардиган – гигантский проект, займет несколько месяцев. С другой стороны, зато будет шикарный рождественский подарок – таких она еще не дарила. Маме идея понравилась, и она пообещала найти подходящий узор.

– Только он должен быть мужской, так что не забудь сделать петли для пуговиц с левой стороны, – предупредила она. – Ты уверена, что справишься, не бросишь на середине? Иначе только зря переведешь кучу шерсти.

Она пообещала, что справится, и они с Клэри пошли в Уотлингтон выбирать шерсть, однако в лавке у миссис Крамп оказалась только детская пряжа, хаки и темно-синий.

– В наше время на другие товары спроса нет, – пояснила владелица.

В итоге тетя Вилли любезно согласилась купить пряжу в Лондоне – после бурной дискуссии на тему подходящего цвета. Каждый предлагаемый вариант казался худшим выбором: винный не подойдет к желтоватой коже, бутылочно-зеленый придаст волосам оттенок водорослей, серый слишком скучен, в красном она будет похожа на автобус, и так далее. Наконец после долгих споров выбрали сиреневый. Поскольку вязать надо было втайне, когда ее нет рядом, дело продвигалось не очень быстро.

С матерью все обстояло гораздо сложнее.

– Единственное, чего она на самом деле хочет, – чтобы папа вернулся из Лондона, а тут я ничего не могу поделать, – пожаловалась она Клэри.

Однажды она зашла к матери в спальню – та вытаскивала шпильки из волос.

– Мне надо помыть голову. Ты не могла бы мне помочь? Так долго приходится стоять над тазом, что у меня голова кружится.

После этого она взялась мыть маме голову раз в неделю, по пятницам, перед приездом папы на выходные, и даже придумала отличный способ: теперь мама сидела спиной к раковине, наклонив голову назад, и ее совсем не тошнило.

Другое дело – папа. В последнее время они редко виделись, и она замечала, как он сильно устает: лицо серое от переутомления, на лбу почти всегда пульсирует жилка. В доме было ужасно много народа, и поскольку теперь она ужинала со взрослыми, он больше не поднимался к ней в комнату попрощаться на ночь. За ужином часто говорили о войне: Гитлер напал на Россию, и теперь русские на нашей стороне. По ее мнению, это означало лишь, что война затянется еще дольше.

Как-то в субботу папа пригласил ее в Гастингс.

– Только мы с тобой, Полл, а то я тебя почти не вижу.

Поехали на машине. Было очень приятно отдохнуть от остальных, которые тоже хотели присоединиться.

– Ты точно не против? – с тревогой спросила она у Клэри.

– Нет, ну что ты!

И все же она чувствовала, что та неискренна, и попыталась оправдаться:

– Мне так хочется побыть наедине с папой!

И Клэри вдруг нежно улыбнулась, словно маленькое солнышко.

– Конечно! Я тебя прекрасно понимаю.

Тедди с Саймоном тоже прицепились было, чтобы их взяли, даже за ручки дверцы хватались, но папа с ними быстро разобрался.

– Мы едем с Полли, и точка. Брысь, кому сказал!

Полли надела свое розовое платье и отбелила теннисные туфли. Правда, они были еще влажные и высыхали по дороге.

– А что мы там будем делать? – спросила она, когда крики «Так нечестно!» затихли позади.

– Поищем подарок для мамы. Кто знает, вдруг еще что-нибудь найдем. Может, и тебе какую вещицу присмотрим…

– Ты же подарил мне часы на день рождения!

Браслет был немного великоват, и она сдвинула его повыше.

– Мы выбрали их вместе с мамой в Эдинбурге, в нашу последнюю поездку. То есть в прошлую.

Она покосилась на него, поражаясь его педантичности.

– Что смотришь?

– Да вот, удивляюсь, отчего ты такой педантичный.

– Понятия не имею. А что ты думаешь насчет русских? Ведь лучше, когда они с нами, чем против нас, верно?

– Мне кажется, ситуация приобретает международный масштаб. Жаль, что Америка не на нашей стороне.

– Ну они же и не против нас. Мистер Рузвельт делает все возможное, без него мы бы уже были в тупике.

– Да, но это не то же самое, как если бы они и вправду помогали нам воевать с немцами. В прошлый раз они же присоединились.

– Ну, еще не вечер. Но Полли, солнышко, вспомни, насколько ты сама против войны, а потом представь себя рядовым американцем. Как бы тебе понравилось, если бы у них шла война, а нам пришлось бы покинуть страну и проплыть тысячи миль, чтобы сражаться за них? Всем мужчинам то есть, – добавил отец: он не одобрял женщин, идущих на военную службу. – Наверное, ты подумаешь: это их война, пусть сами и разбираются.

– Пап, знаешь, я ни разу не видела американца.

– Вот и я об этом.

– С другой стороны, если Гитлер победит здесь, он захочет подчинить себе и остальные части света, и вот тогда они пожалеют.

– Думаю, с Россией он слишком замахнулся, ничего у него не выйдет.

– И сколько же это продлится?

– Понятия не имею. Наверное, еще какое-то время. Зато стало явно лучше, чем в прошлом году.

– Лучше? А как же эти ужасные налеты, карточки, «Падение Франции» и остальные страны? Мне кажется, стало гораздо хуже.

– Год назад нас чуть не захватили – вот это было бы хуже. К тому же мы только выиграли «Битву за Британию». Знаешь, мне часто снились кошмары обо всем, что происходит. Например, я застрял в Лондоне и не могу к вам выбраться.

– Ах ты бедненький! Теперь я понимаю, о чем ты. – Ей стало приятно, что он делится с ней такими личными вещами, как кошмары. – Я и не знала, что у взрослых они тоже бывают.

– Малыш, у взрослых почти все то же самое. Пожалуй, заедем сперва к мистеру Крэкнеллу, а потом – в ювелирный магазин неподалеку.

Когда они подъезжали к Гастингсу, он спросил:

– А как дома? Как вообще все?

– Нормально. Кто именно тебя интересует?

– Ну… Тети, мама, например.

– У тети Рейч ужасно болит спина.

– Я знаю, – быстро откликнулся он. – Она часто говорит, что похожа на старый шезлонг, который заело. Я заставил ее ходить к одному хорошему доктору в Лондоне. Мне кажется, ей нравится работать в конторе.

– Тетя Рейч обожает быть нужной, – заметила она. – Больше, чем другие.

– Это верно. И?

– Что – и? А, остальные! Ну, мне кажется, тете Вилли скучно; ей бы хотелось выполнять какую-нибудь серьезную работу: Красного Креста и госпиталя ей мало.

– До чего ты проницательна!

– А тетя Зоуи, наоборот, вполне счастлива. Она навещает двоих раненых в госпитале: читает им, пишет за них письма – ну, всякое такое. И конечно же, обожает Джульетту.

Хью улыбнулся нежной улыбкой, предназначавшейся обычно младенцам.

– Разумеется.

Помолчав, он спросил:

– А как мама, на твой взгляд?

Полли задумалась.

– Даже не знаю… Мне кажется, она не очень хорошо себя чувствует. Ей понравилась поездка, но после нее она выглядела еще усталее, а по возвращении два дня провела в постели.

– Правда?

– Только ей не говори, что я тебе рассказала! Она не хотела, чтоб ты знал.

– Не скажу.

– Я так переживала, когда ей пришлось делать операцию. Но все закончилось хорошо, правда же?

– Да, конечно! – с горячностью подтвердил он. – Просто иногда люди долго восстанавливаются. Ну вот мы и приехали! Гастингс, мы идем!

В лавке мистера Крэкнелла было довольно темно, и все вокруг казалось пыльным, зато полно интересных вещей. В первую очередь мебель: папа купил два стула с пшеничными колосками, вырезанными на спинках.

– Не смог устоять, – оправдывался он.

А еще там были большие деревянные шкатулки и шкафчики, инкрустированные перламутром или медью. Внутри висели шторки из атласа или бархата насыщенных пурпурных или синих тонов, на полочках – стеклянные бутылочки и горшочки с серебряными крышками. Швейные машинки с крошечными шпульками – снова из перламутра – с намотанными шелковыми нитями. На верхней полке пара стальных ножниц, наборы иголок, заостренный инструмент для протыкания дырок; потайной ящичек в нижней части открывается, если нажать на кнопку. Как зачарованная, Полли разглядывала каждую деталь, прикидывая, какая больше нравится. Одна из коробочек, палисандрового дерева, оказалась маленькой письменной доской.

– Для путешествий, – пояснил отец. – Леди брали их с собой, нанося визиты.

Внутри располагалась наклонная панель, обтянутая темно-зеленой кожей, под ней – место для хранения бумаг.

– Клэри бы понравилось, – сказала она. – Пап, как ты думаешь, хватит двадцати пяти шиллингов? У меня больше нету.

Ей казалось, что это приличная сумма, хотя она понимала, что для взрослого шиллинги – сущая мелочь.

– А мы спросим. Иди-ка сюда, взгляни.

Он показал ей маленький восьмиугольный столик с элегантной подставкой для ног. Треугольники на верхней панели причудливо складывались в цветочный узор. Отец что-то нажал, и крышка открылась, обнажив конусообразные внутренности, оклеенные бумагой с миниатюрными букетиками роз – похоже на обои для кукольного домика, подумала она. Из задней комнаты вышел мистер Крэкнелл, держа в руках плоский восьмиугольный поднос, оклеенный той же бумагой, но с отделениями.

– Я чинил поддон, – сказал он, аккуратно приделывая его к верхушке конуса.

– Это швейная машинка, начало девятнадцатого века, не очень старая. Ну, Полли, из чего она сделана? Посмотрим, как ты разбираешься в дереве.

– Орех?

– Верно! – воскликнул мистер Крэкнелл. Это был сутулый старик в очках, седина в полумраке отливала зеленью. – Отличный шпон, уложен плотненько, – добавил он, проведя кривым пальцем по поверхности.

– Как думаешь, маме понравится?

Машинка годилась лишь для небольших вещей: в нижней части маловато места для крупной одежды, вроде зимнего комбинезончика, который мама шила для Уиллса.

– Может быть, – неуверенно сказала она и сразу заметила, как отец слегка помрачнел.

– Что ж, поищем еще, – сказал он.

Мистер Крэкнелл, неплохо изучивший Казалетов благодаря их многочисленным визитам, предложил взглянуть на старинный комод.

– Раз вам так нравится орех. И ручки оригинальные сохранились.

В лавке было столько вещей и так темно, что ему пришлось подсвечивать фонариком.

Полли сразу поняла, что отцу вещь понравилась: он гладил дерево, осторожно выдвигал ящики и восхищался мастерством.

– Видишь? В то время для изготовления ящиков использовали деревянные колышки и стыковали их способом «ласточкин хвост».

В одном из ящиков на внутренней стороне обнаружились крошечные круглые дырочки.

– Червяк уже сдох, – заметил мистер Крэкнелл и постучал по ящику. Хью кивнул.

– Если бы червяк был активен, на дне остались бы опилки, – объяснил он Полли. – И сколько вы за него хотите, мистер Крэкнелл?

– Ну, я мог бы расстаться с ним за три сотни.

Хью присвистнул.

– Боюсь, это выше моих возможностей.

В результате он купил швейную машинку, и пока мистер Крэкнелл нес ее до машины, Полли попросила его уточнить цену письменной доски.

– Она тебе нужна? Будешь пользоваться?

– Я хочу подарить ее Клэри.

– Ах да, конечно, ты же говорила! Сейчас выясню.

Что-то он становится забывчивым – раньше он таким не был, подумала она.

Вскоре он вернулся.

– Нам повезло – всего двадцать пять шиллингов. Впрочем, для тебя это дороговато.

– Я знаю, но я все равно хочу ей подарить.

Когда они закончили паковать все в машину, она спросила:

– Пап, а чего ты улыбаешься?

– Я думал о том, какая у меня замечательная дочь.

И она вдруг поняла, что когда он не улыбается, то выглядит печальным.

Он сказал, что раз уж они здесь, надо заглянуть и в другие магазины. Они находились в старом городе: узкие улочки, чайки, ветер доносит с моря запах смолы и рыбы. В крошечной ювелирной лавке, набитой антикварными драгоценностями, он выбрал пару гранатовых серег.

– Как думаешь, маме понравится? – спросил он. – Подойдет к тому ожерелью, что я подарил ей пару лет назад.

Полли знала, что мать не любит гранаты – они не подходят к ее волосам. Ожерелье она надевала лишь изредка, порадовать отца.

– Ты ведь уже купил ей серьги в Эдинбурге – она мне сама показывала. Думаю, ей бы хотелось чего-нибудь другого. – Он всегда покупал ей подарки, даже когда день рождения давно прошел. – К тому же она не станет их часто носить, пока идет война.

– Какая ты у меня практичная!

Он принялся методично разглядывать поднос с кольцами. Только она собиралась сказать, что мама и кольца не особенно носит последнее время, как он выбрал одно, маленькое, с плоским зеленым камушком в золотой оправе; задняя часть напоминала ракушку.

– Ну-ка, примерь.

Кольцо пришлось как раз впору на средний палец.

– Ну, что скажешь?

– Думаю, ей понравится. Кому угодно понравится такая красота!

– Ну вот я и отдам его кому угодно. Снимай.

– Как это – отдашь? – спросила она, снимая кольцо. Предположение звучало бредово.

– Отдам первому человеку, которого встречу после покупки.

Он подошел к прилавку и выписал чек. А что, если он встретит на улице почтальона? Конечно, тот может быть женат – а может, и нет…

Тут он вернулся.

– А, Полли, вот так встреча! – И протянул ей коробочку. Внутри, на подушечке из потертого белого атласа, лежало кольцо. – Так и знал, что первой встречу тебя.

У нее дух захватило. Кольцо! И такое красивое!

– Ой, папочка! Мое первое кольцо!

– Я и хотел первым тебе подарить.

– Оно просто изумительно! Можно я надену?

– Я ужасно обижусь, если не наденешь. Изумруд тебе идет, – заключил он, оценивающе глядя на ее руку. – У тебя изящные кисти, как у мамы.

– Это прямо настоящий изумруд?

– Да. Конец шестнадцатого века – рановато для подделок. Похож на настоящий, да и продавец так сказал.

– Боже мой!

– А ты выросла… Вроде только вчера тебя куда больше интересовали котята.

– И сзади очень красивое, – сказала она, когда они шли к машине.

– Да. Это как те ящики комода: в прежние времена заботились о том, чтобы все делать красиво.

Перед тем как он завел машину, Полли обняла его и трижды поцеловала.

– Спасибо, пап, это лучший подарок в моей жизни!

Они поехали на набережную, припарковались и зашагали мимо высоких рыбацких сараев, где хранили сети. День был погожий, ветреный, в пустом море пенились белые барашки волн. Вдоль берега протянулись бетонные «ежи» и колючая проволока, так что подойти к воде было невозможно. Они шли не торопясь, в уютном молчании. Ее переполняло неожиданное ощущение счастья, двойная радость: от полученного кольца и от мысли, что Клэри тоже ждет подарок.

– Пап, дыши глубже, – посоветовала она, – морской воздух тебе полезен.

Он нежно улыбнулся в ответ и принялся смешно пыхтеть.

– Все, пользу получил. Теперь давай найдем какой-нибудь славный паб по пути домой.

Когда они устроились под яблоневым деревом с пивом и сидром, он внезапно спросил:

– А мама никогда не говорила о возможности повторной операции?

– Не особенно. Упоминала, правда, пару недель назад, но потом я переспросила, и она сказала, что врачи передумали. Это было до того, как вы с ней уехали в отпуск.

Повисло молчание. Он сосредоточенно уставился в свой бокал. Озадаченная и слегка встревоженная, Полли уточнила:

– Ну это же хорошо, разве нет? Она не говорила, но я же знаю, что она боится еще одной операции, ведь в прошлый раз ей было так плохо… Наверное, это облегчение.

– Она так и сказала?

– Она… – Полли сосредоточилась: ей казалось важным донести правильную интонацию. – Я сказала: ой, как хорошо, тебе, наверное, стало легче – и она просто со мной согласилась. Она согласилась, пап. И еще ей ужасно понравилась ваша поездка, просто она мало спала в поезде на обратном пути – вот и устала. И еще она просила не говорить тебе, чтобы не расстраивать. Да и неважно это, она часто лежит в постели.

– Вот как? – Он прикуривал сигарету, и она заметила, что у него слегка дрожат руки.

– Ой, ну пап! Вы всегда друг за друга переживаете! Знаешь, мне кажется, она хочет жить в Лондоне, с тобой, и ужасно скучает по тебе. Может, ты ей разрешишь?

– Я подумаю об этом, – ответил он таким тоном, что она поняла: не станет. – Благослови тебя Бог, – добавил он, ставя точку в разговоре. Садясь в машину, он спросил: – Не терпится подарить Клэри ее доску?

– Конечно! Она мне подарила такой чудесный стеклянный ящик с бабочками для моего дома. Она прямо разрыдается, когда увидит доску, я уверена! Пусть хоть немного порадуется.

– Она так несчастлива?

– Ну пап, ну конечно! Она совершенно не хочет признавать, что дядя Руп убит и она его больше не увидит, выдумывает всякие истории, будто он работает французским шпионом, и даже написала генералу де Голлю, а тот не отвечал целую вечность, а потом наконец ответил: были посланы запросы, но никого с такой фамилией не нашли. Я думала, что уж теперь она смирится с этой мыслью, но она не может – слишком любит его.

И тут случилось странное: безо всякого предупреждения ее отец вдруг разразился сухими рыданиями – положил голову на руль и затрясся. Она обняла его, но безрезультатно.

– Папочка, милый, прости! Конечно же, он твой брат, и тебе тоже плохо! Ведь ты, наверное, уже принял его смерть, и это, должно быть, ужасно! Так окончательно и бесповоротно, да? Бедный папа!

В конце концов она поняла, что слова не помогают, и просто обвила его руками. Вскоре рыданья утихли, он нашарил в кармане платок и высморкался. Неловко вытерев лицо, как человек, не привыкший к таким жестам (впрочем, он действительно не привык плакать, подумала она), он глухо сказал:

– Извини, Полл…

– Ничего, я понимаю.

Через некоторое время она добавила:

– И я не скажу Клэри – если она узнает, что ты считаешь его погибшим, то расстроится еще больше. Хотя, – осторожно закончила она – не хотелось его снова огорчать, – всегда остается капелька надежды, правда, пап? Ты так не думаешь?

– Должна быть, – ответил он, но так тихо, что она едва расслышала.

с мамой и Уиллсом. На Клэри кольцо с изумрудом не произвело особого впечатления, пока Полли не сказала ей, что оно из Елизаветинской эпохи – только тут она попросила посмотреть.

– Его мог носить кто угодно, например, фрейлина Марии Стюарт, – предположила она. – Только представь себе! А вдруг ее прямо в нем и казнили! Да, это серьезная вещь!

Разумеется, письменная доска произвела на нее куда большее впечатление: ее глаза наполнились слезами, она молча открывала и закрывала коробку.

– Наверное, ты меня… немножко любишь, – заключила она. – Ой, смотри, потайной ящичек!

Поглаживая дерево, она нечаянно коснулась пружинки, и под пространством для бумаг обнаружился еще один, очень мелкий ящик. В нем лежал тонкий листок, сложенный в виде конверта. Внутри бумага была исписана мелким почерком в обоих направлениях.

– Как письма в романах Джейн Остин! Ой, Полл, вот здорово! У меня уйдут годы, чтобы разобрать текст. Чернила ужасно выцвели. Наверное, это очень важное письмо!

Они и так и сяк пытались прочесть, но даже лупа не помогла.

– Кажется, тут речь идет о погоде и о дороговизне муслина, – наконец вынесла вердикт Клэри. – Но ведь должно же быть что-то еще! Или это тайный шифр, но едва я добираюсь до кодового слова, как оно упирается в другое, написанное в обратную сторону!

Как ни странно, расшифровать письмо удалось мисс Миллимент.

– Так писали во времена моего детства, – пояснила она. – Почтовые расходы были дорогие, вот люди и экономили на бумаге.

В письме действительно шла речь о погоде и о ценах – не только на муслин, но и на кружева, мериносовую шерсть и даже муфту.

– В любом случае, его написали очень давно. – Клэри аккуратно сложила письмо. – Я буду хранить его в потайном ящичке. Полли, у меня никогда не было такой удивительной и замечательной вещи! Я буду держать в ней все свои записи.

Она сочиняла цикл коротких рассказов, связанных друг с другом сюжетно, с общим персонажем, и иногда по вечерам читала Полли отрывки – всяко приятнее выдумок о жизни дяди Рупа во Франции, – однако лишь те куски, в которых она не была уверена, так что общий сюжет оставался неизвестным.

– Ты – мой критик, – сурово отрезала Клэри, – ты не можешь просто читать и получать удовольствие от сюжета!

Поспешно расчищая стол под новую доску, она сказала:

– Спасибо, Полл. Ты – самый дружеский друг!

Подумав, она добавила:

– Наверное, она стоит кучу денег.

Зная, что Клэри будет приятно, Полли слегка приврала:

– Ну да, не без этого.

Кажется, у нее получается приносить людям радость, а это уже кое-что, учитывая, что других талантов у нее нет.

– Как, по-твоему, мисс Миллимент выглядела в детстве? – спросила она, пока девочки собирались к ужину.

Клэри задумалась.

– Такая… похожая на грушу с косичками, – предположила она. – Думаешь, люди когда-нибудь говорили: «Какой милый ребенок!»?

– Вряд ли, разве что пытались быть любезными с миссис Миллимент.

– Наверное, ей это было нужно.

– Ну нет, я не согласна. Для матери ребенок всегда красивый. Возьми хоть Зоуи с Джульеттой.

– Но Джули и правда хорошенькая, – возразила Клэри. – С другой стороны, твоя мама тоже считает, что Уиллс миленький, и хотя он твой брат – прости, но он откровенно страшненький!

В этот вечер собирались особенно тщательно, поскольку к ужину ожидался друг дяди Руперта. Клэри старалась потому, что он был папиным другом, а Полли просто любила наряжаться, расчесывать волосы сто раз, выравнивать и разглаживать пальцем брови, надевать украшения, проверять, ровно ли лежат стрелки на чулках. Клэри же погладила лучшую блузку, попыталась отыскать парные чулки и с усилием терла пальцы, тщетно пытаясь отмыть с них чернила. Никто из них не упоминал вслух, что сегодня они особенно стараются, но обе понимали это.

– Интересно, какой он, папин друг? – заметила вслух Клэри с нарочитой небрежностью.

– Старый, наверное.

– В смысле?

– Ну, слишком старый для нас – около сорока.

– Ты так говоришь, будто замуж за него собираешься!

– Не говори глупостей! Он наверняка и сам женат – в таком-то возрасте.

– А вот и нет! Папа рассказывал, что ему девушка отказала, и отчасти поэтому он уехал жить во Францию.

– Хочешь сказать, у него разбито сердце? – Тут уж Полли не смогла скрыть интереса.

– Может быть. Наверное, по нему видно. Смотри в оба, потом сверим впечатления. Арчи Лестрендж… Арчибальд Лестрендж… – повторила она. – Звучит как в романах Джона Бакена: Арчи – герой, а Арчибальд – злодей.


Клэри Зима – весна 1941 | Застывшее время | * * *