home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



САГА О СКАЛЬДЕ КОНУНГА

Повесть

Посвящается А. А. Г.

«Хэх! Хэх!» — ухают гребцы, ворочая тяжелые весла. «Гри-и-и», — поскрипывает мачта. «Кр-ра!» — кричит в клетке ворон — талисман судна.

Мутно на душе у Гуннара.

Тогда Ганглери молвил: «Что же будет потом, когда сгорят небеса, и земля, и целый мир и погибнут все боги и весь род людской? Ведь раньше вы сказывали, что каждый человек будет вечно жить в одном из миров!»

Видение Гюльви.

Темный берег в полете стрелы. Ходко идет драккар, пеня широкие плоские волны, и уже не слышно уханья гребцов. Все привычно, продолжается много дней. Почему же не спится королевскому скальду? Он уже спал сегодня, но злой сон поднял его с медвежьих шкур. Снилось Гуннару, что скачет он в битву на сером коне, а в руках у него не боевая сталь, а безобидное феле[8]. И нет сил защититься от смертельного удара.

Страшен Гуннару серый конь — предвестник смерти. Не гибелью страшен. Гуннар — смелый воин. Не обойдут его труп валькирии[9] на поле брани, введут во дворец Одина. Жалко скальду неродившихся песен. Не дойдут до людского мира песни, сложенные в Вальгалле[10].

Шаги. Гуннар мгновенно обернулся, хотя и знал, что здесь, на судне, у него врагов нет. Просто привычка — не оставлять никого за спиной.

Не спалось Торвальду. За глаза его называли Торвальдом Луковицей, или Гунявым Торвальдом, что, впрочем, звучало не лучше. Гунявый, как всегда, был пьян, вонял прокисшим пивом и жаждал облобызать Гуннара.

Скальд увернулся от его мокрых губ, но Торвальда это не смутило. Ухватившись за волчий мех его куртки, Гунявый осторожно усадил Гуннара на кучу твердокаменных овечьих сыров и, брызгая слюной, начал в сотый раз рассказывать, как лет восемь назад раскопал курган Харальда Сивобородого и как набросился на него там, внутри, могильный житель:

— …Я, понимаешь, только за золотую чашу, а мертвец уже лезет на меня из темноты, руки тянет. А ногтищи у него — как крючья. Правду говорили люди, что Харальду перед смертью забыли ногти обрезать. Я — за меч, а чашу не бросаю. Мертвец все ближе. Воет: «Отдай! Мое золото! Отда-а-ай!», и в черепе у него будто снова глаза прорезались… Ну, я его тяпнул по башке. Башка его вонючая запрыгала по полу и давай кусать меня за штаны. Но я ее словил и приложил покойнику к ляжкам. Они после этого успокаиваются… Потом вытащил из могилы золото и честно поделился им с обоими внуками Харальда. Они, слышь ты, меня на это и подрядили. А мне в могилу к старику лезть было сподручно. Я ведь покойнику не друг и не родич. Только говорят, такое золото впрок не идет. И правда — все спустил. Вот только этот браслет и остался… — И Торвальд начал тыкать Гуннара в грудь грязным и тяжелым браслетом из червонного золота и канючить, чтобы тот поменял на него свой заговоренный кинжал из кости морского змея, с которым не страшны никакие оборотни и тролли.

Гуннар устало отмахнулся от Гунявого:

— Ну сам подумай, зачем мне твой браслет, когда мы за золотым идолом плывем? А заговоренный кинжал всегда пригодится!

Торвальд продолжал что-то доказывать. Его одолевала икота, и слова стали совсем неразборчивыми. Постепенно лепетание старика перешло в шепот и преобразилось в богатырский храп. Уж что-что, а храпеть Торвальд Луковица умел.

Скальд тихо встал и пошел на нос драккара. Гуннар долго смотрел вперед по курсу. Богатое звездами небо резали на сочные ломтики высокие края соснового паза, в который перед боем викинги вставляли деревянную голову воина, собственноручно вырубленную когда-то отцом нынешнего конунга. Спать не хотелось.

Полная луна тянула к судну зыбкую дорожку, которую лишь изредка рябил всплеск русалочьего хвоста.

Речные девы-ундины плыли рядом с кораблем, разметав по поверхности струи зеленоватых волос. Вот уже неделя, как плывет драккар по реке, а они не отстают. Гуннару подумалось неожиданно: «Мне уже тридцать зим, а слышать русалочье пение так и не пришлось. Обидно, ведь перед другими ундины не таятся…» И снова в мысли его вошел серый конь.

Рядом в клетке заворочался и глухо каркнул во сне ворон. Скальд просунул меж деревянных прутьев палец и потрогал жесткие перья его крыла. Точно такой же ворон был вышит на стяге конунга.

Вдруг звук лопнувшей струны повис над водами, и под пальцем викинга уже не живое тело птицы, а холод камня. И мир меняется на глазах. Огненно-белым камнем стало море, а с неба цвета декабрьского снега грозно насупилась луна, черная, как сажа. Встрепенулись гранитные скалы и ударили прибоем в морскую твердь, а по аспидной лунной тропе сошли к Гуннару Чужие Боги. Гуннар сразу понял, что это боги, ибо не людьми были пришедшие. И сразу стало ясно ему, что это боги чужие. Впервые видел скальд такую черную кожу, а то, что издали виделось шлемами на их головах, вблизи оказалось глазами. Чужих Богов было двое, и на плече у каждого сидел тролль, гнуснее жабы и отвратительнее врага.

Скальд испытал судьбу. Он сделал шаг в сторону и поднял лук спавшего мертвым сном берсерка[11] Эйрика. Гуннар презирал это оружие слабых, но пользоваться им умел.

Тяжелая стрела бесшумно впилась в выпуклый стрекозиный глаз одной из фигур. Впилась, покачнулась и выпала. И уже там, внизу, воткнулась в лунную дорожку на воде и осталась торчать, чуть подрагивая. Гуннар отбросил лук. Действительно боги. Жалко, что чужие! Хотелось бы ему вот так, с глазу на глаз, встретиться с Христом или Одином.

А боги стояли молча и чего-то ждали от скальда. Уродливые тролли на их плечах молча скалили свои безгубые и беззубые рты в дьявольской усмешке. Потом тихий голос раздался в ушах Гуннара:

— Подойди и слушай!..

Скальду стало страшно, впервые за эти долгие мгновения. Сжав в кулаке рукоятку костяного кинжала, он спрыгнул за борт и, скользя по гладкой тверди вод, встал перед богами.

И тут мир погас. Упругая тьма обвила коконом их троих, и не было больше ни моря, ни неба, ни корабля.

— Подойди и слушай! — Голос богов не колебал густого воздуха. — Ты прав. Мы — не твои боги. Мы пришли низвергнуть асов[12].

Прежде, чем Волк светило сгубит, дочь породит оно; боги умрут, и дорогою матери дева последует.

Речи Вафтруднира.

Ольга вышла на крыльцо продышаться после пропитанной табачным дымом комнаты.

— Я на минутку, — сказала она ребятам. А теперь хотелось задержаться на улице, посреди наполненной смолистым запахом июньской ночи. Но неудобно. Они там, за стенкой, ждут. Впрочем, она и отсюда хорошо слышит вечно простуженный голос Толика Субботина, леспромхозовского плотника. С диким самозабвением он поет:

— И странно, и страшно, и приятно мне. Я снами пленен необъятными, с бесчислием лиц и сцен. Когда потухаю во взоре я, встает предо мною история и предков предлинная цепь…

«Вот выдумал, — „потухаю во взоре“! — сердилась Ольга. — За такие выражения гнать надо из поэзии немедленно! И вообще, что за казенный стиль?!»

А Толик тем временем продолжал, и Ольга представила, как он поет там, за освещенным окном, и клонит набок, к грифу гитары, тонкую шею с большим кадыком.

— …Вот снятся мне степи холмистые, повозки, ползущие издали, — кочевника утлый приют. Да здравствуют скифы! Мне кажется, что там, среди лиц примелькавшихся, в одном я себя узнаю… То кажется, будто ремесленник, мой предок, готовит месиво из глины для братин и чаш. А в случае осаждения на стенах ведет сражение, профессии воина учась…

И этот куплет Ольгу огорчал. Все-таки плохая песня у Толика получилась. А ведь у него есть и лучше. И у других сельчан нет-нет да и появляется теперь желание сложить песню или просто взять в библиотеке книжку хороших стихов.

Два года назад Ольгу распределили в этот богом забытый медвежий угол. И не раз она локти кусала, что не выскочила заблаговременно замуж, как большинство подружек, счастливо избежавших распределения, прогнала от себя в последний момент ухажера Витюню, лаборанта с кафедры научного атеизма. А он потом припомнил ей свой позор. Но все-таки хорошо, что не сдалась!

— …А вот и татарская конница, на запад волною клонится. У каждого свой удел. Скуластые, узкоглазые, на трупах победу празднуют. Ужель мои предки здесь?..

«Да, какая только кровь не течет в жилах русского человека, — подумала Ольга, — с какими только племенами не переплетала История судьбу великого народа. И там, за освещенным окном, ждут ее возвращения русские, манси, башкиры, татарин и даже украинец, бог ведает какими ветрами закинутый в эти края с карпатских предгорий. А ведь всего-то в творческом кружке — девять человек!» — Ольга представила их лица: влюбленный взгляд Эли Мунзуковой, которым она сверлит Толика, деликатнейшего счетовода Фарита Гаптукаевича, вечный жизнерадостный оскал завклубом Славки, сивые усы шофера Марченки и набившую оскомину серьезность комсорга Саввы, который стихов не пишет, да и чужих не читает, но посещать «культурные мероприятия» считает для себя делом обязательным.

— …То мнится, что род мой из викингов. Ладьи через воды великие летят на разбой…

«Все! Хватит», — решила она и шагнула в сени, объявшие ее терпким ароматом привядающей блошницы и мяты. Сквозь непритворенную дверь в избе она уже видела край стола и могучую фигуру Павло Ивановича, перечеркнутую плывущим грифом Толиковой гитары. Марченко всегда садился рядом с гитаристом, внимательно слушал и нещадно драл себя за усы. Ольге всегда было жаль этих роскошных усов, страдавших за поэзию.

Она протянула руку, чтобы открыть дверь, но что-то мягко оттолкнуло ее пальцы, и Ольга поняла, что стоит в абсолютной темноте, со всех сторон окутавшей ее, словно скорлупа огромного яйца, снесенного черным лебедем Стикса.

Но вот тьма посерела, оставаясь тем не менее такой же плотной, и навстречу Ольге шагнуло Существо. Ольга закричала, и никто не откликнулся на ее крик.

— Сядь и слушай, — прозвучало в ее мозгу. Бесстрастный взгляд выпуклых фасеточных глаз заставил ее замолчать и подчиниться. Ольга, не отрывая зрачков от нечеловеческого лица, пошарила рукой и, нащупав что-то вроде пенька, села. Теперь Существо высилось над ней безжизненной статуей черного дерева.

— Мы пришли вылечить ваш мир! — Голос был мертв и бесстрастен.

Ольга смотрела на черную фигуру непонимающе, скорее предчувствуя, а не видя еще странное копошение в большой красной розетке на груди Существа, и замирала в ожидании ужасного.

— …Да, вылечить! Ваш мир давно и безнадежно болен жестокостью и насилием. И есть лишь один способ закрыть путь инфекции, которая может распространиться отсюда по всей Вселенной, — удалить с планеты главного ее носителя. Человека.

Еще не успев осмыслить услышанное, Ольга широко распахнула глаза. Из алой розетки на матовом панцире пришельца высунулись синяя жабья морда и тонкие трехпалые лапки, которые уперлись в грудь Существа, выдавливая наружу тщедушное голое тельце.

Ольга снова вскрикнула и, закрыв лицо руками, метнулась из кокона. С минуту она, как муха, билась о податливую сталь преграды, а когда смирилась и вернулась на место, синей твари поблизости уже не было.

— Садись и слушай, — так же бесстрастно повторил незнакомец. — Мы прилетели сюда недавно. Но прошлое подвластно нам, и, чтобы исследовать вашу Историю, чтобы понять всю опасность Человека для Вселенной, нам не потребовалось слишком больших сроков. Мы заглянули в ваше прошлое и повсюду во все времена и у всех народов Земли видели главное. Жестокость. Ваш мир слеплен из крови. Человечество готово стать космической расой, а это значит, что злоба и насилие, которые оно несет в себе, выплеснутся на мирные звездные народы. Вы — носители опасной инфекции. Мы не можем позволить вам существовать.

— Какая ерунда! — тихо сказала Ольга. — Что вы о нас знаете?!

— Мы знаем о вас все. Скоро ты уже не посмеешь со мной не согласиться!..

Асмунд взял секиру и спустился из усадьбы, и, когда он дошел до перекрестка, навстречу ему поднимались Харек и его люди. Асмунд ударил Харека в голову так, что секира рассекла ему мозг. Тут и был конец Хареку. Асмунд же возвратился в усадьбу к конунгу. У секиры обломился весь край лезвия. Тогда конунг сказал:

— Думается мне, Асмунд, кости у этого мужика крепкие. Какой был бы толк в тонкой секире? Сдается мне, что и эта больше ни на что не годна.

Сага о Магнусе Добром.

Пытка Историей продолжалась целую вечность, а когда она кончилась, Ольга подняла заплаканные глаза на пришельца и сказала:

— Это гадко и бесчестно видеть в человечестве только скопище убийц и изуверов!

А перед глазами ее все еще стояли та бесконечная очередь в газовые камеры Освенцима и лицо маленькой палестинки, в руках у которой взорвалась нарядная кукла.

А в ушах Ольги не умолкал мерный вой толпы женщин, которых азартно и методично резали скифские воины, чтобы было кому сопровождать в загробном мире их умершего от водянки царя.

— Наша история не только это!

— А что же еще?

И тогда она представила красные башни и стены Московского Кремля, мирные улицы столицы, и свой родной уральский город, и белые ночи Ленинграда…

— Да?

И на мысли девушки начали наслаиваться другие картины. Плахи и виселицы вокруг лобного места, красные кафтаны стрельцов и кошачье лицо молодого царя с перекошенной тиком щекой. Потом — Москва тревожная, военная, с черным небом, перекрещенным пыльными столбами прожекторов и жесткими стропами аэростатов, и, без суда и следствия, расстрел ракетчика в глухом дворике. Короткая автоматная очередь, эхом отозвавшаяся в незрячих окнах…

— Это была жестокая необходимость! — крикнула она и подумала, что еще вчера плюнула бы в лицо тому, кто бы ей напророчил, что сегодня ей придется вот так защищать чужую жестокость. Ей стало страшно самой себя, ведь жестокость никогда не бывает необходимой.

— Вот именно жестокая! — сказал пришелец. — А вы уже готовы вынести эту жестокость во Вселенную. Это очень хорошо, что мы не опоздали на Землю… Наша раса — раса борцов со злом, защитников мирных и беспомощных народов Космоса и…

— А те, другие… — В голосе девушки дрогнуло жуткое подозрение. — Другие народы знают о том, что вы здесь, о том, что вы задумали?

Пришелец равнодушно и, как показалось Ольге, демонстративно промолчал. А минуты через три, когда она уже убедилась, что ответа не будет, продолжил:

— Не случится ничего страшного. Небольшое вмешательство в вашу раннюю историю — и на смену человечеству придет другая раса, надеюсь, менее жестокая, чем ваша.

— Кто же?

— Человек, собственно говоря, всего лишь один из бесчисленных альтернативных вариантов сапиенса. Вы добросовестно вытеснили из жизни своих неудачливых конкурентов по эволюции, менее безжалостных и кровожадных. А нам ничего не стоит дать шанс одной из этих рас. И тогда «хомо сапиенс» просто исчезнет вместе со всей своей кровожадной историей. На планете воцарится другой народ. Может быть, не такой интеллектуально изощренный, зато подлинно кроткий и миролюбивый. Например, чисто биологическая цивилизация.

— Да? — в запальчивости воскликнула Ольга. — А не перекраивали ли вы таким образом по своей мерке историю тех, ныне «мирных и беспомощных народов Космоса»?

— Всякое бывало, — спокойно и равнодушно ответил пришелец. — Смотри. Это называется «альтернативная история». Век двадцатый. То место, где сейчас стоит город Кунгур.

…Это была большая, хорошо ухоженная поляна, с ровным, словно подстриженным подлеском по краю. На поляне коренастая, широкоплечая и некрасивая девушка в свободной серебристой накидке с меховой оторочкой играла с лисенком.

И, странное дело, чем дольше Ольга смотрела на их игру, тем понятнее становилась ей красота девушки. Это была красота, какой прекрасны лошадь и пантера, породистая собака и змея, — красота функциональной гармонии живого существа.

Эта девушка не была человеком, но и в низковатом лбе с клинышком начинающихся от переносицы волос, и в тяжеловатой грации фигуры чувствовалась завершенность формы и замысла природы. А лисичка живым факелом металась перед ней, умильно заглядывая в глаза.

— Это неандертальцы? — спросила Ольга. — Вы хотите, чтобы они заменили нас?

— Мышление неандертальцев не имело социальной направленности, — ответил пришелец. — Они не смогли бы создать цивилизацию. А этому существу в вашем языке нет даже названия. Твои предки истребили их так давно, что даже память о них заглохла в тысячелетиях. Ты видела эту девушку. Неужели считаешь, что она хуже тебя и несправедливо будет, если она займет твое место?

Ольга долго молчала, не отводя взгляда. Синяя жаба давно уже выбралась из махровой розетки и, соединенная с ней тонкой пуповиной, сидела теперь на плече пришельца. Но Ольге уже было не до нее.

— Ты считаешь, будет несправедливо, если она займет твое место?

— Для них, может быть, и справедливо, но ведь я — человек!

— А она — не человек?

— Их нет, а мы уже существуем. Вы упрекаете нас в жестокости, а сами готовы убить нашу цивилизацию. Разве это гуманно? Вот так наскоро, между делом, решать судьбу целой планеты…

— А мы не торопимся. Исследования вашей истории еще не закончены. Никто не сможет упрекнуть нас в поспешности выводов. А пока мы устроим вам тест. Для этого я и привел тебя сюда. Мы хотим дать шанс человечеству. Попробуй доказать мне, что человек может договориться с человеком, и мы взглянем на вас по-иному.

Ольге показалось, что она спит, а гротескные фигуры пришельцев и слова, которые звучат в ее голове, всего лишь ночной кошмар, который вот-вот кончится. Но сон не кончался, и ей пришлось примириться с мыслью, что она не спит. То, что она услышала и увидела, было чудовищно. Книги и фильмы о великих и малых войнах всегда оставляли Ольге надежду, что те ужасы, которыми порой они были переполнены, — выдумка. Пусть не полностью, пусть только наполовину. И все равно она не могла представить себе человека, для которого убийство было бы так же обыденно и естественно, как суп к обеду, как подушка в постель, как обувь на ногах.

Она иногда читала, но никогда не любила фантастические книги. Герои их казались Ольге надуманными, высосанными из пальца, а наивная вера авторов в непогрешимость внеземного разума выводила из себя. Придут добрые зеленые дяди со звезд и уладят земные проблемы. Не будет больше ни войн, ни голода. И воспоют все вокруг, и воспляшут… А не хотите ли вот таких: омерзительных и жестоких, мудрых и ничего не понимающих нелюдей, которые смертельно боятся нас и мечтают уничтожить? И уничтожат, потому что в сотни раз сильнее землян с их атомными и нейтронными боеголовками.

Они пришли, чтобы победить злом зло, которое видят в людях Земли. Они кажутся себе поборниками справедливости, и нет у Ольги слов, чтобы доказать пришельцам, как страшно они ошибаются, что не бывает «плохих» и «добрых» народов, что все они одинаковые перед Вселенной, что зло приходит и уходит. Ольге хотелось бежать куда-то, просить, протестовать. Но разум предсказывал ей, что делать все это уже поздно. Эшафот не место для дебатов с палачами, и ей остается только принять их жестокую игру и выиграть партию, ставкой в которой будет жизнь Ольги, всех тех, о существовании которых она даже и не подозревала, — жизнь Человечества планеты Земля.

Девушка выпрямилась под холодным взглядом пришельца и, проглотив вставший в горле ком, сказала чуть охрипшим голосом:

— Я готова. Что нужно делать?

— Тебе что-нибудь говорит слово «викинги»? — прозвучал безмолвный вопрос.

— Конечно, но при чем здесь они?

— А легенду о божестве народа манси, о Золотой Бабе, приходилось слышать?

— Конечно. Ее у нас до сих пор кое-кто ищет.

— Викинги ее тоже искали. И не раз. В 1024 году по вашему летоисчислению викинги под предводительством некоего Туре Хунда и двух братьев Карле и Гунстейна приплыли в эти места и даже добрались до капища богини Иомалы, где стояла золотая статуя. Награбили, сколько могли, хотя статую увезти не посмели. На обратном пути они поссорились. Это так характерно для вас, людей!.. Из похода вернулись только воины Хунда. Он оказался хитрее и кровожаднее остальных и поэтому выжил. Через несколько лет была предпринята новая экспедиция. Ее возглавил человек, известный современникам под именем Кале Змей, — доверенное лицо короля. Назад экспедиция не вернулась. Ты не догадываешься почему?

— Нет, — шепотом ответила Ольга, холодея от предчувствия.

— Корабль викингов не вернулся, потому что заблудился во времени. Как ты думаешь, чем закончится встреча норманнов с жителями вашей деревни? Ведь именно в этих местах когда-то находилось капище золотого идола. А о хронопереходе они, естественно, подозревать не будут. Кроме одного. Мы выбрали из них самого смышленого и все ему растолковали. И если вы вдвоем сумеете предотвратить резню, это зачтется человечеству. Но, честно говоря, шансов особых я у вас не вижу. Вы, люди, во все времена были так недоверчивы! А викингов манит золото. Представляю, что будет с теми, кто встанет у них на дороге!

— И все-таки я попробую, — тихо, но твердо сказала Ольга. — Сколько вы мне даете времени?

— Трое земных суток и все то время, пока вы будете находиться в этом континууме. Здесь оно течет по-другому. Здесь ты можешь совещаться со своим партнером по испытанию, обдумывать ходы и поступки. Чтобы попасть в кокон, нужно только ОЧЕНЬ этого захотеть.

Ольга уже настроила себя на действие:

— А этот… викинг… Он что, знает русский язык? — спросила она у пришельца.

— Общаться будете мысленно, как сейчас со мной. Этому научиться просто, да ты уже и готова. Вот с викингом было труднее — ему пришлось внушить некоторые понятия о времени и истории. Но это не нарушит чистоты эксперимента, ведь психология-то у него осталась прежняя. Итак, с той секунды, как ты выйдешь из кокона, начнется отсчет времени. В вашем распоряжении семьдесят часов. Это не так уж много. Тем более что судно викингов уже перенесено в ваш век и находится довольно близко от деревни, в низовьях реки. Вам придется поспешить.

Яркий свет ударил Ольгу по глазам. Она зажмурилась, а когда разомкнула веки, снова стояла в темных сенях перед приоткрытой дверью.

— …впечатанные судьбо-ой… — закончил Толик свою песню.

— Молодец, Толька! Так держать! — басом сказал ему Марченко и опустил руку от усов.

Был в Дании один конунг по имени Хрольв Жердинка. Это был славнейший из древних конунгов, всех он превзошел щедростью своей, отвагой и простотой обхождения.

Язык поэзии.

Кале Змей был наперсником конунга. Худощавый и узкоплечий, он не походил на настоящего воина. Но те, кто знал его близко, хорошо помнили, что на совести тщедушного Кале больше отправленных в девять миров Хель[13], чем загубил за свою жизнь сокрушитель великанов могучий Тор[14].

Жертвам Кале никогда не пировать в чертогах Одина. Не среди битвы покинули они этот мир. Мастер интриг и наветов, несколько лет назад Кале ядом и медом речей своих расчистил место у трона власти. Немало знатных ярлов и герсов[15] поплатились головой за один только непочтительный взгляд в сторону сына простого рыбака, выскочки Кале.

Сейчас наперсник из-под ладони смотрел в сторону берега. Правая рука его безжизненно висела на перевязи. Прилетевшая вчера вечером из густых прибрежных кустов оперенная биармская[16] стрела размозжила ему сустав.

«Как бы рубить не пришлось», — беспокоился Кале. Он вспомнил своего старшего брата Асмунда. Тогда, в абордажном бою с гардами-поморами[17], Асмунд получил точно такую же рану. Двадцатилетний витязь тогда храбрился перед братишкой, впервые вышедшим в то лето в викинг[18], и «плевал с высокого холма на эту царапину». Но от локтя к плечу пошла синяя гниль, и когда испуганный вояка все-таки дал согласие: «Рубите!» — было уже поздно. Асмунд потерял разум, метался по землянке. Словно берсерк, бросался он на людей. А утром его нашли у порога. Асмунд сжимал окостеневшими пальцами рукоять кинжала, проткнувшего его глупое сердце.

Боязно! Но не рубить же, вот так, сгоряча, раненую руку! Нет, не таков Кале Змей, и жизнью ломанный, и врагами губленный, и себе цену знающий. Но если гниль пойдет, тогда не дрогнет, пожертвует рукою за жизнь свою.

Кровью красной рдея,

Раны нас не красят.

Стрел пурга тугая

Губит многих, люба.

Вострый вихрь вонзился,

Верно, прямо в сердце.

Тормод, Скальд Черных Бровей

— Болит? — кивнул Гуннар на перевязанную руку наперсника конунга.

— Пустяки, царапина! — буркнул Змей, отворачиваясь от Гуннара.

— Я много думал, Кале…

Змей молчал, занятый своим. «Неужели все-таки рубить придется?» Ох, как не нужен был сейчас ему рядом что-то слишком навязчивый сегодня Гуннар!

— Кале, ты помнишь легенду об Одде, скальде Серых Скал?

— Ну…

— Его опоили тролли, и он проспал у них в пещере девяносто девять зим, а когда проснулся и вернулся домой, то не нашел ничего. Какая это страшная доля — остаться без семьи, без родичей. Среди потомков. Одд был скальдом. Он сложил об этом песни. А как бы поступил на его месте ты, воин? Представь, ты возвращаешься ко двору, а наш конунг давно похоронен и место у трона занято…

— Что-то не пойму, о чем ты, Гуннар! — прошипел Кале.

— Так что бы ты делал, окажись на месте Одда?

Змей еле сдерживался, но, опасаясь потерять лицо перед воинами, подавил готовый сорваться стон и улыбнулся скальду:

— Я попытался бы стать тем, чем был до встречи с троллями!

— И снова лилась бы кровь?

Кале презрительно поморщился. Они с Гуннаром считались друзьями и не таили друг от друга своих дел.

— Так все-таки у тебя поднялась бы рука на потомков?

— А почему бы и нет? В детстве я знавал двух братьев — берсерков. Они утопили собственного отца. И это, заметь, берсерки! Ты же знаешь, как они держатся друг за друга. А я, слава богу, не берсерк!

— Скажи мне, Кале, а если бы мы этой ночью перенеслись с драккаром в мир собственных правнуков, ты дал бы воинам приказ вырезать биармов в деревне?

Наперсник конунга зло сплюнул за борт:

— Скальд, не путай женщину с овечьей шкурой! Биармы не могут быть потомками норманнов. Я бы дал приказ, и вы бы их вырезали. Ты бы сам резал их, Гуннар!

— Не знаю, Кале… Но предстать перед людьми будущего убийцами…

— Не бойся казаться тем, кто ты есть. Следуй моему совету, скальд, и ты доживешь до седин. А думать о разном… Брось, Гуннар! За нас с тобой конунг думает. Пойди лучше разбуди Гунявого. Пусть посмотрит, не у той ли скалы высаживался прошлый раз Туре Пес?

Гуннар чувствовал себя опустошенным и оплеванным. Кале без труда разрубил узел, который сплели вокруг него слова скальда. Значит, все-таки не зря так доверяет ему конунг!

Скальда переполнила злоба на Чужих Богов, из-за которых ему, призванному в набег, чтобы воспеть удачу и добычу, приходится теперь строить козни своим же товарищам. Но ослушаться воли небесных пришельцев он все же не смел. Теперь, когда земные боги повержены, нельзя допустить, чтобы вместе с ними погибли и люди. А для этого Гуннару предстоит совершить предательство. Что может быть тяжелее?

Чужие Боги сказали: «Если предки убьют потомков, погибнут все». Не все понял Гуннар из их слов. Понял главное: кончилась бездумная жизнь. Теперь жить предстоит по-новому, и только от них двоих, от Гуннара и неизвестного потомка, зависит, жить ли на земле людям. Первая попытка самостоятельно справиться с заданием Чужих Богов провалилась, значит, надо посоветоваться со своим единственным союзником, прежде чем решиться на вторую.

— Гуннар, я жду! Буди Гунявого! — подхлестнул его голос Кале.

Торвальд Луковица еще не просыпался. Он спал, завернувшись в плащ, на корме среди свежего навоза, отмахиваясь сквозь сон от робких овечьих ног. Скальд потряс проводника за плечо:

— Вставай, Торвальд! Хель проспишь! Вон, за тобой уж и валькирии пришли!

— Че-ево? — зевая во весь рот, спросил Гунявый.

— Хель, говорю, проспишь!

— A-а, Хель… Хель не просплю. — Торвальд причмокнул губами и, смахнув с рукава раздавленный овечий катыш, вознамерился было снова прикорнуть. Гуннар рывком поставил его на ноги.

— Ну, чего привязался? — спросил старик с укоризной.

— Тебя Кале ждет.

— Ишь какой! Ему уж и не подожди… Подождет твой Кале!

— Ты забыл, что сегодня высаживаемся? Тебе сегодня не спать, а по сторонам смотреть надо. Проскочим мимо скалы, под которой была последняя стоянка Туре Пса, — какой из тебя тогда, к троллю, проводник будет?!

— А ведь и то правда! Пошевеливаться надо. Глянь, а вон и скала та! Видишь, слева по борту… Крикни Змею, чтобы причаливал, пока и вправду не проскочили!

И вот уже сам Торвальд Гунявый бежит к наперснику конунга, спотыкаясь о нерпичьи мешки с крупой и сушеным мясом.

Он им сказал:

— Срок вам для сна —

пока куковать

не кончит кукушка

иль, замолчав,

опять не начнет!

Младшая Эдда.

Ольга вошла в черный кокон и огляделась: страшно и пусто. Споткнулась обо что-то невидимое. Знакомый пенек. Оказывается, он прозрачный. Села. Если верить пришельцу, что желания союзников встретиться будут совпадать, то сейчас появится ее предок. Или не ее предок, а чей-то чужой. Хотя если как следует пересчитать, то веков восемь назад у Ольги было родственников добрых пол-Европы. Уж не одного ли она корня с человеком, который войдет сейчас в это чужое для них обоих место?

И предок вошел, осторожно, по-волчьи оглядываясь, держа перед собой тяжелый мясницкий топор. Ничего себе предочек! Вместе с ним в кокон ворвалась волна спертого запаха прелых кож, паршивого пива и едкого мужицкого пота.

«Ну, здравствуй!» — подумала она. Предок вздрогнули метнулся в сторону. Потом разглядел девушку и плюнул:

— Тьфу! Думал — воин будет!

Ольга посмотрела на его плевок — тот скользил по дымчатому полу шариком, словно капля ртути.

«Здравствуй! — еще раз мысленно повторила она. — Меня Ольга зовут. А вас?»

— Кого «нас»? Один я. А с тобой кто есть? — напряженно спросил он. — Лучше сразу скажи, Хельга, если кто-то прячется. А то найду — не помилую!

«Трусишь ты, батенька! — подумала она не слишком почтительно. — Кулаки с пивную кружку, а трусишь!»

Предок медленно наливался багрянцем. Его густые и шикарные, если их хорошенько вымыть с шампунем, русые усы воинственно встопорщились. Викинг повернулся к Ольге в профиль, и ей стал отчетливо виден безобразный, грубо заросший шрам, скатывающийся с виска в светлую недельную щетину на длинном подбородке. Сейчас этот шрам был совсем пунцовым.

«Взять бы эту бабенку, да и..! Только так с ними, вертихвостками, и надо!»

Ольга привстала:

— Но-но! Меня парни каратэ обучали. Сунься только! Всю жизнь на аптеку работать будешь! — И, поняв всю нелепость этой фразы, она весело рассмеялась. Предок посмотрел на нее недоверчиво и тоже улыбнулся широко, по-простецки. Он напомнил сейчас Ольге этакого сытенького доморощенного хиппи.

— То-то! — Викинг принял нормальный колер и, нащупав призрачное сиденье, пристроился напротив Ольги, прислонив рукоятку топора к колену. — Ну что, девка, ЭТИ тебе все рассказали или растолковать чего надо?

— Все поняла. Давай вместе думать, как нам выйти из жизни такой!

Разговор их длился долго. Гуннар рассказал ей о цели похода, об экипаже драккара, о Кале Змее. Потом он неловко пытался утешить Ольгу, когда та поняла, с кем ей придется иметь дело. Потом скальд понял, что девушка настроилась поплакать вволю, и тихо ушел делать дело…

«Змея мне не переубедить, — думал он, выходя из кокона на просмоленные доски драккара. — Кале видит перед собой золото, и глаза его слепы для всего остального». За долгие века скальды придумали тысячи названий для желанного металла: «солнце волн», «льдины пальцев», «метель Хрольва»[19], «свет вод»… Теперь все это метельное сверкание заслоняет Змею мир, и нет силы, которая заставила бы его свернуть с дороги. Уж Гуннар-то это знает!.. Кале даже мысли не допустит, что золотого идола унесли и спрятали в непролазных чащах столетия назад предки сегодняшних биармов и что никакие пытки не помогут ему вырвать тайну исчезновения Золотой Бабы, что нет ее, а можно считать, и не было никогда под солнцем и луной.

А драккар «Голова ярла» уже причаливал к левому берегу. Гребцы дружно подняли весла, и судно ткнулось штевнем в траву.

«Приехали! — подумал скальд. — Если давить не на Кале, то на кого же? Кто, кроме него, влияет на исход набега? Как ни странно, Торвальд Луковица, проводник и толмач[20], единственный, оставшийся в живых из воинов Туре Хунда, видевших золотую статую. Итак — Гунявый Торвальд!»

Ударились о берег дубовые сходни. Воины стояли вдоль борта и недоверчиво смотрели на эту, такую чужую для них землю, на лес, кишащий неведомыми опасностями, в котором таились, наверное, духи чужих предков, лесные существа — хозяева дебрей. Викинги прислушивались: не свистнут ли из ближних кустов оперенные стрелы биармов, не начаться ли битве?

— Эйрик Бесстрашный и ты, Красный Камень, обшарьте здесь все, чтобы ни одной биармской морды вокруг не осталось! — громко и холодно бросил в толпу Кале. — А остальным — быть готовыми к сече!

По сходням скользнули на берег две фигуры. Минута — и оба берсерка, любимцы Кале, скрылись в зарослях. Воины напряженно следили за ними из-под железных шлемов. И тогда Гуннар отложил меч и провел пальцем по струнам. Он запел одну из своих песен. Дрогнули спины витязей от знакомых слов. Дрогнули и расслабились. Странный взгляд бросил на скальда Кале. А на берегу уже появились разведчики, подавая знак, что все в порядке и врагов поблизости нет.

Нестройной толпой хлынули викинги по сходням. Словно паводком прорвало плотину на реке. И вот уже разжигают костры, жбанят пиво и волокут на берег жалобно кричащих овец.

— Не забывайте: биармы коварны! Будьте настороже, витязи! — кричит Кале. — Пятеро в караул! Вечером сменим.

В сутолоке Гуннар разыскал Гунявого. Торвальд устроился в тенечке под развесистым кустом рябины, грыз сухарь и с удовольствием сосал из корчажки крепкий оль. Скальд остановился над ним и сказал с усмешкой:

— Ты, Торвальд, словно сам Один, сыт одной выпивкой!

Гунявый рыгнул и улыбнулся Гуннару голыми деснами:

— Садись, сынок, чего стоишь? На вот, пива выпей!

— Да подожди ты с пивом! Хочешь, я тебе свой талисман подарю?

— Кинжал?

— Конечно…

— Хороший у тебя кинжал. Только тебе он нужнее. Я уже старик, а тебе — жить…

— Но ты же сам просил его у меня!

— То — ночью…

— А жаль! Мне бы очень хотелось тебе что-нибудь подарить. А этим кинжалом я особенно дорожу. Когда я был мальчишкой, на холме, под которым стояла наша усадьба, поселился гоблин[21]. Он был старым и одиноким, этот гоблин. В полнолуние он показывался людям, и я сам часто видел его горбатый силуэт на фоне лунного диска.

Мы боялись гоблина, но не обижали его, относились к нему уважительно, как к старшему. Мы с матерью носили на холм хлеб и молоко. И однажды я нашел утром рядом с плошкой из-под молока этот кинжал. Видишь, на нем руны? Здесь сказано, что кинжал выточен из кости морского змея…

— Вот и оставь его себе, Гуннар, а мне подари песню. Подари мне хорошую песню, скальд!

Жеребенок был серой масти и о восьми ногах, и нет коня лучше у богов и людей.

Видение Гюльви.

— Я уже стар, — сказал Торвальд, — и это мой последний поход. Найдем идола биармов, я получу немного золота и вернусь к своей старухе, если она жива, конечно. Я ведь уже четыре года в викинге. Из похода в поход… С конунгом, с Кале, ходил и с покойным Туре Хундом. Лихой был рубака…

— Расскажи мне о Псе, Торвальд! — попросил скальд.

— Скотина он был! — охотно ответил Гунявый. — Но воинов своих не обижал и добычу делил справедливо. А вот за конунга Олава ему никто спасибо не скажет. Короли нам даны свыше, и резать их, как свиней, не каждому дозволено.

— Ты знаешь, — сказал он задумчиво, — а я видел последний бой Олава Святого! Он дрался здорово, да где ему до Туре — тот вон какой бугай был… И копье у него, как оглобля, толстое — вмиг конунгу кишки выпустил. Страшное это дело — война за веру!..

— Ну… вот ты ругаешь Пса, а все-таки служил ему он столько лет…

— Можно подумать, что ТЫ сейчас СЛУЖИШЬ Змею! Служить — одно, а просто держать его сторону — совсем другое. Так и я тогда держал сторону Туре. И со старой верой не так просто было расставаться, и войско Пса в те годы было сильнее витязей конунга. Но вождем Туре мне никогда не был, как не вождь нам сейчас Кале Змей. Все мы с ним и каждый за себя.

Торвальд подобрал с земли щепочку и почесал ею в ухе. Потом сплюнул в траву и продолжал:

— Был у меня друг, Грани. Славный был парень, вроде тебя. Был он с Гунстейном, в его дружине. И за Золотой Бабой мы с ним вместе плавали в эти земли. Когда стали делить добычу, что в капище биармов взяли, повздорили, и в драке порешил я друга. Ты знаешь, Гуннар, я часто теперь его во сне вижу. И снова мы теперь с ним друзья… Грани мне благодарен, что похоронил я его по всем правилам, как родича. Бывает, всю ночь мы с ним беседуем, а проснусь утром — и не помню ничего…

Торвальд надолго замолчал и, задумчиво глядя на вершины деревьев, скреб пятерней бороду. Скальд не мешал ему думать. Но молчание старика слишком уж затягивалось, и он сам его нарушил:

— Сколько витязей нашло себе могилу в биармских чащобах, в погоне за проклятым золотом Иомалы! Не для нас оно, это золото. Змей ведет нас к могиле, и ты, Торвальд, ему помогаешь!

— Нет, — задумчиво протянул старик, — ты не похож на Грани, Гуннар! Ты не такой. Ты — скальд, а мы все — воины, и кровь — наша цена за биармское золото. Мы придем и возьмем Золотую Бабу. И не потому, что это приказал нам Кале, и не потому, что это нужно конунгу. Проста война — наша работа, и не мне втолковывать тебе эту истину. Я не верю, что ты испугался смерти. Все мы рано или поздно сойдем в Хель. Я всю жизнь воевал, и золото не раз лежало на этой ладони. А в курган мне положат только один браслет. Больше ничего у меня не осталось. А было, было золото! И три сына было. Они ушли в викинг двадцать лет назад. Теперь ждет меня дома только одна старуха… если она жива, конечно. Разве можно мне вернуться домой таким же голодранцем, каким уходил? Лучше уж сдохнуть в этой глуши, чтобы ей на мою тризну не пришлось тратиться. Так что или золото, или смерть. Или — или. Палкой айсберга не прошибешь!..

Уже не слушая Гунявого, скальд положил на траву корчажку с пивом, из которой так и не отхлебнул, и пошел прочь, чувствуя спиной взгляд старого воина. И было Гуннару страшно. Мутно на душе, даже жить не хочется…

Тело Бальдара перенесли на ладью, и лишь увидела это жена его Нанна, дочь Непа, у нее разорвалось от горя сердце, и она умерла. Ее положили на костер и зажгли его. Тор встал рядом и освятил костер молотом Мьелльнир. А у ног его пробегал некий карлик по имени Лит, и Тор пихнул его ногою в костер, и он сгорел.

Видение Гюльви.

Наперсник конунга любил темноту и вечером устроился не у костров, а поодаль, на потертом шерстяном плаще возле ствола огромного кедра. Он лениво жевал тетеревиную ногу и прихлебывал оль. Кале считался тонким знатоком пива, и сейчас выпивка была ему не в радость. Никогда в набегах ему не приходилось пить настоящего, королевского напитка. Качка убивает пиво.

Заметив Гуннара, Змей подвинулся на плаще, не нарушая молчания. Но скальд не стал садиться. Он опустился на корточки в двух шагах от него. Они долго молчали. Потом Гуннар глухо сказал:

— Гунявый оскорбил мою мать.

— Так дай ему по морде! — усмехнулся Кале. — Мне ли тебя учить?!

— Он сказал о ней ОЧЕНЬ плохо, — почти прошептал Гуннар, и ему стало противно за себя, словно он раздавил босой ногой лягушку.

— Тогда убей его, — зевнул Змей, — только по всем правилам, при свидетелях. «Подлых» убийств я в лагере не допущу. — И он отбросил в кусты обглоданную кость.

— Как я могу убить Торвальда, если он проводник? Без него мы не найдем дороги к капищу.

— Кто сказал, что не найдем? Час назад прошел совет. Ты же сам там был. Гунявый подробно описал путь до капища. Теперь даже слепой не собьется с дороги. День пути на восход солнца — и мы у цели. Так что можешь со спокойной душой действовать. Мне и самому он надоел хуже тролля!

— Да не могу я! — Змей услышал в голосе скальда безнадежность. — Ведь Торвальд — молочный брат моего отца. К тому же он однажды спас отца от меча в Осло-Фиорде. Не могу я его убивать!..

Кале криво усмехнулся и чуть слышно зашипел от боли — снова дала о себе знать искалеченная рука.

— Не думал я, что ты настолько скальд, как кажешься, мальчик мой, — зло сказал он. — Нельзя так долго думать о разном — зубы выпадут. Не горюй — угробим Гунявого. Туда ему и дорога! Труха, не человек!..

Они снова надолго замолчали. Гуннар чувствовал, что к горлу подкатывается тошнота, и ему было жалко старого Торвальда. Но другого выхода он не видел. Только смерть проводника могла помочь им с Хельгой выиграть время. Кале найдет на месте биармского капища вековые дебри, а на поселок может и не выйти. Дай бог, чтобы все случилось именно так! С Торвальдом нужно было бы поговорить еще раз, откровеннее. Но поздно — Кале уже начал обсасывать имя Гунявого своим ядовитым языком. Значит, конец старику.

На дальнем краю поляны зашумели. Раздался тонкий болезненный вскрик. Кале насторожился, неуклюже поднялся, опершись на здоровую руку, быстро пошел на шум. Скальд тоже поднялся и, подобрав с земли плащ Змея, двинулся следом.

Воины плотно стояли возле лежащего на земле связанного мальчишки. Впрочем, мальчишки ли? Гуннар, глядя на его искаженное страхом лицо, подумал, что примерно в этом возрасте сам он впервые ушел в викинг.

Берсерк Эйрик Бесстрашный, брызгая слюной, увлеченно рассказывал, как взял мальчишку в плен:

— Я наткнулся на дорогу и решил подождать, не пройдет ли кто. Повезло. Эти двое ехали мимо на телеге. Совсем не таились. Я издалека услышал их песни и музыку. Думал — отряд едет, спрятался. А оказалось всего двое: старый хрыч да мальчишка…

Витязь захихикал, закатив свои голубые глаза, совсем потерявшиеся в густой русой шерсти, и пнул пленника ногой:

— Старый хрыч еще икнуть не успел, а я уже на дорогу выскочил и развалил его секирой от ключицы до пупа. Щенок глазенки вылупил и — орать. А у меня с ними разговор короткий. Я кулаком телку валю. Я сильный! — И он снова дробно захихикал, обдав всех мелкими брызгами слюны. — Сильный я…

Льот Секира, квадратный, мощный, как медведь, шагнул вперед и рывком поднял пленника на ноги. Тот, всхлипывая, сверлил викингов взглядом. Гуннар заметил, что Кале подошел поближе и с интересом рассматривает одежду парня, его голубые штаны и пеструю обувь на мягкой подошве. Потом он тихо сказал скальду:

— Тролль его знает, биарм этот парень, гард или еще кто? На биарма вроде не похож… — И, обернувшись, крикнул в толпу: — Эй, вы! Куда запропастился этот мешок с дерьмом? Тащите сюда Гунявого. Что он, уж совсем слух потерял?!

Сбегали за Торвальдом. По его лицу было видно: дрых без просыпу, бестолковщина. Икая и почесываясь, он обошел вокруг пленника, ткнул его под ребра толстым коротким пальцем и залопотал что-то по-биармски. Говорил он долго. Сначала, похоже, спрашивал, и в вопросах его мелькали то и дело уже знакомые Гуннару слова «пупы» и «сорни-эква»[22], потом сердился, базлал и снова спрашивал. Наконец утомился и сказал Змею:

— Не-е, это не биарм! Ни шиша не понимает…

— Может, гардарик? — подсказал Кале.

— Может, и гардарик! — охотно согласился Гунявый. — Только вот по-ихнему уже я — ни шиша. С десяток слов умею, не больше…

Змей сердито сплюнул, а Гуннару стало странно, почему Гунявый солгал наперснику конунга, ведь Торвальд не раз рассказывал о своем долгом плене у поморов-гардариков.

Старик ломал комедию. Старательно запинаясь на каждом слове, он выжал из себя вопрос. Повторил, сбился и снова повторил, щурясь на парня близоруко и простовато.

Гард ответил ему коротко и злобно.

Гунявый наклонился к уху Кале и перевел ему шепотом ответ.

Змей сверкнул глазами, осклабился и, шагнув вперед, ударил пленника ногой в пах, а когда гард согнулся от нестерпимой боли, второй удар — в лицо — бросил его на землю. Тяжелые золотые перстни на руке Змея вспахали лицо парня. На траву закапала кровь.

— Вельси, займись щенком! — прошипел Кале, сделав окровавленными перстнями сложный жест своему глухонемому телохранителю, безродному подкидышу, которого никто и не называл иначе, чем этой презрительной кличкой. Вельси, длинный, сутулый, с руками, свисающими ниже колен, положив костлявую ладонь на плечо молодого гарда, мягко, почти по-дружески, повлек его к костру. Витязи, галдя, потянулись следом, предвкушая развлечение.

— А Гунявый пусть переводит! — крикнул Кале им вслед.

Торвальд сплюнул на траву и нехотя поплелся туда, где уже толпились, заслоняя огненные языки, темные фигуры воинов.

Гуннар остался один с наперсником конунга.

— Вернешь мой плащ? — спросил Кале, зевая. — Спать пора.

Скальд протянул Змею грубую кусачую тряпку, и тот накинул ее на плечи, старательно укутав раненую руку.

— Ночи сейчас теплые, — пробормотал он, — костер — лишняя роскошь. Кстати, скажи этому болвану-берсерку, чтобы вернулся на дорогу и перегнал телегу в лес. Не стоит, чтобы о нас знали. Пусть биармы подольше останутся такими беззаботными!

— Я сам схожу за телегой, — отозвался Гуннар.

— Сходи, если хочешь… Ох, вижу: не любишь ты теперь крови! Удивляюсь, как из тебя получился стоящий воин. Да, кстати, когда ты вернешься, Вельси, должно быть, уже закончит. Скажи ему, чтобы принес мне обувь гарда. Мне она будет по ноге. Хорошая у щенка обувь. Мягкая.

Еще раз зевнув, он отправился в темноту.

— Смотри, Кале, — бросил ему вслед скальд, — не храпи слишком сильно — мару[23] приманишь!

— Да нет их тут! — беспечно отозвался из сумрака Змей. — Это же Биармланд!

— Ведьмы есть везде. А здесь к тому же еще и медведей до лешего…

Не успел Гуннар отойти подальше в кусты, как ухо резанул животный вопль. Глухонемой Вельси начал допрос пленного.

«Плохо держится парень! — подумал Гуннар. — Боли боится». Ему вдруг стало обидно за гарда. Такие ли слухи ходят про его народ! Молод? Так это мужеству не помеха. Вспомнилось, как четыре года назад люди Кале напали на усадьбу Хегни Плясуна. Родичи и рабы Хегни бились до последнего. Жена его, дочка старого Маркуса из Вороньего Урочища, пала с секирой в руках, а хозяин сжег себя вместе с добром в доме, до последнего момента отбиваясь от витязей Кале.

Когда крыша рухнула и Змей увидел, что ему достались одни головешки, он выместил злобу на сыновьях непокорного бонда[24].

Четыре рыжеголовых мальчика, старшему из которых было не более пятнадцати, сидели на длинном бревне, окруженные пьяными от крови победителями. Гуннар тогда внимательно смотрел на них и видел, что ни один мускул не дрогнул на лицах старших, когда Эйрик Бесстрашный, хихикая, смахнул секирой голову их семилетнему брату. Когда очередь дошла до последнего, тот протянул руку, всю в мелких брызгах крови, и, выхватив из-за пояса стоящего рядом Вельси кривой кинжал, воткнул его себе в грудь. Кале Змей в тот вечер жестоко избил своего телохранителя, а по возвращении ему самому влетело от конунга, который по одному лишь ему ведомому капризу запрещал своим воинам убивать детей. Витязи, хотя и посмеивались за его спиной этому чудачеству, уважали конунга за безрассудную смелость. Ведь дети, которых он щадил, подрастая, могли отомстить убийце родителей. Но приказ есть приказ.

Кале был открыт для Гуннара. Тогда, ведя свой отряд на усадьбу Хегни Плясуна, Змей подзадоривал их:

— Хегни — мужик домовитый. У него в погребах и пожрать и выпить найдется. А какая баба у Плясуна! Пальчики оближешь! Несправедливо, что такая баба досталась грязному язычнику! Уж мы-то с вами живо обратим ее в правильную веру! Правда, мужики?

— Ага! — весело отвечали витязи, плевались во все стороны, выражая этим презрение к гадким язычникам, и забывали на минуту, что и сами порой были не прочь погулять на языческих гульбищах.

Религия мало волновала Гуннара. И, хотя он носил под курткой маленькое серебряное распятие, хотя и обучен был нескольким молитвам, в ад не верил, а рай представлялся ему традиционной Вальгаллой, с выпивкой, готовыми на все валькириями и ежедневной предобеденной резней. То же он знал и о большинстве викингов, которые готовы были молиться хоть троллям, лишь бы только никто не мешал им жить в свое удовольствие. Они резали язычников во славу Христа в войске Олафа Святого, но с не меньшим рвением могли бы резать и христиан, чтобы доставить удовольствие Тору и Одину. Интересно, а какой веры Хельга?

Гуннар вышел на дорогу. Вот и поворот, о котором говорил Эйрик. На обочине пасется серый в яблоках мерин. Скальд осмотрелся, поворошил барахло, лежащее в телеге, повертел в руках маленькую черную шкатулку, которую нащупал в сене. Шкатулка была не слишком тяжелой, но казалась плотно набитой: когда Гуннар потряс ее, внутри ничего не стучало. Скальду доводилось видеть шкатулки ирландской работы с хитроумными замками. Эта и походила и не походила на них. На ней было несколько белых костяных выступов. Одни, круглые, свободно вертелись, другие, если на них нажать пальцем, легко «залипали», вдавливались. Не мудрствуя лукаво, Гуннар поддел топором инкрустированную стеклом крышку и разочарованно вытряс в дорожную пыль разноцветный и абсолютно бесполезный хлам, которым шкатулка была доверху заполнена: штучки-дрючки, цветные веревочки. И зачем только хранил все это глупый гардский старик?

Гуннар разыскал и вытащил из придорожной канавы труп, поднял и уложил его на телегу. Потом собрал несколько горстей пыли и тщательно засыпал ею все кровавые пятна, которые только разыскал. Вернулся к лошади и повел ее в поводу в лес. Проклиная все на свете, продрался с телегой к ближайшему оврагу. Там распряг лошадь, а телегу вместе с телом незадачливого старика столкнул вниз и забросал хворостом. Теперь его соплеменники не скоро сыщут пропажу.

Уже подходя к лагерю, он внезапно осознал, что лошадь, которую он ведет за собой, которая так уютно дышит сейчас ему в правое ухо, серого цвета, цвета чьей-то смерти. Он остановился в предчувствии надвигающейся беды, задумался. Так, задумавшись, он и вышел на поляну. У потухающих костров викинги обступили лежащее на траве тело, а рядом, прислонив к колену рукоять топора, берсерк Эйрик Бесстрашный примерял на руку знакомый золотой браслет и широко улыбался.

— Берсерк с Гунявым повздорили из-за рубашки гарда, — бросил мимоходом Льот Секира, — это была честная схватка…

Дел я знаю девять:

Добрый висописец,

Лих в игре тавлейной,

Лыжник я и книжник.

Лук, весло и славный

Склад мне рун подвластны.

Я искусен в ковке,

Как и в гуде гусель.

Рёнгвальд Кали

— Все в порядке, — сказал Гуннар, — Кале остался с носом! — Он смотрел, как на лице Ольги оживает недоверчивая улыбка, и сам улыбался ей широко и одобряюще. — Кале привел воинов к тому месту, где должно быть капище, и не нашел там даже прошлогодней шишки. Ох как он теперь зол, Хельга, как зол! Как он измордовал Вельси, когда тот подвернулся сдуру ему под руку! А сейчас сидит и думает. Скоро снова будет созывать совет!

— А ты уверен, что он не пойдет теперь на деревню? — спросила Ольга с наивной деловитостью в голосе.

— Еще как пойдет! — рассмеялся скальд. — Теперь ему или к вам в деревню, или восвояси. Третьего выхода у него нет.

Улыбка девушки умерла, едва родившись.

— Как в деревню?!

— Обыкновенно! Только ведь он на дорогу теперь не сунется, не захочет вашим глаза мозолить. А вдоль дороги, лесом, через буреломы да чащобу, — путь нескорый. За это время можно так подготовиться!.. Или в леса сбежать всей деревней. В общем, считай, Хельга, что волю Чужих Богов мы с тобой выполнили!

Гуннар сел с видом смертельно уставшего, но довольного человека.

Сейчас он напоминал Ольге отца, каким она помнила его с детства, еще до его болезни. Отец приходил с завода поздно, когда Ольга лежала в постели, и еще с порога говорил матери:

— Все, Люська! Пустили мы этот чертов стан! — И рушился в кресло, уставший до дрожи в руках, но довольный. И тогда Ольге разрешалось выскакивать из-под, одеяла, прыгать к отцу на колени и хохотать до упаду. Отец только улыбался ей. А на следующий день его захватывали другие проблемы огромного цеха, и он вновь забывал о семье, приходя домой только для того, чтобы, наскоро поужинав, забыться сном до предрассветного звонка будильника.

Ольга подошла к скальду и положила руку на его плечо.

— Этого не будет, Гуннар! — очень тихо, почти шепотом, сказала она.

— Чего не будет? — не понял викинг.

— Они не убегут в лес, не станут готовиться к бою…

— Как не станут? — Гуннар даже привстал от неожиданности.

— Так. Эти боги… они знали, что дают нам слишком трудную задачу. В деревне мне никто не поверит.

— Да ладно тебе! — Гуннар блаженно потянулся. — Глупые вы, бабы!..

Ольга отвернулась от него. Гуннар больше не напоминал ей отца. Теперь он был похож на сытого кота, который задавил в погребе крысу и, притащив ее на кухонный стол, ждет, когда хозяйка за отвагу почешет ему бока. Как объяснить все этому самодовольному варвару, который не желает понимать логику изменившегося мира? Он слышит Ольгины мысли, но считает их глупой блажью перепуганной женщины.

Она вздрогнула всем телом, ощутив обвившие ее сзади сильные руки викинга. Не давая Ольге вырваться, Гуннар рывком повернул девушку и прильнул дремучей и душной бородой к ее лицу. Его губы искали ее губы.

— Хельга! — прошептал он, сжимая ее еще крепче. — Хельга…

Ей не были противны ни его руки, ни его губы, но все-таки, когда она ткнула его под подбородок и Гуннар, кашляя и хватаясь руками за горло, отшатнулся от нее, Ольга почувствовала облегчение.

— Не время, Гуннар! — сказала она. — Мы не должны подпустить их к деревне! — И быстро вышла из кокона. Она читала о берсерках и боялась, что Гуннар может оказаться одним из них.

Олав конунг спросил:

— Что это лопнуло с таким треском?

Эйнар отвечает:

— Это лопнуло дело твое в Норвегии, конунг!

— Никогда не было такого громкого треска, — говорит конунг. — Возьми-ка мой лук и стреляй. — И он бросил ему свой лук. Эйнар натянул тетиву на острие стрелы и сказал:

— Слаб, слишком слаб лук конунга!

Сага об Олаве сыне Трюггви.

Ольга вернулась домой. С полчаса слонялась она из угла в угол своей тесной квартирки. Думала. Потом решительно собрала в кошелку кое-что из продуктов и представила себе матово-блестящие стены континуума. Гуннар ждал ее в коконе.

— Больно? — спросила она скальда.

— Я воин, — ответил тот, сдерживаясь.

— Извини! Так было нужно!.. Я вот тебе поесть принесла…

— Спасибо, фрея Хельга, отказываться не буду!

«Дьявольски корректен», — подумала Ольга, открывая кошелку. Она достала оттуда краюху хлеба, двухлитровую банку с еще теплыми пельменями и чекушку водки. Водку в сельмаге еще вчера купил по ее просьбе Толик: все-таки неудобно учительнице за бутылкой стоять.

— А вот вилку забыла! — огорченно заметила она, вытирая платком граненый стакан.

— Ерунда, — ответил скальд. Сколупнув пальцем пластмассовую крышку, Гуннар цеплял пельмени острием заговоренного кинжала и с удовольствием жевал. Через минуту — Ольга могла дать руку на отсечение — все обиды прошли. Ржаной хлеб тоже уминал за обе щеки — давно не ел такого свежего. На водку Гуннар реагировал странно. Когда Ольга налила ему стакан, Гуннар посетовал, что вода — не пиво. Цапнул полный, глотнул и закашлялся, выпучив глаза. Банка покатилась по гладкому полу кокона. Влажные, сочащиеся ароматным соком пельмени рассыпались вокруг.

— Отравить меня задумала? — прохрипел викинг, надсадно перхая.

— Ты чего? — непонимающе глядела на него девушка. А когда до нее дошло, что норманны не только водки, но и сухого вина в одиннадцатом веке выдумать не успели, Ольга испугалась не на шутку. Но скальд довольно быстро успокоился.

— Извини, — сказал он ей, — я все понял. Парни, которые ходили в набеги на Ирландию, рассказывали, что их вино крепче нашего оля, но я и представить себе не мог, что настолько. Слава богу, вовремя сообразил, чем ты меня угостила! Не взял греха на душу…

Он быстро и катастрофически пьянел. Ольга впервые видела, как стакан водки валит с ног такого здоровенного мужчину. Никто из ее знакомых на чекушку и смотреть бы не стал серьезно. Что поделаешь, другая культура — другие дозы. Не прошло и четверти часа, а храбрый витязь уже спал у ее ног, разметавшись среди посуды и остывших пельменей.

Жутко злая на себя за все, Ольга побежала домой за веником. Ей было жалко этого непутевого, провонявшего потом и дымом мужика.

Она постаралась не задерживаться дома. Время работало не на нее. Когда Ольга вернулась с огуречным рассолом, подмела в коконе и уселась вязать, ей все равно было не слишком-то уютно. Ольга продолжала мысленно считать секунды, хотя понимала разумом, что в коконе время над ней не властно…

Гуннар заворочался во сне. Ольга отложила спицы и поправила у него под головой принесенную из дому подушку. Вязание шло туго. И с ее миссией дела обстояли не лучше. Председатель Макар Петрович мягко отослал ее из своего кабинета, по-отечески выругав за дурацкие и совсем неуместные фантазии. Молодой милиционер Прокопий сначала слушал ее настороженно, но, когда узнал, что нападение на деревню готовят не беглые зэки, а давным-давно вымершие викинги, сразу потерял к Ольгиному рассказу всякий интерес.

— Задурила девка! — сказал он жене, когда учительница спустилась с крыльца его хаты. — Замуж ей надо!

— А ты ей найди жениха! — хихикнула смуглая красавица Настя и обвила полными, с ямочками на локтях, руками мужнюю шею.

— Мне бы хоть Матвеича найти, — задумчиво ответил ей Прокопий. — Вчера вечером поехал на полустанок внука из города встречать — и сгинул. Боюсь, не балует ли кто в округе!

— А ты не думай. Ешь давай, — подвинула ему Настя тарелку с горячим борщом, а сама села напротив, подперев щеку кулачком.

Единственное, чего Ольга добилась своими рассказами и предостережениями, — по деревне от старухи к старухе пополз шепоток: «Учительша-то с ума тронулась!»

А вечером к ней пришел комсорг Савва и авторитетно отчитал Ольгу за распространение идеалистических и антинаучных учений. Он так и сказал: «идеалистических и антинаучных учений». Именно так. Ольга, чуть не плача, пробовала ему все объяснить, но Савва не захотел слушать и, сославшись на занятость, ушел домой, составлять для райкома комсомола справку об охвате деревенской молодежи лекционной пропагандой.

Гуннар шумно хлебал огуречный рассол. Оклемался он все-таки довольно быстро. Слава богу, а то бы Ольга совсем за него извелась. Когда он почти протрезвел, девушка рассказала викингу о своих бесплодных злоключениях.

— Вы, потомки, что, совсем чокнутые? Вас что, давно не резали?

Объяснений Ольгиных он так и не понял. Точнее — не принял. Не понял он и причин, по которым Ольга отказалась предъявить его своим соплеменникам в качестве доказательства надвигающейся угрозы. В голове Гуннара не укладывалось, что может на свете существовать такое беспечное и легкомысленное племя. «Так им и надо, дуракам бестолковым!» — думал он, ярясь на непроходимую тупость потомков.

Потом они молча сидели и думали. Обоих грызла безысходность.

— Я, кажется, нашла выход, — тихо, но твердо сказала девушка, — ты должен прийти в деревню и убить меня. При свидетелях. Тогда нам поверят.

Гуннар поднял на нее непонимающий взгляд:

— Ты ошалела, Хельга?

— Это последний и единственный выход, — сказала она. — Сегодня ночью кончается срок, который нам дали пришельцы. — Гуннар смотрел на ее спокойное лицо, и ему было страшно. А девушка продолжала: — Сегодня вечером, после киносеанса, ты придешь к клубу и убьешь меня на крыльце. Оденься пострашнее. Надень шлем с рогами…

— У меня нет шлема с рогами, — как завороженный, пробормотал Гуннар.

— Так возьми у кого-нибудь…

— Никто из наших не носит рогатых шлемов, — тем же тоном возразил скальд, не в силах оторвать взгляда от Ольгиного лица. Кто знает, какие мысли бродили в его голове в эти минуты.

— Ты выстрелишь в меня из лука. Ты метко стреляешь?

— Метко, — кивнул головой викинг.

— Вот и выстрелишь… — Голос Ольги дрогнул. Она подошла к скальду и осторожно дотронулась пальцем до бугристого шрама на его щеке. — А это больно, когда убивают?

— Больно, — ответил Гуннар.

Ольга вздрогнула.

— Ты только не промахнись, пожалуйста, — попросила она, — я очень боюсь боли. Я всегда такая трусиха…

— Я не хочу! — сказал Гуннар, вставая. — Я не буду стрелять.

— Нужно! — твердо возразила девушка. — Ты должен!

Курган Хельги был насыпан слоями: слой из золота и серебра — слой из земли и камней.

Язык поэзии.

— Утром — бой, — почесываясь, сказал Кале. — Сегодня всем спать, беречь силы. Завтра, парни, повеселимся! Мы вырвем у этих дикарей правду. Можно считать, что эта самая «сорни-эква» уже греет нам руки! — Наперсник конунга демонстративно зевнул, видом своим показывая, что сейчас он завалится под куст и всем медведям страны Биармланд не поднять его с жесткого елового ложа.

Кале уже накрыл плащом груду лапника, когда Гуннар тенью выскользнул из-за куста и присел рядом на корточки.

— Что, Кале, мы так и двинемся завтра наобум? А если биармы подстроили нам ловушку? Ты думал об этом?

— Думал! — буркнул Змей. — Я посылал к деревне Красного Камня. Биармы не подозревают ни о чем, вовсю жгут огни. Они даже не удосужились выставить караулы.

Похоже, давненько в этих лесах не звенели мечи. Ничего, завтра мы проучим этих безмозглых короедов!

— А не беспечен ли ты сам, Кале? Глупо было поручать вечернюю разведку Красному Камню. Он храбрый воин, но стареет, и глаза у него уже не те, что прежде. Он незаменим в схватке, но в вечерней разведке от этого берсерка мало проку. Красный Камень мог пройти в сумраке мимо вражеских постов и не заметить их. Я не верю глазам Красного Камня, Кале!

— Что ж, пожалуй, ты прав, — задумчиво сказал Змей. — Бери Эйрика и иди с ним к деревне. Можете пошарить вокруг нее, вдруг биармы перенесли капище поближе к селению! — Глаза Змея недобро сверкнули. — Эх, послушал я тебя, угробил толмача! Был бы жив Гунявый — пленных бы взяли, допросили бы… А то и капища не нашли, и деревню чуть было не проглядели! Ты виноват перед всеми нами, Гуннар, и ты должен оправдаться делом.

— Я постараюсь, Кале! — послушно ответил скальд.

Эйрик Бесстрашный играл со своим бурундучком, когда Гуннар подошел к нему.

— Куда ты собрался, Гуннар? — дружелюбно спросил берсерк, осторожно подкладывая полосатому зверьку кусочки сухого сыра. Бурундучок деликатно брал их и засовывал на черный день за щеку.

— Собирайся и ты, витязь! Змей послал нас с тобой на разведку.

Эйрик сунул зверька за пазуху, высыпал туда же остатки сыра и встал.

— Я рад, что мы пойдем вместе, Гуннар!

Когда они завернули за оружием к остывающему кострищу, берсерк очень удивился, увидев, что скальд собирается в разведку, как на бой.

— Эй, зачем ты лук-то берешь? Нам же по кустам ползать! Можно подумать, что это твоя первая разведка!

— Воин должен устрашать врага своим видом, — терпеливо объяснил ему Гуннар. — Ты — берсерк, тебя и так все боятся, — Эйрик расплылся в простодушной улыбке, — а я должен одеться пострашнее. А то ведь завидно: тебя будут бояться, а меня — нет.

Эйрик улыбался уже во весь свой щербатый рот.

— Люблю тебя, как брата! — сказал он, хлопнув Гуннара по плечу. — Пошли, скальд!

Гуннар промолчал. Он не вымолвил ни слова, пока они шли к опушке. Скальд вел в поводу серую лошадь.

У околицы они долго лежали в бурьяне.

— Похоже, у биармов сегодня праздник, — заметил берсерк, — ишь, сколько факелов понавтыкали!

Гуннар впервые видел эту деревню и теперь с интересом рассматривал ее, залитую светом. «И это не факелы, — думал он, — это что-то другое. Что ж, будет легче выполнить план Хельги, если в деревне светло, как днем».

— Слушай, витязь, — обратился он к Эйрику, — а ведь здорово будет, если мы притащим в лагерь еще одного пленника. Уж вы-то с Вельси сумеете развязать ему язык!..

— Еще бы! — обрадовался берсерк. — Я ему пальцы по одному отрежу. Заговорит как миленький! А еще лучше, если мы захватим бабенку. Ко всему прочему еще и позабавимся! — И он дробно захихикал, прикрывая рот рукой.

— Вот и прекрасно! Я пойду в деревню и выберу нам с тобой бабенку. Ты ведь пухленьких любишь?

Эйрик трясся от беззвучного хохота.

— Так я пойду, а ты, витязь, жди меня здесь, у дороги. Погрузим бабу на лошадь — и в лагерь. Если сделаем все без шума, Кале похвалит нас с тобой, Эйрик. Здорово, правда?!

— Ага! — ответил берсерк. — Я скажу Змею, что это — твоя затея, и Кале, может быть, позволит тебе позабавиться с ней первому. Ты отважный воин, Гуннар.

— Стереги лошадь! — Скальд сунул поводья в потный кулак Эйрика и, поддерживая лук, скользнул в темноту.

У биармов были добротные дома. На родине Гуннара редкий бонд имел такое жилище. И сейчас, пробираясь в тени огороженных штакетником палисадов, за которыми лиловели в сумерках тяжелые гроздья сирени, скальд завидовал владельцам таких усадеб.

«Эх, бросить бы все, взять Хельгу и поселиться с ней здесь, пусть даже с биармами. Лесу вокруг — море. Построим усадьбу, заведем овец… Рабов Гуннар добудет. Чем не жизнь? И постоять за семью Гуннару не трудно — умелый воин, полжизни в боях. Характер у него покладистый, с соседями ссориться не станет. Жить бы да радоваться!»

Гуннар уже знал, что делать. Он сумеет убить одним гарпуном двух тюленей: и угодить новым богам, и спасти для себя Хельгу. Чтобы не прозевать свое счастье, нужно действовать решительно. Теперь викинг чувствовал прилив сил.

А вот и тот дом, о котором говорила Хельга. Перед ним, в центре ярко освещенного пространства, стоит вырубленная из серого гранита фигура. «Новый бог биармов», — понял Гуннар и на всякий случай, коснувшись серебряного распятия под курткой, прочитал молитву Одину.

Из двери здания, над которой красовалась блестящая доска с биармскими рунами, на крыльцо начали выходить люди. Они не расходились, а, разбившись на группки, бродили вокруг. Ни у одного из них Гуннар не заметил оружия. Это его подбодрило. Он подобрался поближе и затаился в тени двух огромных повозок на упругих колесах. «Интересно, сколько пар лошадей нужно запрячь, чтобы эти махины сдвинулись с места? Чудаки все-таки эти потомки!»

Он снял с плеча лук и приготовил стрелу. Сейчас на крыльцо выйдет Хельга. Гуннар проверил свою экипировку. Достаточно ли внушительно он выглядит? Остался доволен. Сойдет!

А вот и Хельга. Она вышла на крыльцо в группке молодежи. Хельга разговаривала с невысоким худым парнем и улыбалась. «А я мог бы улыбаться, чувствуя кожей место, в которое через минуту должна впиться стрела? — подумал скальд. — Пожалуй, не смог бы… А Хельга улыбается».

Он шагнул в круг света. Гомон голосов постепенно замолк, и десятки глаз уставились на Гуннара с немым вопросом. Страха ни в одном взгляде он не почувствовал. И в глазах Хельги тоже не было страха. Только ожидание.

Гуннар оскалился, зарычал раненым медведем и натянул тетиву. В перекрестье ресниц он увидел, как высоко вздымается грудь замершей в ожидании выстрела Хельги, отметил недоумение в глазах ее спутников. Он опустил лук и снова поднял. Хельга закрыла глаза и затаила дыхание. «Стреляй же! — кричала она всем своим телом. — Не мучай, стреляй!» Гуннар снова нацелился, взял чуть-чуть левее и выше и спустил тетиву.

Тогда сказал Ганглери: «Великое множество людей в Вальгалле. Всякий день, лишь встанут они, облекаются в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть. В этом их забава. А как приходит время к завтраку, они едут обратно в Вальгаллу и садятся пировать».

Видение Гюльви.

С предсмертным хрипом, хватаясь за торчащую из горла стрелу, скатился с крыльца тощий Хельгин собеседник. Хельга распахнула глаза, и из них хлынул на Гуннара океан ужаса.

— А-а-а-а… У-у-у-у… — завыли голоса, и безоружные люди бросились на викинга. Он кошкой прыгнул во мрак и, отбросив в сторону лук, меч и секиру, что есть духу побежал по дороге.

Обернувшись, он увидел, что Хельга плачет над убитым, а еще одна биармская девушка рядом с ней падает в обморок. И еще увидел Гуннар ужасное: ожили и зарычали дикими зверями огромные повозки, возле которых он только что прятался. Они распахнули огненные глаза и, набирая скорость, покатились следом за викингом.

«Только бы добежать до лошади!» — билась в голове испуганная мысль. Для других мыслей там места уже не было. Колесницы Ужаса все ближе, а чуть поодаль мелькают и гудят уже совсем невероятные двухколесные повозки. Гуннара догоняют желтые лучи их огненных глаз.

С обочины дороги к скальду шагнул Эйрик.

— Предупреди наших, Гуннар! — проорал он, роняя с губ белую пену. — Скачи и расскажи все! — Он кивнул туда, где в сумраке угадывался черный силуэт пасущейся лошади. — А я задержу чудовищ!..

Эйрик Бесстрашный, подняв над головой тяжелую секиру, медленно пошел навстречу повозкам.

Уже вскочив на лошадь, Гуннар завороженно смотрел на дорогу. Берсерк и повозки сближались. Передняя вильнула, чтобы обогнуть Эйрика, но тот невероятным чутьем берсерка предугадал этот маневр и, отпрыгнув, встретил ее лоб в лоб. С придыханием ухнув, он всадил секиру в тонкий металл корпуса повозки и тут же, отброшенный ее тяжелой тушей, исчез под колесами.

Скальд ударил лошадь пятками и, заставив себя вернуться на дорогу, повел ужасную погоню туда, где спали перед утренним боем викинги. Он представил, как будет улепетывать Кале Змей, и хрипло рассмеялся в голос. Главное — жива Хельга. Остальное — ерунда. Они смогут найти свое счастье.

О тех людях, которых он всю жизнь называл своими друзьями, Гуннар не вспоминал. У него не было больше друзей. Только враги. И он в эту минуту был врагом всему свету, викингам и биармам, себе самому, всем на свете богам. Он сорвал с шеи и бросил в придорожную канаву маленькое серебряное распятие. Начиналась жизнь без богов.

Тормод, Скальд Черных Бровей, взял клещи и вытянул из раны наконечник стрелы. На его крючьях зацепились волокна сердца, одни красные, другие белые… Тут он упал навзничь мертвый. Здесь и кончается рассказ о Тормоде.

Сага об Олаве Святом.

Пришелец вошел в кокон бесшумно. Когда Ольга подняла голову, он уже стоял перед ней и выпуклые фасеточные глаза его тускло отсвечивали серым. Ольге до того никогда не приходилось видеть серого света, но она не удивилась, а только молча смотрела на ненавистное чудище и думала о Гуннаре.

Глупый, в последнюю минуту он пожалел ее, и вот теперь между ними навсегда встала тень Толика.

— Дикари! — услышала она безмолвный голос пришельца. — Дикари…

Пришелец все еще стоял неподвижно, но розетка у него на груди зашевелилась, и из нее вылезла знакомая синяя «жаба». Волоча за собой длинную пуповину, она вскарабкалась вверх по руке и, усевшись на плече хозяина, уставилась на Ольгу немигающими глазками. «Жаба» сунула в рот палец и зачмокала, роняя на панцирь пришельца нитку клейкой слюны. Только сейчас Ольга заметила, что взгляд этих фиолетовых с красными прожилками глаз пристален и осмыслен. И если сравнить этот взгляд с неживым блеском фасетки, то нужно еще подумать, кто из этих двух существ хозяин, а кто исполнитель его воли.

— Дикари! — повторил пришелец. — Только вы, люди, способны добиваться высокой цели такими варварскими способами. Конечно, вы с Гуннаром выполнили мое задание. Резни не было. Но вы продолжаете оставаться опасными для Вселенной. Даже не знаю, что с вами делать! — «Жаба» вынула палец изо рта и, растопырив лапы, раскорякой зависла над головой пришельца, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Пуповина, связывающая ее с махровой розеткой, перекручивалась. Ольге в этот момент захотелось подняться, дернуть за пуповину и разорвать связь между этими двумя существами. Или все-таки одним?

На ее мысли среагировали оба. «Жаба» шустро нырнула в розетку, а пришелец угрожающе выставил вперед трехпалую руку.

— Сиди!

Пришелец нащупал рукой «пенек», нелепо сложившись пополам, опустился на него, и сразу же в его фигуре появилось что-то беспомощное.

— Ты не молчи. Говори, — сказала она ему мысленно, но пришелец безмолвствовал, и Ольга всем телом чувствовала его жуткое, ледяное одиночество в этом мире. Наконец он сказал:

— Вы, люди, еще не видели настоящей жестокости. Жестокость — это когда гибнут целые расы и народы. Не от склонности к садизму дали мы вам это испытание. В галактике только что закончилась большая война, и мы не можем позволить, чтобы она когда-нибудь повторилась. Та раса, которая ее начала, тоже очень рано вышла в космос, вошла в наш Союз и переняла знания Объединенных Человечеств. А потом использовала их против остальных. Это была сильная и способная раса, как ваша, только она слишком рано вышла в космос… Теперь ее нет. Но, к сожалению, не только ее. Исчезли с лица Вселенной сотни цветущих и мирных планет, погибли десятки народов. Из восьми миллиардов людей моего народа в живых осталось чуть больше ста тысяч. Союз не мог рисковать. Мы должны были ’убедиться, что вы не будете повторять чужих ошибок. Слишком уж вы похожи на ТЕХ… Теперь вы доказали… Но все-таки я не могу понять, почему это у вас получилось!

Ольга пыталась и не могла подавить в себе чувство жалости к этому существу, чуть было не ставшему палачом земного человечества.

— А что здесь понимать? — сказала она ему. — Ведь мы просто не желаем никому зла. Это так просто — не желать никому зла. Ни себе, ни другим.

— Но кровь!..

— Да, — сказала Ольга, — кровь лилась и все еще кое-где продолжает литься, но ТЕПЕРЬ мы не любуемся ее видом и делаем все возможное, чтобы крови было меньше. Значит, мы выходим из своего жестокого Детства. В этом нам не нужно ни помогать, ни мешать. Со своим делом мы справимся сами. И воевать с вами нам не к чему.

— Возможно, ты и права, — сказал пришелец, вставая, — но мы исполняли свой долг… Прощай! Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся с тобой, Ольга…

Он растворился в клубящемся сумраке, оставив девушку одну. Она стояла посреди кокона, и на душе ее было неспокойно. Что будет дальше? Увидит ли она когда-нибудь Гуннара? Что ей скажут в деревне? Ответов на эти вопросы Ольга не знала. Знала только одно: до конца своей, долгой наверное, жизни будет она чувствовать вину перед той некрасивой девушкой, у которой она отняла лисичку, и перед миром планеты Земля, у которого она отняла эту девушку. Ольге было тяжело.


Звук лопнувшей струны повис над водами, и мир изменился на глазах. Огненно-белым камнем стало море, а с неба цвета декабрьского снега грозно насупилась луна, черная, как тоска Гуннара. И по аспидной лунной тропе сошли к нему Чужие Боги.

— Мы уходим! — сказал один из них, и мерзкий тролль на его плече оскалил голые десны. — Мы уходим и оставляем все, как было до прихода в ваш мир. Живите, люди, и поклоняйтесь тем богам, которых себе выдумаете… — И они повернулись, чтобы уйти.

— Стойте! — закричал им вслед Гуннар. — А Хельга? Я смогу снова увидеть Хельгу?

— Забудь о ней, — сказал, обернувшись, один из богов, и белые тени упали на лицо его. — Ваш корабль снова вернулся в свое время, и на том месте, куда вы приплывете, будет капище и золотой идол. Вы сможете перерезать всех биармов, если вам этого захочется. Или они перебьют вас… Но это уже не наша забота. Считай, что ни Хельги, ни серого коня, ни селения потомков ты не видел. Все это тебе пригрезилось… — И, отвернувшись, Бог пошел по лунной дорожке вслед за товарищем. В бессильном гневе выхватил Гуннар костяной кинжал и метнул его вслед Богу. Кинжал не долетел и упал в ожившие волны, рассыпав по ним руны тайных заклятий.

— Дикари… — еще раз услышал скальд чужую, угасающую мысль.

Гуннар в растерянности стоял на носу драккара. Все вернулось на круги своя. Посапывают во сне товарищи, которых он предал; видит хмельные сны старый Торвальд Луковица; полосатый бурундучок свернулся на груди мирно похрапывающего берсерка Эйрика. Все живы. Предательства не произошло. Впереди ничего не подозревающие биармы и капище, а между Гуннаром и Хельгой пропасть, которую не перешагнуть ни одному смертному, — пропасть веков. Мутно на душе у Гуннара.

Скальд нагнулся и нащупал рукой связку просмоленных сосновых факелов, разорвал пальцами веревку. Чуть поодаль в глиняном горшке тлеют угли. Скальд сунул в них факел, и тот, затрещав, занялся. Гуннар подождал, пока пламя разгорится, и бросил факел туда, где, свернутый, лежал сейчас парус. Потом он перевернул горшок с углями над связкой.

Первыми почуяли пожар овцы и заметались на корме. Проснулись и воины. Они бегали по судну и пытались потушить пожар, но пламя было уже сильнее их. Пробовали повернуть к берегу, но оба борта пылали. Горели и весла, и обитые железными полосами щиты викингов. Тогда с кормы начали прыгать за борт. Гуннар стоял среди пламени и мечущихся теней. Он думал о Хельге. Он мог бы сложить о ней вису, но не хотел. Он хотел ее видеть, держать ее руку в своей, закрыть за ней дверцу своей спальной ниши.

Толчок в спину заставил его обернуться. Сзади стоял Кале, сжимая в здоровой руке окровавленный нож. Гуннар не чувствовал боли, но и не слышал уже тех слов, которые бросал ему перекошенным ртом наперсник конунга. Ему пели русалки.

Никто здесь не должен

зло замышлять,

вред учинять

иль убийство готовить;

здесь рубить не пристало

острым мечом

даже брата убийцу,

в узах лежащего…



СЕРАЯ ХРИЗАНТЕМА Рассказ | Серая хризантема (Фантастические повести и рассказы) | ОРИГИНАЛЬНЫЙ «УСАТИН» ТОРОПОВА И ЛЕНЦА ( Фантазия в стиле «ретро»)