home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 2

Утро занялось ветреным, холодным и хмурым, несмотря на середину лета. По правде говоря, Хрийз не припоминала, чтобы когда-нибудь в середине июля на Геленджик опускался такой стылый, почти зимний холод. Дождь моросил совсем по-осеннему, мелкий, ледяной, противный. Пронизывал насквозь. Учитывая призрачное состояние Хрийз, пронизывал насквозь буквально.


Девушка опасалась, что не сможет покинуть дом. Призраки вроде как привязаны к какому-то определённому месту, обычно к месту собственной смерти. Смерть настигла её далеко, и даже в другом мире. Поэтому, скорее всего, жёсткой привязки и не было.


Машину Каринина тётушка вызвала обычную — через службу такси — но, поскольку в больницу ехали всего двое, сама тётя и Карина, для Хрийз тоже нашлось место. И славно. Всё не скручиваться в три погибели, стараясь не задеть кого-либо.


Собственное тело ощущалось вовсе не призрачным, а вполне себе обычным, имеющим объём. Даже странно, что его видела только Карина. Хрийз казалось, будто о ней кричать должны были все: смотрите, смотрите, откуда она взялась, в драной ночной сорочке, смотрите, у неё на одежде пятна крови, смотрите, смотрите все!


Но никто не видел. Кроме, разве что, драного дворового кота, сидевшего на заборе. Тот при виде Хрийз мгновенно выгнул спину и зашипел так, что от испуга и злости свалился на землю. Свалился, вскочил на лапы и сбежал, пригибаясь к земле и завывая, как пожарная сирена.


Дожила. Уже кошки боятся…


Всю ночь Хрийз плела для Карины оберег. Одними пальцами, выдёргивая нити из призрачного подола и сплетая их узелками в тонкое, но прочное полотно. Она не успела до утра, и очень надеялась, что дорога к клинике продлится чуть больше, чем две секунды. Тут-то осталось — два ряда, не больше…


Так себе защита, будем смотреть правде в глаза. Но хотя бы слабая, хотя бы один зуб гаду сломать! Хрийз держало ледяное бешенство: как этот Рахсим посмел выжить, явиться в её родной мир и взяться там, то есть здесь, за старое!


Ворота клиники — она оказалась частной, белое здание за высоким белым же забором, кокетливые башенки по углам, цветочные клумбы, любовно лелеемые специально нанятыми людьми… Хрийз вспомнила первый свой год в Сосновой Бухте, как сама гребла граблями газоны и клумбы… и обозлилась еще больше.


— Я боюсь, — тихонько прошептала Карина, вкладывая руку в ладонь Хрийз.


Девочка совершенно точно знала, где стоит призрак, её добрый ангел, первый, кто поверил в её видения и подтвердил, что они — не бред, — чуть позади за левым плечом…


Хранить — это дело почётное тоже, удачу нести на крыле…


Хоть убей, Хрийз не могла вспомнить ни автора песни, ни продолжения слов, никому из певцов принадлежал тот низкий, с хрипотцой голос. Но песня вспомнилась очень кстати.


Хранить.


Нести удачу.


— Я рядом, — сказала Хрийз Карине. — Не отвлекайся…


В клинике стоял уютный полумрак и пахло могилой. Каринина тётушка не чувствовала ничего, ей простительно — она простой человек. Но Хрийз вздрагивала, будто тяжёлый дух этого страшного места ожил и теперь пробовал кончиками коготков края её души на вкус: како-ой деликатес сам к нам пожаловал, м-м-м! Бегать бы без оглядки, роняя обувь. Но от хозяина, крепко окопавшегося в мире, далеко не убежишь. Лучше принять бой и решить всё, раз и навсегда, сейчас, чем бегать всю оставшуюся коротенькую — длинной она просто не сможет быть по определению! — жизнь.


Какой только внешний облик ни рисовало воображение! Хрийз представляла себе Рахсима этаким картинным злодеем — длинным блондином с мертвенным взглядом прозрачных глаз, цедящим, как капли яда из пипетки, исполненные силы грозные слова. А он оказался низеньким полноватым лысеющим мужичком с круглыми очками на крючковатом носу с аристократическим греческим горбом — прямо от переносицы.


Жестом он отослал Каринину тётушку в коридор, и та послушалась. Хрийз подумала ещё, что у женщины совсем не осталось собственной воли. Иначе не оставила бы больную племянницу в кабинете без собственного присмотра.


— Добро пожаловать в мой уютный кабинет… ваша светлость. Рад вас видеть — какие люди…


Хрийз поняла, что её видят. Не просто видят — а уже рассмотрели в самых тонких подробностях, оценили потенциал, убедились, что нет серьёзной угрозы, и теперь улыбаются довольно: жизнь удалась.


— Невзаимно, — сердито сказала она. — Я вас видеть совсем не рада… господин Рахсим.


Улыбочка, от которой призрачное сердце трепыхнулось, оборвалось и прямо сквозь пятки провалилось к центру земли.


Рахсим огладил пухлой ладонью лысеющий череп:


— Положение у вас, ваша светлость, прямо скажем, не очень. Как же вы дошли до жизни такой?


Тянет время, поняла Хрийз. Зачем? А кто его знает. И внезапно она поняла, зачем! Он же видел в ней ту, другую Хрийзтему! Старшую. Сестру, которая была очень серьёзным боевым магом и реально представляла из себя проблему! Хрийз все уши прожужжали насчёт сходства с сестрой. И она сама видела Хрийзтему Старшую на ложе, под магическим коконом. Это сначала никакого сходства не было и в помине — благодаря защитной магии мамы… бабушки… А потом маска сползла. И с физического тела, и с ауры.


— Неважно, — сердито ответила Хрийз.


— А что важно? — поставил руки локтями на стол, сложил кисти домиком.


— Для начала — оставьте в покое Карину.


— А потом? Самоубиться или перевоспитаться?


Хрийз потеряла дар речи. Он же издевается! Да он же издевается! Неприкрытая насмешка в чёрных глазах тёмного мага не предполагала иного.


— У меня есть предложение получше, — мирно продолжил он. — Я могу дать вам тело, ваша светлость.


— Тело? — не поняла Хрийз.


— Тело, тело, — подтвердил Рахсим, улыбаясь, как маленькому ребёнку. — Настоящее, живое тело. Вы снова сможете насладиться жизнью. Почувствовать капли дождя на лице, вкус свежего хлеба, нежность поцелуя любимого… простую здоровую боль от случайной ссадины… Поверьте мне, я много лет жил без тела в подобном состоянии, я знаю, о чём говорю!


— Откуда же вы возьмёте тело? — растерялась Хрийз.


Она ждала потоков уничтожающей магии, физического нападения… да даже простое «сдохни» прозвучало бы в тему и к месту! Но ей предложили стать человеком.


Снова.


— Неважно, откуда, — усмехнулся Рахсим. — Важно, что я — могу.


— И в чём подвох? — подозрительно спросила Хрийз.


— Никакого подвоха, моя дорогая, — широко улыбнулся он. — Никакого… абсолютно. Исключительно из уважения к вашей сиятельной семье, — его лицо дёрнулось, всё же не сумел спрятать истинные свои чувства.


Рахсим ненавидел Сирень-Каменногорских, поняла Хрийз. Ненавидел искренне и от души. Было за что. И его заискивающая вежливость на самом деле была маской. Вот только — маской для чего?


Карина! Хрийз стремительно обернулась и увидела, что Карина лежит без чувств: сползла по стеночке там, где стояла, и над нею клубится чёрное облако чужой недоброй магии, клубится, опускается, отдёргивается, снова падает и снова не может окутать полностью. А мешает — всего одна-единственная полоска-браслет из связанных узелков, намотанная на запястье…


«Даже в призрачном теле я всё еще маг Жизни», — поняла Хрийз.


— Отпустите её! — крикнула она, и почувствовала, как вместе с криком рвануло от неё Светом, залившим весь кабинет так называемого доктора от потолка до пола.


— Вам не нравится это тело? — скорбно вопросил Рахсим, продолжая валять идиота, но глаза его теперь смотрели пристально, цепко.


Два смертоносных дула, а не глаза…


— Это не тело, — отрезала Хрийз.


— Ну да, не тело, а я — тринадцатилетняя балерина, — покивал тот, кладя подбородок на сцепленные пальцы.


И тут же, не меняя позы и тона, скомандовал:


— Олег.


Голос прокатился по кабинету с угрожающим гулом близкого обвала. Из стены медленно выступил Олег… Не такой уже самоуверенный, как той ночью, когда Хрийз разговаривала с ним. Будь он человеком, решила бы, что просидел в яме не меньше недели. Потрёпанный, осунувшийся, с мрачным огоньком в угрюмых глазах.


— Кто это? — кивок на Хрийз. — Это не сучка-княжна из Сосновой Бухты! Кто?


Хрийз онемела от ужаса. Олег не выглядел рабом, преданно заглядывающим в рот своему господину. Он выглядел… пленником. Не слишком-то счастливым, и уж, конечно, не той жуткой силой, которой пришлось противостоять всего пару ночей назад…


— Хрийзтема Младшая, — хмуро ответил Олег. — Младшая дочь-бастард князя Сиреневого Берега…


Рахсим расхохотался. До слёз. Хлопал ладонями — по столу, по своим бёдрам и смеялся, смеялся весёлым, почти детским смехом. Как малыш, которому внезапно подарили воздушный шарик.


— Не думал, что старый перец Бранис сможет породить ещё одно дитя! Удивил, так уж удивил.


— Это вы сожрали моих старших сестёр? — резко спросила Хрийзтема. — В Алой Цитадели. Вы?!


Рахсим прижал ладонь к сердцу и отвесил издевательский поклон. Улыбка распирала его самодовольную рожу, и хотелось дёрнуть из ножен верный клинок — а он был здесь, на бедре, подарок за отвагу и мужество, боевой нож, заговорённый лучшим оружейником Третьего мира, — дёрнуть и подправить эту мерзкую улыбочку до самых ушей, и чтобы оттуда, из разреза, хлынула, булькая, чёрная кровь.


— Олег… — начала было Хрийз, и умолкла, не в силах продолжить.


Что здесь происходило, ясно было даже пню. Неумерший как-то умудрился угодить в лапы Рахсима, и был теперь полностью в его власти.


— Ответь.


Олег вздрогнул, словно его огрели плетью, и сказал ровно, разглядывая пальцы на собственных руках:


— Я проиграл ему, — кивок в сторону врага, — личный поединок.


— Давно? — не удержалась от сочувствия Хрийз.


— Давно, — кивнул Олег, не поднимая головы.


— Ты — мой, — сказал Рахсим, понижая голос, и слова его заполнили магическим флёром тёмной энергии всю комнату. — Повтори!


— Я… — Олег сделал над собой усилие, и вместо подтверждения «я — ваш», как того требовала установленная над ним злая зависимость, прошептал, с трудом выталкивая из себя каждое слово: — Я… поднимаю… свою… Тень…


— Что ты там бормочешь, мертвец? — резко спросил Рахсим.


— Тень моя — приди! — крикнул Олег, уже не скрываясь, и глаза его вспыхнули мрачным адовым огнём.


За его спиной словно бы вскипели чёрные крылья. Сверкнули белым клыки, — Хрийз поневоле поёжилась, зачесалось, зазудело запястье, познавшее когда-то остроту подобных зубов. И ведь давно пора бы уже было привыкнуть к особенностям анатомии неумерших, но каждый раз был, как первый, — страшно до липкого пота по спине. Да, призрачного пота, но страх-то совершенно точно призрачным назвать было нельзя. Какое страх, ужас, самый натуральный, смертельный. На миг показалось, будто Олег вопьётся в горло именно ей, даром, что в Хрийз сейчас не было ни капли настоящей крови. Но неумерший кинулся на Рахсима!


По комнате загулял страшный тёмный вихрь. Движения схлестнувшихся в смертельной схватке оказались настолько стремительны, что глаз — даже призрачный глаз! — не успевал за ними. И закончилось всё так же стремительно — не прошло и минуты, как Олег уже корчился на полу, придавленный ботинком врага. Ботинок — на горле, хриплый стон с прокушенных собственными клыками губы, чёрная, пузырящаяся кровь неумершего стекает по подбородку, капает на ламинат, оставляя шипящие чёрные пятна…


— Что же ты… медлишь… — прохрипел Олег, выгибаясь в чудовищной судороге. — Рази!


Хрийз вскрикнула, осознавая себя полной дурой, упустившей удобный момент. Лилар, вот та бы воспользовалась вовремя, а она, Хрийз… Дура, дура, дура! И всё же она дёрнула из ножен кинжал и заставила себя шагнуть вперёд. Напоролась на Рахсимосвкую улыбку как на острое лезвие, всхлипнула, замахнулась… Тут-то бы ей и конец, но одновременно — одновременно и стремительно — с тонким отчаянным криком котёнка на Рахсима набросилась Карина и начала молотить его кулачками куда придётся, и вместе с нею в окно влетела крылатая хищная тень и с лёту воткнула мощный клюв в глаз тёмному магу.


Яшка!


Хрийз узнала фамильяра по полёту, — не спрашивайте, как! Узнала сразу, безо всяких сомнений. Яшка, родной!


Рахсима швырнуло на стену, и он не сполз по ней только потому, что зачерпнул магии из страшных своих артефактов, сосущих энергию из заточённых в них душ. Хрийз увидела и почувствовала подпитку минимум от двух таких артефактов. А сколько всего подобных «украшений» поганец на себя навесил, поди знай. Яшка с гневным воплем пошёл на второй круг, и Олег поднялся на одно колено, расправляя смявшиеся было чёрные крылья.


Хрийз не ошиблась, она видела эти крылья, пусть — призрачные, пусть — видимые лишь в магическом спектре, но они были, были!


— Я вас сожру, — бешено пообещал Рахсим, отнимая ладонь от повреждённого лица.


Кровь текла сквозь его скрюченные пальцы, кровь кипела в провале выбитой глазницы, ползла по щеке, собираясь в тяжёлые капли на подбородке.


— Сожру! — он бешено врезал кулаком по стене, и та дрогнула, покрываясь сетью зловещего вида трещин. — Причём сожру — ме-едленно! Чтобы дошло наверняка.


— Подавишься, паук, — угрюмо пoобещали ему от окна.


В кабинет сошла — иначе скажешь, именно сошла, величественно, как на балу или светском рауте, только не с подиума, а с подоконника, — та, кого Хрийз всё своё детство звала бабушкой.


Аглая Митрофановна. Страж Грани Земли. Мама…


Кажется, Хрийз всхлипнула это слово вслух.


Мама…


Лицо Рахсима исказило судорогой злобы. Он дёрнулся — хищное, угловатое, не вполне человеческое движение, — и кабинет заполнила тьма, чёрная, страшная, всеобъемлющая. Хрийз мгновенно узнала эту тьму — именно она угрожала тогда, в саду, через окно Каринкиной комнаты… Призракам не нужен воздух, но Хрийз сразу же ощутила, насколько тяжело стало дышать. Казалось бы, можешь не дышать — не дыши, но, видно, дело было в чём-то большем, чем просто дыхание.


Со стороны казалось, два вихря сошлись в стремительном, глазом не уследить, танце, столкнулись, объединились в единое, бешеными рывками метавшееся целое. Хрийз безумно хотела помочь маме, но понятия не имела как, хотя боевой нож сам прыгнул в руку — и ладонь ощутила рвущуюся из него упругую силу. Но как бить? Куда? А если не во врага попадёшь? Острию без разницы, оно — всего лишь инструмент, разница существовала лишь для его хозяйки…


Вот когда пожалела, что не обучалась азам воинского мастерства, когда такая возможность была! Сейчас хоть что-то смогла бы. Хотя бы самое маленькое! Но что, даже разглядеть не получалось, какое помочь!


Вихрь распался. Маму впечатало в стену, и по ней она сползла, свернувшись в позу эмбриона, — умерла! Проклятый Рахсим, целый и невредимый, быстро шевелил пальцами, сплетая чёрные нити своего чёрного волшебства, и Хрийз с криком метнулась вперёд, заслоняя собой. Вообще ни о чём не думала, даже осознать толком, что шансов нет, не хватило времени. Взмах ножом — комнату вспорола вспышка ослепительного Света. Память полоснуло воспоминанием: аль-нданна Весна поднимает пылающий меч, и в следующий же миг воспоминание стало реальностью — сквозь руку будто прошёл ток высокого напряжения, резкий электрический свет как при молнии, вот только молния длилась и длилась, и длилась… Пока не погасла, перерубленная пополам ответным ударом.


Хрийз отбросило назад, на стену и сквозь стену, прямо под пасмурный дождик, впившийся в призрачное тело не хуже раскалённой лавы. А потом вернуло назад, как возвращается назад диск йо-йо, — под очередной удар. Тут бы ей и конец, но мимо пронесло стремительную крылатую тень, и Яшка с дичайшим воплем долбанул проклятого колдуна во второй глаз — и с тем же результатом! Рахсим взвыл, теряя человеческий облик полностью, и мама поднялась на колено, и Олег зашёл со стороны двери, и даже Каринка схватила что-то со стола, кажется, дырокол, и запустила в гада. За дыроколом протянулся бирюзовый магический след стихий Воды и Жизни…


И тьма съёжилась, лопнула, забрызгала грязными кляксами светлую стену.


— Жива? — спросила мама, вставая рядом.


Хрийз медленно кивнула, не веря ещё, что всё закончилось, и, по-видимому, закончилось навсегда.


— Мама! — губы запрыгали, слёзы выкатились сами, кинулась прижаться, поймать мамины руки, вновь ощутить дорогое, такое родное, тепло — и ничего не вышло.


Не могут живые обнимать призраков. Никак.


Олег лежал у двери, неподвижно, откинув руку, и Хрийз поразилась, насколько тонкой и изящной была его кисть, и даже впившиеся в пол кривые когти не портили благородную красоту. «Кто же он по происхождению?» — ошалело подумала Хрийз. — «Неужели королевский сын?» Почему именно королевский, сама не знала. Но в голове засело именно такое сравнение почему-то…


— Олег, — позвала она, внезапно испугавшись: слишком долго, слишком неподвижно лежит, а он ведь неумерший, он не может, не должен просто так лежать! — Олег!


Мир поплыл, размываясь сухим жаром безвременья. Хрийз хорошо знала эту сумеречную зыбь — грань мира, за которой — неумолимые волны хаоса изначального.


— Олег!


Тёмная, размытая фигура подняла ладонь в отталкивающем жесте:


— Ни шагу больше.


Хрийз не посмела ослушаться, остановилась.


— Олег!


— Я поднял свою Тень, — печально ответил он, как будто это всё объясняло.


Силуэт его колебался, то собираясь в цельное тело, то вновь размываясь в полутёмный аморфный сгусток.


— Вернись! — упрямо потребовала Хрийз.


— Нет.


Короткое нет упало невидимой бронёй. Нет, и — всё. Дороги назад нет, даже если была только что, пусть — ненайденная, невидимая, всего лишь вероятная. Она была, а теперь её от короткого этого отрицания не стало вовсе.


— Олег!


— Это я вытолкнул тебя в Третий мир, — сказал неумерший, и Хрийз не увидела, но именно почувствовала его улыбку, грустную и вместе с тем ласковую, как прощальный поцелуй заходящего солнца.


— Ты…


— Я. Это я провёл тебя между мирами сквозь дыру в скале Парус. Потому что он к тебе уже принюхался. Он бы тебя сожрал, никто не спас бы. А так появился шанс…


Шанс. Отсюда, из настоящего, прошедший в тоске и лишениях первый год в Сосновой Бухте казался раем, из которого слишком рано, слишком несправедливо изгнали. Хрийз была бы рада сейчас вернуться в Службу Уборки к простой, лёгкой и понятной работе, только как, кто бы подсказал!


— Олег, вернись, — попросила Хрийз и не удержалась, всхлипнула: — Пожалуйста!


— Не могу, — он развёл руками.


— Как же ты!


— Я — Проводник стихии Смерти, — сказал он строго. — Провожать уходящие души — моя работа. Просто сейчас я увожу себя сам — вслед за собственной Тенью.


— Вернись!


— Удачи в бою, княжеское дитя. Она тебе понадобится.


Вкус пряной жажды на губах. Серый сумрак, прожигающий насквозь. И тающие на зыбких волнах чужие следы. Олег…


Туман рассеялся. Снова — кабинет страшного доктора, чёрные жирные пятна на светлой стене — всё, что осталось от Рахсима, Каринка на кушетке, сидит, обхватив колени, рядом щерится в оскале Яшка, и что-то с ним не так, но что — не понять… Мама — за спиной, рядом, чувствуется исходящая от неё грозная сила. Олег… на полу… под дверью…


— Он поднял свою Тень, — сказал над нею чей-то усталый голос.


— Что?


Как в кабинете оказался этот немолодой усталый мужчина в строгом сером костюме при галстуке, Хрийз не поняла. Зато узнала лицо! Это лицо много раз смотрело на неё из телевизора в той, прежней, счастливой детской жизни. Только там этот мужчина бы, пожалуй, моложе. Лысина была меньше. И тени под глазами незаметнее…


— В-вы…


— Моя дочь, Темнейший, — почтительно произнесла мама, и Хрийз услышала в её голосе неподдельное уважение.


Уважение младшего к старшему. Ученика к учителю. Подчинённого — к руководителю, доказавшему свой авторитет не словами, но делом.


— Симпатичная, серьёзная молодая девушка, — сказал он. — Приятно познакомиться. Хотя, учитывая обстоятельства, предпочёл бы осуществить знакомство в другом, более приятном месте… н-да.


Хрийз кивнула, не зная, куда деваться от внимательного-внимательного взгляда светлых глаз. Как на рентгене перед ним. Насквозь высветило, до костей и до внутренностей тех самых костей. Несмотря на то, что призрак и кости, если они ещё есть, тоже призрачные. Язык дёрнуло практически против воли:


— Я не девушка, я призрак!


— Вижу, — серьёзно кивнул он. — Но… ээ… можно исправить, если цела душа.


— А она цела? — осторожно спросила Хрийз. — Моя душа?


Маг помолчал, разглядывая собеседницу. Хрийз не сомневалась, что видит он не только призрачную оболочку, но и что-то ещё, недоступное другим, недоступное даже ей самой.


— Вы помните, что со своей душой сделали?


— Н-нет… — вопрос застал врасплох, Хрийз растерялась.


Во-первых, что получается, раз нет чёткого ответа «да» либо «нет», то с душой какой-то непорядок? Во-вторых, что такого с ней, с этой душой, можно было сотворить? И тут же пронзила навылет догадка: Алая Цитадель!


Опора поганого Рахсима, его жизненный якорь, его творение. Но она ведь… была… уничтожена?


Хрийз не заметила, как задала вопрос вслух.


— Не могу сказать, — качнул головой маг, — меня там… эээ… не было. Но вот эта картина Репина, — кивок на заляпанную остатками Рахсима стену, — не передаёт точного образа. К сожалению.


— Так он жив? Он сбежал?!


— Возможно…


— Куда?!


Мужчина коротко пожал плечами:


— Туда, где был у него ещё какой-нибудь якорь. Неумершие моего мира не доложили о проводах души такого масштаба.


Моего мира. Даже так. Самонадеянность или реальность? Призрачная голова вспухла совершенно не призрачной болью: Хрийз слишком много не знала, чтобы понять, как ей вести себя с этим могущественным человеком.


Бывает, мнишь себя чем-то значимым. Способной стихийницей, например. Дочерью правителя большого княжества. Смело прёшь напролом вслед за любимой левой пяткой, которая велит поступать вопреки логике, здравому смыслу, безопасности и чему ещё там, чего не знаешь, но рвёшься нарушать с лёгкостью прущего под гору паровоза. А потом внезапно налетаешь на истинную силу. Чужую силу. Которая не собирается потакать тебе ни в чём. И ни в чём опять же не даст поблажек. Потому что ты для этой силы — всего лишь призрак, хоть и знатного происхождения. Да, дочь Стража Грани, какая жалость, но — Стражей много, а мир, который взялся хранить, — один.


И если князь Бранислав не мог отмахнуться от родства, если правитель Островов внезапно треснул чувствами к юной девочке, напомнившей ему ту, которую он любил когда-то давно, в далёкой юности, если остальные посматривали со снисхождением — мол, младшая дочка Сирень-Каменногорского, какая прелесть, молодая да ранняя. То тут ничего подобного не светило даже в отражении.


Что тому, кого называли Темнейшим даже его враги — не забывая об уважении! — какая-то там призрачная девчонка?!


Захочет — раздавит. И совесть его не съест, и свыше никто не накажет.


И никто не спасёт.


Даже мама.


— Я прошу Вас, — начала было мама, голос сбился, она длинно, со всхлипом, вздохнула, опустилась на одно колено и трудно продолжила: — Прошу Вас… о снисхождении…


— Но вы ведь понимаете сами, Аглая Митрофановна, — последовал грустный ответ. — Вы понимаете всё.


— Я не понимаю! — воскликнула Хрийз. — Объясните! — подумала и попросила: — Пожалуйста…


— Без подпитки извне, на собственном запасе, долго вы не продержитесь, Хрийзтема Браниславна. Вам должно вернуться обратно.


— Но Третий Мир закрыл границы… — растерянно выговорила Хрийз, вспоминая слова имперского эмиссара Славутича.


Крайняя мера, акт отчаяния, но иначе портал в ад ака Империю Третерумка мог открыться в любой момент… Как следствие: Третий мир оказался в изоляции. Переходы затруднены даже для высших магов. А призраку… без силы, без знаний, без опыта… каково будет?


— У вас есть Проводник, Хрийзтема Браниславна — невозмутимо сказал Темнейший.


Какой еще проводник, хотела спросить Хрийз, но проследила за взглядом мага и увидела Яшку. Яшка переминался с лапы на лапу, разевал свой клюв, яростно жёг оранжевым глазом всё вокруг на предмет угрозы любимой хозяйке, но бросаться больше было не на кого, а в Темнейшем он чуял силу, но не угрозу.


Хрийз смотрела и видела, чётко, хорошо и точно видела тусклую серость неумершего, давящую самим фактом своего существования здесь и сейчас. Видит небо, девушка достаточно общалась с вампирами, чтобы сейчас ошибаться! Один Кот Твердич со своей маскировкой чего стоил.


— Боже! — не смогла она сдержаться, — Яшка! Яшенька! Кто тебя — так?! За что?!


— Метаморфоз невозможен без согласия младшего, — тихо сказал высший маг. — Он пошёл на перерождение добровольно…


— Добровольно? — закричала Хрийз. — Добровольно?!


— Ради вас, насколько я понимаю. Поразительнейшая верность, редкая среди фамильяров. Как-то о подобных случаях я даже не слышал… Он отведёт вас домой.


Хрийз хотела обнять верного Яшку, и не смогла, рука прошла насквозь. А казалось бы, неумерший, пусть даже всего лишь птица — средоточие магии, к магическим существам и пропитанным магией предметам Хрийз прикасалась — как раньше, будучи в теле, легко!


— Я снял привязку к душе Карины Емельяновны, — сообщил Темнейший. — Теперь вы не в состоянии черпать из её источников, как раньше. Собственные же силы скоро покинут вас.


— Что же мне делать… — беспомощно выговорила Хрийз. — Мама!


Мама поджала губы, но промолчала.


— Возвращаться обратно, — последовал безжалостный ответ.


— Но моё тело там — оно ведь погибло…


— Вы не помните? — Хрийз замотала головой. — Вспомните. Вспомните хорошо, что произошло. Что именно произошло внутри этого артефакта, Опоры Третерумка, с вами. Может быть, еще не поздно исправить случившееся… Время в закрытых мирах течёт медленнее, скорее всего, там прошли секунды, может быть, минуты. Возвращайтесь. Дайте вашим соратникам спасти вас. Без души тело угаснет быстро.


— Я… я… я…


— Боитесь? — понимающе сказал маг.


Хрийз кивнула, отчаянно пытаясь не разреветься. Слёзы в магическом пространстве — потеря сил, это она помнила.


— Не плачь, добрый ангел, — тихо сказала Каринка, поднимая лицо. — Я с тобой.


От неё словно протянулся тихий, тёплый ветер, погладил ласково по щеке, схлынул, оставив прилив пьянящей бодрости, с которой горы по колено, море по щиколотку. «Я справлюсь, я не могу не справиться».


— А можно, она останется со мной? — продолжала Карина. — Я — сильная. Мне — не жалко делиться. Пожалуйста!


— Нет, — сурово сказал Темнейший. — Не такая вы сильная, хотя я верю в то, что вам… эээ… не жалко.


— Пожалуйста!


— Нет.


Короткое, простое «нет». И точка. Последняя, весомая. Время завертелось вокруг и прыгнуло вперёд: в кабинет заглянули какие-то крепкие люди в чёрном, стали осматривать помещение, один из них почтительно заговорил с магом… ему жестом велели пока помолчать…


— Лучше всего уходить из мира на закате, — дали Хрийз последний совет. — Дорога — прямее и легче… Не бойтесь. У вас получится.


— Благодарю, — хрипло сказала мама.


Ей кивнули. И отдали ещё одно короткое распоряжение:


— Возьмите под присмотр Карину Емельяновну. Отвечаете за неё душой и телом.


— Отвечаю, — глухо сказала мама. — Душой. И телом.


И снова — как в давнем, но отчего-то чужом, будто из другой какой-то жизни вырванном, детстве — дом полнился запахами свежих оладьев и клубничного варенья. Карина уплетала за обе щёки, глаза сияли. Хрийз казалось, что она не очень помнит произошедшее недавно. Что-то с ней определенно было не так… Аутизм? Задержка умственного развития? Нет, не то, не то, но…


Лисчим она напоминала, озарило вдруг. Младшую дочь Ненаша Нагурна. Та же самая рассеянная детскость разума при запредельном магическом потенциале. Вот только у Карины в ауру впечатана была инициация двойная — стихией Воды и стихией Жизни. Сейчас, без некротической сети Рахсима, аура девочки расправлялась на глазах, наливаясь силой. Действительно, присмотр нужен. При ограниченном разуме и неограниченных возможностях — еще какой!


— Поешь, Христиночка…


Горка румяных оладий, сметана в запотевшей от холода стеклянной баночке, крупные клубничные ягоды в тёмном сахарном соку…


— Ты сможешь, — ответ на невысказанный вопрос. — Эти оладьи — сможешь… Тебе нужно… подкрепиться перед дальней дорогой.


— Ты веришь, что я смогу не умереть?


— Я верю, — чётко, жёстко сказала мама, — что в скором времени возьму на руки своего внука. А потом еще и внучку. И их младших. Я вижу в твоей ауре сверкающие коконы будущих детей, они должны родиться, значит, ты должна выжить.


— Они ведь могут родиться и в другой жизни, — тихо ответила Хрийз, испытывая невероятную горечь, которой не могла даже подобрать названия. — Душа бессмертна, смертно — сознание.


Никогда раньше не посещали её такие мысли и такие чувства. И от того странно было видеть себя словно со стороны и удивляться: я ли это. Может быть, всё-таки не я?


— Какая разница, мама, какая к чёрту разница, ведь это буду уже не я!


Тихое касание, и сила Стража перетекает в призрачное тело, как вода переливается из одного озера в другое — не рывком, а медленно, с бликами и пенной игрой на солнце.


— Ты пройдёшь по Грани. И выживешь. Я в тебя верю…


— Спасибо.


Что тут скажешь? Только «спасибо». Все остальные слова прозвучат фальшиво. И даже «спасибо» получилось со вкусом неверия.


— У тебя есть Проводник.


Яшка сидел на подоконнике, сложив крылья и внимательно посматривая то на улицу, то вовнутрь. Бдил. Уж теперь-то любая пакость, покусившаяся на хозяйку, получит клюв в сонную артерию и — досуха!


Внешне — всё та же крупная птица, бесстрашный морской охотник, светлые серебристые перья, неистовое оранжевое пламя в круглых глазах. Но Хрийз видела тусклую мертвечину в ауре друга, и даже разглядела след недавней инициации, только понять не смогла, кто сотворил подобное с её другом. «Метаморфоз невозможен без добровольного согласия», — эхом отдались в памяти недавние слова Темнейшего. Значит, Яшка пошёл добровольно.


«Ради меня».


Слёзы навернулись сами.


«Вот чистая душа, рискнувшая всем ради меня. Я не могу подвести. Я должна соответствовать. Я должна справиться! Чтобы жертва Яшки не оказалась напрасной. Хотя бы ради него… Но как же страшно, кто бы знал!»


— Кушай, Христиночка… Кушай…


— А то я всё съем, — пообещала Каринка, оторвавшись от своей тарелке.


— Лопнешь, — предостерегли её, и девочка засмеялась:


— А вот и не лопну! Я много съесть могу.


Хрийз взяла оладушек, — пальцы не прошли насквозь, как она боялась. Не простой, видно, оладушек, с начинкой из магии. Той магии, что должна помочь при переходе. И даже вкус был почти тот же самый, как в детстве. Жареное ноздреватое тесто, аромат клубники и корицы, мама… бабушка… всегда добавляла в клубничное варенье корицу… для усиления вкуса…


Объевшуюся Каринку отправили спать в её комнату. Мама лично проверила, чтобы в комнате не осталось ничего от закладок Рахсима. Хрийз безумно хотелось спросить, как же это так получилось, что в их с бабушкой… мамой! — доме поселились чужие люди, да с одарённой девочкой, да еще и так, чтo девочку сосал на расстоянии проклятый паук. И что, прямо никто не видел, прямо все мимо шли, в стороны глядя?


Годом раньше спросила бы, да еще в лицо не преминула бы высказать своё возмущение. Сейчас — понимала, что была причина. Какая? Что-то подсказывало, что мама не расскажет. Слишком много она утаила во своё время, и тоже ведь была причина, наверное. А хуже всего, если причина осталась до сих пор, и тогда придётся услышать «нет, я не могу рассказать», или, что ещё хуже, придётся слушать враньё, а маме то враньё произносить. Была, была эта связка, был запрети — что-то ещё, неуловимое, но давящее.


Хрийз вдруг поймала себя на мысли о том, что попросту не хочет знать ничего. Если мама сможет рассказать, она расскажет. Если нет — значит, нет.


… На террасе, устроенной на крыше дома, ничего не изменилось. Всё те же цветы — полосатая и синяя петуния в кадках, карликовые розы, рыжие лилии, зелёные гроздья на виноградной лозе, дерево протянуло со двора ветви, усыпанные не крупными пока ещё яблочками. Делишес голд. Поздний сорт, он созреет лишь в октябре…


Далёкое море за крышами. Крыши, крыши, крыши — вниз, вниз, к сверкающей под вечерним — уже вечерним! — светом бухте. И похоже на Третий мир, и не похоже. Ветер несёт другие запахи. Магический фон несёт в себе другие оттенки линий распределения сил. И солнечный свет непривычного оранжевого — не зелёного! — оранжево-жёлтого цвета. Белая ограда не зеленовато-золотая, а рыжая. И кипенно-белые громады кучевых облаков горят иначе. Небо — синее-синее, а вот море — стальное. И кажется, будто даже отсюда слышишь металлический скрежет набегающих на гранитный берег волн.


— Прости, — вдруг сказала мама, не оборачиваясь.


Хрийз проглотила слова. Простить? За что?!


— Не уследила за тобой, — тяжело выговорила мама. — Не уберегла. Но я так хотела… — она с силой сжала пальцы в кулак, — так хотела, чтобы ты не хлебала сполна этой дряни! Войн этих. Драк за наследство. Чтобы всё у тебя было, а тебе бы… ничего… за это… не было.


— А он считал, что всё должно быть иначе, — тихо ответила Хрийз.


— Он? — мама всё-таки обернулась.


В ней всё ещё оставалось что-то от той любящей бабушки, которую Хрийз знала всё детство. Но в маске уже не было нужды. И в лице горела та самая яростная неукротимость, какой в избытке было, скажем, в принцессе Чтагар — Стражу Грани смертельно опасно оставаться тихоней.


— Мой отец, — пояснила Хрийз. — Бранислав Будимирович, князь Сирень-Каменногорский. Я его простила, мама. Он хотел как лучше для меня, и он сделал как лучше. Почему ты его ненавидишь? У тебя лицо такое…


— Убила бы, — кивнула мама.


— Он взял тебя силой?


— Нет!


— Тогда — почему?


Мама отвернулась, положила руки на деревянные перила. Сказала глухо:


— Тебя это не касается, дочь.


— Касается, — непримиримо ответила Хрийз. — Он — мой отец, а ты — моя мама. Не только биологически.


— Ишь ты, сумел найти к тебе подход, — с ироничным уважением сказала мама. — Влез без мыла. Но, может, и к лучшему. В моём мире тебе не выжить. А там, у него, есть шанс…


— Он пропал, мама, — тихо ответила Хрийз. — Я не знаю… ни в чём не уверена… может быть, его убили совсем. Там — война, мама. Там всё плохо.


— Хочешь остаться? — мама снова обернулась, смотрела недоверчиво. — Ты действительно хочешь остаться?


— А могу? — вопросом на вопрос ответила Хрийз.


Её окатило волной безудержной надежды: а вдруг можно будет остаться и как-то отлить свою призрачную сущность в настоящее тело; ведь чувствовали же пальцы упругое тепло маминой ладони, а во рту еще стоял вкус маминых оладьев с клубникой и сметаной…


Солнце прыгнуло к горизонту как сумасшедшее, по крайней мере, выглядело именно так. Как будто отчаянное нежелание покидать мир, в котором выросла, спалило в своём огне само время. Железные волны подступили к террасе, зашуршали, заскрипели почти под ногами. Яшка сорвался в полёт, с криком чертя над головой тревожные круги.


Наверное, если промедлить ещё немного, то окно закроется и переход через Грань станет окончательно невозможным. Наверное, надо было спешить.


Но вдруг окажется так, что будет можно остаться?!


— Можете, — сказал за спиной тихий, размеренный, грустный голос, уже знакомый по клинике доктора-смерть Рахсима, чтоб ему сдохнуть истинной смертью!


Из тёмного провала двери выступил тот самый высший маг, которого мама называла Темнейшим. И по маминому лицу сразу стало понятно, что гостя этого она на террасе собственного дома никак не ждала.


Солнце дрожало в мареве зари, погрузившись в окровавленное светом умирающего дня море наполовину. Мир пылал неугасимым пламенем, и даже Луна окрасилась в багровый: затмение на закате, редкое явление. В другой бы раз восторгалась красотой небесного шоу, но сейчас теребил душу противный липкий страх. Перед судьбой своей дальнейшей, перед этим вот человеком — человеком ли? — которого боялась даже мама. Мама не показывала страха, ясное дело, даже встала чуть впереди, заслоняя собой своё непутёвое дитя. Но уроков Кота Твердича хватило, чтобы распознать главное: мама, хоть и Страж Грани, незваному гостю не ровня. Он это понимал, она это понимала, и Хрийз видела тоже.


Не перед кем притворяться.


Не лгать же себе.


Особенно сейчас.


— Вы можете остаться, Хрийзтема Браниславна, — дружелюбно выговорил Темнейший, внимательно рассматривая призрачную девушку цепким взглядом своим маленьких светлых глазок. — Но вам… эээ… не понравятся условия, которые должны быть выполнены для этого.


— Какие условия? — спросила Хрийз, изо всех сил стараясь держаться достойно.


— Вам необходимо получить тело, — спокойно объяснили ей. — Тело, у которого есть место в нашем мире. Которое не отторгнет вашу… эээ… изрядно пожёванную злой магией душу.


Он прошёл вперёд, сел на скамейку, — сколько раз Хрийз сама сидела на этой скамейке в детстве! С мороженным или корзиночкой малины или просто так!


— Рахсим тоже предлагал мне… тело, — настороженно сказала Хрийз. — Вы об этом?


— Именно, — покивал Темнейший. — Именно так! Чтобы душа обрела тело, тело должно потерять душу. Вы готовы?


Жизнь в Третьем мире приучила не бросаться словами сходу. Скажешь опрометчиво «да», и влипнешь. Потому что на таком уровне, будучи стихийным магом, по-другому уже не получится. Кому много дано, с того много и спросится. Хрийз не помнила, откуда мудрые слова, но они очень точно отразили ситуацию.


— Вы o Карине? — спросила Хрийз, не отвечая на вопрос.


Ну, да, невежливо. На вопросы старших, в особенности же, на вопросы тех, кто сильнее, надо отвечать. Но как тут ответишь… без потерь. Неправда, что призракам терять нечего. Очень даже есть чего, особенно если это — живая девочка, которой без того досталось от проклятого душежора!


— Я бы не советовал вам использовать тело вашей мамы, — добродушно выговорил маг, — риск отторжения достатoчно высок… несмотря на биологическое родство. Моё тело тоже не годится. Помимо того, что оно мне нравится самому, я — мужчина… и опять же, возраст… Остаётся Карина Емельяновна. Немного младше вас, но по стихиям совпадаете… разве только у неё дополнительным источником… эээ… Вода, а у вас — Свет… всё-таки высшая Триада… Но от высшего к низшему переход возможен, чего не скажешь о переходе обратном…


— Хватит! — резко сказала Хрийз, отойдя наконец-то от шока: о живой Карине рассуждали так, будто она — вещь.


Вещь, которой можно распорядиться как угодно: вынуть одну душу, заменить на другую. Хрийз не сомневалась, что Темнейший способен проделать подобное на раз-два, для таких, как он, сложнее плюнуть в собственный глаз и промахнуться при этом.


— Это не обсуждается, — продолжила Хрийз непримиримо. — Никакого тела такой ценой мне нужно. Я лучше умру, — и с трудом заставила себя не ёжиться, произнося страшное слово «умру», — умру, но не стану… ни за что! Никого! Я — не Рахсим.


— Вижу, — кивнул маг, и вдруг похлопал ладонью по скамье рядом с собой: — Присядьте, Хрийзтема Браниславна… Испытание на человечность вы прошли, поэтому могу позволить себе немного помочь вам. Будете слушать?


Сверху с гневным воплем упал Яшка. Хрийз взвизгнула, мигом вспомнив все прошлые проделки бешеного птица; а теперь он еще к тому же и вампир, неумерший, то есть к дури немереной прибавилось немерено же силы Проводника стихии Смерти. Кому же хватило безумия сотворить с чужим фамильяром подобное?!


Внезапно Хрийз поняла, — кому.


О боги обоих миров!


Мила Трувчог!


Теперь она видела отчётливо след инициации, — не ошибалась, это был след Милы, Милу успела узнать очень хорошо. Её образ горел в памяти так, будто только что видела неумершую девочку совсем рядом. Беда, если к Силе не приложено хоть немного ума!


— Вы испугались? — проницательно спросил Темнейший.


— Я… я вспомнила Милу, — честно ответила Хрийз, опускаясь на лавочку.


Лавочка приняла её вместо того, чтобы пропустить сквозь себя. Магия, позволявшая призраку чувствовать себя относительно комфортно в мире живых.


— Мила, она… сумасшедшая. К сожалению. Вечный ребёнок, которому уже не повзрослеть никогда. И именно она инициировала моего Яшку. Я не знаю, чтo теперь с этим делать! Правда, не знаю.


Яшка влез между ней и магом, ерошил перья, распахивал крылья, показывал зубищи. Защищал… Понятно, что когда твоя птица — не совсем птица, а птеродактиль, то зубы в клюве не вызывают вопросов. Но такие клыки, — увольте, явный перебор.


— Гениальное решение, — не согласился Темнейший. — Связь между старшим Проводником стихии Смерти и его младшим, способна сработать как путеводный канат для вас, Хрийзтема Браниславна. Но её одной мало. Нужно что-то ещё. Нужен… якорь. Что вы оставили в Третьем мире, ради чего стоит жить? Или — кого?


Хороший вопрос. Если бы Хрийз сама помнила.


— Вспоминайте.


Жёсткий приказ прошёл сквозь призрачное тело как разряд тока высокого напряжения, и словно сдвинул лавину: в сознание хлынула память.


Чёрное озеро нервно дышит под ногами. Кажется, вода прибывает, но с точностью сказать невозможно. В воде растворена магия Хаоса, инертная, обезвреженная, но всё еще способная причинить вред, если заденешь её, пусть даже и неосознанно.


Страшное место.


Не злое. Просто — страшное.


И где-то совсем рядом заваленная костями пещерка, облюбованная Милой.


И за толстыми каменными стенами — море, кишащее боевыми кораблями врага.


сЧай… Говорил о чём-то с Юфи. Лица Юфи видно не было, зато с расстояния чувствовалось, как девочка боится, и кто осудит её за страх? Страх склизким камнем лежал на душе, ворочался в животе тяжёлым ледяным комом, от страха немели кончики пальцев, и отчаянно хотелось сразу прыгнуть отсюда в послезавтрашний день, чтобы то, что предстояло сейчас, уже свершилось и стало воспоминанием. Неприятным, да, но всего лишь воспоминанием о пережитом. Памятью, которую следовало как можно скорее забытьи к ней больше не возвращаться…


Хрийз не смогла бы рассказать, кем сЧай стал для неё за долгие дни подземной жизни. Единственный взрослый мужчина среди женщин и детей. Опора их маленького, загнанного под каменные своды пещер, мира. Хрийз очень изумилась, когда случайно услышала, как сЧай говорил с Лилар — о ней.


О том, что она — последняя в княжескому роду. Символ сопротивления. Знамя надежды. Девочка-Жизнь, которую нельзя потерять. Он говорил такое, и так… Сердце сжималось, когда слушала, от неловкости, стыда и чувства вины.


Это я-то — надежда, это меня-то терять нельзя… Кто я? Приступ самоедства не добавлял объективности во взгляд на себя со стороны. Я — обычная, ну, другого выберут себе на знамя, а потом Империя его утвердит, как родоначальника новой княжеской династии. А вот он… сЧай…


Хрийз не смогла бы сказать, когда именно свет клином сошёлся на этом моревиче. Которого смертельно боялась когда-то. С которым каждая встреча была — как через минное поле: и боялась, и тянуло, и страшно было начать шаг, и… и запуталась совсем! Зато сейчас всё стало просто и ясно. Только поздно.


Сколько времени потеряно зря!


Целая осень, вся зима и часть весны.


Память о Гральнче уколола жгучей болью: хороший парень, весёлый, на голову немножечко стукнутый, но… Братом его назвать бы, да только где он сейчас, в плену ли, выжил ли вообще…


Вот — мешало что, остро понимала Хрийз, вспоминая Гральнча. Детства много было в их отношениях, наивного, незамутнённого, не серьёзного совсем детства. Что с его стороны, что с её. Обиды эти глупые. Поцелуи на ветру…


… и как он мёртвым тогда притворился, когда цветок со скал добывал…


… и жив ли он сейчас вообще.


А сЧай… и не в том даже дело, что он оказался рядом в трудное время.


Он совсем не изменился. Каким был, таким и остался. Океан спокойствия, из которого черпать можно было без оглядки на то, что вскоре может показаться дно. Одним своим присутствием он придавал подземной жизни стержень. И… и… и просто — смотреть на него и понимать, что он рядом. Просто — рядом. Даже если рядом его не видишь, достаточно знать, что он здесь. Живой. И всегда можно найти, ткнуться лбом в плечо и — нет, не заплакать, еще не хватало! — просто побыть рядом, что бы страх отступил и стало легче дышать…


Она думала так, и не понимала, что шагнула в портал взрослой жизни окончательно и навсегда. Не задумываясь, не замечая потери, ничего не храня про запас.


— Летели журавли, летели, летели, — сказала Мила, и Хрийз вздрогнула, внезапно обнаружив возле локтя неумершую безумицу. — На подвор залетели, за столом посидели, да и песню запели, что не ветры зимние повеяли, что не гости незваные наехали, что не место разговоры вести, да вести — где жених, а где невеста, где счастливая песня…


— Ты что? — встревожилась Хрийз, испытав острую, словно кинжал под лопаткой, боль в душе. — Что ты, Мила?


Мила смотрела большими кукольными глазами, потом сказала неожиданно печально и строго:


— Пойди к нему, твоя светлость, и поцелуй. На пороге стоишь, на Грани. Может быть, всего-то и будет у тебя, что один этот поцелуй. Иди, не глупи.


— Ты видишь будущее? — спросила Хрийз.


Мила покачала головой:


— Я вижу глупость. Большую такую, — развела ладошки, показывая, какую именно, — Хрийзтемой Браниславной зовут. Иди к нему. Немного времени у нас ещё есть.


Неизвестно, сколько именно времени вкладывала Мила в своё «немного». Полчаса, час или вовсе несколько минут. И это время утекало сейчас сквозь пальцы чёрной прозрачной водой — не схватишь, не остановишь, не велишь замереть. Хрийз сидела на камне, обхватив себя за плечи, и не находила в себе сил сдвинуться с места. Вот так просто — взять, подойти, поцеловать… Кому другому, может, и просто. А она почему-то не могла. Словно парализовало, обратило в камень и приморозило к месту.


сЧай подошёл к ней сам. Сел рядом. Хрийз вздохнула, прижалась к нему боком, плечом, головой. Не знала, что сказать, мучительно искала слова, не находила их. Он тоже молчал. Всё понятно было без слов: впереди отчаянная попытка свалить Злую Цитадель, последний оплот пожирателей душ в мире, последнюю надежду Потерянных Земель. И если не получится сделать это сразу, значит, мир будет потерян. Его выжрут в ноль, как сожрали Адалорвь, о которой писал в своих дневниках Канч сТруви. Не дочитала… не успела…


— Давай победим и вернёмся, — сказала наконец Хрийз, отчаявшись найти нужные слова.


Все нужные провалились куда-то, да и с ненужными образовался напряг. Вырвались вот эти.


— Давай, — серьёзно ответил он, обнимая её.


Тепло по телу, тепло душе… и как же хочется, чтобы время остановилось и застыло янтарём навсегда: вот в этот миг, только в этот! Без прошлого, которое уже ушло. Без будущего, которое ещё не наступило.


Два сердца в один такт. Золотая нить, обвившая судьбы обоих.


Хрийз всхлипнула и сама потянулась к сЧаю, обняла его за шею, пальцы сами сжались, забирая в кулачки одежду. Откуда ей было знать, что этот короткий, невинный, почти детский по сути своей поцелуй прошьёт обоих насквозь, как разряд молнии, и сразу станет ясно, понятно всё, до той самой горькой точки на дне души: их спаяла вместе не столько любовь, сколько необходимость усилить друг друга перед решающей битвой.


— Пора, — сказала Мила, по привычке своей внезапно возникая рядом. — Пора…


Сам переход по Грани слабо запомнился. Они, — шли, Хрийз так и не отпустила руку сЧая, — и рядом с ними поднимались другие. Все, кто сражался с врагом, и теперь умирал, получив смертельные раны, — уходили на Грань, отдавая силу для последнего рывка к проклятой Цитадели. Все, кто потерял надежду выжить, теперь горели надеждой послужить будущей победе хотя бы так.


Пришла Сихар, и Хрийз побоялась спросить её, что случилось с нею в яви: тоже умирает, отдав все силы для спасения раненых или в плен попала или под обстрел…


На удивление, Сихар ничего не сказала о недопустимости вреда заточённым в Цитадели истощённым душам. Хотя наверняка её нелёгкий этот выбор сильно мучил. Но она пришла, не задавая лишних вопросов.


И когда встала впереди проросшая сквозь Грань сердцевина поганого артефакта врага, живая, дышащая чёрным злом, плоть, вобравшая в себя смертную муку множества душ, Хрийз уже знала, что делать.


У Смерти — острые клыки, чтобы питать себя навсегда утраченным при Переходе живительным соком.


А у Жизни — вязальные спицы, чтобы плести новые рождения для всех, кто перешёл Грань, — по своей ли воле или же по чужой.


Распустить узлы мертвечины, недоброй магией скрученные в тугие связки, и переплести их в дарующее Свет кружево.


Чтобы даже намёк на впившуюся в мир на всех уровнях нави и яви Опору перестал быть.


Чтобы тень её исчезла из всех слоёв реальности.


Чтобы питающий самую сердцевину якорь-канат лопнул и рассыпался мелкими, пожирающими самоё себя червями-огрызками.


Хрийз сделала это.


Прошла до конца, до самого истока, сжигая себя и не оглядываясь на то, как горят другие, вставшие с нею рядом плечом к плечу.


Закат ронял на террасу кровавые слёзы вечернего света. Хрийз медленно привыкала к тому, что давно уже не там, среди корчащейся в смертной муке Алой Цитадели, а здесь, на Земле, в доме, в котором выросла сама когда-то, на скамье напротив могущественного мага, хранителя Земли, одного из трёх. Логично ведь, и кому сказать, что догадалась не сразу: Темнейший — титул, который даётся в обмен на клятву хранить целостность мира. Значит, есть и другие двое, равные по силе — инициированный Светом и инициированный Сумраком. Триада изначальных сил не может оставаться неполной, иначе возникает дисбаланс, способный привести к печальным последствиям.


А ещё Хрийз поняла, что, хоть пережитое вновь в памяти занимало много времени, на самом деле не больше двух ударов сердца минуло после приказа Темнейшего «вспоминайте»


— Якорь есть, — удовлетворённо сказал маг. — Есть и проводник. Вам пора.


— Уже? — непослушными губами спросила Хрийз.


— Уже, — кивнул он.


Закатное море хлынуло на террасу, заполняя собой всё пространство от деревянных перил до самого горизонта. Хрийз оглянулась, и увидела маму с Кариной. Карина слепо смотрела мимо, она оставалась в яви и уже не могла видеть Хрийз. Но чувствовала, знала её, и пришла проводить…


— Не плачь, добрый ангел, — выговорила девочка, протягивая небольшую тетрадку, жёлтую тетрадку на пружинках, в клеточку. — Я тут… нарисовала тебе… сколько смогла. Может быть, они тебя сберегут.


Темнейший покачал головой, слово хотел пожурить Карину за этакую опасную самодеятельность, но промолчал. Дар мага надо принимать со всем почтением, даже если не нужен тебе тот дар вовсе.


— Благодарю, — тихо сказала Хрийз, принимая подарок.


Тетрадь невесомо скользнула в ладони. Видно, заряжена магией настолько, что не могла провалиться сквозь призрачные руки обратно в явь.


— Долгие проводы — лишние слёзы, — тихо сказала мама, и судорожно вздохнула, вмаргивая обратно предательские слёзы. — Я всегда буду с тобой, доченька. Всегда. Вот здесь, — приложила руку к сердцу.


— Я люблю тебя, мама, — сказала Хрийз единственно верное, что сумела найти.


Отвернулась и вступила на зыбкие волны. Пошла по гребням, по солнечной дороге, не оглядываясь, а Яшка вился впереди, то исчезая в багровом тумане, то возникая прямо над головой.


Солнце надвинулось, растекаясь на весь небосвод, вбирая в жаркую сферу бредущую между мирами душу, а через миг солнечный жар превратился в смертоносное пламя, яростно гудящее над головой, и некуда было деться от него, и невозможно было спастись — всюду пылал огонь, опаляя кожу запредельной болью.


Хрийз вскинулась, успев ещё порадоваться этой боли — значит, она уже не призрак, значит, вернулась в своё тело, значит, переход удался!


Но узкое ложе, усыпанное белыми и синими цветами, белое же со вставками синего одеяние, печальная бессловесная песня, доносившаяся из-за стены огня, — всё это ударило в голову самым настоящим, смертным ужасом: Хрийз осознала, куда выдернуло её душу, где она сейчас находится.


На погребальном костре.


Ничем иным происходящее быть не могло.


ГЛАВА 1 | Дочь княжеская. Книга 4 | ГЛАВА 3