home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 3

Боль.


Она пришла сразу, почуяв первые проблески сознания издалека. Пришла и навалилась, не давая вздохнуть. И продолжалась вечность, не меньше.


Потом сквозь боль начали проникать голоса…


— Вовремя я вернулся! — сдавленная ярость в каждом звуке, и сила, к которой пристёгивается память: смуглое лиловое лицо, расчерченное тонкими белыми линиями пигментного рисунка, светлые волосы, лиловый взгляд, тёмный от гнева…


Второй голос не разобрать, второй голос оправдывается — с не меньшей яростью, но слух выхватывает лишь отдельные слова: «опасность», «не хуже меня понимаете» и «умертвие».


Умертвие.


Слово падает в океан боли, рождая гигантские цунами волн невыносимой муки. Где-то за ними — брошенный закат, и не растаявшая еще дорога, по которой можно, можно сбежать обратно. Но дорогу перечёркивает крылатая тень, яростный птичий крик сталкивает обратно в болото, и больно, больно, больно, мамочка родная, как же больно!


Сквозь боль, словно сквозь толстую глухую чёрную вату, пробивается прикосновение. Kто-то держит за руку, бережно, осторожно, так, будто рука стеклянная и может рассыпаться от малейшего неловкого движения. И эта неожиданная забота сводит боль до терпимого предела, когда — просто больно, всего лишь больно, и надо всего лишь немного потерпеть, чтобы боль закончилась.


Немного снова разворачивается в дикую вечность.


И сквозь ту вечность — чьи-то пальцы в ладони, островок среди бешеной бури, последний якорь на берегу, и он держит, держит… А где-тo кто-то кричит пронзительным голосом:


— Да уберите же отсюда наконец эту проклятую птицу!


Яшкин злобный крик, опять на кого-то напал. Да ведь он же неумерший! Не просто глаз выбьет — жизнь выпьет как нечего делать, но попытка позвать фамильяра провалилась в яму, заполненную болью до самого верха.


И еще одна вечность ухнула за край.


Боль не утихла, нет, просто отступила в сторонку и затаилась, накачиваясь злостью для нового рывка. Слишком живой была память о ней и чувства не верили во внезапность избавления от боли. Она вернётся, можно было не сомневаться. Даром, что уже сейчас каждый вдох казнит давящей тяжестью!


Но веки поднять удалось, и удалось увидеть того, кто не выпускал руку, кто сидел рядом, забыв обо всём, и держал, переливая свою силу в истерзанное болью тело.


Губы сами выдохнули имя:


— сЧай…


Ответ скорее угадался, чем был услышан, — в ушах зашумело. «Ша доми». Но разум дорисовал ответу голос, знакомый, родной до боли хрипловатый голос, и так хотелось выдохнуть в ответ: «Не бросай меня!», но трудно было понять, получилось или нет. Боль снова накатила лавиной, но до начала очередной вечности ко лбу, покрытому испариной, прикоснулись губы, мягко и нежно, и только память об этом касании позволила пережить приступ.


И снова скользила по призрачным волнам брошенная солнцем кровавая дорожка. Качалась лодка на пенных гребнях, и стоило сделать шаг, всего лишь шаг — опуститься на скамью, вытянуть уставшие ноги, и боль исчезнет, исчезнет мука, исчезнет всё.


— Не смей, — шептали в уши, в разум, в сердце чьи-то сердитые голоса. — Ты — княжна. Ты — маг Жизни! Не смей сдаваться!


Но как же больно, кто бы знал, как больно! Сил никаких терпеть… никаких сил.


— Есть силы, — спорили с очевидным всё те же самые голоса. — Есть силы! Не смей сдаваться. Держись!


Лодку размывали пряди тумана, жаркий ветер срывал их с волн и бросал лицо, обдавая пылающим жаром, и слёзы высыхали, не успев пролиться, и боль терзала всё так же страшно, но как-то добрее, что ли. Kто-нибудь знает словосочетание «добрая боль»?


Когда вечность окончилась, боль умерило до терпимого предела.


Веки поднялись сами. Резной потолок высоко-высоко, лепнина по краям, картина… прямо на потолке картина, облака и боевой единорог со всадником, копьё всадника окутано синим колдовским огнём, синие волосы летят за спиной и плащ вздулся, словно крылья…


Принц… на белом… коне… И смешно, и тревожно, и странно.


А на руке какая-то тяжесть. Не угроза, но что-то.


сЧай… устал, посунулся вперёд, уронил голову и уснул, и рука упала вдоль, а ведь держал до последнего, держал. И откуда пришло знание, что держал он так не один день и не одну ночь


Каких трудов стоило сдвинуть тяжёлую как колода кисть! Таких, что снова оживилась грызущая тело боль.


Но Хрийз всё-таки сумела приподнять ладонь и коснуться пальцами, и сЧай тут же вскинулся, вглядываясь в её лицо с тревогой и болью.


— ?… а… — губы не слушались, язык тоже, но сЧай понял сам и ответил:


— Алая Цитадель разрушена, ша доми. Её больше нет.


И остаток сил ушёл на злую улыбку: я сделала это. Мы — сделали это!


Алой Цитадели больше нет.


Вечность сменялась вечностью, но проблески ясного сознания между беспамятствами стали дольше и, как бы выразиться, качественнее, что ли. Боль в такие моменты утихала, немного, но хватало и этого. Прилетал Яшка, ходил по постели, ластился, перебирал клювом волосы, и почти удавалось не вспоминать, что в том клюве — зубищи неумершего.


Пришла Ель.


Хрийз смотрела в лицо своей младшей и не узнавала: уж очень сильно Ель изменилась за прошедшее время. Стала старше, собраннее. Строже. Теперь она заплетала свои волосы в две толстых косы, в знак того, что вышла замуж и теперь не одна. Когда-то давно Млада объясняла неопытной девочке-попаданке эту символику — одна коса у девицы, две у замужней, три и больше — по числу рождённых детей.


«Тогда почему у Хафизы Малкиничны четыре косы, а детей нет?» — любопытно спросила Хрийз тогда, на что получила логичный ответ: «потому что либо дети умерли во младенчестве (так ли это, доподлинно никто не знал, даже того, рожала ли Хафиза вообще хотя бы один раз), либо с магией связано, либо просто ей так нравится…» В нынешние времена обычаи уже не блюли так строго, как раньше…


— Я принесла тебе твою книгу, — сказала Ель чуть смущённо, осторожно выкладывая на постель книгу аль-мастера Ясеня. — Как взяла? О тебе рассказала, и сказала, что отнесу к тебе… Молчи, тебе нельзя разговаривать много… не трать силы. Хрийз… как же я рада… Как мы все рады, что ты вернулась!


— А… Желан…


— Не вернулся, — тихо ответила Ель, опуская голову. — Но неумершие не говорили, что провожали его за Грань. Он жив! Я знаю, я чувствую это. А ты? Впрочем, нет, нельзя тебе пока магией пользоваться! Поправляйся скорее. Нам без тебя…


Не договорила. Но всё понятно было и так. Тепло заполнило всю, целиком, пролилось по щекам слезами благодарности: Хрийз даже не подозревала, что её, оказывается, любят, что рады её возвращению, что ждут, когда она поправится окончательно.


«Ради них!» — яростно сказала себе Хрийз. — «Ради них я стисну зубы и перетерплю проклятую эту боль! Я вылечусь! Я встану с постели! Не ради себя…»


— А ещё — вот, — из рук Ели потекла тонкая невесомая ткань, бежевая и белая, даже на взгляд шелковистая и мягкая. — Тебе вышила… для тебя…


Сорочка. Магия Вышивальщицы, магия Жизни, — Хрийз поняла, что хорошо учила свою младшую, ни стежка с изъяном или какой-нибудь оплошностью. Хотя «учила» — громко сказано, сама же ведь не ах какая мастерица, сама училась, — по книгам, по обрывкам утраченных знаний, рьяно раскапывая в библиотеках, городской и школьной, всё, что касалось родной стихии…


— Я помогу тебе переодеться…


Переодевание обернулось пыткой, но Хрийз стиснула зубы и терпела, стараясь не терять сознание. Расслабишься на миг — провалишься в новую вечность, а сколько по времени та продлиться, кто же скажет. Может быть, и день, и два, и десять. Судя по тому, как скользили солнечные лучи по стенам, лето прошло поворот и неспешно катилось на осень.


Сколько же прошло дней до моего возращения? Сколько прошло после?


Но сорочка Ели принесла облегчение. Обняла разгорячённое тело, влила в душу прохладный покой. Словно после долгой, трудной дороги по летнему солнцепёку довелось встретить бьющий сквозь скалы родник с чистейшей холодной водою.


— Спасибо…


— Я сшила их несколько, вот здесь пусть полежат, — Ель сунула холщовую сумку под матрас, в изголовье. — Я приду еще потом. Я тебе помогу!


Кровать — огромная, Хрийз не возражала против такого внезапного склада. Тем более, что от вышитых Елью сорочек тянуло родной, исцеляющей магией.


— Люблю… тебя… — выдохнула Хрийз, с трудом кладя ладонь на запястье своей младшей. — Ель… ты… хорошая…


И снова пришла боль, вместе с темнотой и беспамятством.


А очнуться пришлось от тревожно стукнувшего в сердце беспокойного страха. Кто-то был рядом, кто-то не слишком-то добрый. Хрийз хватило ума не поднимать веки, кто бы это ни был, пусть решит, что она по-прежнему без сознания. Страх корчил и выкручивал тело: девушка совершенно точно знала, что стоит ей пошевелиться, застонать, да просто приподнять ресницы, и всё, конец, безжалостный и страшный.


Как в детстве, когда боялась всего на свете — был когда-то такой вот несчастливый год, не то в четыре года, не то в пять. Напугалась чего-то, чего именно — сама забыла. Но боялась всего! И заговоры мамы не помогали. Везде чудились зловещие тени, страшные шорохи, оскаленные пасти. Может быть, и тогда приходили за душой её, но сгинули, не солоно хлебавши?


Позже, вспоминая, Хрийз поняла, что спасли её — вышивки Ели. Рубашка, которую Хрийз позволила надеть на себя, несмотря на боль адскую. Сумка, припрятанная под подушками в изголовье, в сумке были еще две сорочки, на смену, и обе заряжены были магией Жизни от души. Книга аль-мастера Ясеня, как магический артефакт запредельной силы. Такие артефакты, как узнала потом Хрийз, обладают чем-то вроде собственного осознания, не такого, как у человека, не такого даже, как у фамильяра. Поэтому проявляют норов: одному магу дадутся в руки, а второго оттолкнут, если вообще не уничтожат или сотворят над ним что похуже, например, расколют на части душу… Собирай ту душу потом, если сможешь.


Но всё это будет потом.


Не через день, не через десять даже.


Почти через полгода, зимой, когда в окна будет биться и выть непогода, а в сердце поселится вьюга стылого одиночества. Выросла, повзрослела. Сама теперь, всё — сама…


Впрочем, тогда Хрийз ни о чём подобном даже не задумывалась.


Одна из вечностей закончилась спором. На повышенных голосах разговаривали двое, обе — женщины. Хрийз молча слушала: говорились страшные слова, звучали страшные, насыщенные магией, проклятия…


— Поди прочь, детоубийца! — голос тот же, что огрызался за организацию погребального костра. — Прочь поди, не место тебе, убийце, рядом с последним ребёнком правящего рода!


— Ишь, заговорила как, — второй голос глубок и неспешен, как полноводная река. — А кто про умертвие громче всех кричал?


— Я ошибалась, — ярость в первом голосе дрогнула, зная за собой оплошность, если не сказать, косяк.


— Ошиблась один раз, ошибёшься в другой.


— Да как ты! Ты!


Полный искренней ненависти птичий крик: Яшка! Даже с закрытыми глазами траектория его полёта впечаталась в сетчатку стремительной молнией. Магический спектр зрения никто не отменял: серый тусклый след неумершего развалил пылающее многоцветье магического фона надвое, как взмах ножа.


— Яшш…Яшка… чччёрт…


Из горла вырвалось лишь сипение, отвратительно, даже крикнуть как следует невозможно! Хрийз вздохнула, дотянулась до сознания фамильяра и рыкнула мыслью: «Сидеть!»


Ничего умнее в голову просто не пришло. Яшка вякнул, судя по шуму крыльев, перевернулся в воздухе, словно налетел на невидимую стену, а потом прямо сквозь плотное, тёплое покрывало бедро ощутило могильный холод, — это бешеный птиц приземлился на постель и прижался к хозяйке. Хрийз двинула руку — какая отвратительная слабость, неужели она не уйдёт уже никогда? Вот ужас-то, жить — так! Двинула руку и положила ладонь на птичью голову. Яшка заворчал умильно, подлаживаясь под хозяйкину кисть.


Добрый страж. Верный. Родной фамильяр… Не объяснить словами, но Хрийз испытала к птице огромную вспышку чувств, от благодарности до вины, — ведь именно из-за неё он стал… таким. А без него она бы не вернулась никогда. Не нашла бы дорогу.


Но мирно лежать Яшка долго не станет. Не тот характер, а теперь уже и не та сила. Хрийз и раньше не могла с ним толком справиться, а уж теперь, валяясь на постели в виде полудохлого бревна — и подавно.


— Я позже зайду, — верно оценила ситуацию обладательница первого голоса.


Шорох шагов, слабый скрип отворяющейся двери… Волна холода, прошедшая от порога. Холода, в котором легко читались снежные нотки свирепой метели. Какое сейчас время года, зима?! Но ведь нападение третичей и чёрные пещеры случились весной!


«Сколько же меня здесь не было!» — в испуге подумала Хрийз. — «Год, два? Десять? То-то Ель такая… такая… и у сЧая лысина вроде больше стала!»


— Четыре года, — устало сказал над ней второй голос. — Четвёртая зима пошла…


Время в разных мирах течёт по-разному, хотя всегда течёт только вперёд. Так значит, четыре дня на Земле — это четыре года здесь?


— При переходах сквозь междумирье происходят искажения, — невозмутимо выговорил всё тот же голос. — Вам повезло, ваша светлость. Могли вернуться через сто лет или вовсе через тысячу…


Хрийз всё же разлепила веки. Усилие, потребовавшееся для этого, почти совсем отняло последние невеликие силы. Но посмотреть на говорящую стоило.


Она узнала женщину. В длинном светлом платье, украшенном стеклянной нитью, в плате, хитро ввязанном в белые косы концами, украшенными бусинами на длинных низках. Аура из ослепительного Света, — гостья прошла инициацию этой изначальной силой, прошла давно, у юных не пылает так, что хочется зажмуриться и спрятать голову под подушкой.


Аль-нданна Весна, вспомнилось имя.


Маг-артефактор.


Одна из Верховных Хранительниц Вершины Света, храма, стоящего далеко от Сиреневого Берега, в столице Небесного Края.


Названия падали в память подобно камням в озёрную гладь, и как те камни, порождали упругие волны. Волны приносили крохотные озарения-воспоминания: вот горянка дарит артефакт Света девочке, покупающей у неё волшебные стеклянные нити, а вот пылает в её руке меч Света в отчаянной попытке убить себя и так освободиться от наложенного Канчем сТруви запрета на смерть…


— Рада видеть вас в ясной памяти, ваша светлость, — сказала Весна, осторожно присаживаясь на край постели.


Прикосновение её маленькой ладони влило в тело силу Света. Немного, но Хрийз хватило: боль отступила еще дальше, и можно было попытаться сесть наконец-то, упираясь спиной в подушки


— Не разговаривайте, не тратьте силы. У нас еще будет время для бесед. Пока вам нужно окрепнуть хоть немного…


Аль-нданна Весна рассказывала, что происходило в мире за прошедшие годы.


После того, как Алая Цитадель пала, Потерянным Землям только и оставалось, что грызться за свою собственную жизнь. Прощать им преступления никто не собирался. Но задавить гниду — то есть, дойти до столицы и установить над страной протекторат Империи, — не получилось.


Слишком истощены были силы защитников Третьего мира. Не потянули бы они полномасштабную войну на территории врага. Впрочем, у врага тоже шло не всё гладко. Едва стало ясно, что затея с восстановлением портала в материнскую империю провалилась больше, чем полностью, сторонников и авторов данной затеи быстро привели к ногтю. Они держались в том числе и за счёт угрозы из Третерумка: уж всяко за лояльность власти их ожидала награда, а их идейных противников — кара. Угроза исчезла, исчез и страх.


В Потерянных Землях сменилась власть.


— Прислали послов, — рассказывала аль-нданна Весна, ловко скручивая обычную нить в магическую стеклянную. — Когда услышали, что вы пришли в себя, ваша светлость.


— Я…


— Уважать они вас начали за ваши деяния. Вы простите меня, ваша светлость. Но я бы… я бы не сделала, того, что вы сделали. Не смогла бы.


— Мы всё равно уже умирали, — тихо отвечала Хрийз. — За нами неумершие уже приходили. Они бы сожрали нас.


Аль-нданна Весна вроде бы не делала ничего такого особенного. Просто сидела рядом, просто занималась своим делом — сотворяла стеклянные нити из обычных. Хрийз знакомо было это дело, она и сама так умела… когда-то. Сейчас не взялась бы повторить, слишком мало сил у неё оставалось, дай-то небо хотя бы просто дышать, без боли. Но присутствие аль-нданны само по себе странным образом приносило облегчение.


Голова прояснилась. Отступил бесконечный гул в ушах. И даже можно было разговаривать, переводя дыхание не так часто, как раньше.


«Она меня лечит», — поняла Хрийз. — «Не знаю как, но лечит. Как умеет, а умеет, судя по всему, хорошо…»


— Почему… сжечь хотели…


Молчание. Вязкое, как тёплая патока. Чувствуется, что аль-нданна отвечать не хочет. Но ответит, потому что ещё больше не хочет врать.


— После падения Алой Цитадели, — сказала она, — очень уж нежить оживилась вокруг. Буквально из земли полезла. Нежить, умертвия, подселенцы…


— Подселенцы… — прошептала Хрийз, чувствуя озноб по всему телу, от пальцев ног до самой макушки.


Горянка так это сказала… Сразу стало ясно: ничего хорошего эти самые подселенцы из себя не представляли.


— Это души, проклятые и обглоданные души, вырвавшиеся из недр Цитадели на свободу, — пояснила аль-нданна, не поднимая головы. — Они бродят ночами и захватывают… тела. Kакие могут. Обычно — животных, птиц. Но могут и человека… Особенно если человек ослаблен, как…


— Как я, — поняла Хрийз.


— Как вы, ваша светлость. Поскольку любого подселенца питает искорёженная магами Опоры стихия Смерти, то они очень опасны. Очень и очень опасны. А способ совладать с ними всего один: Огонь и Свет. Каждая погубленная ими жизнь, будь то жизнь животного, птицы или человека, усиливает их многократно. И ничего им больше не надо, кроме как жрать и жрать, всё больше и больше. Не сожжёшь сейчас, потом пожалеешь. Если останешься в живых. Поначалу-то… жалели. Когда жертвой становились маленькие дети. Потом жалеть перестали. Патруль княжеский… бдит. С родителей-то что возьмёшь, особенно если не маги они. Поэтому…


Судя по тому, как запиналась аль-нданна, взрослая женщина, высший маг, повидавшая в жизни немало крови, в том числе собственной, дело в Сосновой Бухте с этими подселенцами было совсем дрянь.


— Решили, что ваше тело… захватил один такой вот…


— А проверить… как-то… можно было?


— Мы разделились, — отвечала аль-нданна. — Я была против, господин тБови был против. Другие… выступали за. Их мнение перевесило.


— Почему костёр потушили тогда? — спросила Хрийз.


Вопрос не праздный. Если все уверены были, что в тело княжны вошёл подселенец-умертвие, так и надо было довести погребальный обряд до конца!


— Всё изменилось, когда из огня вылетел ваш фамильяр. Он ради вас принял на себя стихию Смерти, за вами отправился через Грань… и вернулся. И Данеоль Славутич остановил…


Остановил казнь, дополнила Хрийз про себя то, что аль-нданна не решилась произнести вслух. Ничем иным это быть не могло. Казнь, замаскированная под заботу о людях. Дело было даже не в том, что Хрийз в своё время, ещё в детстве на Земле, прочитала тонны романов про средневековых королей и королей выдуманных фэнтезийных миров. Она как-то сразу и очень остро поняла, что — мешает.


Тем, что единственная наследница старого князя. Тем, что выжила, когда должна была умереть. Вот ведь досада какая! Всего-то навсего оставалось аккуратно прибрать к рукам бесхозное княжество, а эта сопля, глядите-ка, выжить посмела! Объявим умертвием и спалим, от греха. Ещё славу скорбящего героя себе соберём на этом.


Гнев плеснул в душу жарким пламенем.


А они ведь ходили рядом, поняла Хрийз. Ель вовремя успела с оберегами своими! Не показалось тогда, не бред был. Ходили рядом, достать хотели, и — не могли. А может, им законность соблюсти важно. Мол, мы ни при чём, сама померла. От сердечного приступа.


«Я буду жить, сволочи!» — яростно подумала Хрийз. — «Я выживу, сволочи! Выживу!»


И стиснула кулачки, не замечая, как ногти впиваются в ладони — до крови.


Я.


Буду.


Жить.


Вы не убьёте меня так просто.


— Вы пережили многое, — твёрдо сказала аль-нданна Весна. — Переживёте и это.


Голос её дышал такой силой, что отчаянно хотелось верить сказанному. Хрийз открыла глаза, чтобы посмотреть на горянку. С трудом, но открыла. Тело начинало потихоньку слушаться её.


Сквозь пальцы аль-нданны тянулась золотая стеклянная нить и словно бы растворялась в косо падающих сквозь узкие стрельчатые окна солнечных лучах. Виток за витком, струится по запястьям, рукавам, коленям, и в солнечном сиянии тает…


И тут же бьёт в сердце тяжёлым ужасом:


— А что если и вправду я — умертвие…


— Что вы, ваша светлость, — уверенно отвечает аль-нданна. — Ни в коем случае.


— Откуда вы знаете? — горько спрашивает Хрийз.


Умертвие. Девушка много читала о них в своё время. Искажённые, лишённые энергии души, пожирающие всё живое в пределах досягаемости. Даже не костомары, те — простые порождения Стихии Смерти. А умертвие почти всегда было человеком когда-то. Живым человеком. Со своими надеждами, страхами и сожалениями.


— Если я умертвие, то… то… то надо… прекратить…


Прекратить, пока превращение не зашло слишком далеко. И хоть страшно было даже подумать о том, что ждёт за гранью… смерть ждёт, конечно же, не стихия, а сам факт… но лучше это, чем тупое существование во вред людям и непонятно зачем.


— Вот именно поэтому и нет. Умертвие не заботится о других, оно этого не может. Не умеет. Даже если с успехом притворяется на первых порах человеком. Жить, чтобы жрать, и жрать, чтобы жить, — вот и все его заботы. С самого начала. Так что — нет. И не позволяйте никому усомниться в себе. Сами не сомневайтесь, ваша светлость, и другим не позволяйте.


— Кому — другим?


— Да есть тут… — аль-нданна повела головой, словно назойливый зуд услышала. — Много их, и у всех языки бескостные. Надо бы вам восстанавливаться скорее.


Надо, Хрийз понимала это. Лежишь в беспамятстве, а рядом зло ходит, ищет, куда и как ударить…


— А как?


— Вы — маг Жизни, ваша светлость. Направьте собственную стихию на себя саму.


Хороший совет. Знать бы ещё, как это сделать. И снова, до боли, до алых пятен перед глазами захотелось жить, не просто жить — прийти в себя и встать с проклятого этого ложа! Самой переодеться. Расчесать волосы, умыться. Пройти по лестницам и переходам — вниз, на террасу, или вверх, в зимний сад… куда угодно, лишь бы пройтись!


Что имеем, то не ценим, потерявши — плачем. Мама часто повторяла эту фразу, но маленькой Христинке в солнечном сиянии детства она казалась слишком громкой. Что-то из литературы, из странной взрослой жизни, до которой пока не дотянуться, откуда-то с Марса, наверняка. А ведь, по сути, сколько счастья разлито в мире, просто так разлито, даром, — жить в здоровом теле, с которым не случается ничего страшнее синяка, царапины да сопливого носа по осени. Но не замечаем и не видим, и ещё чем-то недовольны.


Дорого бы отдала сейчас Хрийз за то, чтобы подняться, даже не встать, просто сесть, опереться о спинку кровати, по своей воле, без посторонней помощи и без того, чтобы в глазах не потемнело от боли до полной потери сознания!


Направить силу на себя саму… Но как?


— Вам нужен ваш раслин, — невозмутимо пояснила аль-нданна, ни на миг не прерывая своей работы.


Раслин… Хрийз вспомнила, как все ругали Тахмира за то, что тот дал ей слишком сильный для девочки-попаданочки артефакт. От него и впрямь было немало неприятностей, пока училась обуздывать свой дар. Но сейчас не в даре даже дело.


В общем состоянии.


— Может сжечь, — ответила на невысказанный вопрос горянка. — Но может и помочь.


— Где…


— У господина тБови. Может быть, у вас получится его убедить. У нас с Хафизой не вышло.


Хафиза Малкинична. Память вырвала из небытия образ: строгое смуглое личико целительницы, четыре синие косы с вплетённой в каждую узорчатой лентой, сердитый голос: «У тебя мозг в черепе или один только межушный ганглий»?! Как хорошо, что Хафиза Малкинична жива! Сосновой Бухте нужен целитель такого уровня…


Ещё Хрийз вспомнила, что Хафиза была голосом старого князя, он ей доверял… а раз князя сейчас здесь нет, то…


Голова поплыла, пытаясь уложить на полочки информацию. Нет, об этом лучше подумать потом.


— А мой нож… — вспомнила Хрийз. — Он у меня был! Я могла им бить… и била…


Подробности страшного боя с Рахсимом ускользали из памяти, описать их навряд ли смогла бы сейчас. Но помнила, как клинок превратился в меч Света, — прямо в руке выросло пылающее остриё… и Хрийз остро, очень чётко вспомнила холодноватую тяжесть страшного оружия, вкус заключённой в нём громадной силы, реакцию врага, внезапно налетевшего на серьёзное сопротивление — вместо ожидаемой игры в кошки-мышки, где мышка — Хрийз, конечно же. Материал для чудовищных его артефактов, сосущих силу из заключённых в них душ.


— Он с вами, ваша светлость, — отвечала аль-нданна.


— Как? Нет же ничего…


— Это инициированный клинок, — пояснила женщина. — Магический, если так понятнее. Он разрушается лишь вместе с гибелью владельца… И он побывал за Гранью вместе с вами. Конечно, никуда он не делся! Он рядом. Он у вас.


— Где…


— Вам надо проявить его.


— Господи, как! — воскликнула Хрийз, страдая. — Вообще не чувствую ничего!


— Лучше, конечно, сначала получить обратно свой раслин, — сказала аль-нданна Весна. — Но если не получится, то пытаться всё равно стоит. Времени мало. Вы — совсем одна, бедная моя девочка. Вы должны суметь постоять за себя, даже если рядом нет никого доброго. Вам нужно оружие!


Хрийз закрыла глаза, переживая очередной приступ дурноты. Боль выпустила цепкие когти, пытаясь отобрать сознание. Но не сейчас, когда звучит такой разговор! Ещё немного, и аль-нданна Весна скажет что-то очень важное! Ещё немного. Совсем чуть-чуть…


Но этого времени у Хрийз и не оказалось. Шаги она услышала, когда гости еще только поднимались по лестнице к двери комнаты. Тяжёлые мужские шаги, и более лёгкие, женские. Была в них угроза, но не явная, а словно бы прикрытая тяжелой дорогой тканью, чтобы не светиться перед каждым, кто имеет глаза и уши. Так ещё изъяны в стенах скрывают — пышными коврами, мозаикой, зеркальными вставками, картинами и гобеленами. Дыру, через которую так легко просунуть дыхательную трубку и плюнуть в жертву смертельным ядом.


Яшка злобно зашипел и со зловещим шелестом распахнул свои громадные крылья, — от него тут же пришла волна сухой, тускло отсвечивающей в магическом фоне мертвечины. Пройдя через инициацию, бешеный птиц тише не стал, но бросался теперь с умом. Изощрённее. Его куда сложнее стало держать теперь в узде и порядке.


— Вот, посмотрите, — раздался в комнате сердитый голос Сихар, узнала наконец-то, это — Сихар… — Вы только на это безобразие посмотрите! Во-первых, она, — запредельная ненависть в адрес невозмутимой аль-нданны. — Во-вторых, полностью септическая птица, да еще и мёртвая! Она же жрёт одни бесы знают, что именно!


Яшка гневно заорал: сейчас я покажу тебе кто тут септический и кто мёртвый! Хрийз двинула руку и накрыла фамильяра ладонью: «Сидеть!»


Мысленный окрик едва не вынес сознание на обочину, отдыхать. Неимоверным усилием воли девушка удержалась в реальности.


Сихар не хочет зла, хотя видеть её неприятно. Это именно она оправдывалась за погребальный костёр, теперь Хрийз помнила отчётливо. Её голос. И уверенность в своей правоте.


— Я… не… умертвие, — выдохнула Хрийз, отчего-то важным показалось сообщить именно это. — Яша… мёртвый. Я — нет.


сЧай присел рядом на краешек кровати, взял за руку. Долго держал, согревая ледяные пальцы своим теплом.


— Я знаю, ша доми, — тихо сказал он. — Я знаю. Но тебе нужно лечение. Сихар здесь именно за этим. Поэтому прости, твоя птица немного поспит.


— Нет… Не надо!


Но с губ сорвался лишь комариный писк, на большее была сейчас уже не способна. По комнате прошла волна магии, ударила в Яшку, и тот обмяк под рукой, посунувшись головой в одеяло.


— Нет!


Боль взорвала голову и унесла в очередную вечность.


Очнулась с трудом, как после долгого, тяжелого нездорового сна. Привычная боль тупо грызла тело. И слабость буквально вдавливала в постель. А ведь вроде уже могла шевелить руками хотя бы! Сгибать ноги в коленях. Слабое утешение, но оно было, а теперь ушло.


Неужели это навсегда?! Лежать такой вот колодой… сколько? Год, два, всю жизнь?! Ужас опалил своей безысходностью. Но все попытки двинуть хотя бы одним окаменевшим пальцем закончились новым беспамятством.


Приходила Сихар. Расчесывала гребнем длинные волосы — как они отрасти-то так успели за четыре беспамятных года, уговаривала терпеть и бороться. Терпеть получалось, а вот бороться… Силы таяли, как снег по весне.


Хрийз начала бояться спать. Вот так уснешь и больше никогда не проснешься. Даже на грани. Да, душа бессмертна, она родится снова где-то еще. Но то будет уже не Хрийз, и, к слову говоря, не факт, что вообще девочка. О случаях, когда приходила память прошлых рождений, разбуженная особым ритуалом, девушка читала когда-то в одной из библиотечных книг. Бывало, к мужчине приходила женская память, бывало, наоборот. Души, не сошедшие в мир, не имеют пола… Почему — Хрийз так и не поняла.


Но весь мистический опыт обоих миров — Третьего и Земли — свидетельствовал об этом недвусмысленно и четко. Если вспомнить религии Земли, там тоже встречались прямые указания на подобное свойство бестелесного существования.


Ум за разум заходил, когда дело касалось таких высоких материй. Хрийз решила пока не задумываться, хотя вопрос громоздился на вопрос. Не у Сихар же спрашивать! Она вряд ли знает.


? если знает, не скажет.


От Сихар словно веяло неким холодом, не позволяющим разговаривать с нею так, как можно было говорить с аль-нданной Весной, например. Может быть, требование усыпить Яшку так подействовало, Хрийз не знала и не собиралась знать. А еще ей стало казаться, будто Сихар нарочно подгадывает так, чтобы все, приходящие к больной княжне, заставали ее спящей.


На любой вопрос о Лилар, Ненаше, Ели следовал один и тот же невозмутимый ответ:


— Они были здесь, когда вы спали, ваша светлость.


— Разбудите, когда кто-то придет, — рассердившись, потребовала Хрийз, напрягая все силы для разговора.


Говорить с каждым разом становилось все труднее. Как будто разговор был тяжелым камнем, который надо было катить в гору — все выше и выше. И пока катишь, на том камне нарастают новые килограммы, и вот уже тяжесть становится совсем неподъемной, и срывается, увлекая за собой в тьму забвения.


Сихар обещала, но не разбудила.


— Не смогла. Вам необходим целебный сон, ваша светлость. Иначе вы никогда не встанете с этого ложа…


Хрийз боялась, что не встанет никогда и так.


Однажды она почувствовала рядом тепло, не такое, как у Сихар, и заставила себя всплыть из черной реки беспамятства.


— сЧай…


Не открывая век, что бы проклятая слабость не доконала снова. Чтобы хоть немного побыть в сознании, рядом с…


— Я здесь, ша доми…


Усталый голос. Рука на запястье — теплая, бесконечно родная.


— сЧай… — вспомнился вдруг совет аль-нданны Весны, и язык сам выговорил длинную, и от того безумно тяжелую фразу: — Мне… нужен… мой раслин…


— Ты слишком слаба. Он сожжет тебя, ша доми.


— Пусть жжет. Я… долго… не… смогу… без…


Проклятый язык деревенел и путался, не выговаривая и половины того, что хотелось сказать.


— сЧай… пожалуйста! Я умру, если не.


Замолчала обессиленно. Перевела дыхание:


— Я уже умираю. Ведь видно. Мне нужен… мой раслин.


Он долго молчал, принимая решение. Встал, прошел по комнате, Хрийз слышала шаги, слышала, как воткнулся, до хруста, кулак в стену, и уж что там пострадало больше, кулак или стена, поди узнай.


— Сихар мне голову снимет, — несчастно сказал он, присаживаясь обратно на постель, просевшую под его весом.


Хрийз не могла поднять веки, но память легко дорисовала образ — осунувшееся лицо, прозрачные волосы, короткий шрам возле уха, усы…


— Хуже навряд ли уже будет, — решительно сказал сЧай. — А без раслина твоя стихия тебе не принадлежит, ша доми. А ведь это Стихия Жизни!


Прикосновение к шее — поразительно, насколько чувствительной оказалась кожа! Каждое касание теплых пальцев, холодноватое скользящее ощущение от цепочки раслина, сам раслин — маленькое жгучее солнце, скользнувшее в вышитый ворот.


И острое чувство правильности происходящего — давно надо было потребовать себе обратно свой же собственный артефакт.


Не то, что бы Хрийз ждала моментального и полного исцеления. Надеяться на это было бы глупостью. Но как-то сразу стало легче дышать, и можно было даже улыбнуться:


— Спасибо…


— Ты улыбаешься, — сЧай коснулся ладонью ее щеки, словно не верил увиденному, — Ша доми, ты улыбаешься!


Хрийз все же сдвинула голову, прижалась к его руке.


И поплатилась за нехитрое свое шевеление сразу же — очередной вспышкой тьмы, пожравшей сознание.


Но теперь тьма вела себя иначе. Она не оборвала мыслительный процесс полностью, как обрывала всегда. Хрийз продолжила помнить себя, осознавать и чувствовать. И даже слышать сквозь облепившую уши ватную тишину крик Сихар:


— Что вы натворили, сЧай! Где у вас мозги?! Вы убили её!


Паника целительницы заметалась по комнате черными шьемсами. Противные птеродактили, повадками своими напоминавшие ворон, водились на морском побережье Сиреневого Берега в изобилии. Хрийз почти услышала их крики, словно стояла на берегу, где стая этих тварек ругалась между собой по поводу дохлой, выброшенной волнами рыбины.


“Я не рыба”, — подумала Хрийз.


— Что? — на два голоса воскликнули Сихар и сЧай.


— Я жива, — повторила Хрийз, не очень надеясь, что губы послушаются, и сорвавшийся с них слабый шепот услышат. — Я жива! Я буду жить!


Но её услышали.


— Сихар, — сказала Хрийз, не открывая глаз, открыть просто побоялась, — а вдруг свет окажется слишком ярким и снова отправит её в бес сознание.


Свет был в комнате, чувствовался сквозь сомкнутые веки, — не ночь сейчас и даже не пограничные вечер либо утро, а полновесный солнечный день. Почему-то показалось даже, что день весенний. Может быть, от слабого цветочного запаха, проникающего в комнату вместе со сквозняком.


— Да, ваша светлость? — немного нервно отозвалась на оклик целительница.


— Не кричите больше… так.


Хотелось вообще сказать какую-нибудь грубость, но Хрийз удержалась. Она понимала, что ссориться со своим лечащим врачом — последнее дело. Сихар ведь не со зла.


— Не буду, — пообещала Сихар, и добавила непримиримо: — Но я считаю, раслин вам давать пока еще рано, и лучше бы вы его сняли! Для вашего же блага, ваша светлость.


— Не сниму, — отказалась Хрийз наотрез, губы вновь переставали слушаться, — да что ж такое-то!


— Тогда не поручусь за последствия!


— Переживу, — всё-таки решилась на грубость, но как ещё, спрашивается, можно было ответить!


Сейчас хоть говорить смогла, пусть — с трудом, пусть — едва-едва, но смогла же! «Жизнь — моя стихия», — яростно думала Хрийз. — «Я выживу!»


От раслина расходилось по телу приятное тепло, ничуть не похожее на горячую смерть, которой изведала при возвращении в мир. Если и угрожало что-нибудь в этой комнате, то точно не собственный раслин!


— Вот так всегда, — голос Сихар дрогнул от обиды. — Лечишь их, тянешь с Грани, а вместо благодарности… — она махнула рукой, Хрийз почувствовала движение воздуха от этого жестами ушла, Хрийз посчитала шаги — семь и пять, а дальше только эхо, видно за дверью сразу начиналась лестница вниз…


сЧай снова взял за руку, и тепло его ладони ощутилось полнее, чем раньше. Весомее. Как будто живая рука гладила сейчас не прежнее бревно, а такое же живое.


— Спасибо, — прошептала Хрийз, отчаянно борясь с проклятой слабостью, снова подступающей со своим проклятым сном.


Как же сейчас не хотелось засыпать, кто бы знал!


— Живи, ша доми, — сказал ей сЧай. — Живи. Нам… нам нелегко без тебя…


Сон неотвратимо наплывал, утягивая за собой в безвременье. Но на этот раз вечность забыться обернулась закатной дорогой по пенным волнам.


Дорогой, что увела от мамы в другой мир. Хрийз стояла, не решаясь не то, чтобы шаг сделать, вдохнуть лишний раз поглубже. Воздух стоял жаркий, безветренный, крепко настоянный на морской соли и степной полыни. Волны накатывались на галечный пляж, пузырились между камнями, утягиваясь обратно, потом подступал следующий вал. А солнце светило сквозь дыру в скале. Такую знакомую и не знакомую одновременно. Может быть, от того, что Хрийз смотрела на эту дыру с изнанки.


Со стороны Третьего мира. Мира, где словосочетание «солнечная зелень» было куда понятнее, чем «золотой луч солнца». Из дыры сочился по тёмному граниту скалы закатный свет, багровый, точно кровь.


Хpийз, как во сне, сделала шаг… Но она понимала, что видит не совсем сон. Что это — Грань. Истончившаяся Грань между двумя мирами, когда-то её, маленькую глупенькую дурочку, именно здесь протолкнул в прореху, спасая от жадности Рахсима, Олег. И вот она вернулась обратно…


Ещё шаг.


Под ноги попалось что-то. Не камень.


Хрийз нагнулась рассмотреть, и увидела прямоугольник смартфона.


Да. Когда-то, очень давно, у неё был смартфон. И если вспомнить, потеряла его где-то именно здесь после того, как осознала, что попала. Рука сама потянулась поднять…


— Не трогайте, — сухо посоветовал знакомый голос.


Хрийз замерла в наклоне, потом медленно выпрямилась, и увидела Темнейшего. Да, это был он! Невзрачный невысокий мужчина с лысиной и огромной аурой прошедшего инициацию Тьмой, одной из изначальных сил Высшей Триады. Его Тьма шевелилась, то обнимая своего проводника громадными чёрными крыльями, то почти стекая чернильным озером в ноги. Выглядело жутковато, и пахло грозой, но пришедший явился не со злом, и это тоже чувствовалось.


— К-как… — начала было Хрийз.


— Кому много дано, — печально улыбнулся мужчина, потом кивнул на дыру. — Место тут такое. Место Силы.


— Тьмы? — уточнила Хрийз.


— Можно сказать и так…


Он носком подтолкнул мёртвый смартфон к волнам и те принялись жадно лизать его:


— Не берите в руки мёртвое, Хрийзтема Браниславна. Мёртвое живому не подмога.


— Это мой… моё… — слова срывались, не складываясь фразу.


— Прошлое, — подсказал Темнейший. — Прошлое же — мертво у всех. Живому до жить в живом для живых. Вы — стихийный маг Жизни. Должны понять. Не понимаете?


Хрийз покачала головой: нет.


— Поймёте ещё.


Поднялся ветер. Жаркий, сухой, несмотря на море, предвестник страшного урагана. Там, на горизонте, уже вставали чёрные тучи, пожирая закат.


— Вам придётся принимать тяжёлые решения, Хрийзтема Браниславна. — сухо прошелестел голос собеседника. — Тяжёлые и очень непростые. Не бойтесь решать. Слушайте себя, и не бойтесь.


— Если я ошибусь…


— Значит, ошибётесь.


— А если поступлю правильно, — то это значит, будет правильно?


— Да.


Короткий простой ответ. «Да», и всё.


— А как понять, ошибаюсь или делаю правильно? — серьёзно спросила Хрийз.


— Никак, — ответил маг, пиная ногой камушки. — В том-то и дело, что никак. Во всяком случае, сразу.


— Может быть, тогда вообще ничего не решать, — тихо сказала девушка. — Если не решаешь, значит, не ошибаешься…


— А это само по себе уже большая ошибка, — так же серьёзно и строго ответил незваный учитель. — Если ты ничего не решаешь из страха ошибиться.


— Отпустите меня, — вдруг попросила Хрийз.


Он пожал плечами:


— Не держу.


И мир вокруг заколыхался, начал таять. Багровые закатные волны с отливом в коричневый и синий зашагали прямо сквозь скалы, а потом размылись в нечёткое жаркое сияние, а потом и вовсе пропали.


Она проснулась резко, рывком. Впервые не ощутила боли, так только, слабое покусывание. По сравнению с прежними периодами бодрствования — не просто терпимо, а отлично терпимо.


Оказывается, как мало надо для счастья! Чтобы грызущая всё твое существо боль стала грызть потише. Судя по тишине, в комнате никого не было. Ни Сихар, ни сЧая, вообще никого. Хрийз приподнялась на локтях, — удивилась, что смогла! Отползла назад, опёрлась лопатками о спинку кровати. Голова закружилась, и приступ паники едва не закончился новым забытьем, но Хрийз стиснула зубы, переждала мельтешение чёрного и красного перед глазами, и осталась в сознании.


«Я живу», — сказала она себе, переводя дух. — «Я — буду жить!»


Под боком ворохнулось что-то тяжёлое и холодное. Хрийз не успела испугаться, как из-под одеяла показалась задорная кукольная рожица — глаза-васильки, крутые кудряшки. И нежная, старательно вылизанная под морской бриз аура, настолько старательно, что сразу бросалась в глаза неживая неподвижность потоков. Но хоть не тусклая мертвечина, обычная для неумерших. С мертвечиной примириться было бы намного хуже, один Яшка чего стоил.


— Мила! — прыгнуло на язык имя.


— Привет, твоя светлость, — обрадовалась маленькая неумершая, вылезая целиком.


На ней болталось всё то же уляпанное кровью и грязью платье, бывшее когда-то рубашкой одного из съеденных Милой врагов. Сихар хватил бы удар, если б увидела. А Хрийз почувствовала на своих губах яростную улыбку.


— Давай играть? — предложила Мила, поджимая под себя босые ноги.


«Это же Мила Трувчог», — эхом отдался в памяти голос сЧая. — «Просит играть — надо играть…» сЧай не объяснил тогда в подробностях, зачем. Мила безумна, такое объяснение сгодилось тогда. Но сейчас, глядя в глаза девочке, которая была старше всех, ныне живущих в Третьем мире, Хрийз понимала, что за просьбой поиграть стоит что-то очень серьёзное. Не просто дань своему безумию. Что-то ещё.


— Давай поиграем, — сказала Хрийз. — Во что?


— В ладушки! — радостно захлопала ладошками Мила.


Точно, безумная. Какие ладушки, пальцы еле шевелятся!


— Я бы с радостью… но… сама же видишь…


— А я помогу, я помогу! — Мила схватила Хрийз за запястье, подняла её ладонь, стукнула своей, затянула считалочку:


— Ладушки, ладушки — где были? У бабушки. Чай пили, чашки били, по дамальски говорили: чаби, чаляби, чаляби, ляби, ляби…


Через время Хрийз поняла, что согласилась на игру зря. Ещё чуть позже — прокляла всё. Руки слушались по-прежнему едва-едва, пальцы Милы были — холоднее прошлогоднего снега, её смех звучал слишком громко, маскировка с ауры сползла, обнажая мертвенную серость, а в голове от бесконечных «чалябей» звенело набатом, ещё немного — сойдёт с ума, как это бедное, не сумевшее повзрослеть за пролетевшие над нею четыре сотни лет, дитя. Наверное, Хрийз на время даже потеряла сознание…


Очнулась от того, что ледяное тельце неумершей прижалось к боку, к плечу, холодные лапки обхватили поперёк тела.


— Спрашивай, твоя светлость, — тихо сказала Мила в самое ухо, и кожа не ощутила дыхания, которое должно было бы, по идее, исходить от её губ.


Зато дыбом встали не только корни тяжёлых кос (были бы волосы короткими, поднялись бы полностью), но весь пушок, какой только был на теле. Спрашивай, сказала маленькая неумершая. Спрашивай. О чём бы только, кто б подсказал!


— Что с моим отцом, князем Браниславом? — с трудом подчиняя себе язык и губы выдохнула Хрийз. — Он жив? Или… кто-то из вас проводил его. Может быть, даже ты.


— Никто из нас не провожал князя Сиреневого Берега, — ответила Мила, пристраивая растрёпанную головку у Хрийз на плече. — Нет следов его ухода нигде на Грани. В яви мира он. В яви.


В яви. Но есть же вещи похуже смерти! Например, не умереть, но питать собой один из проклятых артефактов проклятых колдунов проклятых Потерянных Земель, отродья проклятой паразитической Империи Третерумка, выжирающей всё вокруг себя в полный ноль.


«Если так» — в отчаянии думала Хрийз, — «если в плен попал и его… и с ним… надо отобрать! И отпустить…» И тут же вспоминался ей Рахсим, его издевательская манера поведения, манера сильного, уверенного в себе, уверенного в том, что вот уж ему-то — никогда и ни за чтo ничего не будет. Ведь сбежал же! Ведь выкрутился же как-то и сбежал. Куда? Хрийз очень надеялась на то, что Темнейший и мама из-под земли его достанут и упокоят навеки. Это если он на Земле остался.


А мог ведь обратно в Третий мир вернуться. Да, основной, питающий его страшную жизнь, якорь разрушен. Но в Потерянных Землях немало созданных им артефактов. На основе вытащенных им из замученных тел детских душ созданных! Он мог вернуться в любой из них. И как-то воссоздать — захватить! — себе тело.


А это значило только одно.


Война продолжается.


Ничего не закончилось.


Всё, может быть, только начинается.


— Спрашивай, — прошелестело в ухе зимней позёмкой. — Спрашивай ещё!


— Желан…


Но и Желан не оставил следов ухода на Грани. Где-то жив… Или же, как и отец, угодил в ловушку чудовищного посмертия.


— Ещё! Ещё один вопрос, маленькая княжна.


Один! Хрийз вовремя прикусила язык, потому что сорвётся с него, с бескостного, — «что, всего один?» И на том ответы, заработанные тяжёлой игрой с безумицей, закончатся.


— Почему Сихар? Почему не Хафиза Малкинична?


— Хафиза в Дармице, — помолчав, ответила Мила. — В Дармице плохо совсем…


Хрийз хотела спросить, насколько плохо в Дармице, но Мила выскользнула из-под бока, и сразу же стало ясно, насколько замёрзла и буквально онемела от ледяного холода половина тела, согревавшая неумершую.


— Вопросы окончились, — объявила Мила, и улыбнулась, совсем по-детски. И можно было бы принять её за ребёнка, этакого маленького ангелочка с кудряшками и голубыми, доверчиво распахнутыми миру глазами, если бы не кончики клыков, торчавшие из-под верхней губы. И не совершенно мерзкого вида одежда, вся в старых пятнах и потёках, да ещё и с дырками.


— Мила, — выговорила Хрийз, — спасибо тебе…


— Ты обещала связать мне платье и нарядить как даму, — напомнила Мила, становясь очень серьёзной.


— Обещала, — отозвалась Хрийз. — Но сама видишь… не сейчас…


— Не сейчас, — кивнула маленькая неумершая. — Ладушки?


Хрийз вздохнула — опять игра! — и подняла ладонь, а Мила засмеялась снова.


Не так, как смеялась при виде врагов, совсем по-другому. Не голодно, а… довольно. Как будто задумала шалость, и шалость наконец-то удалась.


И Хрийз вдруг поняла, чему смеялась Мила, и какая-такая шалость удалась ей.


Руки двигались. Не так легко, как хотелось бы, но двигались! Двигались сами. Им больше не нужна была Милина помощь. И сказать бы спасибо, поблагодарить, но слова застряли в горле комом, не протолкнуть. И по щекам сами собой поползли слёзы.


— Ты свяжешь мне платье, маленькая княжна, — объяснила Мила. — И я буду дама. Красивая дама. Да?


— Да, Мила, — выдохнула Хрийз наконец. — Свяжу. Будешь ты у меня красивая дама. Лучше всех.


Мила счастливо заулыбалась, как будто ей пообещали большую шоколадную конфету с хрустящей вафлей внутри. Но трудно не думать о клыках, таящихся за этой улыбкой, и той Силе, проводником которой Мила служит. Странная закономерность, если подумать. Чем больше дано кому-то магии, тем меньше у этого кого-то разума. Взять хотя бы Лисчим, дочь Ненаша и принцессы Пельчар: телом взрослая женщина, разумом — не от мира сего, не так, чтобы совсем, но всё же. Карина — туда же, со своими рисунками и простой констатацией факта: «я сумасшедшая…» И у остальных тоже ведь не одна придурь, так другая. И если кажется, будто они нормальные, то это означает только одно: хорошо маскируются.


Как будто сила обязательно должна уравновеситься каким-то изъяном, не телесным, так душевным. Или условием. Как в сказках, когда можно, допустим, взять жар-птицу из клетки, но саму клетку трогать нельзя, иначе будет беда.


«А я?»


Хороший вопрос. А ты — лежишь бревно бревном, руки еле шевелятся, всё время спишь, гляди, доспишься, — тебя сейчас палкой перешибить легче лёгкого, буде кому нехорошему это вздумается.


Надо выбираться из болезни. Она что-то совсем уже затянулась; хватит. Надо выбираться!


Но силы снова окончились, и опять провалило в долгий, размером с очередную вечность, сон.


ГЛАВА 2 | Дочь княжеская. Книга 4 | ГЛАВА 4