home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 5

Хрийз сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и вспоминала, как точно так же сидела там, дома… в прежнем своём доме… будучи призраком из иного мира… на Земле. Почти та же поза, и то же отчаяние, вот только руки теперь не призрачные, а, по субъективному ощущению, весят каждая не меньше тонны. Болит ушибленный палец, где и когда прибила, не вспомнить. Но под кожей — синий, в черноту, синяк, красота. Заживать будет год, не меньше.


Впрочем, на фоне остальной боли, по-хозяйски обжившей тело, ушиб — мелочь, нестоящая внимания…


Хорошо, подоконник здесь низкий. На уровне колена. И широкий. Можно было сесть, откинуться спиной на боковую стенку оконного проёма, подтянуть через время ноги, чтобы по босым ступням не резало сквозняком из-под двери. Окно, узкое, но высокое, выходило на склон горы, за которым виднелось море, сизо-серое, еще покрытое льдом.


Весна не спешила набирать силу. Снег еще лежал, лёд пока что даже не думал таять, и небо иногда сыпало метелью, вот как сейчас. Но облачный покров уже рвался пронзительными полосами сине-зелёного неба, и сквозь прорехи лился солнечный свет, вспыхивая веселой зеленью на косых струях снежного ливня.


Яшка улетел куда-то на Грань. Хрийз иногда чувствовала его мысли, холодные спокойные мысли неумершего. Он изменился очень сильно, но связь с хозяйкой парадоксальным образом стала крепче. Несмотря на привязку к Миле, как к старшей в его стихии. Мила Яшку не трогала и, кажется, вообще о нём забыла. Но он иногда садился ей на плечо. Сядет, слетит тут же, вернётся к Хрийз, смотрит виновато, бурчит что-то виноватое… Хрийз не ругала его. Толку ругать.


Отчаянный птиц отдал жизнь и пожертвовал пoсмертием, чтобы найти за гранью свою хозяйку и провести её из мира в мир. Вот и говори после этого, что у животных нет души, нет разума… Всё это есть в полной мере. Не такое, как у людей, но есть.


Хрийз потёрла руку, пострадавшую от Милы. Выпила маленькая неумершая немного, но рука теперь ныла, причём так, что перебивала остальную боль, ставшую уже привычной за столько дней. А еще на руке обнаружились следы других укусов. Много следов. Старых.


Хрийз, болезненно морщась, поглаживала кожу, и не могла припомнить, когда это она умудрилась столько раз кровью своей поделиться. Помнила только Ненаша Нагурна. Но тут, судя по шрамам, не один Ненаш прикладывался.


Считать ауру не получалось. Чётко воспринимался только Милин след, но Мила и кусала всего несколько часов назад. А остальные?…


И вообще рука была какая-то неправильная. Слишком тощее предплечье, слишком узкая кисть, короткий толстый шрам у мизинца, как от давнего, застарелого ожога, только Хрийз не помнила, когда так обожглась и по какой причине. Может, четыре года в коме сказались?


Четыре года, с ума сойти. Всё это из-за сложностей при переходе из одного закрытого мира в другой закрытый. Прямо как эйнштейновское растяжение времени при скоростях, приближённых к скорости света. На звездолёте проходят минуты, на оставленной далеко позади Земле — годы и столетия.


Если какая-то параллель с физикой пространства тут была, то вывод напрашивался не очень приятный: скажи спасибо, что прошло всего-то четыре года, а не четыреста. И не четыре тысячи.


— Ваша светлость!


Ох, да, Сихар. От порога, и с заботой: постельный режим нарушен.


— Сихар, — сказала Хрийз, не открывая глаз, — подойдите, пожалуйста. Присядьте рядом… Я знаю, знаю… Но я не могу больше лежать, простите! И не буду.


— Вы рискуете, — шаги, Сихар подошла.


Хрийз чувствовала её ауру, ауру высшего мага, целителя. Уловила запах — нежный, лилейный, тонкий, и — неистребимые нотки больницы: лекарств, трав, врачебной магии.


— Да, — согласилась Хрийз, спорить совсем не хотелось. — Рискую. Но умереть повторно могу в любой момент, по вашим же собственным словам. Можно мне умереть не в постели? Надоела она мне.


— Нельзя, — сказала Сихар, осторожно касаясь ладонью руки девушки. — Нельзя вам умирать!


— Значит, не буду умирать, — сказала Хрийз, пережидая очередную волну слабости и тошноты. — Расскажите мне, Сихар.


— Что рассказать, ваша светлость?


— Почему вы решили сжечь моё тело?


Сихар молчала долго. Так долго, что Хрийз поняла, что ответа не будет. Наверное, у целительницы были причины молчать. И если сейчас прикрикнуть на неё, она всё равно не расскажет. Потому что хоть ты и княжна, а приказывать еще не очень можешь. Особенно высшему магу с именем и статусом. Такому, как Сихар Црнаяш.


— Я… — тихо начала Сихар, и голос её сорвался, но она вздохнула, беря себя в руки, и продолжила: — Я была против уничтожения Алой Цитадели потому, что где-то там, среди истощённых душ, оставались мои родные и… дети… Двое старших моих… от Пальша Црная… — снова вздох, короткий, прерывистый. — Я надеялась, что… Что их можно будет отпустить… Как и остальных.


— Но не это было главной причиной, не так ли?


— Вы чувствуете истину? — спросила Сихар, и по тону ее Хрийз догадалась о горькой улыбке, тронувшей губы целительницы. — Ваша сестра, Хрийзтема Старшая… У нее был… был этот глаз. Истинный взор, одна из… магических техник высшего порядка. Насквозь каждого… поймаешь взгляд ее, хотя бы и вскользь, сразу голой себя почувствуешь… А уж если она намеренно хотела что-то вызнать…


— Я — не она, — сообщила Хрийз, не поднимая век.


Ей не хотелось смотреть на Сихар. Достаточно было того, что целительница сидела напротив.


— Не уверена, — сказала Сихар после паузы. — Стихия Жизни может умереть и в вас, как когда-то умерла в ней.


— Поэтому вы хотели сжечь начавшее оживать тело? Вы ее не любили, Сихар. Я читала. И мне рассказывали те, кто помнит


— Нет, — категорично ответила Сихар. — Не любила, — снова горькая усмешка, легко считываемая через интонацию. — Что не любила! Ненавидела я ее. Смотрите, смотрите истинным взором, ваша светлость: ненавидела я вашу старшую сестру! Не человек она уже была, — чудовище.


— А меня ненавидите тоже? — вопросы сами слезали с языка, будь Хрийз хотя бы наполовину здорова, не решилась бы она разговаривать с женщиной старше себя так.


Но в голове крутился нескончаемый бесовский хоровод, язык высох и шлепал бесконтрольно, дико хотелось пить и просто было тупо плохо. Так плохо, что уже даже боль приелась, стала из выносящего мозг ужаса всего лишь фоном.


— Вас — нет… — тихо, трудно выговорила Сихар.


— Тогда почему?…


На полную фразу не хватило сил. Сихар молчала, даже, кажется, реже стала дышать. Неужели боится?! Хрийз все-таки совершила над собой насилие и открыла глаза. Увиденное потрясло ее: по оранжевым щекам целительницы медленно ползли слезы.


— Что вы! Зачем…


— Не… берите в голову, ваша светлость, — Сихар вздохнула, переводя дыхание.


И снова по телу прошлось жарким пламенем раздраженное бешенство. Плачет, но ничего не говорит. “За кого она меня держит?!” — яростно подумала Хрийз, стискивая в кулачках собственную одежду.


Так, успокоиться! Сейчас же, ну! Девушку начали тревожить эти гневные припадки, раньше ничего подобного за собой она не помнила. А сейчас прямо как сама не своя, чуть что не так, и — бесит, бесит до беспамятства! Так ведь и убить кого-нибудь можно.\


Нечаянно.


Без злого умысла.


Просто не сумев однажды сдержать откликнувшуюся на эмоции магическую силу. Ткань, рукой Ели — рукой мага Жизни, пусть и младшего! — затрещала под пальцами.


— Сихар, — сказала Хрийз, понижая голос до почти шепота, — расскажите. Пожалуйста. Я все равно ведь узнаю!


— Я… ощутила присутствие, — тихо, в тон, ответила целительница. — Я так давно не… чувствовала ничего подобного… и вот опять. Говорить о Рахсиме было нельзя, его все считали мертвым, и свои, и мы. Поэтому сошла версия о вселении одной из потерянных душ из убитой Цитадели…


Вот почему я так не хотела… — голос женщины прервался, но она взяла себя в руки, — вот почему нельзя было рушить проклятую Опору. Души, питавшие ее, рассеялись в городе и окрестностях. Истощенные, вырожденные, они не способны пройти через Грань к новому рождению. И потому так опасны. Им нужна сила, нужна энергия, и они ее поглощают как могут. Вы даже не представляете, что у нас тут началось… и продолжается до сих пор… Вселенец в этом теле… В теле, которому так много дано… Он, в общем, натворил бы бед. Но надеялась я все же сжечь Рахсима.


Она вдруг подалась вперед, взяла руки Хрийз в свои, и сила её, исцеляющая, пахнущая травами, лекарствами и больницей, влилась в душу, как расплавленная лава, отодвинув на время в сторонку даже ставшую уже привычной боль.


— Я рада, что вы живы, ваша светлость. Я рада видеть, что ошибалась. Хотела бы я вот так ошибаться чаще! Но Рахсим был с вами, клянусь! Он просто ушел. Ушел, сволочь. Он в нашем мире теперь, и я…


Сихар замолчала. Убрала руки, обхватила себя за плечи.


— Вы боитесь, — сказала Хрийз.


— Боюсь, — кивнула она. — Очень…


Хрийз вспомнила Рахсима в его кабинете там, на Земле, и поежилась. Да, злого мага стоило бояться! Хотя бы ради того, чтобы не переоценить свои силы в попытках уничтожить его. И снова по телу прошла яркая вспышка злости. Проклятый детожор должен сдохнуть! И хорошо бы — истинной смертью. Чтобы не возродиться больше нигде и ни в каком виде.


— Я его уничтожу, — яростно пообещала Хрийз. — Уничтожу!


— Вы, — покачала головой Сихар. — Ваша светлость, вы сначала в себя придите толком…


— Огонь разделил нас, — сказала она на это. — Я надеюсь, он сейчас тоже страдает так же, как и я. Я надеюсь. Надо искать. И я… Алой Цитадели говорила… то же. Я уничтожила её. С вашей помощью в том числе, Сихар! Но я сделала это. И Рахсимом… сделаю… то же. Он умрёт. Он сдохнет!


Вспышка ярости схлынула, снова отправив на грань потери сознания. Лишь дикое упрямство удерживало Хрийз от провала в беспамятство. Она не хотела больше терять себя! Вопреки всему, — не хотела.


— Пить, — попросила она, оттягивая ворот. — Дайте пить, Сихар. Пожалуйста.


— Вам бы прилечь, — озабоченно выговорила целительница.


— Нет!


— К чему такое упрямство, — выговаривала Сихар, помогая Хрийз держать чашку с горячим счейгом. — Зачем издеваться над собой, когда можно не издеваться? Кому нужны такие подвиги?! Вы с таким отношением к себе будете выздоравливать долго. Очень долго!


Счейг пах лечебными травами, ни одну узнать по запаху и вкусу не удалось, горячая жидкость проложила себе путь по пищеводу и собралась в желудке приятным греющим огнём. Счастье, это оказывается, очень просто. Так просто, что удивитесь: всего-то вовремя выпитый любимый напиток и поддержка со стороны тогда, когда больше всего в такой поддержке нуждаешься…


— Я не буду лежать всё время, — упрямо повторила Хрийз, ей стало немного легче, и жизнь повеселела снова. — Скорректируйте лечение с учётом этого. И не вздумайте поить меня снотворным!


— А у вас тоже диплом Академии по специальности «Целительство», ваша светлость? — сердито осведомилась Сихар. — Вы тоже можете назначать себе курс лечения? Правильно оценивать последствия? Предвидеть возможные осложнения?


Снова пришлось держать себя в руках. Сихар — зануда, вот что. Самая обыкновенная занудливая зануда. Почему она простого понять не может?


— Вы говорили, у меня есть истинный взор, — сказала Хрийз, немного успокоившись.


— Да, — признала Сихар. — Есть…


— Я не знаю, что это такое, — честно призналась девушка. — Я о таком даже не читала… Откуда он у меня, я не знаю. Но раз есть, пусть будет, что уж теперь.


— Да уж понятно, — хмыкнула Сихар. — Уже не избавиться…


— Так вот, когда я смотрю сама на себя, я вижу, что если буду лежать, как бревно, то умру. И не спасёте. Поэтому лежать — не буду!


На самом деле, Хрийз не взялась бы сказать, откуда именно у неё такая уверенность. Ей надоело лежать, ей надоело болеть, её бесила собственная слабость, ярость толкала на действия: вставать, пытаться ходить, делать хоть что-нибудь! Но всё-таки она была ещё слишком слаба для такой активности. И Сихар, конечно же, подмешала в питьё снотворное, потому что ничем иным подкативший к горлу сон объяснить было нельзя.


— Вы не рассказали мне об аль-нданне Весне, — с трудом ворочая языком, укорила Хрийз. — Вы расскажете, Сихар!


— Расскажу, — неохотно пообещала она.


На том Хрийз окончательно оставили силы. Она провалилась в сон, и уже не чувствовала, как её вернули в постель и укрыли одеялом до самого подбородка.


Проснулась, как всегда, с трудом всплыв сквозь слои обволакивающей дрёмы, густо замешанной на слабости. Захотелось сразу же сесть, — упрямо, назло. Лежать и смотреть в потолок — знаете ли, пусть другие лежат, пусть другие смотрят. А она, Хрийз, не будет!


Но ухо уловило голоса прежде, чем тело дёрнулось, подчиняясь диктату воли. И Хрийз решила пока полежать тихо. Говорили о ней.


Говорила Сихар, Хрийз узнала её голос. И по присутствию в магическом фоне комнаты узнала сЧая. Пришёл… У него проблем было не просто много, очень много. Родные Острова, военный флот, и ведь Потерянные Земли, хоть и притихли, но глаз за ними да глаз был нужен. Особенно если Рахсим теперь там. Где же ещё ему быть, как не среди тех, кто практикует такую же мерзкую магию, как и он сам. И тем не менее, сЧай выкроил время. Пришёл.


И его присутствие вливало в душу новые силы. Он здесь, рядом, пришёл, и можно будет взять за руку, и прижаться щекой к его ладони, и ни о чём не думать, просто чувствовать, что он здесь, рядом… слушать его голос, вбирать его тепло…


Но — потом, всё потом. Сейчас говорились принципиальные вещи, которые необходимо было услышать, а услышав, принять и понять. И чтобы же они не догадались, что пациентка проснулась!


Защитный флёр невнимания… только не на тело, а на сознание. Уроки Кота Твердича вспомнились неожиданно ясно, как будто вернулась с одного такого занятия только вчера. И говорящие не почувствовали ничего…


— … зря, — уловила Хрийз конец фразы Сихар. — Я уже ни в чём не уверена. Что мы наделали, сЧай! Что наделали!


? голосе её сквозило отчаяние. Легко можно было представить себе, как Сихар расхаживает по комнате — каждый шаг звенел натянутыми нервами, — стискивает пальцы, поджимает губы.


— У нас был другой выход?


сЧай, судя по голосу, стоит у окна. Может быть, положил руку на стену, он так делает часто. Рука на стене, взгляд в окно, на простор — склон горы и ледяное море. Может быть, сейчас светит солнце. Хрийз помнила, что уснула днём, но не могла сказать, сколько проспала. На сколько времени проклятое снотворное в счейге было рассчитано. Надо запретить Сихар… запретить… а всего лучше, как-то убирать его оттуда самой. Магией. Наверняка, это возможно!


— В любом случае, — продолжал сЧай, — сейчас отыгрывать назад уже поздно. Девочка вернулась. Пусть — так, но это она. Я… вижу ей.


— Ты пристрастен, — обвинила Сихар.


— А ты нет?


— Я… понимаю, что будет с нами, если княжеский род угаснет совсем. Уже видела, все эти четыре года. Она держит земли… и стихия Жизни вновь начала собираться вокруг неё так, как должно. Женщины начали беременеть, сегодня на приёме была, осматривала… и прогноз у них у всех благоприятный. Но, сЧай, Хрийзтема-младшая может не выдержать!


— Я в неё верю.


Коротко, скупо. Но сколько силы в четырёх этих словах. Хрийз повторила про себя: «я в неё верю». Вот ради ещё и этого. Обязана, просто обязана как можно быстрее встать на ноги. «? меня верят. Я не могу подвести…»


— Меня беспокоит её связь с Милой, — продолжила Сихар. — Пожизненный магический контракт, Миле-то полезно, а ей?


— Мы разве можем на это повлиять?


— Можем, — твёрдо сказала Сихар. — Такую связь нелегко разорвать, но можно. Для её же блага…


— Не вмешивайся.


— Почему?! — возмутилась Сихар. — Я делаю всё, что могу. Но Мила тянет на себя слишком много, а разговаривать с ней бесполезно, шипит и клыки показывает. Что ты, Милу не знаешь? До неё же не достучаться. Если бы она хоть немного себя придерживала бы. А то!


— Я с ней поговорю, — сказал сЧай. — Может быть, меня она услышит. Но ты не вмешивайся, Сихар. Не тот случай, поверь.


— сЧай…


— Хочешь, чтобы вместо Милы пришёл кто-то другой? У Милы, по крайней мере, мозги устроены нестандартно, и она доверяет своей интуиции гораздо больше, чем вколоченной должным обучением правильности. Не вмешивайся, Сихар.


— Если девочка умрёт…


— Значит, умрёт, — сурово отрезал сЧай, но потом добавил: — Но я в неё верю.


Молчание. Шаги, быстрые, нервные, — Сихар. Туда-сюда, остановка, снова, чуть изменив траекторию, туда, потом сюда.


— Я не справляюсь, сЧай, — сказала наконец целительница, и в голосе её прозвучала самая настоящая паника. — Не справляюсь, я не справляюсь! Всё идёт не так, как надо, все её реакции не такие, как надо… сЧай, помнишь, вы привезли её ко мне после знакомства с волками? Я еще глаза для неё выращивался?


— Трудно забыть, — ответил сЧай, и Хрийз почти увидела его скупую улыбку.


Как давно это было! Вечность назад. Тоскливый рыдающий вой, заснеженное, замёрзшее в бурю море, огромная стая… Теперь, оглядываясь назад, Хрийз понимала, что волки — это была, пожалуй, самая простая проблема из всех. Но кто бы сказал тогда, что ждёт впереди! Кто хоть намекнул бы! Наверное, рассмеялась бы ему прямо в лицо.


— Я помню, какой она была тогда, — продолжила Сихар. — Не сравнить же совсем!


— Она прошла инициацию стихией Жизни, — выговорил сЧай. — Она держала берег, не давая врагам захватить магическое поле над городом. Она уничтожила проклятую Цитадель. И именно она вернулась из-за Грани. Неудивительно, что она изменилась, Сихар.


— Я боюсь, — очень тихо выговорила Сихар, и Хрийз снова почти увидела острую вертикальную складку у нее на переносице, белые от хронического недосыпа глаза, завившиеся от усталости кольцами прозрачные волосы. — Боюсь не справиться. Она же ещё и упрямая как… как…


— Как ее сестра, — подсказал сЧай.


— Точно. Именно. Хоть ты повлияй на нее. Чтобы не бегала по комнате подстреленным зверенком: рано ей еще. И еще зеркала. Все зеркала надо убрать, спрятать или укрыть флером невнимания.


— Рано или поздно она все равно увидит, Сихар, — возразил сЧай.


— Здесь лучше поздно, чем рано, — твердо заявила целительница. — Поверь мне. Конкретно в ее случае — лучше поздно, чем рано! Пусть… пусть душа сильнее прикипит к телу. Укрепится. Тогда…


«Что я такого могу увидеть в зеркале?» — с недоумением подумала Хрийз.


? потом до нее дошло, внезапно и сразу, как мешком по голове огрело. Большим, тяжёлым, полным острого колючего железа мешком. Она горела. По возвращению в Третий мир — горела на погребальном огне. Ожоги не зарастишь так просто. Шрамы от ожогов не уберешь, во всяком случае, сразу.


«Вот я уродина, наверно!» — в ужасе подумала Хрийз, хватая себя за щеки. Пальцы ощутили гладкую поверхность, без рубцов и шрамов. Но это ничего не значило, на кожу ведь могли нанести лечебную маску. Как выглядят шрамы от ожогов, Хрийз прекрасно себе представляла. И что-то подсказывало ей, что даже с магией и искусством Сихар вернуть лицу и телу нормальный вид будет небыстро и непросто.


«Может, она права. Может, мне вправду не надо пока смотреться в зеркала…»


Она зашевелилась: стало уже просто невыносимо лежать неподвижно. Хотя, наверное, стоило бы. Может, Сихар и сЧай еще сказали бы что-нибудь важное, интересное. Но как-то это было бы неправильно. Особенно по отношению к сЧаю.


Ей помогли сесть. Сихар тут же взялась ворчать на тему постельного режима, но Хрийз отмахнулась:


— Не надо.


Она встала, медленно, через боль и слабость. сЧай поддержал. И на миг девушка прислонилась к его плечу щекой — как же всё-таки здорово, что он рядом с нею, этот мужчина. Что приходит, несмотря на все свои дела, а дел у него, надо думать, немало. Шутка ли, в управлении Острова и собственный флот. А он приходит, — к ней. К больной княжне другого государства.


— Сихар, — попросила Хрийз, — пожалуйста, оставьте нас.


— Хорошо, — ответила целительница. — Но — ненадолго. За вами нужен присмотр, ваша светлость.


Волна прохладного воздуха из открывшейся двери сказала о том, что Сихар ушла. И тогда Хрийз вцепилась в сЧая и заплакала, тихо, отчаянно. Слёзы давно ждали своего часа, и вот, он настал. сЧай не стал произносить никаких бесполезных и ненужных слов утешения. Какое утешение могло быть — сейчас. Осознать, что на долгое время, если не навсегда, остаёшься покрытой шрамами уродиной, — что тут еще можно было подумать или сделать. Но его рука прошлась по стриженой голове, как тёплый солнечный ветер. Потом ещё раз. И ещё.


Хрийз сделала над собой усилие и отстранилась. Княжна она или кто… И снова поразилась тому, как хорошо сЧай понял её. Не стал возвращать обратно в опостылевшую кровать, наоборот, усадил в кресло, заботливо укутал в коричневый в красный пересекающийся кружочек, плед.


На столике уже стоял заварничек и кувшин с горячей водой, наверное, Лилар поставила, заранее…


— Хочешь горячего? — спросил сЧай.


Хрийз кивнула. Смотрела, как он наливает тёмно-розовую жидкость в тонкостенную кружку, добавляет туда лепестки жасмина, — для вкуса, надо думать. А может, это был не жасмин, а что-то целебное… неважно. Лишь бы не снотворное. Но магический взор отмёл версию со снотворным полностью: действительно, просто лепестки просто жасмина просто для вкуса.


— А всё-таки мы выжили, сЧай, — тихо сказала Хрийз.


— Да, — ответил он, протягивая ей кружку.


Хрийз взяла, чувствуя, ка? греет ладони приятное


У сЧая снова было теперь две руки. Исцеляющая магия Третьего мира зрение когда-то вернула одной ослепшей дурочке, что уже говорить o руке, которую наверняка намного проще вырастить, чем зрительные импланты. И время прошло… Четыре года…


— сЧай, — сказала Хрийз, — я очень… очень благодарна…


— Не стоит, ша доми, — тут же отозвался он. — Не надо — сейчас…


— Надо, — упрямо повторила она. — Надо, сЧай. Я бы не справилась… без…


Она запнулась, не зная, как теперь его называть, на «ты» или на «вы». На «ты» — он старше, он и по статусу выше, как маг и действующий правитель, и вообще. Как-то неуважительно получится. А на «вы», после всего пережитого, тоже нехорошо получится… Вот беда. Знала бы этикет, спряталась бы в него, так ведь не знает же. Только и остаётся, что мучительно краснеть, пытаясь подобрать слова так, чтобы прозвучали они нейтрально.


А всего больше хотелось снова взять его за руку. Прикоснуться пальцами к запястью, почувствовать родное тепло и раствориться в нём, как в боли.


— Что теперь будет, сЧай? — спросила Хрийз. — Что сейчас в мире?


Он налил счейг и себе. Устроился на низенькой скамеечке рядом. Мог бы взять второе кресло, оно стояло у стены, но не стал почему-то. Может потому, что рост не позволил бы ему тогда смотреть Хрийз в глаза. сЧай очень не хотел возвышаться. Даже по естественным причинам, за какие ему никто слова не скажет: ни в одном протоколе не говорилось о том, что разговаривающих следовало уравнивать по росту. Маленьких — поднимать, высоких — принижать. Может, какой-то самодур-правитель, когда и пытался, но имени его в народе не помнили.


— Война окончена, — начал рассказывать сЧай. — Стоит перемирие, но я б не назвал его таким уж прочным. Однако Потерянные Земли утратили стимул к драке: последняя Опора проклятого Третерумка разрушена, восстановить связь со своей империей у них теперь уже не получится. Но они могут попытаться — и пытаются! — диктовать свою волю всем остальным. Потерянные Земли — по-прежнему сила, с которой приходится считаться.


Хрийз кивнула. Слишком большие территории у наследников третичей, слишком много ресурсов. Война потрепала их, всё так, но остальные княжества Третьего мира потрепало больше.


— Ведутся переговоры, — продолжил сЧай. — Возможно, в скором времени мы увидим послов…


Послы от Потерянных Земель. Хрийз не представляла себе, о чём с ними можно будет разговаривать.


— После войны, — сказал сЧай, — приходит время мира, ша доми. Нам придётся с ними разговаривать. Хотя я бы предпочёл говорить боеголовками. Вот это самый верный тон в беседе с такими, как они. Безошибочный! И промахи случаются редко…


Хрийз поневоле улыбнулась.


— Я бы тоже, — сказала она. — Но, наверное, говорить придётся всё-таки словами.


сЧай поморщился, будто съел что-то кислое.


— Я принёс тебе подарок, ша доми, — решил он сменить тему.


— Подарок?


— Да.


Он встал, прошёл к двери, взял в руки длинный узкий свёрток, прислонённый к стене. Внутри, под серой упаковочной бумагой, оказалась трость светлого дерева. Хрийз издалека почувствовала заключённую в ней магию Света…


— Работа мастеров Небесного Края, — пояснил сЧай, протягивая трость Хрийз. — Они — непревзойдённые резчики по гранитному дереву, которое растёт только у них в горах. Невероятно плотное, твёрдое, оно, проклёвываясь из семени, сразу получает инициацию Светом… Свет и Жизнь — источники силы всех Сирень-Каменногорских. Возьми.


Хрийз осторожно приняла подарок. Рука ощутила упругую гладкость инициированной Светом древесины. Этот тёплый солнечный толчок… трость приняла свою хозяйку.


Девушка встала, стиснула зубы, преодолевая вспышку уже привычной боли. Рука удобно легла на трость, и стоять с подарком сЧая оказалось намного легче, чем без него.


— Спасибо! — прошептала Хрийз, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться снова.


Глаза на мокром месте, куда годится! Но что ты сделаешь, если о тебе вот так заботятся! Причём тот, чья помощь неоценима.


— Я знаю, каково это, лежать неподвижным бревном и плевать в потолок от дикой скуки, — пояснил сЧай. — Раны иногда не оставляют иного выбора. Но ты пошла на поправку, это видно. Тебе действительно нужно больше двигаться. Стоит пожалеть себя, улечься и начать стонать, и всё, рисуй пропало. По себе знаю. Движение — это жизнь. Живи, ша доми. Живи!


Через несколько дней Хрийз впервые выбралась за пределы комнаты сама. Долго стояла у лестницы, набираясь духу, затем зажала трость под мышкой и пошла вниз, цепляясь пальцами за перила. Лилар хотела помочь, но девушка коротко отказалась:


— Сама.


Самой хватило добрести аж до галереи. Да. Стоит только заболеть, серьёзно заболеть, и сразу резко начинаешь ценить то, что раньше давалось с такой лёгкостью, что даже в голову не приходило ценить это. Ценить — здоровье. Возможности молодого крепкого тела. Способность спуститься по лестнице и пройти сто шагов, не задыхаясь от слабости и боли.


Галерея мостиком выгнулась над ущельем, по склонам которого ещё лежал снег, особенно густой и нетронутый теплом в тенях от скал, больших валунов и каменных опор. Речка глубоко внизу резво прыгала по порогам узкой тёмно-синей лентой. А над морем угасала коричнево-алая заря. День, конечно, прибавился, но ещё не настолько.


В галерее обнаружился ещё один человек, по ауре, насыщенной нестерпимым Светом, Хрийз узнала аль-нданну Весну. Та смотрела на море с такой отчаянной тоской, что не заметила появления княжны. Там, на северо-западе, за Узорчатыми Островами, поднимались над океаном неприступные вершины Небесного края, там, сред скал, в славном городе Белодаре стоял храм- Вершина Света с осколком души несчастной дочери аль-нданны.


Страшная жуть, стоит только хоть немного задуматься над нею. Выносить, родить ребёнка, растить четырнадцать лет и всё для того, чтобы принести в жертву, обеспечить уход бунтующему краю от центральной власти Накеормая. В Третерумке детские жертвоприношения были нормой, но в массе своей касались лишь простонародья, на которое знать поплёвывала: нижний люд разводили, как породистых животных, нарочно для этого. Это было ужасно, это было кошмарно, но почему-то обычаи Третерумка было проще вместить в сознание, чем поступок аль-нданны. Может быть оттого, что третичей из-за их образа жизни легко было не считать людьми. Аль-нданну же Весну вычеркнуть из рода человеческого не удавалось.


Потому что Хрийз видела её боль, понимала её отчаяние и принимала раскаяние. Ей очень хотелось помочь, но как, кто бы знал. Одна часть разорванной души дочери аль-нданны хранилась в Храме Белодара, вторая осталась в материнском мире, но куда отнесло третью? Где найти её, как вернуть, и, самое главное, как собрать воедино, не навредив. Вот же задачка!


— Ваша светлость…


Хрийз отмахнулась от официального приветствия. Она смотрела в лицо аль-нданны, и видела, насколько та изменилась за прошедшие четыре года. Осунулась, высохла. Постарела.


— Почему? — спросила у неё Хрийз.


Аль-нданна вздохнула, не выдерживая взгляда княжны. Опустила голову, трудно выговорила:


— Так было надо.


— Вы уверены, что надо было именно так? — спросила Хрийз. — Через втаптывание в грязь вашего имени. Через казнь невиновного!


— Я виновна, — прошелестел тихий ответ.


Ой… Хрийз хватило ума понять, что Весна говорит о совсем другой вине. Вине перед собственной дочерью. Последней княжне Сиреневого Берега горянка ничего плохого не сделала и делать не собиралась.


— Чтобы найти душу жертвы и искупить причинённое зло, — продолжала объяснять аль-нданна, — необходимы три вещи. Ритуальная казнь, выводящая на ту же тропу, по которой ушла душа погубленного. Искреннее раскаяние ту душу погубившего. И те, кто добровольно возьмёт на себя бремя палача. Я… я потребовала от Сихар вернуть мне долг. Так получилось, что мы за прошлые годы мы не раз спасали друг другу жизнь. Она мне — двенадцать раз. Я ей — тринадцать…


О боже! Хрийз прижала к щекам ладошки. Конечно, все знали, что Сихар Весну не любит и ненавидит, все поверили. Все знали, догадывались, понимали, что предстоящая казнь — сведение счётов, но понимали так же и то, что выплеск Силы после смерти невинного вольётся в магический фон города и укрепит незримую броню против лезущей изо всех щелей нежити. Поэтому все и молчали. Всех касалось. У всех были дети, всем хотелось хоть ненадолго вздохнуть спокойно.


До человеческих жертвоприношений, поняла Хрийз, не дошло только потому, что княжна — я, чёрт возьми, я, Хрийзтема-младшая! — вернулась вовремя. Стабилизирующий центр в виде правителя, пусть юного и неопытного, пусть — серьёзно больного, и мага Жизни к тому же, — приостановил распад.


Как разобраться? Когда всё вокруг не то, чем кажется. И чем дальше, тем больше. Хрийз невзлюбила Сихар, почти возненавидела её, а оказалось — напрасно.


«Лучше бы я продолжала улицы мести», — обречённо подумала Хрийз в который уже раз.


Знатное происхождение и власть над княжеством — нечто потяжелее, чем красивые платья, высокие замки, влюбленные мужчины и всеобщее восхищение.


— Почтенная аль-нданна, — выговорила Хрийз, вежливое обращение к горцу такого ранга и статуса само прыгнуло на язык, — я вас очень прошу в дальнейшем истребовать ваши долги у всех, кто вам обязан, как-нибудь иначе. Вы нужны Третьему миру. Вы нужны княжеству. Вы нужны мне! Я отпущу вас… но еще не сейчас. Пожалуйста, останьтесь с нами. Со мной. Вы долго ждали, подождите немного ещё.


— Моя жизнь в руках Канча сТруви… — неуверенно выговорила аль-нданна.


— Я найду способ убедить его, — заверила Хрийз.


Она понятия не имела, как будет убеждать старого упрямого неумершего, который делает, что хочет, и, самое обидное, силён достаточно, чтобы не оглядываться даже на имперского наместника, которого сам же и вырастил из пленного сопляка врагов. Но знала, что когда придёт время — слова найдутся. И слова, и доводы.


— Вы так зовёте меня на службу? — не поверила аль-нданна своим ушам.


— Я так зову вас на службу, — кивнула Хрийз. — Будете моим советником?


— В обмен на тень того, что вы, возможно, убедите старую нежить вернуть обратно под мою власть нить моей жизни? — горянка покачала головой. — Слишком, — пошевелила она пальцами, — слишком зыбкое обещание.


— Я исполню его, несмотря ни на что, — твёрдо выговорила Хрийз.


— А знаете, а я вот соглашусь! — внезапно приняла решение горянка. — Я соглашусь! Вы — храбрая сильная девочка, вы мне нравитесь. Такой могла бы вырасти и моя дочь… со временем.


Аль-нданна вдруг опустилась на одно колено и выговорила:


— Моё дыхание, моё дело и моё слово — ваши, пресветлая княжна Хрийзтема Браниславна.


— Я принимаю их, — кивнула Хрийз.


И будто в воздухе родилась от произнесённой ею фразы незримая волна, родилась и прокатилась во все стороны, свидетельствуя миру о заключённом соглашении между пленницей и действующим правителем княжества.


— Услышано и засвидетельствовано, — эхом откликнулась на ту волну Лилар.


Горянка встала, оправила платье. Сказала:


— А теперь первый совет, ваша светлость. Вам необходимо вернуться в постель…


Хрийз не стала спорить. Тем более, сама чувствовала, насколько переоценила свои силы. Рано ей было еще по замку разгуливать, как есть, рано.


ГЛАВА 4 | Дочь княжеская. Книга 4 | ГЛАВА 6