home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



21

– …сегодня работает в круглосуточном режиме вещания с последними новостями и опросами населения. В «Хардболле» у Криса Метьюса были Дершовиц, двое сенаторов и мэр Хан, в режиме круглого стола. А особенно жаркие споры разгорелись в «Донахью» вчера утром в рубрике: «Убийство Лейна: терроризм или правосудие?»

Рейнер перебирал стопку бумаг, остальные сидели за столом, ожидая окончания обзора прессы. Роберт и Митчелл, скрестив ноги так, что у каждого кроссовка одной ноги лежала на колене другой, удобно устроились друг против друга. Их позы выражали скуку, у них появилось что-то общее с Аненберг. Аист слушал внимательно – Тим заметил, что когда он сосредотачивался, то начинал чаще моргать. Дюмон, неподвижный как статуя, внимал всему этому с молчаливым терпением.

Рейнер наконец добрался до последней страницы своего отчета:

– Запись казни ходит по Интернету, эту тему бурно обсуждают в огромном количестве чатов. Активистка движения за семейные ценности, которая сегодня после обеда была у Опры, выразила тревогу относительно того, какое влияние эта пленка оказала на детей.

– А теперь главная новость, – сказал Дюмон. – Я узнал из надежных источников, что Полицейский департамент Лос-Анджелеса нашел некоторое количество нервно-паралитического газа, подготовленного для распыления, в багажнике машины Лейна. В чемодане на пассажирском сиденье обнаружили схемы системы кондиционирования телестудии, на которых трубы маркированы в зависимости от легкости доступа. Вполне вероятно, что Лейн собирался оставить небольшой подарочек левому каналу, контролируемому правительством.

– Почему этой информации не дали широкую огласку?

– Потому что она показывает, какие бакланы работают в полиции Лос-Анджелеса. Еще одной трагедии удалось избежать только благодаря слепой удаче.

– И нам, – добавил Роберт.

Рейнер пригладил свои усы:

– Общественность ничего об этом не знает, но опросы в нашу пользу с подавляющим перевесом.

– Мы делали это не ради опросов, – сказал Тим, но Рейнер, казалось, его не слышал.

За последние два дня в трех утренних ток-шоу опросы телезрителей проводились на одну и ту же тему: было ли убийство Лейна желательным событием? Ответ «да» дали семьдесят шесть, семьдесят два и шестьдесят шесть процентов. Прохожие на улицах почти поровну разделились на тех, кто одобряет это событие, и тех, кто им возмущен. Абсолютное меньшинство негативно относится к таким вещам вне зависимости от того, кто оказался жертвой. А один вообще назвал все это «порнографией».

– Откуда ты это берешь? – спросил Митчелл. – Не заметил, чтобы ты смотрел телевизор двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

– Мне два раза в сутки присылают отчеты СМИ.

Аненберг провела руками по бедрам, расправляя юбку. На ней была длинная полосатая мужская рубашка с хорошо накрахмаленными манжетами, что, как ни странно, делало ее еще более женственной, и свитер с широким горлом, завязанным под шеей петлей в ковбойском стиле.

– Студенты-выпускники. Рабочие лошадки. Их даже дрессировать не надо.

– Моя интуиция говорит, что пока еще никто не составил о нас определенного мнения, – сказал Рейнер. – Так что на этом этапе я бы хотел поднять вопрос, о котором, я уверен, все мы задумывались. Должны ли мы предать нашу позицию гласности?

– Конечно нет, – сказал Дюмон. – Слишком большой риск.

– Мы хотим получить от смерти Лейна больше, чем просто общественное признание. Может быть, объяснить, как мы пришли к такому решению, будет более эффективным.

– Я думаю, что не сделать этого – просто трусость, – кивнула Аненберг. – Ни одна ответственная структура, ни один орган, который я уважаю и которому доверяю, не совершает тайных казней. Это публичный акт. Я предлагаю издать что-то вроде коммюнике, в котором говорится, почему мы сочли его виновным: «Мы, граждане, которые взяли на себя следующие полномочия, приняли решение на основании следующих доказательств…»

– В этой стране мы не отдаем обвиняемого толпе, – запротестовал Дюмон. – Наши судьи и присяжные не просят общественной поддержки. Они выносят решения.

– Любой документ такого рода может нас выдать, – добавил Тим.

– Нет, – произнес Аист. – Нельзя делать заявление. Слишком большой риск.

– Безответственно оставить публику без объяснений, – возразил Рейнер. – Иначе это будет чем-то вроде суда Линча.

Дюмон сказал:

– В казни Лейна основными слагаемыми были сдержанность, точность и осторожность. Общественность сможет понять, что это казнь, а не самосуд.

Рейнер настаивал:

– Коммюнике все прояснит.

– Мы пытаемся заставить общественность вступить в полный смысла диалог. Как общество относится к преступникам, которые ускользают от возмездия из-за прорех в законодательстве? Нужно ли вносить поправки в эту систему? Была ли казнь Лейна попыткой установить справедливость?

– Да, – сказал Роберт.

Тим почувствовал знакомый импульс: услышав безапелляционное «да» Роберта, он тут же захотел сказать «нет».

– Мы и так это знаем. Любой, кто посмотрит запись, поймет. Мне этого достаточно, – вмешался Митчелл. – А те, кто не понимают сейчас, поймут после следующей казни. Мы не должны выдавать себя.

– На тебя наверняка будет большой спрос в ток-шоу, – сказал Дюмон Рейнеру. – И если захочешь, ты всегда сможешь повернуть беседу в нужное русло, никого не выдав. Но мы не будем себя раскрывать на этой стадии. Мы можем вернуться к этому вопросу позже.

Рейнер мотнул головой: он уступал.

До сих пор Тим считал, что главный здесь Рейнер, но сейчас ему стало очевидно, что всем заправляет Дюмон. Когда говорил Рейнер, остальные слушали; когда говорил Дюмон, все затыкались.

– Мы будем голосовать? – спросил Роберт. – Я пришел сюда не за тем, чтобы говорить о коммюнике и Опре, черт ее дери!

Дюмон махнул ладонью – жест одновременно успокаивающий и твердый. Роберт замолчал и ухмыльнулся брату, стараясь сохранить лицо. Рейнер открыл сейф и достал еще одну папку. Она со стуком упала на стол.

– Мик Доббинс.

– Маньяк Микки? – Роберт бросил взгляд на Аненберг. – Он из другой весовой категории – не так нашумел.

Дюмон держал перед собой папку как книгу псалмов:

– Сторож в детском саду «Венеция». Проходил обвиняемым по восьми эпизодам растления малолетних, в одном случае с убийством. До тех пор его любили и дети, и персонал. – Он передал Тиму отчеты детективов. – Индекс интеллекта шестьдесят шесть.

– А это автоматически исключает возможность смертной казни? – спросил Тим.

Аненберг покачала головой:

– Две независимые психиатрические экспертизы не смогли вынести заключение об отсталости в развитии. Полагаю, это не сводится только к уровню интеллекта, к уровню развития функций мозга и тому подобному.

Остальные бумаги поделили и пустили вокруг стола.

– Семь девочек в возрасте четырех-пяти лет заявили, что он занимался с ними развратными вещами, – сказал Дюмон.

– Как? – спросил Тим.

– Прикосновение к гениталиям и анальному отверстию. Проникновение пальцами. Одна девочка заявила, что ее мучили ручкой.

– Половой акт?

– Нет. – Дюмон полистал страницы, изучая результаты экспертизы.

– Почему это преступление отнесено к разряду особо тяжких? – спросила Аненберг.

– Пэгги Нолл была доставлена в больницу с высокой температурой и ознобом. По всей видимости, это была инфекция мочевого пузыря. К тому времени, как Пэгги госпитализировали, она перешла в почечную инфекцию. Девочка умерла от… – он открыл больничный отчет – …обширного заражения мочевых путей.

– Ее проверяли на изнасилование?

– Нет. Нолл не заявляла о домогательствах. Только после ее смерти семь девочек рассказали, что с ними и Нолл занимались развратными вещами, датируя случай с Нолл несколькими днями до ее болезни. Окружной прокурор начал копать все заново и нашел нескольких свидетелей-экспертов, которые сказали, что если надругательство – особенно анально-вагинальное – случилось в это время, оно могло стать наиболее вероятной причиной заражения мочевого пузыря.

– Чем отделался Доббинс? – спросил Аист.

– Присяжные признали его виновным, но судья закрыл дело за недостаточностью улик.

– Сейчас суды присяжных ликвидируют, – с отвращением сказал Роберт.

– В деле явно не хватало улик, – продолжил Дюмон. – В медицинских отчетах Нолл – ничего. Обыск квартиры Доббинса тоже ничего не дал. Детектив, расследовавший дело, заметил в ванной стопку порнографических фильмов. Несколько номеров журнала «На грани закона».

– Я хорошо знаю этот журнал, – сказала Аненберг.

Шесть пар глаз уставились на нее. Митчелл выглядел раздраженным; у одного Тима на губах играла полуулыбка.

– Порнография ни хрена не значит, – сказал Роберт. – Что еще? Как насчет медицинских отчетов по другим девочкам?

Аист поднял руку; его глаза блестели сквозь очки. Он уставился на листок:

– Медицинские отчеты неубедительны. Ни разрывов, ни ссадин, ни синяков, ни кровотечений, ни повреждений, вызванных проникновением.

– Но ведь проникновение было только пальцем. Это вызывает меньше повреждений.

– На пятилетней девочке все равно было бы заметно, – возразила Аненберг.

– Через какое время после предполагаемого надругательства обследовали девочек? – спросил Тим.

Аист перевернул страницу:

– Через две недели.

– Все могло зажить.

– Особенно если это поверхностные разрывы или небольшие синяки, – добавил Митчелл.

– Значит, дело основывалось на показаниях девочек? Есть записи допросов?

Рейнер вытащил из чемодана две пленки.

– Я получил их несколько недель тому назад.

Он пересек комнату и сунул одну из пленок в плеер, спрятанный в темном углу кабинета.

– Мы с окружным прокурором, который занимался этим делом, вместе были в «Плюще». – Заметив недоумение на лицах, он пояснил: – Моя трапезная в Принстоне.

Качество записи было плохим; изображение дергалось, а освещение оставляло на предметах желтые и белые пятна. Маленькая девочка сидела на пластиковом стуле, поставив пятки башмаков на его край и подтянув коленки к подбородку.

Ее собеседница – предположительно социальный работник – сидела на низкой табуретке, лицом к девочке.

– …и он тебя потрогал?

Девочка обняла ноги, сцепив руки на середине голеней:

– Да.

– Хорошо, ты прекрасно справляешься, Лиза. Он трогал тебя где-нибудь, где ты не хотела, чтобы он трогал?

– Нет.

Социальная работница нахмурилась. Ее голос был мягким и успокаивающим:

– Ты уверена, что не боишься отвечать, дорогая?

Лиза положила подбородок на колени.

– Не боюсь.

– Хорошо. Тогда я спрошу тебя снова… – Спокойные тягучие фразы: – Он трогал тебя где-нибудь внизу?

Тихий-тихий голосок, почти неразличимый:

– Да…

Лицо женщины смягчилось:

– Где? Ты можешь показать на этих куклах? – Две куклы с блестящими полиэстеровыми гениталиями, почти мгновенно появились из сумки.

Лиза внимательно посмотрела на них, потом протянула руку и взяла их. Она поставила их так, как будто они держались за руки, потом подняла глаза на женщину.

– Хорошо… что было потом?

Лиза пододвинула кукол друг к другу, изобразив объятие.

– Хорошо… а после этого?

Лиза задумчиво пожевала жвачку, потом положила руку куклы-мужчины на грудь куклы-женщины.

– Очень хорошо, Лиза. Очень хорошо. Вот так Пэгги тоже трогали?

Лиза торжественно кивнула.

Рейнер казался взволнованным. Он обменялся взглядами с Аненберг, но та покачала головой – пленка не произвела на нее впечатления.

– Давайте посмотрим остальные интервью, – сказал он.

Они прошлись по всем шести интервью. Когда последняя девочка в слезах закончила рассказ, Рейнер остановил пленку:

– Неудивительно, что судья отклонил вердикт.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Роберт. – Каждая из девочек сказала, что над ней надругались. Они даже показали это на куклах.

– Социальная работница задавала наводящие вопросы, Роб, – сказал Дюмон. – Дети впечатлительны. Они склонны говорить то, что от них ждут.

– В каком месте вопросы были наводящими?

– Во-первых, не было никаких общих вопросов, – сказала Аненберг. – Например, «что произошло?» Социальная работница подсказывала то, что хотела услышать. Таким образом «Он тебя трогал ниже пояса?» превращалось в «Где он тебя трогал ниже пояса?» И она вознаграждала их за правильные ответы – улыбалась, подбадривала.

– И хмурилась, когда слышала то, что ей не нравилось, – добавил Рейнер. – Если девочка давала «неправильный» ответ, ее подвергали повторному допросу – пока она не исправит ответ.

Тим просматривал папку с фотокопиями отчетов детективов:

– Девочки были из одного круга. Родители знали друг друга. После первого обвинения были встречи между семьями, беседы в школе. Перекрестное опыление. Свидетели работали не с чистого листа.

– А что насчет кукол? – спросил Митчелл.

– Все то же самое, – сказал Рейнер. – Помимо того, что анатомически правильные куклы не рекомендуется использовать при допросах очень маленьких детей.

Митчелл поднял глаза от протокола судебного разбирательства:

– Кого волнуют куклы? Согласно этому документу, парень признался.

– Признание было убедительно поставлено под сомнение защитой, – Рейнер подошел к плееру и включил запись.

Комната для допросов. Холодный свет. Мик Доббинс, сгорбившись, сидел на металлическом складном стуле. Два детектива его обрабатывали. Несмотря на крепкую фигуру и широкие плечи, его поведение скорее было свойственно подростку. Руки расслабленно висели меж расставленных коленей, шнурок на левой кроссовке развязался, стопа была повернута набок.

Детективы включили яркий свет; один из них все время стоял вне поля зрения, за спиной Доббинса. Доббинс держал голову опущенной, но пытался следить за детективами, нервно таращась сквозь слипшиеся от пота вихры волос. Его низко посаженные уши оттопыривались, как ручки кофейных чашек.

– Так ты любишь девочек? – спросил детектив.

– Да. Девочек. Девочек и мальчиков. – Когда Доббинс говорил, его легкая заторможенность сразу же становилась очевидной.

– Ты очень любишь девочек, верно? – Детектив поднял ногу, резко поставил ее на кончик металлического стула, видневшийся между ногами Доббинса. Затем наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лба Доббинса:

– Я задал тебе вопрос. Расскажи мне о них. Расскажи мне о девочках. Ты их любишь? Ты любишь девочек?

– Да-а-а. Я люблю девочек.

– Ты любишь их трогать?

Доббинс вытер нос тыльной стороной ладони резким расстроенным жестом. Он забормотал себе под нос:

– Шоколад, ваниль, скалистая дорога…

Детектив щелкнул пальцами перед лицом Доббинса:

– Ты любишь их трогать?

– Я обнимаю девочек. Девочек и мальчиков.

– Ты любишь трогать девочек?

– Да.

– Что да?

– Я люблю трогать девочек. Я…

– Ты – что?

Доббинс дернулся от резкости тона детектива. Он зажмурил глаза:

– Клубника, мокко, миндаль, фу…

– Ты – что, Мик? Ты – что?

– Я… э… э… я иногда ласкаю их, когда они расстроены.

– Ты ласкаешь их, и они расстраиваются?

Доббинс почесал голову над ухом, потом понюхал свои пальцы:

– Да.

– Так случилось и с Нолл? Да?

Доббинс сжался от назойливого голоса:

– Я думаю да. Да.

Два раза пролистав папку, Рейнер остановил запись:

– Это весь фрагмент.

– Это не признание, – сказал Тим.

– Слабовато, – согласился Митчелл. – Я согласен, что это не признание, но я не думаю, что здесь нужно признание. Я думаю, других доказательств достаточно.

– Каких доказательств? – спросила Аненберг. – Семь впечатлительных маленьких девочек? Девочка, умершая от инфекции, которая так и не была окончательно увязана с надругательством, которое, кроме всего прочего, так никто и не доказал?

– Позвольте-ка мне это прояснить, – вмешался Роберт. – У нас есть семь маленьких девочек, каждая из которых признает, что над ней надругался недоразвитый сторож. Они на куклах показывают те гадости, которые этот извращенец учинил. Каждая из них говорит, что он надругался над их подругой, которая теперь мертва из-за инфекции, которая у нее развилась в результате этого надругательства. На пленке он говорит, что любит ласкать и обнимать маленьких девочек. Вы не думаете, что дело ясное как день?

– Нет, – сказал Тим. – Я так не думаю.

Роберт повернулся:

– Аист?

Сутулые плечи Аиста поднялись и упали:

– Мне все равно.

– Если ты собираешься остаться в этой комнате, – обратился к нему Тим, – лучше, чтобы тебе было не все равно.

– Прекрасно. Я думаю, что, скорее всего, он это сделал.

– Франклин?

Дюмон пожал плечами:

– У нас недостаточно улик, к тому же нет признаков вагинального или анального повреждения хотя бы у одной из девочек, и ничего конкретного, увязывающего инфекцию мочевого пузыря с надругательством.

– У Доббинса нет криминального прошлого, – сказала Аненберг. – Ни уголовных преступлений, ни неподобающего поведения.

– Это просто значит, что до этого он не попадался. – Митчелл тяжело засопел; он был раздражен. – Почему бы нам не провести предварительное голосование?

Аненберг, приподняв бровь, посмотрела на Рейнера, и он кивнул.

Голосование закончилось с результатом четыре голоса против трех в пользу того, что Доббинс невиновен.

Аист, как всегда, казался безразличным, но Роберт и Митчелл с трудом сдерживались, стараясь не выдать свое разочарование.

– Мы здесь для того, чтобы прижать подонка, – сказал Митчелл. – Если мы не начнем действовать, другой возможности исправить ситуацию не будет.

– Начать действовать – не всегда правильное решение, – заметил Тим.

Роберт не сводил глаз с фотографии покойной сестры:

– Скажи это семи маленьким девочкам, над которыми надругались, и родителям их умершей подружки.

– Семи маленьким девочкам, которые говорили, что над ними надругались, – поправила Аненберг.

– Слушай, сука…

Дюмон качнулся вперед в своем кресле:

– Роб!

– Ты думаешь, что знаешь на все правильный ответ. Но ты на своих высоких каблуках даже на настоящую улицу не выходила, так что, черт тебя дери, не говори мне, что ты чего-то в этом понимаешь!

– Роберт!

– Пока не встретишься с подонками, не поймешь. – Роберт мотнул головой в сторону телевизора. – От этого ублюдка просто несет виновностью.

Дюмон привстал со стула, упершись руками в стол:

– Твое обоняние не является критерием для нашего голосования. Ты или принимаешь участие в обсуждении, или можешь валить обратно в Детройт.

В комнате вдруг все застыло – и стакан Рейнера на полпути к его рту, и Аненберг вполоборота в кресле.

Глаза Дюмона горели гневом:

– Ты меня понял?

Лицо Митчелла вытянулось:

– Послушай, Франклин, я не думаю…

Рука Дюмона взлетела вверх – жест постового, указывающего направление, – и Митчелл застыл.

Лицо Роберта смягчилось, и под взглядом Дюмона он опустил голову.

– Черт, я не хотел.

– Так не начинай. Ты меня понял? Ты меня понял?

– Да, – Роберт поднял голову, но не мог заставить себя посмотреть на Дюмона. – Я не хотел. Моча в голову ударила.

– Моче в голове не место. Извинись перед мисс Аненберг.

– Послушай, – сказала Аненберг, – это совсем не обязательно.

– А по-моему, обязательно. – Дюмон не сводил глаз с Роберта.

Тот повернулся к Аненберг.

– Приношу свои извинения.

Она нервно рассмеялась:

– Не бери в голову.

За столом воцарилось молчание.

– Почему бы нам не сделать небольшой перерыв перед тем, как мы приступим к следующему делу? – предложил Рейнер.


Тим стоял на заднем дворе Рейнера, глядя на изысканный сад.

Он услышал, как дверь распахнулась, потом захлопнулась, и почувствовал легкий цитрусовый запах духов, когда Аненберг была еще в нескольких шагах от него.

– Огонька не найдется?

Ее рука обвила его сбоку и скользнула в передний карман его куртки. Он сжал ее запястье и отвел руку:

– Я не курю.

Она усмехнулась:

– Расслабься, Рэкли. Копы – не мой типаж.

Ее гладкие волосы казались шелковыми. Аненберг была полной противоположностью Дрей – изящная, темноволосая, кокетливая, – и будила в Тиме дискомфорт. Он повернулся к темным массивам сада. Ряды кустарника вились зигзагом, уходя вдаль, чтобы раствориться в темноте.

Аненберг вынула сигарету, сунула ее в рот и похлопала себя по карманам.

– Куда ты смотришь?

– В темноту.

– Ты строишь из себя мистера-загадку, так? Все время в раздумьях, молчаливый, сильный. Думаю, это дает тебе ощущение дистанции и покоя.

– Ты меня раскусила.

– Я бы не рискнула зайти так далеко. – Она положила руки на бедра, пристально глядя на него, и сказала:

– Спасибо, что вступился за меня.

– Я просто высказывал свою точку зрения.

– Роберт бывает довольно агрессивен.

– Согласен.

– Тебя это злит?

– Еще как. – Тим бросил взгляд на освещенные окна дома. Дюмон, Аист и Роберт ждали у стола в конференц-зале, Рейнер на кухне вытаскивал бутылку воды из холодильника. Появился Митчелл, Рейнер притянул его к себе, положил руку ему на плечо и что-то зашептал на ухо. Тим снова посмотрел на Дюмона и задал себе вопрос, знает ли он, что Рейнер и Митчелл секретничают через две комнаты от него.

– Дюмон может держать его в узде. Его и Митчелла.

– Знаешь, – ее взгляд убежал в сторону, – я думаю, что это здорово – правосудие, которое можно контролировать. Это смело. Это утешает. Но для меня правосудие – как вера в Бога. Я лезу со своей статистикой и нравоучениями, потому что знаю правила.

Тим издал звук, изображающий задумчивость, но не ответил. Он жевал свою щеку, разглядывая темные силуэты кустов.

Она стояла рядом с ним, глядя на сад, как будто пыталась понять, на что он смотрит:

– Роберт прав в одном: я далека от улиц, как от Луны, но я рада, что я по эту стороны жизни. Обсуждаю, рассматриваю, анализирую. Я бы никогда не смогла делать то, что делаешь ты. Риск, опасность, мужество. – Она легонько хлопнула его по руке. – Ты смеешься надо мной? Почему?

– Дело не в мужестве. И я вовсе не испытываю удовольствия от опасности.

– Зачем же тогда ты это делаешь? Защищаешь закон. Рискуешь жизнью.

Тим на секунду задумался:

– Ну, может, мы делаем это, потому как боимся, что больше никто этого делать не захочет.

Она вынула изо рта незажженную сигарету и сунула ее обратно в пачку:

– Не все из вас. – Она пошла обратно к дому.

Поднялся ветер. Он был холодный, сырой, пронизывающий до костей, и Тим засунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на листок бумаги. Он вынул его, не понимая, что это. Номер телефона и адрес, написанный женской рукой.

Он повернулся, но Аненберг уже скрылась в доме. Через минуту он последовал за ней.


Все шестеро сидели, ожидая возвращения Тима. Точно в центре перед Рейнером, как тарелка с ужином, лежала черная папка.

«Четвертая, – подумал Тим. – Потом еще две, и дело Кинделла».

Погруженный в блаженную отрешенность, Аист делал самолетики из чистых листов бумаги и напевал себе под нос песню из какого-то старого фильма. Дюмон сидел, откинувшись в кресле; стакан с бурбоном стоял у него на колене.

Рейнер наклонился вперед и положил руку на папку:

– Бузани Дебуфьер.

Дюмон скорчил гримасу:

– Дебуфьер – мерзкий сантеро.

Тим опустился в кресло:

– Сантеро?

– Священник вуду. В основном они кубинцы, но у Дебуфьера кровь наполовину гаитянская.

Заунывное пение Аиста начинало раздражать.

– Да заткнешься ты наконец, черт возьми? – сказал Роберт.

Аист замолчал, суставом подтолкнул свои очки обратно на переносицу, моргая:

– Я что, пел вслух?!

Тим протянул руку и взял фотографию Дебуфьера. Мужчина с бритой головой недовольно смотрел на него, белки глаз выделялись на фоне черной кожи. Тим спросил:

– В чем суть?

Дюмон открыл папку и полистал отчет с места преступления:

– Ритуальное жертвоприношение Эйми Кейес, семнадцатилетней девушки. Ее обезглавленное тело нашли в переулке. На ней была пестрая одежда, кровавый обрубок шеи намазан солью, медом и маслом. Верхний позвонок отсутствовал. Эксперт по ритуальным преступлениям Полицейского департамента Лос-Анджелеса решил, что эти детали соответствуют обряду жертвоприношения «Сантериа».

– Они приносят людей в жертву? – округлил глаза Аист.

– Только в фильмах про Джеймса Бонда, – Аненберг потянулась к отчету судмедэксперта. – Сантеро в основном убивают птиц и овец. Даже на Кубе. В колледже я проводила по ним антропологическое исследование.

– Эксперт по ритуальным преступлениям заявил, что, судя по особенностям данного жертвоприношения, Дебуфьер, скорее всего, полагал, что жертва одержима злым духом.

– В желудке обнаружены листья подсолнуха и кокос. – Аненберг подняла взгляд. – Трапеза перед смертью. Если жертва ее съест, значит, боги одобряют жертвоприношение.

– Уверен, для нее это было слабым утешением, – заметил Рейнер.

Аист зевнул и помахал рукой у себя перед ртом:

– Простите, я обычно в это время уже сплю.

Роберт толкнул по столу фотографии с места преступления:

– Это тебя разбудит.

– Что связывает Дебуфьера с преступлением? – спросил Тим. – Помимо того факта, что он священник вуду?

Дюмон бросил Тиму показания очевидцев:

– Два свидетеля. Первая, Джулия Пацетти, была лучшей подругой Кейес. Девушки вместе ходили в кино за несколько дней до смерти Кейес. После фильма Пацетти пошла в туалет, а Кейес осталась ждать ее в холле. Когда Пацетти вернулась, Кейес сказала ей, что Дебуфьер только что к ней подошел и пригласил прокатиться. Когда девушки вышли на стоянку, Дебуфьер ждал ее в черном «шевроле». Он увидел, что Кейес не одна, и уехал, но перед этим Пацетти успела хорошо его рассмотреть.

– Лысый гаитянин ростом под два метра, – хмыкнул Митчелл. – Да уж, фигура заметная.

– Второй свидетель?

– Девушка. Возвращаясь с вечеринки, она видела, как мужчина, подходящий под описание Дебуфьера, стянул тело Кейес с заднего сиденья «шевроле» и уволок в переулок.

Аненберг присвистнула:

– Я бы сказала, это изобличающая улика.

– Она пробежала несколько кварталов, потом позвонила 911. – Дюмон сверился с отчетом. – Это было в три семнадцать утра. Имея на руках описание внешности подозреваемого и его машины, полицейские добрались до Дебуфьера еще до рассвета. Они нашли его возле дома, он чистил отбеливателем заднее сиденье «шевроле».

– В доме что-нибудь нашли?

– Алтарь, чаши и шкуры животных. На полу подвала были пятна крови, позже выяснили, что это кровь животных.

– Я могу посмотреть отчеты о биографиях свидетелей? – попросил Тим.

Рейнер запустил их по столу, и Тим листал, пока другие говорили. Ни один из свидетелей в прошлом не совершал уголовных преступлений и не нарушал общественного порядка – ничего, что могло бы уличить их в даче ложных показаний.

– …не настаивал на залоге. Но судья, зная, что у Дебуфьера нет денег, просто постановил забрать у него паспорт и назначил залог в тысячу долларов, – говорил Дюмон. – Представители американской ассоциации «В защиту религии» прошли маршем по городу, заявляя, что Дебуфьера мучают, и заплатили залог. Через день оба свидетеля были найдены заколотыми в шею – еще один ритуальный обряд сантеро. А если свидетели мертвы, их показания становится доказательствами, основанными на слухах. Дело закрыли.

Рейнер задумчиво протянул:

– Очень, очень грустно, когда сама система дает мотивацию для совершения убийства.

Тим подумал, что оценка Рейнера не вполне соответствует действительности, но предпочел не комментировать это замечание и снова углубился в записи. Тщательный просмотр оставшихся бумаг не дал никаких оснований полагать, что Дебуфьер невиновен.

Голосование Комитета закончилось с результатом семь-ноль.


предыдущая глава | Обвинение в убийстве | cледующая глава