home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



23 октября 1874 года

В эту неделю похолодало. Зима пришла рано, как в год смерти папы, и с городом происходят те же перемены, какие я наблюдала в злосчастные дни, когда отца свалила болезнь. На улице лоточники, обутые в рванье, притоптывают ногами и проклинают холод; на стоянке извозчиков кучки беспризорников жмутся к потным бокам битюгов, чтобы согреться. Эллис рассказала, что позапрошлой ночью на улице по ту сторону реки нашли истощенных голодом мать и троих ее сыновей, которые замерзли насмерть. Артур говорит, что, в предрассветные часы проезжая по Стрэнду, видит у подъездов нищих, скрючившихся под дерюгами, подернутыми инеем.

Еще наступают туманы — желтые, бурые и черные, будто жидкая сажа; кажется, они лезут из мостовых, точно варево дьявольских котлов, спрятанных в подземных стоках. Туманы пятнают одежду, забивают грудь и вызывают кашель; они липнут к окнам, и, если вглядеться, порой видно, как они просачиваются в дом сквозь плохо пригнанные рамы. Смеркается уже часа в три-четыре; Вайгерс зажигает лампы, но огонь задыхается и горит еле-еле.

Вот и моя лампа чуть теплится. Свет тусклый, как от ночников, что оставляли в спальне, когда мы были детьми. Живо помню, как считала яркие точки на абажуре светильника и, зная, что во всем доме не сплю только я, прислушивалась, как в своей кровати пыхтит нянька, а в своих постельках сопят и порой всхлипывают Стивен и Прис.

Комната все та же. На потолке видны следы, где некогда крепились качели, на полках остались кое-какие детские книжки. Вон одна — любимая книжка Стивена, я узнаю корешок. В ней ярко раскрашенные картинки чертей и привидений, на которые нужно пристально смотреть, а потом быстро перевести взгляд на голую стену или потолок, где возникнет плавающий призрак увиденного, только совсем иного цвета.

Что-то последнее время мысли мои все о призраках!

Дома скучно. Утром я опять ездила в Британский музей, но из-за туманов там еще сумрачнее обычного, и в два часа прошел слух, что читальня закрывается. Начались всегдашние недовольства и требования принести лампы, но я их не поддержала, поскольку выписками из истории тюрем занималась лишь от нечего делать. Так было странно выйти в серую гущу дня, где все казалось нереальным. Грейт-Рассел-стрит еще никогда не выглядела столь плоской и бесцветной. Я даже замешкалась на ступенях музея, боясь, что сама стану такой же блеклой и иллюзорной, как мостовые и крыши.

Конечно, издали туман всегда кажется плотнее. Я не растаяла и сохранила свою определенность, но будто очутилась под марлевой накидкой, которая была отчетливо видна и, двигаясь вместе со мной, походила на ту, какой служанки закрывают от ос тарелки с пирожными.

Интересно, все ли прохожие видели сопровождавшие их марлевые накидки так же отчетливо?

Потом мысль о марле стала меня угнетать; я решила найти стоянку извозчиков, взять экипаж и до самого дома ехать с опущенными шторками. Направляясь к Тоттнем-Корт-роуд, я глазела на дверные таблички и витрины, получая некое грустное утешение от того, что сей парад магазинов и заведений так мало изменился с тех пор, как я проходила здесь под руку с папой...

Но даже в своей задумчивости я обратила внимание на медный квадратик у двери, который, казалось, сиял чуть ярче своих соседей; подойдя ближе, я увидела на табличке темную надпись: «Британская национальная ассоциация медиумов — Зал собраний, читальня и библиотека».

Два года назад этой таблички здесь определенно не было, либо я просто не замечала ее, ибо тогда спиритизм меня совершенно не интересовал. Теперь же я остановилась и подошла к ней. Естественно, я не могла не вспомнить о Селине — мне все еще непривычно писать ее имя. Возможно, на воле она здесь бывала, подумала я, и мы обе проходили по этой самой улице. Я вспомнила, как в первые дни нашего знакомства с Хелен ждала ее тут на углу. И может быть, мимо прошла Селина.

Мысль показалась любопытной. Я снова взглянула на медную табличку, потом на ручку двери, а затем повернула ее и вошла внутрь.

В прихожей не было ничего, кроме узкой лестницы, по которой предстояло подняться в комнаты, расположенные над магазином на втором и третьем этажах. Лестница приводит в небольшую контору. Стены в ней весьма красиво отделаны деревянными панелями, на окнах деревянные жалюзи, которые из-за тумана нынче были опущены; в простенке между окнами висит огромная и, на мой взгляд, дурно исполненная картина «Саул у Аэндорской волшебницы». Пол укрыт малиновым ковром. За конторкой я увидела даму с газетой и господина. Грудь дамы украшала серебряная брошь в виде соединенных рук — подобную эмблему встречаешь на могильных камнях. Господин был в шелковых туфлях. Увидев меня, оба улыбнулись, но затем погрустнели. Выразив сожаление по поводу весьма крутой лестницы, господин сказал:

— Как жаль, что вам пришлось понапрасну взбираться. Вы на демонстрацию? Из-за тумана она отменена.

Он держался очень просто и любезно. Я сказала, что пришла не из-за демонстрации, но — это было истинной правдой — случайно споткнулась у порога и заглянула из любопытства. Грусть на лицах пары сменилась невероятным глубокомыслием. Дама кивнула и произнесла:

— Случайность и любопытство. Какое изумительное сочетание!

Господин потянулся пожать мне руку; по-моему, я еще не встречала таких изысканных мужчин со столь изящными ладонями и ступнями.

— Боюсь, в этакую погоду, что отпугивает всех наших визитеров, мы мало чем сможем вас заинтересовать, — сказал он.

Я упомянула читальню. Она открыта? Можно ли ею воспользоваться? Читальня открыта, и воспользоваться можно, но придется уплатить шиллинг. Сумма не показалась мне чрезмерной. Тогда мое имя вписали в книгу, лежавшую на конторке.

— Мисс Приор, — наклонив голову, прочел мужчина.

Затем он представил мне даму: мисс Кислингбери, здешний секретарь. Сам он куратор, зовут его мистер Хитер.

Он проводил меня в читальню. Выглядела она весьма скромненько — наподобие библиотеки, какую увидишь в клубе или маленьком колледже. Три-четыре забитых книгами стеллажа и плетеная стойка, с которой, точно сохнущее белье, свешивались газеты и журналы. Стол, кожаные кресла, на стенах разнообразие картинок и еще застекленный шкаф — воистину любопытный и, я бы сказала, жуткий предмет, но о том я узнаю позже. Сначала я подошла к книгам. Они меня приободрили. По правде, я уже сама гадала, зачем сюда пришла и что здесь искала. А тут хотя бы всегда можно полистать страницы, какой бы странной ни была книга.

Вот так я оглядывала полки, а мистер Хитер зашептался с весьма пожилой дамой — единственной читательницей, которая сидела за столом и рукой в замызганной белой перчатке придерживала брошюру, чтоб та не закрылась. Едва увидев мистера Хитера, дама нетерпеливо поманила его к себе и сказала:

— Какой поразительный текст! Он так вдохновляет!

Освободившись от руки, брошюра тотчас захлопнулась. Я увидела заглавие — «Одическая сила».12

Полки передо мной были уставлены книгами с подобными названиями; я все же вытащила парочку, но советы они давали самые незамысловатые: например, книжица «О стульях» предостерегала против индукции, скапливающейся в мягких сиденьях, которыми опрометчиво пользовались многие спириты, и рекомендовала прибегать исключительно к стульям с тростниковым или деревянным сиденьем... Мне пришлось отвернуться, дабы мистер Хитер не заметил моей улыбки. Оставив книжные полки, я прошла к стойке с газетами и тут наконец обратила взгляд на висевшие над ней фотографии. Одна представляла «Явление духов через посредничество миссис Мюррей, октябрь 1873 года»: в кресле возле фотографической пальмы безмятежно сидела дама, а за ней маячили три расплывчатые фигуры в белых одеяниях — «Санчо», «Аннабел» и «Кип», как извещал ярлык на рамке. Фото были еще потешнее книжек, и я с внезапной грустью подумала: ох, видел бы это папа!

Тут я почувствовала какое-то движение рядом с собой и вздрогнула. Это был мистер Хитер.

— Мы весьма ими гордимся, — кивнул он на фотографии. — У миссис Мюррей столь мощный связник! Вы заметили одну деталь? Взгляните на одеяние Аннабел. Кусочек ее воротника мы вставили в рамку и повесили рядом с фотографиями, но — увы! — через неделю-другую он совершенно растаял, что всегда бывает с призрачными материями. О да, да! — ответил он на мой немигающий взгляд и, жестом пригласив следовать за ним, перешел к застекленному шкафу. — Вот подлинная гордость нашей коллекции, эти свидетельства хотя бы чуть долговечнее...

Его тон и вся манера меня заинтриговали. Издали казалось, что шкаф забит то ли обломками скульптур, то ли белыми камнями. Однако, подойдя ближе, я увидела, что за стеклом выставлены не мраморные изваяния, но гипсовые и восковые слепки лиц и пальцев, ступней и рук. Многие были весьма странно перекошены. Кое-какие потрескались или пожелтели от времени и света. Каждый экспонат тоже имел свой ярлык.

Я вопросительно взглянула на мистера Хитера.

— Процедура вам, конечно, известна, — сказал куратор. — Все просто до гениальности! Подготовив два ведра — с водой и расплавленным парафином — спирит материализует духа. Тот любезно подает какую-нибудь конечность, которую окунают в воск, а затем тотчас в воду. Дух уходит, а слепок остается. Идеальных, конечно, мало, — добавил он извиняющимся тоном. — Не все столь прочны, что мы рискуем сделать гипсовую отливку.

На мой взгляд, большинство этих предметов были чудовищно не идеальны и опознавались лишь по крохотной нелепой детали: ноготь, складка кожи, колючка ресниц на выпученном глазу; они имели незаконченный вид, были перекошены или странно размыты, словно участники процедуры отбыли восвояси, не дав воску застыть.

— Взгляните на этот слепок, — предложил мистер Хитер. — Его оставил дух младенца, видите: крохотные пальчики, ручонка в ямочках.

Меня затошнило. Абсурдный незаконченный слепок походил всего лишь на недоношенного ребенка. Когда я была маленькой, у моей тетки случились досрочные роды, и я помню шепотки взрослых, которые потом преследовали меня в страшных снах. Я перевела взгляд в нижний, самый темный уголок шкафа. Однако там-то и оказалась самая жуткая штуковина. Восковой слепок мужской руки, но это была даже не рука в обычном понимании, а какая-то чудовищная опухоль: пять вздувшихся пальцев на разбухшей, изборожденной венами кисти, которая под светом газовых ламп блестела, точно мокрая. От младенческого слепка меня затошнило. Теперь же, сама не знаю отчего, почти зазнобило.

Но потом я увидела ярлык, и вот тогда меня затрясло по-настоящему.

Табличка гласила:

«Рука духа-связника Питера Квика. Материализация мисс Селины Дауэс».

Я взглянула на мистера Хитера, который все еще покачивал головой над пухлой ручонкой младенца, и, не удержавшись, пригнулась к стеклу. Глядя на взбухший слепок, я вспомнила тонкие пальцы и изящные запястья Селины, движения ее рук, хлопотавших над блеклой пряжей для тюремных чулок. Сравнение показалось чудовищным. Тут я вдруг осознала, что стою перед шкафом в неприличной позе, а стекло запотело от моего частого дыхания. Я выпрямилась, но, видимо, слишком резко, ибо следующее, что помню, — рука мистера Хитера поддерживает меня под локоть.

— Вам нехорошо, моя дорогая? — спросил он.

Дама за столом подняла взгляд и рукой в засаленной белой перчатке прикрыла рот. Ее брошюра опять захлопнулась и свалилась на пол.

Я объяснила, что в комнате очень жарко и от наклона у меня закружилась голова. Мистер Хитер усадил меня на стул, отчего лицо мое приблизилось к шкафу, и я опять вздрогнула; но когда дама-читательница, привстав, спросила, не принести ли воды и не позвать ли мисс Кислингбери, я поблагодарила за любезность и сказала, что мне уже лучше, тревожиться не стоит. Кажется, мистер Хитер меня разглядывал, но вполне спокойно, отметив мое пальто и платье. Сейчас я понимаю: вероятно, туда часто приходят скорбящие дамы, которые уверяют, что зашли случайно, лишь из любопытства; наверное, у шкафа со слепками кое-кто из них даже падает в обморок. Когда я опять посмотрела на застекленные полки, голос и взгляд мистера Хитера потеплели.

— Они и впрямь немного странные, правда? — сказал он. — Однако весьма удивительные.

Я не ответила, пусть думает, что хочет. Куратор вновь рассказал про воду, воск и окунание конечностей, и я наконец успокоилась.

Вероятно, медиумы, которые вызывают духов и делают слепки, весьма сообразительны? — спросила я.

Лицо мистера Хитера стало задумчивым.

— Я бы сказал, они скорее могущественны, нежели сообразительны. Медиумы не умнее нас с вами, и дело тут не в уме. Вопрос духов — это совсем иной коленкор.

Маловеры, сказал он, считают спиритизм «аферой всякой шушеры». Духам же некогда разбираться в возрастах, сословиях и «прочих суетных отличиях», они ищут дар медиума, который разбросан среди людей, точно семя в поле. Сенситивом может оказаться какой-нибудь благородный господин, а может — его служанка, которая в кухне ваксит сапоги хозяина.

— Вот, взгляните. — Мистер Хитер повел рукой к шкафу. — Мисс Гиффорд, сделавшая этот слепок, была горничной и ведать не ведала о своих способностях, пока ее хозяйку не сразила опухоль; духи ей подсказали, что следует возложить руки на больное место, и опухоль рассосалась. А вот вам мистер Северн. Этот шестнадцатилетний юноша вызывает духов с десяти лет. Я встречал трех- и четырехгодовалых медиумов. Знавал младенцев, которые, подав знак из люльки, брали перо и писали, что духи их любят...

Я снова взглянула на полки. Вообще-то, я прекрасно знала, зачем сюда пришла и что искала. Держась за грудь, я кивнула на восковую лапу Питера Квика и спросила, известно ли что-нибудь мистеру Хитеру об этом медиуме, Селине Дауэс.

О, конечно! — тотчас воскликнул он, и дама за столом опять воззрилась на нас. Неужели я не слышала о злоключениях бедной мисс Дауэс?

— Боже мой, ее засадили в тюрьму!

Куратор качал головой и выглядел весьма опечаленным. Кажется, я что-то слышала об этом деле, сказала я, но не предполагала, что Селина Дауэс так известна...

Известна? — переспросил мистер Хитер. Возможно, ее не так знают во внешнем мире, но среди спиритов... Боже, каждый медиум в стране затрепетал, узнав об аресте несчастной мисс Дауэс! Всякий английский спирит неотрывно следил за деталями процесса и зарыдал, услышав приговор; зарыдал или должен был возопить о ней и о себе.

— Закон полагает нас жуликами и мерзавцами, — сказал куратор. — Считается, мы практикуем «хиромантию и другие подлые ремесла». И в чем же обвинили мисс Дауэс? В насилии — каково? — и мошенничестве! Невиданная клевета!

Мистер Хитер раскраснелся. Его страстность меня изумила. Он спросил, известны ли мне все детали ареста и водворения в тюрьму мисс Дауэс; когда я ответила, что знаю совсем немного, но определенно хотела бы узнать больше, куратор подошел к стеллажам и, пробежав взглядом, а затем и пальцами по кожаным переплетам, вытащил один том.

— Вот, смотрите, — пригласил он, открывая обложку. — Это «Спирит», одна из наших газет. Здесь номера за прошлый год, с июля по декабрь. Полиция арестовала мисс Дауэс... когда же это было?

— Полагаю, в августе, — сказала дама в грязных перчатках. Она слышала весь наш разговор и по-прежнему не спускала с нас глаз.

Мистер Хитер кивнул и перелистал страницы.

— Вот оно, — чуть погодя сказал он — Взгляните, моя дорогая.

Я посмотрела на указанный заголовок:


26 ноября 1872 года | Нить, сотканная из тьмы | СПИРИТИЧЕСКИЕ ХОДАТАЙСТВА ЗА МИСС ДАУЭС.