home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2 декабря 1874 года

Даже не знаю, как написать о том, что произошло. Все валится из рук, не могу ни сидеть, ни стоять, ни ходить, ни говорить. Полтора дня я была не в себе; вызывали врача, приезжала Хелен, и даже Стивен наведался — стоял в ногах постели и смотрел на меня в ночной сорочке; я слышала его шепот, когда все думали, что я уснула. Я знала, что оклемаюсь, если только меня оставят в покое, дадут все обдумать и записать. Теперь в коридоре сидит Вайгерс, а дверь оставлена приоткрытой — вдруг я вскрикну; но я тихонько пробралась к столу и наконец-то раскрыла дневник. Только в нем я могу быть честной... пишу еле-еле, ибо строчек почти не вижу...

Селину отправили в темную!.. И причина тому — я. Надо пойти к ней, но мне страшно.

После прошлого визита в тюрьму я приняла довольно горькое решение прекратить наши встречи. Я поняла, что они сделали меня чужой, не похожей на себя, или хуже того — чересчур похожей на себя прежнюю, открытую Аврору. Теперь я пыталась вновь стать Маргарет, но не могла. Казалось, ее оболочка села, точно одежда. Я не помнила, что она делала, как ходила и говорила. С таким же успехом подле матери могла сидеть картонная кукла, что кивает головой. Приходила Хелен, но вид ее был невыносим. От ее поцелуя я вздрагивала, ощущая бумажную сухость своей щеки.

Так проходили дни с моей последней поездки в Миллбанк. А вчера я пошла в Национальную галерею, надеясь, что картины меня отвлекут. Я попала в студенческий день: одна девушка, поставив мольберт перед «Благовещеньем» Кривелли, свинцовым карандашом переносила на холст образ Богородицы, чей лик был лицом Селины и показался мне реальнее собственного лица. И тогда я уже не знала, зачем избегала ее. Была половина шестого, к ужину мать пригласила гостей — ни о чем этом я не думала, но тотчас поехала в Миллбанк и велела надзирательнице отвести меня к камерам. Узницы заканчивали ужин, подтирая горбушками миски. Еще у входа в зону я услышала голос миссис Джелф, странно дребезжавший в здешней акустике. Из коридорного колена надзирательница выкрикивала вечернюю молитву.

Увидев, что я дожидаюсь у входной решетки, она вздрогнула. Я заглянула к двум-трем узницам, последней из которых была Эллен Пауэр; болезнь ее ужасно изменила, и она так мне обрадовалась, что было неловко посещать ее наспех. Я подсела к ней и постаралась ободрить, гладя ее руку с распухшими костяшками. Она беспрестанно кашляет. Лекарь дал порошок, сказала Пауэр, но в лазарет ее не кладут, потому что все койки заняты узницами помоложе. Рядом стоял поддон с пряжей и недовязанными чулками — даже больную ее заставляли работать, но это лучше, считала она, чем валяться без дела.

— Так нельзя! — возмутилась я. — Непременно поговорю с мисс Хэксби.

Толку не будет, вскинулась Пауэр, не нужно ничего говорить.

— Мне осталось семь недель, но если начальство решит, что я баламучу, срок накинут.

Она ни при чем, я сама подниму бучу, возразила я, но моментально ощутила укол позорного страха: если вмешаться, мисс Хэксби может сделать гадость, прекратив мои посещения...

— Не вздумайте ничего говорить, мисс, пожалуйста, не надо.

На прогулке она видела человек двадцать таких же больных; если изменить правила для нее, придется менять для всех.

— А зачем им это? — Пауэр погладила себя по груди, пытаясь подмигнуть: — Слава богу, моя фланелька еще со мной!

Когда миссис Джелф меня выпустила, я спросила, неужели правда, что старухе не дают места в лазарете. Она пыталась замолвить словечко перед лекарем, ответила надзирательница, но тот сказал, что сам знает, что ему делать, и обозвал Пауэр сводницей.

— Мисс Ридли могла бы на него повлиять, но у нее свои твердые взгляды насчет правил. И я подчиняюсь ей... — миссис Джелф отвела глаза, — а не Пауэр и другим заключенным.

Значит, Миллбанк и тебя сожрал, подумала я.

Потом она отвела меня к Селине, и я забыла об Эллен Пауэр. Я стояла перед решеткой камеры, не замечая, что меня трясет, пока миссис Джелф не спросила: «Вы продрогли, мисс?» Наверное, до того мгновенья все во мне намертво окоченело, но от взгляда Селины жизнь струйкой возвращалась, что было чудесно, хотя мучительно больно и трудно. Я поняла, что сглупила, прервав наши встречи, ибо чувства мои не притупились, но стали отчаяннее и сильнее.

— Прошу прощенья, — сказала Селина, испуганно взглянув на меня.

За что она извиняется? — спросила я. Она ответила: наверное, за цветы? Это был подарок, но я перестала приходить, и она вспомнила, что он меня испугал. Видимо, я хотела ее наказать.

— Ох, Селина, как вы могли подумать? Я не приходила лишь потому... потому, что боялась...

Боялась собственных чувств, могла бы я сказать. Но не сказала. Ибо меня вновь посетило видение старой девы, которая тянется за отрезанными волосами...

Я лишь на секунду взяла ее руку в свои ладони, а потом отвернулась и проронила:

— Ничего я не боялась. Просто с замужеством сестры навалилось много дел по дому.

Вот так мы и говорили: она держалась робко и настороженно, я была рассеянной и опасалась подойти к ней или даже посмотреть в глаза. Потом раздались шаги, и у решетки появилась миссис Джелф в сопровождении какой-то надзирательницы. Ту я не сразу признала и лишь по кожаной сумке вспомнила, что это мисс Брюэр — секретарша капеллана, разносившая письма узницам. Глядя на меня и Селину, она улыбалась с загадочным видом человека, который прячет за спиной подарок. Я тотчас поняла — Селина, думаю, тоже: сейчас нас огорошат. Жди беды.

Слышу, как за дверью ерзает и вздыхает Вайгерс. Нужно писать тихо-тихо, иначе она войдет, отнимет тетрадку и погонит спать. Как же уснуть с тем, что я знаю? Мисс Брюэр вошла в камеру. Миссис Джелф прикрыла, но не заперла решетку и отошла в сторону — наверное, проверить другую узницу. Как хорошо, что вы здесь, обратилась ко мне мисс Брюэр, есть новость, которая вас порадует. Селина схватилась за горло. Что за новость? — спросила она, и секретарша зарделась от приятности своей задачи.

— Вас переводят! — сообщила она. — Через три дня вы отправляетесь в Фулем.

Переводят? — опять спросила Селина. В Фулем? Мисс Брюэр кивнула. Поступил приказ о переводе всех заключенных категории «звезда». Мисс Хэксби велела сейчас же известить узниц.

— Подумать только! — щебетала секретарша. — Там режим гораздо мягче: заключенным разрешено вместе работать и даже общаться. И еда, полагаю, немного сытнее. Знаете, там вместо чая дают шоколад! Ну что скажете, Дауэс?

Селина молчала. Она вся напряглась, рука ее застыла на горле, и только глаза чуть двигались, точно кукольные. От новости мисс Брюэр сердце мое ухнуло, но я понимала, что должна заговорить, чтобы не выдать себя.

— Значит, в Фулем, Селина... — проговорила я, думая: о господи, как же я буду тебя навещать?

Лицо и голос меня все же выдали. Во взгляде секретарши мелькнуло недоумение. Теперь заговорила Селина:

— Не поеду. Я останусь здесь.

Мисс Брюэр глянула на меня. Что значит — не поеду? — спросила она. Видимо, Дауэс не поняла — это вовсе не наказание.

— Я не хочу уезжать, — повторила Селина.

— Но вы обязаны!

— Обязаны, — вялым эхом откликнулась я. — Раз говорят, надо ехать.

— Нет!

Глаза Селины двигались, однако на меня не смотрели. Почему ее отправляют? Разве она плохо себя вела или не исполняла работу? Разве не подчинялась безропотно всему, что от нее требовали? Голос ее звучал странно, незнакомо.

— Я же читала все молитвы, разве нет? Была готова к урокам! Ела суп! Прибирала в камере!

Мисс Брюэр улыбнулась и покачала головой. Так именно за хорошее поведение ее и переводят! Разве плохо получить награду? Голос секретарши стал мягче. Дауэс просто испугалась. Понятное дело — заключенным Миллбанка трудно представить, что на свете есть менее суровые тюрьмы.

Мисс Брюэр шагнула к решетке.

— Оставляю вас с мисс Приор, она поможет вам свыкнуться с мыслью о переезде, — сказала надзирательница, добавив, что позже зайдет мисс Хэксби и все подробно объяснит.

Наверное, она ждала ответа и вновь озадачилась, ничего не услышав. Не знаю. Кажется, она уже взялась за решетку, не помню. Селина качнулась так резко, что показалось, будто с ней обморок, и я шагнула вперед, чтобы ее подхватить. Но обмороком и не пахло. Селина метнулась к полке у стола и что-то схватила. Грохот жестяной кружки, ложки и книги, свалившихся на пол, заставил мисс Брюэр оглянуться. Лицо ее перекосилось. Селина вскинула руку, в которой была зажата плошка. Мисс Брюэр загородилась локтем, но опоздала. Край миски пришелся ей в переносицу, и она схватилась за лицо, пытаясь укрыться от следующих ударов.

Потом осела и некрасиво распростерлась на полу, отчего задрался ее подол, выставив напоказ грубые шерстяные чулки, подвязки и розовую плоть ляжек.

Все произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и невообразимо тихо: звяканье кружки, жуткий хруст переносицы, хриплый всхлип мисс Брюэр, скрежет по стене пряжки почтовой сумки — вот и все звуки. Я закрыла руками лицо и, кажется, прошептала «боже мой!» — пальцы ощутили шевеленье губ, — а потом наконец шагнула к мисс Брюэр. Селина все еще сжимала миску. Ее меловое лицо, по которому струился пот, казалось чужим.

На миг вспомнив пострадавшую девушку, мисс Сильвестр, я подумала: значит, и ее ты ударила! А я тут с тобой в западне камеры! Объятая ужасом, я отступила и вцепилась в спинку стула.

Выронив плошку, Селина привалилась к свернутому тюфяку, и я увидела, что ее колотит еще сильнее, чем меня.

Мисс Брюэр застонала и начала шарить рукой вокруг себя, ища опору; тогда наконец я к ней подошла, присела на корточки и положила дрожащую руку на ее лоб.

— Не шевелитесь, — сказала я. — Лежите спокойно, мисс Брюэр. — Она заплакала, и я крикнула в коридор: — Миссис Джелф! Скорее сюда!

Пролетев по коридору, надзирательница с разгону ухватилась за прутья решетки. Заглянула в камеру и вскрикнула.

— Мисс Брюэр ранена, — сказала я и тише добавила: — Ее ударили в лицо.

Миссис Джелф побелела; она дико взглянула на Селину и на мгновенье застыла, держась за сердце, а потом толкнула решетку. Распростертое тело не давало ей открыться, и мы неуклюже завозились, подбирая в сторону секретаршины юбку и ноги; Селину все трясло, но она не шевельнулась и лишь молча наблюдала. Оба глаза мисс Брюэр уже заплыли, по меловому лицу расползался синяк, платье и шляпа сильно испачкались о беленую стену.

— Помогите отнести ее в дежурку, — сказала миссис Джелф. — Потом кликните лекаря, а я... сообщу мисс Ридли.

Мы на секунду встретились взглядами, и она снова посмотрела на Селину. Та уже сидела, ткнувшись головой в колени, которые подтянула к груди и обхватила руками. В сумраке ярко светилась кривая звезда на ее рукаве. Селину по-прежнему трясло, и я вдруг почувствовала, как жестоко бросать ее без слова утешения, зная, в чьи руки она теперь попадет.

— Селина... — позвала я, не заботясь о том, что меня слышит надзирательница.

Селина повернула голову. Ее мутный взгляд блуждал, и я не понимала, на кого она смотрит: на меня, миссис Джелф или заплывшую синяком плачущую секретаршу, что повисла у нас на руках. Наверное, взгляд адресовался мне, но Селина ничего не сказала, а потом миссис Джелф утянула меня из камеры. Она заперла решетку и, помешкав, закрыла на щеколду деревянную дверь.

Наш поход к дежурке стал тем еще путешествием! Узницы слышали мой зов, вскрик надзирательницы, плач мисс Брюэр и теперь, прижавшись лицами к прутьям, стояли у решеток и глазели на наш корявый спотыкающийся проход. Ой, воскликнула одна узница, кто это уделал мисс Брюэр? А другая завопила:

— Дауэс! Селина Дауэс разгромила камеру! Засветила в рожу мисс Брюэр!

Селина Дауэс! Это имя пробегало от камеры к камере, точно рябь по стоялой воде. Миссис Джелф приказала всем замолчать, но окрик прозвучал как-то жалобно, и гомон не стихал. Потом над разноголосицей воплей взвился крик, в котором слышалось не удивление, а злорадство:

— Наконец-то Селина Дауэс сорвалась! Теперь ей жакет и темная!

— О господи! Да замолчат они когда-нибудь? — воскликнула я.

Весь этот базар сведет Селину с ума!

В эту секунду грохнула входная решетка, и раздался новый крик, который я не разобрала, но вопли мгновенно угасли — шум привлек мисс Ридли и миссис Притти, находившихся в зоне этажом ниже. Мы добрались до дежурки. Миссис Джелф отомкнула дверь, усадила мисс Брюэр на стул и приложила к ее лицу смоченный водой платок.

— Селину вправду посадят в темную? — торопливым шепотом спросила я.

— Да, — так же тихо ответила надзирательница.

К вопросу мисс Ридли — ну что тут за кутерьма? — ее рука уже не тряслась, а лицо было совершенно бесстрастным.

— Селина Дауэс плошкой ударила мисс Брюэр, — доложила она.

Мисс Ридли набычилась и подошла к секретарше. Как это произошло?

— Я ничего не вижу... — всхлипнула мисс Брюэр.

Миссис Притти шагнула ближе, чтобы все лучше рассмотреть. Мисс Ридли убрала с лица секретарши платок.

— У вас заплыли глаза. Думаю, ничего страшного, — сказала она. — Но все же надо бы позвать лекаря.

Миссис Джелф тотчас вышла. Мисс Ридли вновь приложила платок к лицу пострадавшей, поддерживая ее за шею. Не глядя на меня, она повернулась к миссис Притти и произнесла одно слово:

— Дауэс. — Надзирательница шагнула в коридор, и мисс Ридли добавила: — Кликните, если заартачится.

Мне оставалось лишь стоять и слушать: вот миссис Притти тяжело прорысила по плитам, присыпанным песком, вот лязгнул засов на двери камеры, вот заскрежетал ключ в личине решетки. Потом раздалось бормотанье и, кажется, вскрик. Затем наступила тишина, которую сменили та же грузная рысца и менее внятная спотыкающаяся поступь человека, идущего против воли. Потом грохнула входная дверь. И больше ни звука. Я чувствовала на себе взгляд мисс Ридли.

— Вы были в камере, когда все произошло? — спросила она.

Я кивнула.

Что спровоцировало буйство? — Точно не скажу.

— Почему она ударила не вас, а мисс Брюэр?

Я снова ответила, что не знаю, почему вообще это случилось.

— Мисс Брюэр пришла с новостью, — сказала я.

— Которая ее взбеленила?

— Да.

— Что это за новость, мисс Брюэр?

— Ее переводят, — несчастным голосом ответила секретарша, уронив руку на стол, отчего смешался пасьянс, разложенный миссис Джелф. — Переводят в Фулем.

Мисс Ридли фыркнула.

— Должны были перевести, — злорадно сказала она.

Потом в лице ее что-то дрогнуло, как бывает со стрелками на циферблате, когда заело механизм часов, и взгляд снова обратился на меня.

Я догадалась, о чем она думает, и внутренне ахнула: боже мой!

Надзирательница больше ничего не сказала, а я повернулась к ней спиной; через минуту появилась миссис Джелф с тюремным лекарем, который мне поклонился и сменил мисс Ридли на посту возле мисс Брюэр. Зрелище под платком заставило его крякнуть; он протянул миссис Джелф порошок, попросив развести в стакане воды. Запах лекарства был мне знаком. Я смотрела, как мисс Брюэр мелкими глотками пьет снадобье, и чуть не бросилась подхватить пролившуюся капельку.

— Синяк будет приличный, — известил лекарь. Но это пустяки, сойдет, сказал он, хорошо еще что не сломаны нос или челюсть. Забинтовав лицо секретарши, врач повернулся ко мне.

— Вы все видели? — спросил он. — Вас она не ударила?

Я ответила, что вполне невредима. Сомневаюсь, возразил лекарь, уж больно скверная история для дамы. Он рекомендовал послать за моей горничной, чтобы тотчас отвезла меня домой. От реплики мисс Ридли, мол, я еще не отчиталась об инциденте перед мисс Хэксби, лекарь отмахнулся: «в случае мисс Приор» начальница вряд ли посетует на проволочку. Сейчас я вспомнила, что этот самый человек отказался положить в лазарет Эллен Пауэр. Но тогда я об этом не думала и лишь была ему благодарна. Если б в тот момент пришлось еще выслушивать вопросы и предположения мисс Хэксби, они бы меня прикончили. Мы с лекарем вышли в коридор, и возле камеры Селины я замедлила шаг, вздрогнув от царившего в ней мелкого, но кричащего разора: двери распахнуты, миска и кружка с ложкой валяются на полу, тюфяк выбит из уставной скатки, раскрытые страницы «Спутника узника» присыпаны известкой.

Лекарь проследил за моим взглядом и покачал головой:

— Все говорили, тишайшая девица. Но, бывает, и ласковая сука кусает хозяйку.

Он советовал вызвать служанку и взять извозчика, но я бы не вынесла тесноты экипажа, представляя Селину в ее узилище. Быстрым шагом я двинулась сквозь тьму, не думая о возможных опасностях. Лишь в конце Тайт-стрит я пошла медленнее, подставив лицо остужающему ветерку. Мать непременно спросит, как прошло посещение, и я должна ответить спокойно. Нельзя сказать: «Знаешь, мама, сегодня одна девушка сорвалась и ударила надзирательницу. Она взбеленилась и всех переполошила».

Я не могла так сказать не потому, что мать считала узниц жалкими, смирными и безобидными существами. Но оттого, что сама бы разрыдалась, забилась в истерике и выкрикнула правду...

Что Селина Дауэс нарочно ударила надзирательницу и теперь в смирительном жакете сидит в темной, потому что не снесла бы отъезда из Миллбанка и разлуки со мной.

Я хотела спокойно, молча и тихо пройти в свою комнату. Думала, скажусь больной — мол, надо выспаться. Но заметила странный взгляд Эллис, открывшей мне дверь, а в столовой увидела цветы, свечи и фарфоровый сервиз. Затем на лестнице появилась встревоженная и бледная от злости мать.

— Как можно быть столь беспечной! Я вся извелась от беспокойства!

Я забыла, что сегодня у нас званый ужин — первый после свадьбы Присси. Мать подошла и вскинула руку — я вздрогнула, ожидая удара.

Она не ударила. Но стащила с меня пальто и ухватила за шиворот.

— Снимай с нее платье здесь, Эллис! — крикнула мать. — Нечего тащить грязь в дом и следить на коврах!

Только теперь я заметила, что вся в известке — наверное, вымазалась, когда поднимала мисс Брюэр. Я так и стояла столбом, пока мать тянула за один рукав, а Эллис за другой. Они стащили лиф, и я неуклюже переступила через подол; потом с меня сняли шляпу, перчатки и ботинки, густо облепленные грязью. Эллис унесла одежду, а мать схватила меня за руку, покрывшуюся гусиной кожей, втянула в столовую и притворила дверь.

В ответ на мою попытку сослаться на нездоровье она злобно хохотнула:

— Тебе нездоровится? Ну уж нет, Маргарет, хватит спекулировать своей болезнью. Ты хвораешь, когда тебе это удобно.

— Я плохо себя чувствую, и от твоих слов мне только хуже...

— Однако ездить в Миллбанк тебе здоровья хватает! — Я приложила руку ко лбу, но мать отбила ее в сторону. — Ты упрямая эгоистка! Я этого не потерплю!

— Пожалуйста, я прошу тебя! Мне нужно пойти к себе и лечь...

Тебе нужно пойти к себе и одеться, сказала мать, причем самостоятельно, ибо служанки заняты, им некогда помогать. Я попыталась объяснить, что слишком расстроена ужасной сценой, которую наблюдала в тюрьме...

— Твое место здесь, а не в тюрьме! — перебила мать. — И пора уже показать, что ты это понимаешь. Присциллы нет, и ты должна исполнять свои обязанности по дому. Твое место здесь, и только здесь! Ты должна быть рядом с матерью и встречать гостей...

И дальше в том же духе. Когда я сказала, что с ней будут Стивен и Хелен, голос матери стал еще визгливей. Нет! Она не потерпит! Недопустимо, чтобы знакомые считали меня слабой или эксцентричной (последнее слово она почти выплюнула).

— Маргарет, ты не миссис Браунинг,17 как бы тебе того ни хотелось. Ты даже не миссис Такая-то. Ты всего лишь мисс Приор. И твое место — сколько раз еще повторять? — здесь, возле матери.

Голова начала болеть еще в Миллбанке, а теперь просто раскалывалась пополам. На жалобу мать отмахнулась, сказав, что нужно принять хлорал. Ей некогда со мной возиться, я могу сама взять лекарство. Она сказала, где его держит — в ящике бюро.

Я пошла к себе. В холле я встретила Вайгерс и отвернулась, когда та изумленно выпучилась, увидев меня с голыми руками, в нижней юбке и чулках. На кровати было разложено мое платье, а рядом — брошь, которую мне следовало приколоть; я еще возилась с застежками, когда подъехал первый экипаж — прибыли Стивен и Хелен. Без помощи Эллис я мучилась: на поясе платья выскочила какая-то жилка, и я не знала, как ее запихнуть обратно. В голове пульсировало так, что я ничего не видела. Когда вычесывала из волос известь, казалось, будто щетка утыкана иглами. Я видела себя в зеркале: глаза в темных, будто синяки, окружьях, острые выпирающие ключицы. Снизу, через два этажа, доносился голос Стивена; удостоверившись, что дверь в гостиную закрыта, я прошла в материну комнату за хлоралом. Отмерила двадцать крупинок, подождала воздействия и, ничего не почувствовав, приняла еще десять.

После этого головная боль чуть отступила, кровь в жилах потекла, будто патока, а лицо занемело, и я поняла: лекарство сработало. Флакон с хлоралом я поставила на место очень аккуратно — в угоду матери. Потом я стояла рядом с ней и улыбалась гостям. Она лишь раз окинула меня взглядом, убеждаясь, что я опрятна, и больше на меня не смотрела. А вот Хелен подошла меня поцеловать.

— Я знаю, вы ссорились, — шепнула она.

— Ох, как я жалею, что Присцилла уехала!

Испугавшись, что Хелен учует хлорал, я взяла с подноса Вайгерс бокал вина, чтобы отбить запах лекарства. Служанка взглянула на меня и тихонько сказала:

— У вас шпильки вылезли, мисс.

Она прижала поднос к бедру и свободной рукой затолкала шпильки на место; вдруг показалось, что за всю мою жизнь никто не проявлял ко мне такой доброты.

Затем Эллис позвонила к столу. Стивен взял под руку мать, Хелен шла с мистером Уоллесом, а меня повел мистер Данc — кавалер мисс Палмер. У него бакенбарды и очень высокий лоб. Сейчас мои слова вспоминаются так, словно их произносил кто-то другой.

— У вас прелюбопытное лицо, мистер Данc! — сказала я. — В детстве отец рисовал мне физиономии, наподобие вашей. Если перевернуть листок вверх ногами, возникает совсем иная рожица. Стивен, ты помнишь эти рисунки? — Мистер Данc рассмеялся; Хелен бросила на меня озадаченный взгляд. — Вам надо встать на голову, мистер Данc, чтобы мы увидели ваше скрытое второе лицо!

Кавалер опять засмеялся. Помню, он хохотал весь обед; в конце концов я устала от его смеха и прижала пальцы к глазам. Тогда привязалась миссис Уоллес:

— Маргарет, у вас усталый вид. Вы утомились? Слишком много сил отдали своим подопечным?

Я открыла глаза; свет за столом показался ужасно ярким.

— Что за подопечные, мисс Приор? — спросил мистер Данc.

Миссис Уоллес не дала мне ответить и сама сообщила, что я посещаю тюрьму, где подружилась со всеми заключенными. Как интересно, сказал мистер Данc, вытирая рот. Жилка в моем платье колола невыносимо.

— Судя по рассказам Маргарет, порядки там весьма суровы, — доносился голос миссис Уоллес. — Ну что ж, тамошним обитательницам не привыкать к тяжелой жизни.

Я переводила взгляд с нее на мистера Данса.

— Мисс Приор их изучает? — спрашивал он. — Или наставляет?

— Утешает и воодушевляет, — отвечала миссис Уоллес. — Подает пример леди...

— Ах, так...

Теперь засмеялась я, и мистер Данc, повернувшись ко мне, заморгал.

— Полагаю, вы навидались там всяких ужасов, — сказал он.

Помню, я смотрела в его тарелку, где лежали бисквит, кусок сыра в синеватых прожилках и нож с костяной ручкой, на лезвии которого устроился завиток масла в водяных бисеринках, будто вспотевший. Да, проговорила я, там много ужасного. Я видела женщин, разучившихся говорить, потому что им велено пребывать в молчании. Я видела, как женщины калечат себя, чтобы разнообразить свою жизнь. Я видела, как людей сводят с ума. Одна женщина умирает от холода и недоедания. А другая выколола себе глаз...

Мистер Данc взялся за нож с костяной ручкой, но теперь его опустил. Мисс Палмер вскрикнула.

— Маргарет! — сказала мать, а Хелен взглянула на Стивена.

Но слова лезли из меня, я будто чувствовала их форму и вкус. Даже если б меня стошнило ими на стол, я бы не замолчала.

— Я видела кандальную и темную. В кандальной наручники, смирительные жакеты и треноги. Треногой связывают запястья, а лодыжки подтягивают к бедрам; в таком положении узницу приходится кормить с ложечки, точно ребенка, а если она обгадится, то пребывает в собственном дерьме... — Вновь раздался голос матери, резче прежнего, к нему присоединился голос Стивена. — В темной — решетка, потом дверь и еще одна дверь, обитая соломой. Узницу связывают и сажают туда, чтобы усмирить темнотой. Там сейчас одна девушка... А знаете, что самое любопытное, мистер Данc? — Я подалась к нему и прошептала: — По правде, там должна сидеть я, а вовсе не она!

Мистер Данc повернулся к миссис Уоллес, которая вскрикнула, услышав мой шепот. Что это значит? — испуганно спросил кто-то. Что я хочу этим сказать?

— Как, вы не знаете, что самоубийц отправляют в тюрьму? — ответила я.

— Маргарет заболела, когда умер ее бедный отец, мистер Данc, — поспешно сказала мать. — И однажды — такое несчастье! — перепутала дозировку лекарства...

— Я приняла морфий, мистер Данc! — крикнула я. — И умерла бы, если б не помешали. Пожалуй, это мой недосмотр, что меня спасли. Но мне бы ничего не было, если б это стало известно, понимаете? Разве не странно? Когда обычная страхолюдина травится морфием, ее сажают в тюрьму; меня же откачивают и посылают ее навещать, а все потому, что я — леди!

Не думаю, что я была безумнее обычного, а пугающая четкость моей речи, вероятно, казалась демонстрацией дурного нрава. Я оглядела стол, но все прятали глаза, кроме матери, которая смотрела на меня как на чужую. Наконец она очень спокойно сказала:

— Хелен, отведи, пожалуйста, Маргарет в ее комнату.

Мать встала из-за стола, следом поднялись дамы, а за ними — мужчины, готовые проводить их поклоном. Противно заскрежетали стулья, на столе задребезжали тарелки и бокалы. Ко мне подошла Хелен.

— Убери руки! — сказала я, и она вздрогнула, боясь, видимо, того, что я могу еще ляпнуть, но обняла меня за талию, подняла с места и на глазах Стивена, мистера Уоллеса, мистера Данса и Вайгерс повела к двери.

Мать пригласила дам в гостиную, мы шли за ними один пролет лестницы, а затем поднялись выше.

— Что случилось, Маргарет? — спросила Хелен. — Такой я тебя никогда не видела, ты на себя не похожа.

Я уже немного успокоилась.

Не обращай внимания, ответила я, всего лишь устала, болит голова, жмет платье.

Я бы не впустила Хелен к себе, но она сама сказала, что ей нужно вернуться и помочь матери. Я обещала выспаться и утром быть как огурчик. Во взгляде Хелен сквозило сомнение; когда я коснулась ее щеки — просто так, чтобы успокоить! — она опять вздрогнула, и я поняла — она боится меня, боится того, что я могу сделать или сказать во всеуслышание. Я рассмеялась; уходя, Хелен то и дело оборачивалась, и лицо ее уменьшалось, бледным пятном расплываясь в лестничной тени.

В комнате было тихо и темно — лишь тускло накалялась зола в камине да с краю оконной шторы пробивался свет уличного фонаря. Темноте я обрадовалась и даже не подумала зажигать лампу. Я лишь вышагивала от двери к окну и обратно, пытаясь расстегнуть тугие крючки лифа. Пальцы не слушались — платье немного соскользнуло с плеч и словно крепче меня обхватило. Но я расхаживала по комнате, думая: здесь мало темноты! Я хотела, чтобы она стала гуще. Где совсем темно? Я заглянула в приоткрытую дверь гардеробной, и мне показалось, что там есть уголок темнее, чем все другие места. В нем я и села на корточки, уткнувшись лбом в колени. Платье стиснуло меня, точно кулак, и чем больше я извивалась, тем крепче оно сдавливало, и наконец я сообразила: это стягивают закрутку на моей спине!

И тогда я поняла, где я. Я была рядом с ней, совсем близко... как это она однажды сказала?.. крепче воска... Я чувствовала, что меня окружают стены камеры, я чувствовала на себе жакет...

А потом шелковой лентой мне завязали глаза... надели бархотку...

Не помню, сколько я так сидела. Раз на лестнице послышались шаги, кто-то легко стукнул в дверь и зашептал. Может быть, приходила Хелен или кто-нибудь из горничных, но вряд ли мать. Кто бы там ни был, я не откликнулась, и человек ушел, видимо, решив, что я сплю. Разве не видно, вяло подумала я, что кровать пуста? Потом я услышала голоса в прихожей и свист Стивена, подзывавшего извозчика. Под окном раздался смех мистера Данса, лязгнул засов на входной двери, донеслись резкие крики матери, которая проверяла, везде ли погашены лампы. Я зажала уши. Потом я слышала, как наверху шебаршит Вайгерс, а затем скрип и вздохи пружин ее матраса.

Я попыталась встать и чуть не упала — затекшие ноги не хотели распрямляться, платье пришпилило руки к бокам. Когда я все же встала, оно легко свалилось. Не знаю, разжал свою хватку хлорал или нет, но показалось, что сейчас меня вырвет. В темноте я пробралась к умывальнику, ополоснула лицо и рот и стояла, согнувшись над раковиной, пока не отхлынула волна дурноты. В камине еще теплились угли, я подержала над ними руки и запалила свечу. Губы, язык, глаза казались совершенно чужими, и я хотела подойти к зеркалу, чтобы узнать, насколько я изменилась. Но тут взгляд мой упал на кровать, и я что-то увидела на подушке; меня так тряхнуло, что я уронила свечу.

Показалось, я вижу голову. Собственную голову, маячившую над простыней. Я закоченела от страха, пребывая в уверенности, что в кровати лежу я сама и все это время спала, но сейчас проснусь, встану, подойду и обниму себя! Зажги огонь! — подумала я. Запали свечу! Не подпускай ее к себе в темноте! Я нашарила на полу свечу, зажгла и другой рукой прикрыла пламя, чтобы не погасло; затем подошла и взглянула на то, что лежало на подушке.

Головы там не было. Я увидела золотистые волосы, сплетенные в косу толщиной с два моих кулака. Те самые волосы, что я пыталась украсть из тюрьмы, — волосы Селины. Сквозь ночь и город она прислала их мне из своей темноты. Я поднесла косу к лицу. Она пахла серой.

Я проснулась в шесть утра, уверенная, что слышу колокол Миллбанка. Будто очнулась от смерти, погребенная во тьме под землей. Рядом лежали волосы Селины; глянец их чуть померк там, где я растрепала косу, ворочаясь во сне. Вспомнив прошлый вечер, я затрепетала, но мне хватило ума встать и, обернув волосы шарфом, спрятать их с глаз подальше — в ящик стола, где храню этот дневник. Ковер под ногами кренился, будто палуба корабля, меня качало и потом, когда я вновь замерла в постели. Вошла Эллис и тотчас побежала за матерью; мать явилась хмурая и готовая к брани, но вскрикнула, увидев, как я бледна и дрожу в лихорадке. Вайгерс послали за доктором Эшем, при виде которого я не сдержалась и расплакалась. Свое состояние я объяснила месячными. Врач велел оставаться в постели, а хлорал заменить опием.

После его ухода мать приказала Вайгерс подать мне грелку, потому что я жаловалась на боли в животе. Потом дала мне опий. По крайней мере, на вкус он приятней, чем хлорал.

— Разумеется, я бы не заставила тебя сидеть с нами, если б знала, как ты больна, — сказала мать.

Впредь надо быть внимательней к тому, как я провожу время, добавила она. Потом привела Хелен со Стивеном, я слышала, как они шепчутся. Кажется, я задремала, но очнулась с криком и в слезах и с полчаса не могла стряхнуть наваждение. Потом я испугалась того, что могу сказать, если вдруг на меня опять накатит. Я попросила родных уйти, обещав, что со мной все будет хорошо.

— Уйти? Что за вздор! Оставить тебя наедине с болезнью?

Наверное, мать собралась сидеть возле меня всю ночь. В конце концов я заставила себя лежать тихо и спокойно, и родня согласилась, что можно обойтись приглядом горничной. Теперь до рассвета Вайгерс караулит за дверью. Я слышала наставления матери: следить, чтобы я не шевелилась и не тратила силы; может, Вайгерс уловила шорох страниц, но в комнату не вошла. Днем, ступая на цыпочках, она принесла мне чашку кипяченого молока, сдобренного патокой и яйцом. Если пить это по разу в день, сказала она, я быстро поправлюсь. Но я не смогла. Через час Вайгерс унесла чашку, и ее некрасивое лицо опечалилось. Я съела лишь кусочек хлеба и выпила воды; жалюзи закрыты, горит свеча. Когда мать зажгла лампу, я съежилась. Свет режет глаза.


28 ноября 1874 года | Нить, сотканная из тьмы | 26 мая 1873 года