home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 10

Вечерние тени постепенно удлинялись, становясь густо-сиреневыми, косые лучи заходящего солнца ложились на изрезанную глубокими колеями от проезжавших телег дорогу, проложенную через лесную просеку. Кое-где в ямках и рытвинах стояла вода от недавно прошедшего дождя, в прохладном воздухе звенела мошкара, так и норовившая впиться в не защищенную одеждой кожу. Я машинально хлопнула себя по щеке, сбивая окончательно обнаглевшего комара, и устало вздохнула.

С момента, когда нас фактически выставили из Альгаста, Рейалл не произнес ни слова, уводя нас обоих от погони, которую организовала пара заезжих магов из ордена обремененных Условиями людей. Впрочем, разговаривать ему было некогда - фаэриэ бежал со скоростью ветра, держа меня на руках, так быстро и плавно, что казалось, будто бы дорога сама летит ему навстречу, а он всего лишь удерживает равновесие, пытаясь не упасть на стремительно движущейся песчано-желтой ленте.

Рейалл скользил по дороге вместе с потоками ветра, пока город не остался далеко позади, и лишь тогда остановился на какой-то вытоптанной тропе через пшеничное поле, ведущей в еловый подлесок, упал на колени, прижимая меня к груди сведенными от напряжения руками. Говорить он не мог - только с хрипом глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег, а напоить его я сумела лишь после того, как фаэриэ отдышался и с трудом разжал руки, позволяя мне соскользнуть на холодную сырую землю.

Буре трудно быть человеком. Не только потому, что приходится носить маску, но и потому, что человеческое тело плохо приспособлено к умениям ночной грозы, к ее скорости и выносливости. У клетки из плоти и крови есть свои пределы, и за возможность скрыться от погони Рейалл расплачивался острой болью при каждом вздохе, непроглядной тьмой в глазах и невозможностью подняться с колен, чтобы продолжить путь.

Впрочем, не прошло и получаса, как фаэриэ встал и медленно, неторопливо побрел через поле по едва заметной тропинке, протоптанной в высокой, почти по пояс, пшенице.

Шаг - вдох, шаг - выдох.

Движения размеренные, плавные и вместе с тем будто бы неживые.

Я пыталась разговорить его, пробовала забегать вперед или отставать, но Рей ни на миг не сбивался с единожды установленного ритма, ни разу не оступился и не споткнулся, даже когда я нарочно толкнула его в бок, надеясь вернуть фаэриэ в нормальное состояние.

Бесполезно.

Право слово, мне начало казаться, что Рейалл выложился слишком сильно для того единственного стремительного рывка, когда он уносил меня прочь от города, слишком многое отдал, чтобы вновь не утратить долгожданную свободу - и потому глаза его напоминали пустые, гладко ошлифованные камни, утратившие искорку жизни.

Очнулся он только на вечерней заре, когда вывел нас на наезженную лесную дорогу, уже теряющуюся в сиреневых прохладных сумерках уходящего дня. Впервые обернулся, посмотрел на меня, еле-еле плетущуюся в двух шагах за его спиной, и едва заметно улыбнулся:

- Устала? Понимаю, я тоже. - Он сошел с дороги и совсем неграциозно уселся у корней ближайшего дерева, прислонившись спиной к шершавой, заросшей мхом коре и прикрывая глаза. - Уже закат. В сумерках я чувствую себя значительно лучше и смогу уберечь тебя даже от магии ночной колдуньи, какой бы она ни была.

- Думаешь, они нагонят нас так быстро? - Я неуверенно потопталась на месте, но потом все-таки подошла к Рею, усаживаясь рядом с фаэриэ и прижимаясь гудящим виском к его жесткому плечу.

- После того что ты сделала с тем магом - наверняка приложат все усилия. Только на этот раз мы увидим, на что способна та милая девочка с меткой Сумерек. - Он негромко рассмеялся, словно вспомнил что-то донельзя забавное, веселое. Меня же передернуло, стоило только вспомнить лицо Гвендолин, сочетающее гладкую нежную кожу с одной стороны и обнаженную багрово-красную плоть с тонкой розоватой пленкой там, где его коснулась трехпалая лапа сумеречной твари, с другой. - Право слово, мне интересно, как оно будет выглядеть.

- Надеюсь этого не увидеть, - буркнула я, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее. Бесполезно - все тело ныло так, словно за плечами остались по меньшей мере сутки без сна и отдыха. Зря я присела отдохнуть - теперь ведь не заставлю себя подняться, тут и усну, невзирая на прохладный вечер и росу, постепенно скапливающуюся на траве.

- К сожалению, они так просто не отцепятся. Люди - удивительно упрямые создания, особенно когда дело касается личной мести. - Фаэриэ потерся подбородком о мою макушку, глубоко вздохнул. - А если вспомнить о печати Сумерек на красивом личике Гвендолин… Как ты думаешь, сможет ли она простить нам преждевременную старость своего супруга и свое публичное унижение? Даже при твоей наивности, Фиорэ, было бы чересчур надеяться на подобную милость. Кстати… Милая моя ши-дани, почему, если ты способна на такие фокусы, ты не можешь отбиться даже от плохо вооруженного сброда?

- А почему ты не можешь стать ветром в ночном небе? - в тон ответила я и сразу ощутила, как гибкие длинные пальцы Рея, до того осторожно поглаживающие мое плечо, замерли, стали жесткими, как ветки деревьев, чуть вдавились в кожу, словно предупреждая о неудачной теме разговора. Но лучшего сравнения я при всем желании не смогла бы подобрать. - Почему маешься в человеческом облике, не стряхнешь его, став бурей и дождем?

Пауза. Долгая, напряженная тишина.

- Не могу.

Слова настолько тихие, что поначалу мне показалось, будто я ослышалась.

- Не можешь? - Я отодвинулась, чтобы заглянуть ему в глаза, но фаэриэ отвернулся, пряча лицо за водопадом волос, темно-серых, отливающих глубоким фиолетовым отблеском. - Рей?

Молчание. Густое, хоть ложкой черпай.

- Ты просто не знаешь, что можешь, поэтому и не получается. - Я попыталась дотронуться до его лица, но фаэриэ перехватил мою руку прежде, чем кончики пальцев ощутили гладкий шелк его волос - Рей, я тоже не знала, что могу срезать годы с живого существа вне западного Холма. Там, дома, это ощущается совсем иначе, там я становлюсь своим временем, становлюсь Осенней рощей - и просто делаю шаг вперед или назад, и годы идут вместе со мной. Там есть проторенная тропа, которая тянется сквозь время, зыбкая такая, неясная, туманная, - но я вижу ее так же ясно, как сияющую лунную дорожку на поверхности воды. А здесь… здесь, в мире людей, все иначе. Законы другие, плата другая.

Я накрыла свободной ладонью его одеревеневшие, холодные пальцы, обхватившие мое запястье, ощутила, как фаэриэ еле ощутимо вздрогнул, как по его коже прокатилась скрытая глубоко внутри сила.

Иногда для того, чтобы увидеть спрятанное, надо закрыть глаза.

Ослепительно-белая, изломанная стрела молнии, поделившая надвое суровое грозовое небо, разорвавшая густую тьму поднебесья и на миг выхватившая из непроглядного мрака туго свернувшуюся воронку вихря. Величественный огненный змей, полыхающая зарница, заключенная внутри гибкого, как у танцора, тела фаэриэ.

Шелковые плети волос, сиреневые искры глаз, отблеск хладного железа в пальцах ветра.

Запирающее заклинание было смешным донельзя-я разглядела его сверкающее аметистовое зерно, мечущееся в воронке вихря, до которого так просто было дотянуться, стоило лишь оказаться в центре беснующейся от собственного бессилия бури. Нельзя запереть ветер в клетку - но можно заставить его поверить в то, что он заперт раз и навсегда, что и сделало заклинание, возведшими смену Условий Рейалла, наложенное людьми, имевшими силу, фаэриэ, поделившимися знаниями о собственной природе, и ши-дани, в ранг временного закона, который нельзя отменить. Но, как оказалось, можно обойти.

Я вцепилась в руку Рея так, что пальцы заболели. Только бы не потерять ниточку озарения, не отступить назад.

Потому что аметистовое зерно мерцало ярко и призывно, и так близко, что, стоит протянуть руку, - и оно само упадет в ладонь, как переспелая земляника. Забрать последнюю искорку сомнения-закона, чтобы ночная буря наконец-то перестала верить, что превратилась в человека.

Так просто - протянуть ладонь…

Жидкий жар, щекочущий пальцы, металлический запах смешивается с предгрозовой духотой, вечерней прохладой.

Я тянусь вперед, руки проходят через туго свитые плети урагана, не встречая сопротивления, - замершая в ожидании буря не смеет шевельнуть ни единого волоска на моей голове, боится оттолкнуть, напугать.

Ледяной холод - как тысячи иголок. От него немеют пальцы, стынет лицо, покрываются белым инеем ресницы. Аметистовое зернышко вспыхивает морозными отблесками - и вдруг скатывается мне на ладонь зимней слезой, осколком далекой звезды.

Руку простреливает острой болью до самого локтя, но в судорожно зажатом кулаке уже трепещет последняя, почти угасшая искорка временного закона, изменившего Условия Рейалла…

Я очнулась в объятиях Грозового Сумрака, по-прежнему сидящего у корней дерева. Рей прижимал меня к себе так крепко, что я поневоле задумалась о том, что вздохнуть полной грудью в таких стесненных обстоятельствах мне будет очень и очень трудно. Пальцы, сжатые в кулак и накрытые ладонью фаэриэ, немилосердно затекли и болели.

- Фиорэ? - Голос Рейалла был глубоким, сочным и очень низким. Чуть подрагивающим от скрытого напряжения. - Что ты сделала?

- Забрала… твою неуверенность.

Он недоверчиво посмотрел на меня, а потом скользнул окровавленными пальцами по судорожно сжатому кулаку, и он раскрылся наподобие цветка.

На моей ладони, испачканной кровью из незажившего пореза, лежал тусклый аметистовый шарик из подвески фаэриэ, утративший мерцавшую глубоко внутри искорку. Так просто - чуть-чуть поправить Условия приостановленного договора и связать Рея тем, за что он цеплялся сильнее всего во время заключения, - чувствами к прекрасной и пугающей Королеве Мечей. И пусть всепоглощающая преданность и слепое доверие превратились в обиду покинутого и преданного существа - эмоции оставались по-прежнему сильными и служили прутьями клетки, которую не сломать изнутри.

Я криво улыбнулась - и просто выбросила камешек в траву, покрытую вечерней росой. Подняла взгляд на темнеющее небо в рамке из зубчатых макушек елей, по которому медленно и величаво плыли облака, окрашенные в розовый и алый последними закатными лучами.

Поднявшийся ветер оказался неожиданно теплым и приятным. Он огладил мою щеку, окутал незримым шлейфом, согревающим как бережные объятия. Будто бы летний воздух стал живым оберегающим коконом, внутри которого я впервые со времени ухода из западного Холма почувствовала себя в полной безопасности.

Воздушная крепость, которая может стать дорогим сердцу домом - стоит только пожелать…

- Рей… это ты? Такой?

- Да.

И на этот раз голосом фаэриэ шепнул сам ветер, который сгустился вокруг моих порезов на руках плотным облачком, свернулся тугими кольцами, словно накладывая повязки.

- Когда-то я умел исцелять… Хочу попробовать снова.

Щекотно. Жарко, почти горячо.

Клубящиеся над руками облачка рассеиваются, ветер шаловливо скользнул за ворот рубашки, согревая кожу теплым порывом-дыханием.

Не оставляя на ладонях и следа от глубоких нанесенных порезов…

- Ты самый чудесный лекарь, - тихо шепнула я, прижимаясь к согревающей теплом живого тела груди фаэриэ.

Негромкий радостный смех рассыпался горстью мелкого бисера, звонкой весенней капелью, шелестом летнего дождя. Рейалл поднялся со мной на руках так плавно и легко, что мне почудилось, будто бы он взлетел на невидимых крыльях, приподнялся на ладонь над землей и мягко опустился на лесную дорогу, кажущуюся черной в наступивших летних сумерках.

- Я понесу тебя, маленькая ши-дани. - Шепот-шелест ветра в верхушках деревьев, эхо далекого голоса, отголоски уходящей в сторону грозы. - Впереди река, а погоня приближается в сопровождении тех, от кого отказались и Сумерки, и мир живых.

- А если они нас догонят?

В зрачках Рейалла дважды отразилась молния, невесть с чего прорезавшая кажущееся чистым темно-синее ночное небо.

- Тогда будем надеяться, что пойдет дождь…

Будем. Надеяться.

Тонкой, провисающей в воздухе нитью протянулся над лесом тоскливый переливчатый вой, оборвавшийся хриплым клекотом-кашлем на самой высокой ноте. Меня пробрал мороз по коже, несмотря на теплый ветер, кружащийся вокруг меня как преданный пес.

Те, от кого отказался и мир под солнцем, и изнанка тени.

Не- жить проклятая, неупокоенная. Загнившие на корню души, обросшие жутковатой, причудливой оболочкой, вызываемые в мир людей через добровольного проводника, угнездившегося в живом человеческом теле.

И наблюдающего за смертными через почерневший, затянутый гнилостным бельмом левый глаз волшебницы Гвендолин…

Лунная дорожка на поверхности широкой и глубокой реки с быстрым течением была прерывистой, яркой, рассыпающейся на отдельные блики-досочки. Как прогнивший до основания мост, который возвышался над водой черными огрызками когда-то прочных деревянных опор. Середина моста давно переломилась и рухнула в воду, остались только две наиболее прочные секции, соединенные с высоким илистым берегом, поросшим низким кустарником и жесткой осокой. И не переплыть эту реку никак - снесет течением невесть насколько, а если попадется водоворот, то и вовсе не выберешься, отправишься на дно развлекать русалок и речных духов в качестве свежего утопленника

- Должно быть, переправу перенесли ниже по течению, - неуверенно, негромко произнес фаэриэ, стоящий рядом со мной и рассматривающий остатки моста, натужно поскрипывающие каждый раз, когда порыв ветра ударялся о гнилые опоры. - Кажется, я слишком понадеялся на свои воспоминания об этой местности, забыв о том, что люди строят уже не так хорошо, как раньше.

- Деревянные мосты вообще стоят недолго, только если за ними не присматривают русалки, - вздохнула я, усаживаясь на берег и пристально наблюдая за рябью на лунной дорожке, за тем, как течение разрезает ее тонкими черными лезвиями, разбивает серебряное полотно на куски, пускает широкие трещины в отражении луны от берега до берега.

Нащупала в небольшом кожаном футляре, висящем на поясе, прохладные тростниковые трубочки резной флейты. Подняла взгляд на луну в небе, сияющую, как начищенная до блеска серебряная монетка, поймавшая лучик солнца на вычурную чеканку.

Весенние ши-дани разделяют лунные лучи на тончайшие спицы, пропуская свет через изумрудно-зеленое птичье перо, превращают их в серебряные нити, которые днем кажутся обыкновенным шелком, а ночью блестят, как подсвеченный изнутри хрусталь. Этими нитками вышиваются узоры-заклинания, узоры-обереги, скрепляются брачные узы, а еще говорят, что из лунных лучей суровые зимники куют волшебное оружие, которое прячут от посторонних глаз в глубине северного Алгорского холма. Так почему нельзя превратить лунную дорожку в настоящий мост, который выдержит двоих?

Можно. Если заручиться поддержкой тех, для кого течение реки становится продолжением рук, кто сам является водой и льдом, спит на дне глубоких омутов и выходит на берег вместе с половодьем.

Водяные духи, русалки, как их прозвали люди. Слабые, вынужденные жить вместе фаэриэ. Ставшие единым целым с рекой, что приютила их. Неспокойные, непостоянные создания…

Ветер зашумел в макушках деревьев, принес на своих крыльях безумный, безудержный вскрик-плач, переходящий в звонкий заливистый хохот. Меня передернуло, пальцы сжались на рукояти даренного Холмом ножа. Острый кончик янтарной капельки кольнул ладонь искоркой затаенной силы - болезненно, резко, недовольно. Я застыла, чувствуя, как приливной волной подкатывается к берегу внешне спокойной реки нежить, как эта волна несет с собой удушающий запах тлена, сгнившего савана и ледяной сырости затхлого подземелья, - а у меня нет сил, чтобы дотянуться до Осенней рощи, окунуть замерзшие ладони в благословенное золото солнечных лучей, щедро изливаемое даром древа королей.

Слишком много сил я потратила сегодня, слишком высокой ценой обошелся мне поворот времени для человеческого мага. Всей моей крови не хватит, чтобы оплатить здесь и сейчас еще одну милость беспокойного сердца западного Холма, а другой цены для красного лезвия с рисунком-прожилочками я не знала.

- Фиорэ, нам нужен дождь. - Фаэриэ опустился рядом со мной на колени, неровно остриженные волосы шелестящим водопадом соскользнули вперед, занавешивая узкое лицо с кажущимися бездонными глазами-провалами. Где он потерял плетеную ленту-обруч, что не давала волосам лезть в глаза? Кажется, еще днем она пересекала его лоб, удерживала темно-серые пряди, которые сейчас полоскались на ветру…

- Не могу, - шепот-признание. Я повторяла сказанные совсем недавно Реем слова и впервые была абсолютно уверена, что говорю правду. - Я исчерпала свою меру платы на крови. На сегодня - точно. Потом - не знаю.

- Значит, я вместо тебя станцую сегодня ночью со смертью. - Он улыбнулся, убирая волосы от лица, и вдруг сгреб меня в охапку, обнимая и крепко целуя в губы. Отчаянно. Горячо.

В прохладном ночном воздухе одуряюще пахло свежескошенной травой и водяными лилиями, послегрозовой свежестью, а еще почему-то железной окалиной. Тишина, спустившаяся на излучину реки, стала душной и тяжелой, словно кто-то накинул мне на голову плотное стеганое одеяло.

Рейалл отстранился, провел кончиками пальцев по моему лицу, медленно и неторопливо, несмотря на приближающуюся погоню. Словно старался запомнить это ощущение, прежде чем…

- Ты сказал «станцую»? - вдруг спохватилась я, вскакивая на ноги и глядя на лунную дорогу уже совсем по-другому.

Можно по ней перейти на ту сторону, можно! Только бы не забыться, только бы не сбиться с ритма и суметь навязать свой!

- Рей, помоги мне спуститься к воде! Я сделаю нам мост, на который не сможет ступить ни нежить, ни человек.

Мост для волшебных созданий из Холмов, по которому они могут провести лишь своего слугу или же того, с кем ши-дани связывают узы общего договора. Только бы успеть достучаться до водяных фей, до фаэриэ, живущих в глубине этой реки…

Теплая волна плеснула на узенькую илистую косу, заметенную тонкими, резко пахнущими рекой лентами водорослей и подгнившими листьями желтых кувшинок, окатила носки моих сапог. Я торопливо сбросила с плеч легкий походный плащ и принялась раздеваться, укладывая одежду и обувь на расстеленную плотную ткань под невозмутимым взглядом Рейалла.

- Мне тоже раздеться догола? - поинтересовался он, наблюдая за тем, как я увязываю вещи в походный узел, оставляя на себе только широкий кожаный пояс с ножнами и прочным кошельком, где я носила флейту.

- Только снять обувь. По лунной дороге можно пройти лишь босиком, в сапогах уйдешь под воду на первом же шаге.

Я сунула ему в руки получившийся тючок и шагнула вперед, к воде, чувствуя, как ступни щекочет ласковая речная волна, как песчинки, поднятые со дна, оседают на молочно-белой, незагорелой коже. Ветер шевельнул распущенные косы, скользнул по животу прохладным шелковым шлейфом, но я отогнала его ладонью, как верную собаку, лезущую под руку в самый неподходящий момент.

Тростниковая золоченая флейта, извлеченная из футляра на поясе, мягко засияла, подобно зыбкому болотному огоньку, стоило мне только поднести ее к губам и подарить ей звонкий, хрупкий голос своим дыханием. Мелодия-росток, мелодия-нить, хрустальная прозрачная веточка, тянущаяся к черному, усыпанному бриллиантами звезд небу. Она повисла над рекой тонкой струной, зазвенела, запела, начисто перекрывая даже разносящиеся над лесом вопли приближающейся нежити, учуявшей наконец-то желанную добычу.

Лунная ночь замерла, застыла, прислушиваясь к мелодии, услышать которую можно только внутри Алгорского холма, в сердце Осенней рощи, к мелодии, которая тише стука сердца, тише звона крошечной льдинки, разбившейся о выступивший из-под снега по весне камень. К мелодии, которая пронизывает тысячами волшебных поющих струн и становится частью окружающего мира, которая ведет за собой, заставляет плакать и смеяться от звенящей нежности, что сладкой дрожью прокатывается по всему телу от макушки до пяток, заполняет, как кристально чистая родниковая вода - расписной стеклянный сосуд.

Живи! Будь!

Я шагнула на лунную дорожку, и вода упруго прогнулась под моей ступней, окатила пальцы прохладной волной - но не расступилась, удерживая меня на хрупкой посеребренной поверхности, как на перекинутой через реку тонехонькой доске, что вибрирует от каждого шага. Серебряными кольцами разбежались круги по потревоженной поверхности, перекрещиваясь, перебивая друг друга. Они прокатывались по водной глади, тревожа русалок-фаэриэ, спящих в свитых из водорослей и кувшинок гнездышках на дне глубокой реки, таяли, как льдинки на весеннем солнце - только для того, чтобы вновь возникнуть от следующего шага.

Мелодия флейты летит над рекой, как птица, выпущенная из клетки, с шелестом разрезающая воздух могучими крыльями, она зовет за собой, теребит перетянутую струну внутри напряженно зажатого тела, требует не осторожно идти вперед, опасаясь за каждый шаг, а бежать, едва касаясь ступнями лунной дороги, что теперь казалась шире самой реки. Как степь, залитая серебром и украшенная жемчугами росы, осевшей на высокой траве.

И я уступаю этому зову, словно моя флейта обратилась в Рог Изобилия, поющую драгоценность, обломок золотого луча. Бегу по мерцающей дорожке, рассыпая вокруг сверкающие звезды-капельки, которые алмазной пылью оседают на моих волосах, холодят обнаженное тело легчайшими прикосновениями, одевают в мантию речной королевы, лунной танцовщицы, которой подпевает хор тонких, призрачных голосов, эхом раздающихся над лентой реки. Чьи-то пальцы касаются моих плеч - и взгляд тонет в насмешливых темно-синих глазах речной фаэриэ, что танцует рядом со мной.

Хрустальная дева, призрачная, изящная, нереально хрупкая, как будто кто-то чудесным колдовством придал сверкающей воде формы женского тела, выковал из нетающего снега тонкое, причудливое кружево не то крыльев, не то шлейфа. Она улыбается, уводя меня в танце лунной дороги на черную, непроглядную тьму водной глади, - но я по-прежнему ощущаю под ступнями мокрую луговую траву, упругую поверхность, а каждый всплеск мелодии лишь укрепляет причудливое плетение заклинания, удерживающего меня на воде.

Мир вокруг изменяется, словно я смотрю на него через частую золотую сеть.

Аметистовый вихрь, пронизанный взблесками молний, в двух шагах от меня неуверенно колеблется над лунной дорогой, медленно, неторопливо пересекает середину реки, но не торопится, словно ожидает меня, боится идти дальше. Я взмахиваю свободной рукой, с которой спускается полупрозрачное полотнище рукава-крыла волшебного платья из нежного белого шелка, - иди, не бойся - и он послушно отступает, но постоянно останавливается, ждет, пока я сделаю шаг к берегу.

К нему.

Комки тьмы, мечущиеся вдоль реки там, откуда мы начинали свой путь, гнилостно-багряные, нездоровые, неживые. Сквозь сетку я вижу бессмысленную, безудержную ярость, не находящую выхода, вижу попытки ступить на воду…

И чувствую, как нежить проваливается в прозрачную глубину реки, как силится доплыть до нас, вцепиться зубами в трепещущую жизнь, выпить ее до дна, как сырое яйцо, оставив после себя лишь хрупкую иссушенную скорлупу.

Грязь, которой не место в этом чистом потоке.

Флейта запела громче, злее, шелковое волшебное платье осыпалось мириадами жемчужных брызг, и в этот же момент течение раскололо реку надвое, обнажив влажное илистое дно с глубокими промоинами-омутами. Вода вспенилась по приказу хрустальной русалки-фаэриэ, вздыбилась белопенным горбом - и с грохотом обрушилась на берег, на узкую косу, где стояли двое - человек, утративший силу с последним лучом солнца, и проводник, через которого нежить изливалась в отвергнувший подобную гниль мир живых.

Лунная дорожка пошла рябью, изогнулась под моими ногами, рассыпалась на блики-монетки - и вдруг мир перевернулся, флейта захлебнулась свинцово-серой водой, а я вдруг поняла, что очутилась с обратной стороны отражения на зеркальной глади.

Истаяла золотая сетка, со всех сторон обступил холодный, давящий мрак, а я смотрела на фаэриэ, что склонялась надо мной по другую сторону водяного зеркала. Наблюдала за тем, как ее черты из хрустально-прозрачных становятся более плотными, более реальными, тогда как моя ладонь, в отчаянии прижатая к непроницаемому «стеклу», истаивает как мыльная пена.

Страх окатывает ледяной волной, пронизывает насквозь.

Имя - как спасительная соломинка, как тонкая аметистовая спица, пробившая водное зеркало.

Рейалл!!!

Та, другая, шипит, черты прекрасного лица искажаются, обнажая мелкие острые зубы, она резко оборачивается, глядя куда-то в сторону, - и вдруг осыпается частой капелью, хрустальными брызгами, ледяным крошевом, что усеивает застывшую поверхность воды.

Нырнувшее вглубь матово светящееся белым и голубым лезвие ножа вскрыло колдовское зеркало, как материнское чрево, и я ухватилась обеими руками за крепкое запястье, потянувшее меня наверх, к вольному ветру, к серебряному глазу луны, к напряженной тишине летней ночи. На берег реки, чистый, заросший душистой, терпко пахнущей травой, что кольнула острыми кончиками колени и ступни, когда фаэриэ положил меня на землю.

- Фиорэ?

Жаркие дрожащие руки встряхивают меня за плечи, щеку обжигает несильная пощечина. С трудом удается приподнять веки, заглянуть в сверкающие аметистовым блеском глаза, страшные, неистовые, прекрасные.

- Ты со мной?!

- Моя… флейта… - Голос у меня шелестящий, еле слышный - как шепот трав, шорох листвы. - Где?…

- Утонула в реке. Пусть. Хорошо, что ты сама там не осталась. - Рейалл обнял меня, прижал к груди, кутая в кажущийся тяжелым плащ, утишая, успокаивая дрожь, которая колотила нас обоих. - Не делай так больше.

- Не чаровать? - негромко усмехнулась я, согреваясь теплом Грозового Сумрака, чувствуя, как усталость все-таки берет свое, как еще немного - и я засну прямо у него на руках, не в силах идти дальше.

- Не исчезать, - серьезно ответил он, касаясь губами моих волос, с которых текла речная вода. - К сожалению, наши преследователи тоже никуда не исчезли, их просто снесло течением.

- Передышка, да?

- Скорее возможность дотянуть до рассвета. Я предпочту сражаться при свете дня с магом, чем в сумерках ночи с нежитью.

Надежда, которая вряд ли оправдается.

Я глубоко вздохнула и теснее прижалась к Рею.

Хоть бы пошел дождь…

На руках у фаэриэ спала осень.

Маленькая, изящная женщина, доверчиво прижавшаяся к его груди, комкающая в хрупких кулачках плотный лен рубашки. Под глазами у ши-дани залегли густые тени, уголки губ опустились, а меж тонких бровей нарисовалась четкая складочка-морщинка.

Устала. Совсем устала.

Рейалл осторожно коснулся ее лба губами, легонечко, едва ощущая тепло ее кожи.

Спи, моя печальная королева. Твоя золоченая флейта вывела меня из небытия, перебросила лунный мост через широкую реку и ярким солнечным лучом угнездилась где-то глубоко внутри, там, где раньше было место лишь для пьянящей свободы штормового ветра и звенящей песни хладного железа. От усталости твои скулы заострились, руки напоминают тонкие веточки, а пальцы кажутся и вовсе прозрачными - ты отдала гораздо больше сил, чем я мог представить, но мне нужно твое волшебство, твоя способность творить чудеса одним своим присутствием, еще раз. Это жестоко, но я буду просить, требовать, умолять и, если понадобиться, причиню тебе страдания и боль - все что угодно, лишь бы ты вызвала дождь до рассвета, лишь бы небеса заплакали, и чем сильнее, тем лучше. Лишь бы я мог защитить нас обоих, потому что по нашим следам вновь идет погоня, которую я ощущаю как черную зловонную лавину, как рваные клочья ядовитого тумана. Нежити плевать на металл, из которого сделан клинок, ей безразлично, холодное ли это железо, серебро или закаленная сталь - ее не убьешь остро отточенным лезвием, как не убьешь туман или болотную жижу, рассекая ее на части. Огонь, магия или солнечный свет - больше ничего не поможет. Деревянные колья всего лишь задержат то, что черным гноем изливается из проводника Сумерек, если повезет - то до самого рассвета.

Я буду идти, пробуя выиграть для нас еще час жизни.

И разбужу тебя, когда придет время. А пока спи, моя печальная королева, мое осеннее солнце, моя маленькая ши-дани…

Фаэриэ остановился, прислушиваясь к притихшему лесу.

Взбесившаяся река в одно мгновение смыла парочку магов, на свою беду оказавшихся чересчур самоуверенными - не помогла даже ненавязчивая демонстрация возможностей фаэриэ и ши-дани - и потому продолживших преследование. Печать разрушенного заклинания ощутимо покалывала кожу меж лопаток, как чей-то тяжелый взгляд, неотрывно буравящий спину. Значит, недалеко течение унесло волшебницу с меткой Сумерек и ее постаревшего муженька, а жаль.

Резкий щелчок-треск сухой ветки в ночной тишине - как звук сломанной кости.

Совсем недалеко…

- Фиорэ, проснись.

Девушку пришлось слегка встряхнуть, прежде чем она все-таки разлепила глаза и непонимающе взглянула на фаэриэ.

- Что случилось?

- Нас нашли, милая.

Страх выплеснулся на дно серебристо-серых глаз, как вода из чашки. Ши-дани проснулась моментально, схватилась за тонкую рукоять ножа - и ладонь ее бессильно опала, повисла, как крыло подстреленной птицы. Отчаянная беспомощность, для которой сейчас не время и не место.

Мгновения - как песок, тонкими ручейками текущий сквозь пальцы, щекочущий кожу жесткой каменной пудрой, мельчайшими крошками. Хрупкая нить взгляда, дрожащая, вибрирующая, перетянутая, - а треск ломаемых под тяжелой поступью сухих веток все громче, все ближе. Душным, тяжелым одеялом окутывает мрак, черным плащом застилает небо пелена облаков, которые могут пролиться дождем в лучшем случае через сутки.

Только если их не подстегнуть.

Звук, словно кто-то с усилием идет по болоту. Влажное, сытое хлюпанье смыкающейся над головой случайной жертвы трясины. Белая рука с тонкими пальцами выскользнула из тени, легла на истекающий душистой смолой древесный ствол - ногти обломаны, кожа испачкана речным илом, на темном рукаве тонкие ленты водорослей, обмотавшиеся вокруг хрупкого запястья.

Торопливо спустить ши-дани на землю, задвигая дрожащую девушку за спину.

Сабля из холодного железа со скрежетом выскальзывает из ножен, светлой полосой поблескивает в сумерках. Пусть это оружие не остановит нежить, но хотя бы задержит до того момента, как перепуганная осенница вызовет дождь. Или погибнет следом за фаэриэ.

- Он утонул… - Хриплый, клокочущий голос, словно кто-то пытается говорить, когда вода заливает рот и ноздри, заполняет горло. - Он утонул… и вы умрете.

Из мрака выдвинулась тонкая сгорбленная фигурка Гвендолин в промокшей донельзя одежде. С кончиков длинных, измазанных грязью и песком волос капала вода, они облепили лицо тонкими змеящимися лентами, свисали до самой земли белесыми водорослями, побегами древесного мха. Воздух наполнился запахом болотной сырости, гнилой травы и почему-то мокрой звериной шерсти. Девушка подняла лицо - наполовину съеденное гнилью печати Сумерек, оно истекало темным гноем, который скатывался тяжелыми, тягучими каплями по изуродованной щеке, пропадал в чернеющей прогалине у корней дерева.

Не вовремя выглянувшая из-за плеча Рейалла ши-дани ахнула, качнулась обратно, утыкаясь лбом ему между лопаток и неглубоко, прерывисто, задышала, сдерживая тошноту. Проводник, превратившийся в дверь между миром живых и тленным безвременьем, исторгающий из себя нежить, - зрелище отвратительное, пугающее и занимательное одновременно. Хуже всего, что приходится ждать, пока человек не завершит ритуал, иначе его мертвое тело станет широко распахнутой дверью для нежити и останется таковой, пока огонь не уничтожит плоть, не превратит «врата» в горсть черного жирного пепла и обугленные кости.

- Умрете… умрете… - Магичку согнуло пополам, она упала на колени, уткнувшись лбом в высокую траву, мелко дрожа и цепляясь пальцами за траву, выворачивая куски дерна.

- Вот сейчас и начнется, - вздохнул Рейалл, отступая назад и опуская саблю, чуть покачивая ею из стороны в сторону. Нарочитая расслабленность, позволяющая ударить клинком из любого положения, прочертить четко выверенную сверкающую дугу в воздухе. - Фиорэ, я тебя прошу только об одном - о дожде. Я верю в то, что ты сможешь заставить небеса заплакать, и готов жизнью выкупить необходимое тебе время. Только сделай то, что я прошу.

Усталые больные глаза на бледном осунувшемся лице ши-дани смотрели жалостливо и обреченно, когда Рейалл шагнул к корчащейся на земле волшебнице, исторгшей из своего тела густые тени, стремительно обрастающие плотью поверх оголенных янтарно-желтых костей. Существа неживые, бескровные, с причудливо изломанными конечностями. Неестественно вытянутые трехпалые ладони, кое-как слепленные из темно-бордовых жил, покрытых ошметками подгнивающей кожи, сияющие гнилостным багрянцем точки в глубине пустых глазниц. Широко распахнутые пасти с острыми зубами-иглами в два ряда, изогнутые колесом горбатые спины, покрытые грубыми наростами.

Рейалл успел насчитать четыре тени, прежде чем нежить, почуявшая живую плоть, ринулась в атаку, ведомая одним-единственным безумным желанием - жрать. Трудно представить, что за голод грызет их изнутри в том безвременье, в котором они пребывают до того момента, пока не найдется несчастный, по воле своей или случайно становящийся распахнутой дверью, проводником - но он так силен, что лишает нежить даже намека на инстинкт самосохранения.

Резко, зло засвистела сабля, вспарывающая воздух, рассекающая одну из тварей на куски всего за три удара сердца. Бесконечно долгих три удара.

Лезвие из холодного металла то увязало в дряблой, похожей на скисшее тесто плоти нежити, то скребло по иссохшим костям, разрезая похожие на витые струны сухожилия, не давая ни одной из тварей приблизиться к сжавшейся в комочек ши-дани, которая раскачивалась взад-вперед, стоя на коленях и обхватив себя руками за плечи. Жалкий лепет, которого поначалу не было слышно за хрустом костей и низкими, на грани восприятия, воплями нежити, превратился в бормотание, становившееся все громче и громче.

Передышка. Момент, когда можно стряхнуть липкую темную жижу с запахом гнилой трясины с потускневшего лезвия и осознать, что Фиорэ как помешанная повторяет одно-единственное слово. Имя того, кто обязан был откликнуться на зов.

Габриэль.

И тот, кто откликнулся, оказался страшнее тварей, что удерживались на расстоянии вытянутого меча лишь благодаря скорости и ловкости фаэриэ. Тучи разошлись, обнажая бледную луну, клонящуюся к закату, не молочно-белую и не желтоватую - розовую, будто бы кто-то плеснул крови в чистое, незамутненное озерцо прозрачной воды. Теплый ветер, вьющийся вокруг Рейалла, вдруг стал холодным и злым, переполненным ледяным крошевом и колкими снежинками, словно на небольшую прогалину меж деревьев спустилась суровая зима, обдавшая землю дыханием далеких льдов севера.

Фиорэ подняла заплаканное лицо к небу, раскинула руки - и за спиной у нее в темноте зажглись зеленые волчьи глаза. Две черные тени выскользнули из ниоткуда, из переплетения мрака, с изнанки тени - и бросились на истошно завопившую нежить, на проводницу, чей крик раненой птицей взлетел над притихшим лесом и оборвался под громкий хруст сломанной шеи. Сумеречная тварь, похожая на гончую, вымахавшую до размеров полугодовалого жеребенка, оскалилась и мотнула головой, выдергивая из тела магички кусок плоти и жадно проглатывая его, облизываясь и урча, как обыкновенная охотничья псина, дорвавшаяся до добычи.

- Зеркало мое…

Глухой, рокочущий голос, железным шипастым шариком прокатившийся вдоль позвоночника. Рейалл обернулся - и увидел, как осенница медленно поднимается с земли, встает и прижимается спиной к груди существа, на две головы выше ее самой, доверчиво тонет в его объятиях, почти полностью скрываясь под складками тяжелого черного плаща. Плечи незнакомца словно заметены снегом, но, присмотревшись, можно понять, что это всего лишь белая волчья шкура, на которой мерцают капельки воды. Или растаявшие снежинки, принесенные из далекого, холодного Самайна.

Зачем ты вызвала его, печальная моя королева, неужели ты настолько не доверяешь мне, не веришь в мою защиту? Или я на самом деле пропустил тот момент, когда ты исчерпала все свои силы, заставил тебя сделать невозможное - и для того, чтобы выполнить мою мольбу-просьбу, ты все-таки достучалась до существа, считающего тебя забавой?!

Бледная ладонь с длинными крепкими пальцами скользнула по груди осенницы, медленно легла ей на пояс, на рукоять дареного ножа.

Он что- то спросил, наклонившись к ней так близко, что седые, похожие на серый волчий мех, на ледяной осенний туман волосы короля Самайна скользнули по плечу ши-дани, а его губы почти коснулись ее уха. Она только кивнула, роняя слезинку с подбородка, -и повернула голову, словно силясь заглянуть ему в глаза.

Кровь обагрила наполовину вытащенное из ножен красноватое лезвие, зажгла золотое солнечное крошево в глубине янтарного оголовья. Король Самайна разжал взрезанную ладонь - и коснулся губ Фиорэ в поцелуе, который сложно было назвать ритуальным или дружеским. Так мужчина целует желанную женщину, ту, которая ему принадлежит… или должна принадлежать. Так целуют, когда хотят утвердить свое право.

Острые когти нежити полоснули бедро фаэриэ, тучи сомкнулись - и в этот момент полыхнула ярчайшая вспышка молнии, на долю секунды выбелившая поляну, где не осталось и следа от короля Самайна и его свиты, оглушающе громыхнул громовой раскат, а за ним стеной хлынул холодный, пробирающий до костей осенний ливень!

Не верится, что такое снова возможно, что хрустальные слезы счастья стекают по лицу вместе с каплями дождя, что тело, до того тяжелое, плотное, мешающее движениям, как слишком тесная рубашка, вдруг становится воздушным и легким, почти невесомым! Чувствовать, как проскальзывает сквозь ставшие прозрачными пальцами клинок из холодного металла, падая на мокрую траву, как одежда медленно оседает на землю ровной горкой, а налетевший вихрь подхватывает, поднимает вверх, все выше и выше! Крик, переполненный счастьем, раскалывающий небеса громом, радостным воплем, от которого содрогается земля, оставшаяся далеко внизу, пригибаются могучие деревья! Свободен! Свободен!

Настолько, что вспышка радости обращается в ветвистую стрелу молнии, ударившую вниз и объявшую какой-то сухостой оранжевым пламенем, который, впрочем, очень быстро потух под низвергающимся ливнем. Еще одна молния, раздробившая небольшую осинку в мелкую щепу - и неистовый вихрь, подхвативший эти нерукотворные колья, моментально нашпиговавшие нежить, лезущую из распростертого в прогалине тела волшебницы.

Сжечь! Сжечь эту мер-р-р-зость, что гнала меня, нас, по этому лесу, как какую-то шавку, что осмелилась причинить мне боль! Мне!

Ослепительно-белая вспышка ринулась вниз, ударила в раскрытую для нежити дверь, испепелила, оставив на ее месте лишь дымящуюся воронку, наполненную жидкой грязью. Вой нежити перекрыл грохот развернувшейся в небесах бури, которая смеялась, радовалась своему высвобождению из долгого заточения в оковах человеческого тела - и потому играючи сметала все на своем пути, с корнем вырывая деревья, выламывая ветки и с силой пробивая ими скулящих, разбегающихся тварей, стремящихся укрыться от сошедших с ума небес.

Бегите! Все равно вам не укрыться от ветра, раздирающего легкие, от бури, что слишком долго была человеком, пока не…

Холодок осознания, крошечная золотая искорка, кольнувшее то, что могло бы называться душой, сердцем ночной грозы. Тонкая янтарная спица, бесценное сокровище, едва не оставленное позади, едва не позабытое.

Моя печальная королева, Фиорэ…

На мгновение усиливающийся гул ветра затих, ради того чтобы возродиться с новой силой, замыкаясь в кольцо. Трепетную и хрупкую фигурку, лежавшую на траве, мягко подняло в воздух, закрыло туманом мелких брызг и непробиваемой броней ветра. Теперь, когда самое важное, самое дорогое укрыто от всего, что может ее обидеть или причинить вред, можно разобраться и с тем, что осталось внизу. Сорвать на них, бездушных, загнивших на корню, не имевших право на жизнь, жестокую ярость пробудившейся стихии.

И одновременно - ласково огладить полупрозрачными пальцами бледную щеку ши-дани, так, чтобы осенница открыла глаза и поняла, что теперь она в безопасности, что ее поддерживают сильные, надежные руки, пусть даже кажется, что они свиты из подсвеченного холодными отблесками молний порывов ветра. Частично «собраться» из воронки смерча так, чтобы можно было улыбнуться своему сокровищу, отдать которое по доброй воле уже не представляется возможным - лучше снова в клетку.

- Чего ты хочешь, осенняя ши-дани? Чем я могу одарить тебя? - Голос с трудом удается сформировать из раскатов грома и гула ветра, но главное, что она слышит. Понимает. И печально качает головой.

- Неужели у тебя не осталось никаких желаний? Проси все что угодно, я все исполню!

Она смотрит, едва ли не плача, разрываясь между необходимостью и тем, что ей действительно желанно, чего она действительно хочет. Только не молчи, моя маленькая ши-дани, только не молчи! Скажи хотя бы шепотом в надежде, что я не услышу, - но ветер слышит все, любой голос, даже самый тихий и далекий, любое слово, а особенно то, что произносят почти неслышно, как молитву к самой Судьбе, правящей переплетением всех дорог, пройденных любым существом, живым или мертвым.

Одно слово, которое шепнула ши-дани, колокольным звоном, серебряной струной, хрустальной капелью отозвалось и в его сердце. Дом…

Иногда, очень редко, самое заветное желание бывает одно на двоих.

О Доме, построить который могут только волшебные существа.

О небольшом Холме, где нет иных законов, кроме тех, что установлены его создателями…


ГЛАВА 9 | Грозовой сумрак | ГЛАВА 11