home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 5

Тонкий пронзительный плач вызолоченной солнцем тростниковой флейты разносился над спокойными водами небольшого сапфирово-синего озера, лежащего в нескольких шагах от древа королей. Солнечный свет, проходя через кроваво-красные листья, становился нежно-розовым, словно на закате, тонкими лучиками ложился на невысокую желтоватую траву, десятками разноцветных огоньков отражался на поверхности воды - и почему-то бесследно пропадал на потемневшей от времени серебристой коре второй половины древа королей. Такие разные - эти переплетенные воедино деревья, так тесно срослись друг с другом, что невозможно отделить одно от другого. Но золотистый ствол сияет на солнце величайшей драгоценностью, собирает полученное тепло в яркие, острые листья, в то время как вторая половина вечно находится в тени, и ни один солнечный луч не может коснуться ни серой коры, ни темных, почти черных листьев.

Я отняла флейту от губ, прислоняясь к теплому живому стволу сердца Холма и устало прикрывая глаза, чувствуя себя опустошенной, вымотанной, лишенной чего-то светлого и искреннего.

С тех пор как Кармайкл покинул Холм, в мире людей успело наступить лето, а мне показалось, что минула вечность и еще один день. Словно самый теплый лучик солнца был утрачен, погас самый жаркий лепесток огня в камине и пропал наиболее яркий оттенок в рыжине осенней листвы вокруг. Я не думала, что всего за несколько дней успею настолько привязаться к обремененному Условиями человеку, что золотой жар его души опалит меня так сильно и неотвратимо…

Кармайкл уходил на рассвете. Уходил по собственному желанию, несмотря на то что мог задержаться до вечерней зари. Уходил со словами, что нельзя слишком долго задерживаться в гостях у ши-дани, если не хочешь оставаться надолго.

А может, дело в Роге, что он унес с собой? В артефакте волшебного западного Холма, подарке древа королей, никогда ранее не покидавшего Осеннюю рощу, чтобы в любой момент можно было взять его в руки - и сыграть великую песнь, что отбросит Сумерки от домов ши-дани и из мира людей, переплавит волю и стремление в магию, открывающую и запирающую запечатанные двери. Может, потому мне и солнце кажется более тусклым, словно затянутым легкой серой дымкой, и мир вокруг стал каким-то неярким, окутанным туманом?

Я проводила Кармайкла до самой Алой реки, и лишь у белоснежного моста смогла выпустить его ладонь. Оставив ему на память тоненькое медное колечко, сквозь которое можно видеть то, что скрывается за иллюзиями ши-дани, да алый плащ, согревающий в холод и остужающий в жару, остающийся сухим в проливной дождь и выдерживающий скользящий удар разбойничьего ножа. Чудесные дары, с которыми обычно отпускают в мир людей званых гостей или же отслуживших свой срок слуг.

Знак прощания, после которого человеку непросто будет вернуться в Холмы.

Ведь Кармайкл уже дважды гостил в моем доме, и в третий раз он вернется лишь для того, чтобы остаться у меня навсегда. Не слугой и не гостем, а частью Осенней рощи, что будет существовать в Холме вечно, даже когда меня не станет. Люди сами не ведают, каким ценнейшим даром обладают, - несмотря на то что их жизненный срок зачастую смехотворно короток, душа их вечна. Даже Сумерки не могут заставить эту крошечную и неяркую на первый взгляд искру погаснуть - только ослабить на время. Фаэриэ, когда их срок приходит к концу, попросту рассыпаются, из живой стихии становятся обычным ветром, дождем или приливной волной. Искра магии, горящая внутри каждого из ши-дани, попросту возвращается в Холм, чтобы когда-нибудь влиться в новорожденного, подарив ему часть накопленных знаний и сил.

И только люди воистину бессмертны и потому только они могут выбрать себе послесмертие, возвращаясь после некоторого отдыха в новом теле или же став частью любого мира соседствующего с людским, будь то Алгорские холмы или Сумерки.

- Тоскуешь по своему гостю, сестренка?

Я вздрогнула и посмотрела на невесть откуда взявшуюся Ильен, которая уютно устроилась на наметенной ветром лиственной куче в нескольких шагах от древа королей, скорее напоминая экзотического снежного зверя, чем зимнюю ши-дани. Подчеркнутая звероподобность облика - почти боевая промежуточная форма, нечто среднее между волком и человеком, длинные серебристые когти, чуть загибающиеся острыми кончиками внутрь, лицо, застывшее неподвижной маской. Страшноватый облик - редко когда зимняя сестра приходила в нем в мое время. Разве что в тех случаях, когда злилась на меня или же готовилась к чему-то непредсказуемому.

- Немного. Ильен, что случилось?

- Пока ничего, но, как мне кажется, скоро случится. - Зимница поднялась со своей «лежанки» и медленно, почти торжественно подошла к древу королей, на нижней ветке которого я сидела. Посмотрела на меня снизу вверх, позволяя увидеть глубоко запрятанную в лунно-желтых глазах тревогу. - Когда ты последний раз была у Алой реки, Фиорэ? Как давно ты смотрела на кровавые волны, что отделяют Холм от мира смертных?

Я очутилась рядом с сестрой раньше, чем мое сердце успело отсчитать два удара.

- Река поднялась?

- Не совсем. Другое, но не лучше. Тебе нужно самой увидеть…

Ветер, поднявшийся над Рощей, потревожил верхушки деревьев, холодным потоком скользнул меж деревьев, раскидал пышный лиственный ковер, расчищая широкую тропу, ведущую куда-то вдаль, за небольшое озерцо, заполненное прозрачной водой, на дне которого поблескивали капли кровавого янтаря.

Самая короткая дорога к белому мосту в этом времени - та, которую создаю я…

Ильен посторонилась, пропуская меня вперед, но не успела я сделать и шага, как сердце Холма, величественное древо королей, зашумело яркой листвой, глухо заскрипело прочными гладкими ветками, так напоминающими простертые к небу руки, и на тропинку передо мной медленно и плавно опустился длинный ярко-красный, с черными прожилками, лист. Он казался теплым и живым, с мягким, нежным краем и крошечной золотой искоркой-каплей на кончике черенка, словно этот листок был насильно оторван от ветки и потому принес с собой частичку смолы, моментально застывшей янтарным шариком. Бесценный дар сердца Холма…

- Неужели древо королей вручает тебе оружие? - тихо шепнула Ильен, разглядывая алый вытянутый лист, уютно устроившийся в моих ладонях. - Но зачем? Здесь тебе ничто не грозит, да и никто, если подумать, - ведь тебе покровительствует Проклятый Всадник…

- Не говори глупостей, сестренка. - Я бережно убрала длинный, почти с локоть, лист в небольшую кожаную сумку, где уже лежала моя тростниковая флейта, и взглянула на Ильен в упор. - Только дважды Габриэль предлагал мне свою защиту, и оба раза касались лишь краткого пребывания в его Самайне. С моей стороны было бы наивно считать, что он будет защищать меня везде и всюду.

- Он позволяет тебе называть его по имени. Больше никто не отважится на такое, не рискуя напороться на его гнев, как на лезвие клинка из холодного железа.

- Больше никто не пробовал увидеть в нем кого-то, помимо проклятого ши-дани, - ответила я, закрывая сумку и беря за руку младшую зимнюю сестру. - Держись за меня, Ильен, мы пойдем очень быстро.

Шаг по зыбкой, пружинящей под ногами как болотная топь, тропе. Резкий порыв ветра, сполохи ярких красок и сдавившая виски тишина. Еще шаг и еще.

Не мы так быстро идем по тропе к белоснежному костяному мосту через реку пролитой крови - сама Осенняя роща вихрем проносится мимо нас, выталкивая через пространство туда, к чему мы стремились.

Судорожно, резко сжалась рука Ильен, еще крепче вцепившись в мою ладонь, вдавились в кожу чуть загнутые звериные когти.

Я могу понять ее - трудно остаться спокойной, когда мимо тебя проносится пространство чужого времени, которое в любой момент может сбить с тропы, отбросить невесть куда, запутать в бесконечно огромном мире, имя которому западный Холм. Точно так же я цеплялась за Габриэля, когда он вел меня куда-то через холодный неприветливый Самайн одному ему известной дорогой, а по обе стороны от отмеченной белым снегом, серым льдом и черной землей тропы следовала за нами его свита - холод, снег, ветер и волки. Черных гончих он редко допускал к нашим прогулкам - знал, что прирученные существа, пришедшие из Сумерек, пугают меня и заставляют чувствовать себя неуютно и беспомощно. А в те моменты Габриэль искал не моего страха.

Костяной мост над Алой рекой блеснул впереди белизной изящных перил - как маяк, граница, за которой расползалось покрывало седого тумана, укрывающего безжизненные призрачные поля. Я остановилась - и Осенняя роща замерла вместе со мной. Вернулась живая, наполненная шелестом листвы и птичьим пением, тишина, утих резкий, ранящий кожу ветер, смолк шепот Холма, что сопровождал нас по дороге сюда.

Ильен наконец-то отпустила мою руку, сделала несколько шагов к реке - и вдруг жалобно заскулила, опускаясь на четвереньки и поджимая пушистый, сверкающий морозным инеем на солнце хвост.

Алая река высоко несла свои темно-красные воды, почти выйдя из берегов. Волны захлестывали белоснежные опоры моста, окрашивая их потеками крови, брызги высоко взлетали над поверхностью бурлящей реки, то и дело частой капелью осыпаясь на перила.

Ветер переменился, и я почуяла запах крови, солоноватый, терпкий. Запах смерти и тлена плыл на границе между Холмом и миром смертных - будто бы я находилась не в благословенном краю ши-дани, а на поле битвы…

- Фиорэ, нам нужен Проклятый Всадник и его Рог, - тихо простонала Ильен, все еще сидящая на земле и обнимающая себя когтистыми руками за плечи. - Если земли смертных так наполнены кровью - значит, грань между ними и Сумерками вновь истончилась настолько, что в любой момент прорвется, как давно созревший гнойный нарыв. Ты можешь попросить Всадника о помощи, тебе он не откажет…

- Он не поможет, Ильен… - Я шагнула к костяному мосту, замаранному брызгами крови. - Не поможет, потому что Рог, певший в его руках в ночь Самайна, сейчас находится в руках смертного мужа.

- Ты передала Рог смертному?! - Зимница вскочила на ноги, метнулась ко мне с искаженным едва сдерживаемой яростью лицом. - Оставила Холм без оружия?! Да чем ты заплатила, чтобы получить это?!

Корзиной яблок и глотком крови, - тихо ответила я, не двигаясь с места и не отводя взгляд. Лунно-желтые глаза Ильен сощурились, а потом выражение ее лица вдруг изменилось - из разозленного оно стало сочувствующим, почти печальным, словно зимница, живущая в стае себе подобных, а не обособленно, как я, знала намного больше о секретах, которые прятал от меня Габриэль.

- Значит, он все-таки решился использовать и тебя… - Снежная волчица бережно взяла мою ладонь, провела по ней кончиками пальцев, словно извиняясь за вспышку гнева. - Ты знаешь, что властитель Самайна стал Проклятым Всадником как раз после того, как получил Рог Изобилия с правом распоряжаться им по своему усмотрению, заплатив за это одиночеством среди себе подобных? До сих пор его это не волновало, но сейчас, как я понимаю, он все же решил расторгнуть этот договор с сердцем Холма. Только в руках смертного Рог может быть уничтожен, а как только это случится - Всадник будет свободен.

- Хочешь сказать, что он передал Рог для Кармайкла только для того, чтобы он его в конце концов уничтожил?

- Все намного проще, - вздохнула Ильен, отводя взгляд. - Песнь Рога забирает жизнь того, кто на нем играет, и если смертный сумеет доиграть ее до конца, то Рог расколется надвое в момент, когда сыграет финальную ноту. Твой Кармайкл победит Сумерки только ценой своей жизни, освободив тем самым короля Самайна от его обязательства перед Холмом.

Я медленно, очень медленно вдохнула - и так же неторопливо выдохнула внезапно ставший ледяным осенний воздух. Подняла взгляд в стремительно тускнеющую небесную синеву, где обрывками тумана возникали дождевые тучи. Холодок осознания того, что я натворила, передавая солнечному, искреннему человеку то, что убьет его без жалости и сожаления, заберет слишком многое и в результате оставит ни с чем, морозным обручем сдавил сердце. Я слишком доверилась королю Самайна, поверила в то, во что нельзя было верить… а расплачиваться за мою глупость придется тому, кто заслуживает лучшей доли.

- Ильен, я верну Рог в Холмы до того, как Кармайкл сыграет на нем свою первую и последнюю песнь.

- Я помогу тебе. - Зимница осторожно скользнула ладонью по моему плечу. - Я одолжу тебе свою магию наверху, в мире людей, чтобы ты провела нас через зеркальный переход озера Керрех. Так будет быстрее - мы найдем твоего смертного всего за несколько дней.

- Но сейчас не наш Сезон… - возразила я, делая первый шаг на едва подрагивающий под напором кровавых волн костяной мост и стараясь держаться подальше от перил, через которые иногда перелетали мелкие алые брызги.

- Ты забываешь, что в мире людей я - просто очень умная волчица. А на твоем платье до сих пор чувствуется сладкий солнечный запах твоего гостя. Мы найдем его по этому следу.

Я кивнула и ускорила шаг, стараясь перебраться через белый мост как можно быстрее.

Если Кармайкл пострадает из-за Рога, я никогда не прощу тебя, Габриэль.

- Никогда, слышишь…

Тихий шепот в никуда, еле слышный, как дребезжание тонкой струны, и при этом наполненный магией и силой…

За спиной у меня на границе Алой реки вдруг раненым зверем взвыл невесть откуда взявшийся снежный вихрь, на миг принявший очертания припавшего к земле волка, который пропал так же быстро, как и появился.

Здесь не твое время и место, король Самайна. Впрочем, как и в мире людей. Вряд ли ты сумеешь меня остановить…

Мир людей показался мне неправдоподобно мрачным и тихим. С низкого, затянутого серой пеленой облаков неба накрапывал мелкий дождь, и, несмотря на то что летний Сезон был в разгаре, ветер был по-осеннему холодным и промозглым. Ильен, в мире людей обратившаяся в крупную светло-серую волчицу, негромко чихнула, встряхнулась, как обычная собака, и посмотрела на меня.

- Ты нас точно правильно вывела, сестрица? - Голос зимней был приглушен, наполнен низкими рычащими нотами, но слова она тем не менее выговаривала четко и внятно. Главное, не забывать о том, что у людей говорящая волчица вызовет обоснованное удивление и скорей всего страх.

- Я не могла вывести неправильно, только если сам Холм не сбил меня с дороги, - отозвалась я, пряча каштановые косы, перевитые цветными лентами, под капюшон темно-красного плаща.

- Значит, мир людей уже успело накрыть тенью Сумерек. - Ильен недовольно фыркнула, стряхивая крупную каплю воды, упавшую ей на нос откуда-то с веток деревьев, и углубилась в мокрые заросли папоротника.

- А мысль о том, что у кого-то из летних сейчас дурное настроение и потому идет дождь, тебе в голову не пришла? - поинтересовалась я, подбирая подол длинного платья и следуя за зимней сестрой в густой пролесок. Ильен ничего не ответила, и я ускорила шаг, пытаясь успеть за легконогой волчицей и не потерять ее из виду.

Хорошо ей - бегать по лесу в звериной шкуре много легче, нежели в человеческом облике. По крайней мере не нужно беспокоиться о моментально промокших тонких туфлях, об отяжелевшем подоле, который так и норовит зацепиться за каждую низко растущую ветку, за каждый куст. Не раз и не два мне приходилось высвобождать одежду из цепких объятий лесной ежевики или дикого шиповника, невольно задумываясь о том, как легко было скользить сквозь расступающийся лес в ночь Бельтайна или же когда над землями людей властвовала осень.

Сейчас я мало чем отличаюсь от человека - сил во мне осталось ровно столько, чтобы сотворить с помощью Ильен зеркальный переход куда-нибудь поближе к Вортигерну, чтобы моя зимняя сестра могла взять след Кармайкла. А потом… честно говоря, страшно представить, что я делала бы без Ильен, которая гораздо лучше меня знает человеческие привычки и наклонности, несмотря на то что большую часть года бродит по земле в облике дикого зверя.

Тропинка вильнула, углубляясь в непривычно тихий и безмолвный лес. Даже шелест дождя здесь приглушался, становясь призрачным, каким-то неестественно-тихим и потусторонним, будто бы мы с Ильен так и не выбрались в земли людей, по ошибке попав во владения одного из летних ши-дани с дурным характером.

- Ты слышишь, Фиорэ? - Моя зимняя сестра остановилась посреди тропинки, оглядываясь в мою сторону. Я лишь покачала головой - покинув Холм, я утратила способность слышать сердцебиение любого живого существа в моих владениях, в отличие от Ильен, сохранившей большую часть своих звериных инстинктов.

- Нет, ничего.

- О том и речь. Тишина такая, что мне кажется, будто бы лес вымер, стал неживым, но при этом каким-то чуждым, неправильным. Таким, каким он быть не должен.

Звонкий, как весенняя капель, девичий смех раздался в притихшем лесу, разрезая густую тишину, словно лезвие остро отточенного ножа. Я вздрогнула, Ильен еле слышно зарычала, вздыбив шерсть на загривке и припадая к земле, а смех все звенел туго натянутой струной со всех сторон, зыбким эхом отражаясь от стволов деревьев. Безрадостный, бездушный звук, пугающий своей неестественностью.

- Это не весенние, - прорычала моя зимняя сестра, оглядываясь но сторонам. - Весенниц я бы почуяла раньше, чем они подобрались так близко.

- И не дриады, потому что духи леса не имеют собственного голоса.

Я ощутила теплый, солнечный привкус позднего осеннего меда на кончике языка, невесть откуда взявшийся в воздухе запах прелой листвы, жареных каштанов и яблочного вина. Словно далекая осень протянула мне руки из западного Холма, коснулась моих волос студеным ветром, обладающим именем и душой, окутала плечи прохладным туманным плащом, согрела озябшие пальцы жаром ночного костра, в котором сгорают беды ушедшего дня.

И я потянулась к этому кусочку моей осени, к этой янтарной драгоценности, к золотому солнечному лучику посреди стремительно спускавшихся на притихший лес сумерек - и пальцы мои коснулись гладкой поверхности ножа, что лежал в моей сумке. Я потянула его за длинную, тонкую рукоять с вплавленным в оголовье золотистым камнем, похожим на семечко с остреньким кончиком, - и в отполированном до зеркального блеска красноватом лезвии отразилась вначале клубящаяся у меня за спиной темно-серая туманная дымка, а затем и чуждое вытянутое лицо с черными провалами глаз, обрамленное тонкими хрупкими веточками вместо волос.

Взгляд сумеречной твари, пойманный в «зеркале» дареного ножа, вдруг прояснился, и древесная нимфа посмотрела на меня уже более заинтересованно. Любимая игра в гляделки, устоять перед которой этот вид нечисти не может. С тех пор, как раскрывшиеся Сумерки выпустили в мир людей этих хищных призраков, прячущихся от солнечного света в древесных стволах, камнях или под водой, они не желают отказывать себе в удовольствии поиграть с жертвой, которая каким-то образом ухитрилась заметить их подлинную сущность. Иллюзии прекрасных обнаженных дев, что танцуют на тенистых лесных полянах или же ведут призрачный хоровод на поверхности прудов и заводей, притягивают неосторожных людей туда, где скрываются нимфы, - и тогда от человека к утру не остается и следа. «Затанцуют» до смерти призрачные девы, затянут в свой круг, наполненный безумным голодом и странной жестокостью.

В людских легендах до сих пор есть история-предупреждение о том, что нельзя в лунные ночи появляться у маленьких озер, на поверхности которых покачиваются розоватые лилии, или заходить в лес, куда не проникает солнечный луч. Потому что мало кто из смертных, не имея при себе холодного железа, устоит перед соблазнительными обнаженными нимфами, что ведут хоровод подальше от человеческих глаз. Заберут с собой прекрасные лесные девы, затанцуют-залюбят до смерти, да так, что следов не найдешь - словно провалился человек сквозь землю, не оставив после себя ничего - ни потерянного украшения, ни клочка одежды.

Все правда. Почти. Но люди, как всегда, закрывают глаза на тени Сумерек, заменяя красивыми речевыми оборотами неприглядную действительность.

Круг нимф не просто «затанцует» до смерти. Стоит человеку попасть под чары сумеречных призраков, уйти подальше в лес, куда не проникают лучи солнца, как одна из прекрасных дев непременно спросит, желает ли их долгожданный гость, чтобы его раздели, и, получив согласие, действительно раздевают очарованного.

Сдергивая тонкими, кажущимися хрупкими пальчиками вначале одежду, потом кожу, а под конец и куски плоти. Человек не чувствует ни боли, ни смерти - просто продолжает дергаться в кругу оголодавших призраков, пока не оголятся кости, пока не свалится он полуразодранным трупом на руки призрачных дев.

И тогда кровь впитается в иссушенную присутствием нимфы землю, сквозь плоть прорастут корни облюбованного сумеречным духом дерева, а кости перемелются в мелкую труху, что укрепит незримую крепость, защищающую нимфу от солнечного света.

- Ильен, - тихо, почти неслышно шепнула я, не отрывая взгляда от отражения сумеречного призрака на поверхности ножа. - Это нимфы, настоящие… Беги к озеру Керрех, туда они не последуют.

- Ты держишь ее взглядом? - Зимняя сестра попятилась, стараясь держаться подальше от деревьев, каждое из которых в любой момент могло стать прибежищем для жадного, голодного до крови и плоти существа, глядящего через мое левое плечо.

- Пока да… Беги, Ильен, я догоню. У меня в руках моя осень, я сумею.

Волчица неуверенно попятилась, отступила подальше от высоких мрачных деревьев с потемневшей листвой. Нимфа у меня за плечом еле слышно зашипела, протянула к моей шее тонкую коричневую руку, похожую на гибкую ожившую ветку с тремя длинными отростками-пальцами.

Запах осени и родного дома стал сильнее, четче - и вдруг полянка озарилась теплым солнечным светом, пробившимся через завесу дождевых туч и накрывшим нас с Ильен золотистым спасительным лучом. Отражение сумеречного призрака в лезвии ножа пропало, я вздрогнула, словно пробуждаясь от глубокого сна, а моя зимняя сестра ухватила меня за подол платья, ощутимо дернула, выводя на узкую, освещенную солнцем дорожку.

Тонкая, ровная прореха в сплошном полотне дождевых облаков - как длинная резаная рана на живом теле, как след того ножа, что я судорожно сжимала в руке, а солнечный луч, отогнавший Сумерки - как сияющий клинок, отделивший нас от взбесившихся нимф, которые теперь даже не пытались скрыться. Они следовали за нами, от дерева к дереву, от камня к камню, через быстро бегущие ручьи и открытые поляны. Я бежала за Ильен, путаясь в длинном подоле платья, спотыкаясь о корни деревьев, едва успевая уклоняться от норовивших хлестнуть по лицу веток и отчаянно страшась выронить теплый, почти горячий нож, янтарь в оголовье которого мягко поблескивал, словно впитывал в себя тепло летнего солнца, на краткое мгновение выглянувшего из-за туч. Страшно бежать по зыбкой тропинке, освещаемой солнцем, пробираться сквозь густой кустарник - и думать о том, что, как только затянется просвет в плотном облачном покрывале, сумеречные нимфы сожмут кольцо, поведут хоровод, в пляске которого острые как лезвие меча коготки на кончиках тонких пальцев превратят нас с Ильен в кровавые ленты…

Озеро Керрех впереди - как огромное зеркало, когда-то давно оброненное великаном, проходящим через долину. Десятки ручьев, что несут свои кристально чистые воды в это озеро, отражение которого присутствует в каждом из волшебных Холмов, блестят под солнцем искрящимся капельным серебром, поют свою звонкую песенку каждую весну, первыми высвобождаясь из-под ледяного панциря.

- Фиорэ! - Ильен первой выбежала на крутой берег озера, нависающий над кажущейся черной водой, - в этом месте дно изобиловало омутами, глубокими и холодными, как глаза короля Самайна, - и обернулась, глядя на меня, с трудом взбирающуюся на косогор. - Строй переход поближе к своему смертному!

Если бы это было так легко!

Я упала на колени в густую высокую траву, коснулась пальцами влажной, по-осеннему холодной земли. Сердце так сильно колотится, что чудится, будто бы еще немного - и оно выпрыгнет из груди, прямо в руки сумеречных нимф, застывших на краю леса, как волчья стая, наконец-то загнавшая раненое, но еще способное сопротивляться животное к краю обрыва, откуда ему никуда не деться. Прохладный влажный воздух кажется тягучим, горячим, каждый вздох сопровождался острой колющей болью в боку. Как тут сосредоточиться на зеркальном переходе, если отдышаться-то толком не получается, лицо заливает горячим потом, а перед глазами то и дело вспыхивают черные звезды?

- Сестра, быстрее!

Разрыв в тучах затянулся, солнечные лучи, оберегавшие нас от Сумерек, медленно растаяли в сером пасмурном дне, а над озером поднялся холодный сырой ветер, пробирающий до костей. Нимфы, уже не таясь, двинулись к нам - тонкие, похожие на осиновые стволы, тела, хрупкие руки с тремя пальцами, неподвижное узкое безносое лицо с крошечным ртом и огромными провалами глаз. Движения плавные, текучие, словно сумеречные, состояли из воды и ветра, а не были облечены в странную, украденную у живых плоть.

Ильен запрокинула голову к серому, затянутому облаками небу, и гулкий пронзительный волчий вой разнесся над озером. Зов о помощи, который зимняя стая услышит даже внутри северного Холма и непременно отзовется, придет на выручку, живой стеной встанет на пути врага, защищая попавшего в беду сородича.

Резкая боль, тонкая кровавая полоса, появившаяся на левом запястье чуть повыше широкого медного браслета с вкраплениями медового янтаря, алая пленка, окрасившая лезвие ножа в две ладони длиной. Я и не заметила, когда успела порезаться, но стоило первым каплям крови упасть на землю, как ощущение обнимающей за плечи осени стало более явным.

Тонкий солнечный луч, пробившийся через пелену облаков, лег на берег озера, как хрупкое призрачное лезвие, отсекая нас от сумеречных призраков. Разноцветными искорками замерцал светлый мех Ильен, золотом засияло янтарное семечко в оголовье окровавленного лиственного ножа, который я сжимала в руке. Всего лишь шаг вперед, к воде - и почувствовать зыбкий еще зеркальный переход, медленно, наподобие цветка раскрывающийся на поверхности вод озера Керрех. В моих силах пройти через него - меня он пропустит как владычицу осени, как ши-дани, находящуюся в этот краткий миг в своем праве пройти сквозь водную гладь, как через распахнутую дверь, но Ильен он не пропустит. Закрутит зимницу в водном водовороте, выбросит неизвестно куда - и хорошо еще, если не попытается протолкнуть на выходе через отражение в крошечном зеркальце на вычурной серебряной ручке.

Этот зеркальный переход, как и гроб, - рассчитан только на одного…

- Ильен… - Тихий, звенящий шепот, который всколыхнул водную гладь, едва не нарушив и без того хрупкий и нестабильный портал. - Он не пропустит обоих.

- Значит, пойдешь сама. Я слышу ответ моей стаи, слышу, как снежные ши-дани белыми призраками скользят сквозь этот лес, как один из летних, выбравшийся на поверхность, делает их путь наиболее коротким. Зимние всегда были стражей Алгорских холмов, и нас не остановят оголодавшие призраки. Найди своего смертного, не трать время попусту, его и так не слишком много.

Окошко портала - как круг зеркального льда на поверхности воды, который быстро тает, становясь все меньше. Мне делается все холоднее, будто бы через неглубокий порез на руке цепочкой частых капель вытекает моя жизнь, которой осталось и так не очень-то много. Не мой Сезон, не мое время - а я нарушаю закон, обращаясь к магии Холма в мире людей, и платить за это рано или поздно придется.

Ильен коротко взвыла - и я решилась. Сделала шаг с обрыва, падая в ставшую ледяной воду, в зеркальный переход, который ощущался как стремительный горный поток, одновременно холодный и обжигающе-горячий. Он швырнул меня о какую-то преграду, пытаясь вытолкнуть вперед, сквозь отражение в чьем-то зеркале, - но она не поддавалась, будто бы моих сил было слишком мало для того, чтобы сделать этот последний решающий рывок.

Алое лезвие, мягко светящееся даже здесь, в этом «потоке», скользнуло по преграде - и меня наконец-то вытолкнуло вперед. С болью в разрывающихся от недостатка воздуха легких, с гудящей от перенапряжения головой, с кровью, текущей по лицу.

Я рухнула на каменный пол под аккомпанемент хрустального звона от осыпавшегося мелкими осколками огромного зеркала, чувствуя себя полностью обессиленной, выпитой досуха, страшась даже пошевелиться, чтобы не рассыпаться на мелкие кусочки, не разлететься высохшей палой листвой…

Холодно, очень холодно…

Мокрая одежда давит, противно липнет к телу, мешает дышать. Пальцы намертво сжались на тонкой рукояти дареного ножа, ногти впились в ладонь до боли, до крови - но расслабить их нет никакой возможности - так велик страх выпустить из рук эту величайшую драгоценность, дар западного Холма, частичку моей осени.

Тихо вокруг - только поскрипывает приоткрытая дверь. Щеку холодит гладкий каменный пол, от сквозняка начинает трясти как в лихорадке - но сил на то, чтобы встать, у меня не осталось.

Ощущение чьего-то присутствия, тяжелый взгляд, скользящий по затылку как невидимая ладонь, - и бархатная тьма с сиреневыми искорками, затопившая сознание…

Мне снилась черная вода.

Теплое подземное озеро, невозмутимое, спокойное, заключенное в тиски каменных берегов. Аметистовые друзы, проросшие сквозь скалу, как причудливые цветы, прячущие в своей сердцевине крошечную сиреневую искорку. Чье-то невидимое присутствие под сводом пещеры - я слышу биение его сердца как частые равномерные удары молота по телу скалы, слышу его ровное размеренное дыхание.

Кто ты? Где ты?

Тьма, обступившая меня, молчит, но наступившую тишину вдруг разрывает громовой раскат…

Такой реальный, ощутимый, что я вздрагиваю - и просыпаюсь в чужой жесткой постели. Вспышка молнии осветила погруженную в сумерки комнату через окно, забранное мозаичным стеклом, - и выхватила из темноты сидящего рядом со мной на краешке постели мужчину, от которого веяло прохладным ветром, живо напомнившим о заметенном первым снегом поле, о сером небе и тоскливом волчьем вое, доносящимся со стороны черной кромки елового леса.

- Габриэль? - Голос у меня тихий, чужой, хриплый, будто бы сорванный долгим криком в никуда. Мужчина, сидящий на краю постели, шевельнулся, блеснула золотистая искра - и на фитильке тонкой оплывшей свечи затрепетал робкий лепесток пламени, осветивший лицо, склонившееся надо мной.

Тонкие темно-серые брови вразлет, похожие на узкий ивовый листок, обманчиво-хрупкие, резкие черты лица, четко очерченные губы и острый подбородок. Глаза - как небо, затянутое грозовыми тучами, не то серые, не то сиреневые с темным кольцом по краю радужки. Небрежно заплетенные в длинную косу волосы кажутся присыпанными пеплом - странный переливчато-стальной цвет, который бывает только у фаэриэ или их потомков.

Движение, которым он осторожно убрал с моего лица прядь волос, было плавным, текучим - человеку или ши-дани такая грация недоступна, так может двигаться лишь тот, кто больше ожившее проявление стихии, чем существо из плоти и крови.

- Кем бы ни был твой Габриэль, я - совершенно точно не он. - Мужчина отодвинулся и скользнул кончиками длинных, гибких пальцев по моим распущенным волосам, приподнял густую прядь - и прижался к ней щекой, прикрыв глаза. - Ты пахнешь осенью, хмельным медом и родным домом, которого у меня никогда не было. В твои волосы хочется зарыться лицом, как в шелковое покрывало, как в осеннюю листву… Из какого ты Холма, маленькая ши-дани, если даже в чужой Сезон приносишь свою магию?

- Из Алгорского… - Я приподнялась на локте и только сейчас осознала, что под тонким шерстяным одеялом я совершенно обнажена, поэтому никак не могла отогреться в прохладной комнате. - Ты раздел меня, пока я была без сознания?

- И без сил, смею заметить. - Он выпрямился, расправил плечи, на которые было наброшено что-то вроде шелковой рубашки с широкими рукавами. - Ты была подобна человеку, которого вытащили из ледяной воды в ноябре месяце - холодная, в промокшей насквозь одежде, исцарапанная осколками разбитого зеркала. Тебя нужно было согреть, но я, к сожалению, знаю только два способа - снять мокрую одежду и либо завернуть в покрывало, либо поделиться теплом собственного тела. Второй метод более действенный, но мне показалось, что вначале нужно спросить твоего разрешения.

Я кивнула и попыталась плотнее завернуться в кажущееся слишком тонким и легким одеяло. Быть может, для фаэриэ, которые не слишком чувствительны как к жаре, так и к холоду, оно было в самый раз, но мне сейчас нужно было еще одно-два таких же, чтобы прийти в себя и попытаться заснуть, не проваливаясь в беспамятство от упадка сил.

- Тебе все еще холодно? -Он приподнялся, выскальзывая из рубашки одним плавным, нарочито неторопливым движением, пододвинулся ближе, проводя ладонью над моим плечом, не касаясь кожи. - Я могу согреть тебя прямо сейчас.

Лихорадочный жар, исходящий от его ладони, жгучим ветром прокатился по моей руке, окутал невидимым одеялом, под которым стало не просто тепло - жарко, будто бы меня обняла летняя ночь, сопровождаемая далекими громовыми раскатами.

Фаэриэ взял меня за руку - и я остро ощутила скрытую внутри его тела магию. Дикую, неукротимую, как буря, что стремительно разворачивалась над замком у берега океана, неистовую, как ветер, который играючи ломает мачты кораблей, свивается в тугую петлю-воронку и безумным смерчем танцует над темными волнами с белоснежными барашками пены на гребне. Живая стихия, насильно запечатанная в кажущемся хрупким человеческом теле, ярилась в выстроенной неизвестно кем аметистовой клетке, бурлила, как океанская вода в окруженной острыми скалами бухте, пыталась вырваться наружу - и раз за разом разбивалась о стену заклинания, бессильно завывая от тоски и злости. Сейчас, когда соблюдались Условия, магия внутри фаэриэ рвалась на волю, как никогда, сотрясала аметистовые «прутья» волшебной клетки с множеством связывающих «петель», пыталась проскользнуть в еле заметные ячейки - и отступала, отражаясь сиреневыми огоньками в глубине изумленно расширившихся глаз.

Крепко, до боли, переплетенные пальцы рук.

Пронизывающий взгляд глаза в глаза.

Я смотрела на фаэриэ с великолепной бурей во взгляде - и видела пойманную стихию, наконец-то заметившую мое присутствие и с безумной надеждой потянувшуюся ко мне.

Руки, свитые из порывов ветра… Ливень, пролившийся над бурлящим океаном - как долго сдерживаемые слезы. Беззвучный вопль-мольба в вое шторма и раскатах грома…

Выпусти меня! Выпусти!!!

С треском распахнулось окно в прохладной комнате, цветным стеклянным дождем осыпались осколки витража. Я вздрогнула, очнувшись от наваждения, но не перестала ощущать бурю внутри фаэриэ, отчаянно прижимавшего меня к груди.

- Ты не сон… - Сдавленный, хриплый шепот над ухом, лихорадочно-горячие губы, скользнувшие по щеке. - Ты не можешь быть сном… не должна быть…

Поцелуй с привкусом слез, вначале почти неощутимый, опасливый - а затем крепкий, отбирающий дыхание, и рывком затягивающий в омут магии фаэриэ, в «глаз бури» внутри величественного урагана, вокруг которого танцевали изломанные стрелы молний.

Вой ветра и неистовство бури остались где-то за стенами выстроенной вокруг меня воздушной крепости из океанского шторма, громовых раскатов и ослепительно-ярких молний, а внутри было невероятно уютно и легко. Потоки воздуха - как тысячи пальцев, бережно ласкающих обнаженную кожу, капельки соленой воды, принесенных ураганом, - как поцелуи, спускающиеся по телу от макушки до ступней. Теплые и прохладные, легкие и оставляющие свой след, такие разные и вместе с тем - часть чего-то большего.

Сумерки и буря соткались в призрак человека, отделившийся от потоков неистового ветра, - увиденное после пробуждения в свете свечи лицо, темно-серые пряди волос, плавно перетекающие в дождевые капли, срывающиеся вниз, в пенящийся океан, и гибкие, сильные руки, заключившие меня в объятия. Краткий миг, на время которого живая стихия с трудом удерживала хрупкий, кажущийся нереальным облик человека - а потом я приняла ее в себя, как бесконечно долго ожидаемого в одиночестве возлюбленного…

Аметистовая клетка не выдержала стремительно разворачивающегося внутри ее совершенно нового, прекрасного мира, в котором буйные краски осени перемешались с густо-сиреневыми сумерками грозового вечера, где ветер был совершенно свободен, а столь долго удерживаемая стихия наконец-то хлынула сквозь расшатавшиеся, дребезжащие, как перетянутая струна, «прутья» сдерживающего заклинания. Еще немного - и оно будет разрушено, сломано, потому что было неспособно удержать в себе шторм, наконец-то нашедший свое небо…

Тонкие, легкие пряди волос, щекочущие лицо…

Шум стихающей за окном грозы, грохот волн, бьющихся о скалы…

Сквозняк, холодящий обнаженное тело…

Я пришла в себя на скомканных, сбитых во время порыва страсти горячих простынях, чувствуя, как фаэриэ в моих объятиях крепко прижимается ко мне всем телом. Нависает надо мной, удерживая вес на локтях, а в его широко распахнутых глазах отражается тот самый новый мир, который мы вместе построили всего минуту назад.

- Прошу… тебя… - Голос, пронизанный отзвуками грома, дрогнул, по щеке медленно стекла одинокая слеза, упавшая мне на шею. - Я больше не могу… не могу оставаться один…

- Не останешься… - Говорить трудно, новый мир, рожденный во вспышке природной силы, распирает изнутри, проливается наружу слезами радости от обретения чего-то невыразимо прекрасного, ранее никогда не существовавшего. - Я буду с тобой…

Фаэриэ тихо, почти беззвучно, рассмеялся, перекатываясь на бок и не размыкая объятий - лишь на миг он отодвинулся, чтобы укрыть нас обоих одеялом.

- Спи, бесценная осень… я буду охранять твой покой…

Меня даже не удивило то, насколько безоговорочно я ему поверила…

Тук. Тук- тук. Тук-тук…

Биение чужого сердца совсем рядом - ровное, размеренное, такое четкое, что мое сердце невольно подстраивается под навязанный ритм даже сквозь чуткий утренний сон. Я глубоко вздохнула, шевельнулась, просыпаясь, и сразу же чужой ритм ускорился, стал чаще, сильнее, а по плечу скользнула теплая ладонь.

- Наверное, сейчас мне следует сказать «Доброе утро», да?

Я открыла глаза и приподнялась на локте, рассматривая мужчину, на груди которого так сладко проспала всю ночь, сквозь кудрявую прядку, упавшую на лицо. Серые брови чуть нахмурены, темные глаза напоминают застывший в лютую стужу лед, холодный, блестящий, губы сжаты в тонкую полоску. Фаэриэ смотрел на меня так, будто бы пытался осознать, реальна я - или же видение, случайно посетившее его ночью и готовое вот-вот растаять, как туман в лучах утреннего солнца. Я попыталась сесть - на миг его руки, обнимавшие меня, обратились в тугое стальное кольцо, жесткое, как оковы, но при этом осторожное, не причиняющее боли. Короткая вспышка страха-тревоги, промелькнувшая в серо-сиреневых дымчатых глазах, почти моментально скрылась за нарочитой расслабленностью во взгляде.

- Наверное. Доброе утро… между прочим, вчера я так и не спросила, как тебя зовут.

- По-моему, нам было немного не до того. - Он улыбнулся, размыкая объятия, и ласково провел кончиками пальцев по моим кудряшкам, отводя взлохмаченные волосы от лица. - Зови меня Рей.

- Фиорэ Аиллан с Алгорских холмов. - Я привстала с кровати, оглядывая комнату, заставленную вычурной старинной мебелью, кое-где изуродованной косыми зарубками - словно когда-то по комнате прошелся вихрь, вооруженный острым мечом, в бессильной ярости крушивший массивное дерево и разбивающий зеркала. Одно, висевшее напротив кровати, было покрыто тонкой сетью трещин, но стекло тем не менее не вывалилось из старинной рамы, продолжая отражать часть комнаты и сидящего на постели Рея.

- «Цветок осени», значит… - Он пропустил меж пальцев прядь моих волос - Знаешь, я рад, что некоторые цветы цветут, несмотря на не самые подходящие времена года.

- И не самое подходящее место… - Я поднялась с разворошенного ложа и подошла к креслу, на котором была аккуратно сложена моя одежда, уже высушенная и разглаженная. Потянулась за нижней рубашкой из светло-коричневого льна и ненароком смахнула на пол лежавшую на широком подлокотнике полупустую сумку.

С тонким металлическим звоном выпал на мраморную плитку алый, с темными прожилками-травлением, недлинный нож, поймав солнечный луч в золотой янтарь оголовья. Я ахнула, кинулась поднимать - но Рей, в мгновение ока очутившийся на ногах, успел раньше меня. Плавным, текучим движением поднял он волшебный дар сердца Холма с пола, взвесил в ладони и посмотрел на меня.

- А цветок-то зубастенький… - Восхитился фаэриэ, проводя лезвием ножа по тыльной стороне запястья. - Интересно, а зачем цветкам такие зубки? Расскажешь, маленькая ши-дани?

- Отдай, пожалуйста. - Я протянула руку, чтобы забрать дар Холма, который даже на расстоянии слегка покалывал ладонь остренькими иголочками скрытой силы. - Это кусочек моей осени, который всегда со мной.

- Вот, значит, как… - Он задумчиво покрутил нож в руке, а затем вернул его мне рукоятью вперед. - Значит, вот что позволяет этим цветам цвести, несмотря на Сезоны… Они как бы и не выходят из дома. - Фаэриэ замолчал, будто о чем-то задумался. - А ты покажешь мне свой дом, моя маленькая ши-дани?

Тянущиеся к моей шее тонкие пальцы-веточки сумеречного призрака, скривленный в беззвучном вопле рот, лицо - искаженная пародия на облик дриад. Пронизывающий притихший лес волчий вой Ильен, туман, стелющийся над озером Керрех…

Листовидное лезвие больно оцарапало пальцы, я вздрогнула, поспешно убрала нож обратно в сумку и принялась одеваться.

Очень хочу надеяться на то, что нимф с изнанки Сумерек интересовала только я, а не моя зимняя сестра, что вышла в мир людей в волчьем облике. Не могу припомнить ни одного случая, чтобы сумеречные призраки нападали на лесного зверя, предпочитая питаться людьми, но… раньше они не появлялись на склонах Алгорских холмов, не подбирались так близко к водам озера Керрех.

- Мой дом далеко, да и путь мой лежит совсем в другую сторону. - Холодной змеей скользнуло вдоль спины нехорошее предчувствие, и я, путаясь в длинном подоле платья, подошла к разбитому окну, выглядывая наружу.

До самого горизонта раскинулась безмятежная сапфирово-синяя водная гладь, тихим шелестом отзывались волны, набегающие на небольшую песчаную косу где-то далеко внизу, у подножия скалистого берега. Наверняка во время прилива она полностью скрывается под водой, а буря превращает эту уютную бухточку в бурлящий котлован…

- Океан… неужели меня так далеко занесло… - еле слышно шепнула я, опираясь на усыпанный битой стеклянной крошкой подоконник и почти не чувствуя боли от врезавшихся в кожу кусочков витража.

Мои плечи почувствовали тяжесть рук фаэриэ, остановившегося у меня за спиной. Он потерся щекой о мои волосы, прижал к груди так, словно боялся, что я вскочу на подоконник и попытаюсь лететь без крыльев.

- Завораживающее зрелище, не так ли? Если видеть его слишком часто, может показаться, что океан зовет в свои глубины, а в шелесте волн чудятся голоса морских русалок. Впрочем, на поверхность они поднимаются лишь во время бури, как та, что была вчера ночью. - Рей скользнул ладонью по моей руке - горячие, сильные пальцы сомкнулись на моем запястье, медленно поднимая его к губам фаэриэ. - Ты порезалась, маленькая ши-дани… и твоя кровь такая же красная, как у меня… - Кончик его языка скользнул по свежей царапине, оставленной неосторожным обращением с даром Холма. - И такая же соленая… Скажи мне, кто тот Габриэль, именем которого ты назвала меня ночью?

- Еще один житель Холма. Сосед, можно сказать.

- Твой любовник? - Фаэриэ скользнул губами по моему запястью, чуть прикусил кожу, осторожно, бережно, будто бы пробовал меня на вкус.

- Нет. - Я попыталась отнять запястье, и фаэриэ неохотно выпустил мою руку, приобнимая меня под грудью и не желая отстраняться. - Мы никогда не спали вместе. Он считал, что это нам обоим не нужно. Что он нашел во мне что-то другое, нежели женщину для любовного ложа.

- В таком случае, он просто глупец. Или, быть может, ши-дани твоего Холма не могут испытать с тобой то же самое, что я испытал сегодня ночью…

Наша с Габриэлем Игра на двоих в канун Самайна всегда была восхитительно-странной, наполненной жаром в крови из-за ощущения шутливой погони, которая на самом деле была всерьез. Поцелуи холодного ветра на лице, снежная пыль, что прокатывалась по разгоряченному неистовым бегом телу, как обрывки нежнейшего покрывала, волчий вой, что становился прекрасной песней во славу луны, жизни и близкой зимы.

И король Самайна, что тенью следовал за мной, призраком появлялся среди оголенных осенью деревьев, зелеными огнями волчьих глаз выглядывал до тех пор, пока не наступал момент, когда я становилась Его осенью, Его миром. Сам Габриэль переставал быть ши-дани, становясь живым неистовым снежным вихрем, что на белых сияющих крыльях взмывал в густо-синие небеса, к ледяным звездам, бриллиантами рассыпанным на бархате ночного неба. Миг, когда двое становятся одним целым, когда небо тянет руки к земле, а магия Холма заполняет собой Самайн, как вода, прохладная и животворящая…

- Он ши-дани лишь наполовину. - Я поежилась не столько от прохладного морского бриза, скользящего по лицу, сколько от голоса фаэриэ, который едва заметно подрагивал от скрытого волнения. - Рей, а где находится твой замок?

- А ты разве не помнишь, как добралась до него? Ведь нельзя прийти на мыс Иглы просто так, не заметив ничего вокруг, - ответил он вопросом на вопрос, увлекая меня за собой прочь от разбитого окна. - Тогда как же ты попала сюда из своих родных Холмов, которые далеко на востоке?

Фаэриэ улыбнулся, и улыбка эта была ни теплой, ни холодной - так, наверное, могла бы улыбнуться зарождающаяся высоко в небесах буря… или выступающие из густой ночной тени Сумерки. Интерес, который возникает к тому, чего ты можешь или не можешь сделать, а вовсе не к тому, чем ты являешься или хочешь казаться.

- Говорят, что ши-дани могут появляться и исчезать по своему желанию, обратиться в лесного зверя или призрачный болотный огонек. Что под длинной юбкой прекрасные девы прячут козлиные ноги, и любое, даже самое крохотное зеркальце может являться для них дорогой куда угодно. - Рей принялся одеваться, сидя на разворошенной постели, не отрывая от меня пристального взгляда дымчатых глаз. - Столько легенд о вас сложили люди… Ты расскажешь мне, где правда, а где всего лишь красивая сказка, маленькая: ши-дани?

- В каждой сказке есть доля правды, но она обычно невелика. - Я отвернулась, с интересом разглядывая комнату, в которой оказалась.

Странная спальня, где красивая старинная мебель покрыта неглубокими порезами, словно по комнате гулял вихрь, вооруженный мечом или саблей. Зеркало, висящее напротив кровати, покрытое частой сетью тонких трещин, как паутинкой. Кресло, на котором были разложены мои вещи, красовалось изорванной обивкой, а на мраморной плитке на полу темнели сколы и трещины.

Похоже, что фаэриэ не слишком-то волновала окружающая обстановка, раз он спокойно существует в таком беспорядке…

- Ты давно здесь живешь? - поинтересовалась я, подбирая с кресла высушенный плащ, приятно пахнущий розмарином и еловой хвоей. Интересно, кто так заботливо разгладил тонкую шерсть, кто высушил и привел в порядок, аккуратно сложил всю мою одежду? Рей, кажется, говорил, что он живет один.

- Достаточно давно, чтобы желать некоторых перемен. - Он оказался у меня за спиной так быстро, что я даже испугаться не успела, обнял меня за плечи и легонько скользнул губами по моей щеке. - Позволишь проводить тебя, Фиорэ? Как я понял, ты оказалась слишком далеко от дома, чтобы знать, куда идти теперь. И, как мне кажется, мир за стенами моего замка тебя беспокоит… если не сказать - пугает. Я прав, маленькая ши-дани?

Прав настолько, что признаться стыдно. Мир людей вне Алгорского холма всегда представлялся мне не слишком-то гостеприимным местом, мрачноватым, настороженным - как дикий зверь, не единожды попадавший в ловушку, расставленную охотником, и выбиравшийся оттуда с перебитой лапой или ободранный до крови острыми железными прутьями тесной клетки, и потому озлобленный, недоверчивый. А уж об обычаях людей я могла судить только по рассказам, услышанным от слуг ши-дани, причем зачастую узнанные таким образом обычаи противоречили друг другу или ставили чужеземца в положение, когда на чашах весов оказываются совесть и придуманные людьми законы. А законы эти странные, зачастую несправедливые, позволяющие отобрать последнюю корову в уплату за проживание на испокон веков «ничейной» земле, казнить за охоту в лесах, когда сырое, дождливое лето после малоснежной зимы приводит к голоду, или же отдавать дочь за сосватанного еще во младенчестве нелюбимого мужа, не считаясь с такими «мелочами», как чувства и мнение девушки.

- Рей, ты знаешь, как добраться до города Вортигерна?

Он ненадолго задумался, машинально пощипывая кончиками пальцев подбородок, но лотом все же уверенно кивнул.

- Направление знаю, а дорогу… Дорогу и спросить можно, особенно если знать, кого и как спрашивать. Дойдем, маленькая ши-дани. Правда, не могу сказать, сколько времени займет путь - я, знаешь ли, редко добирался куда-то пешком, но… - Он улыбнулся и вновь легко коснулся губами моей щеки. - Мы что-нибудь придумаем, чтобы не слишком задерживаться.

Придумаем…

Сборы заняли на удивление мало времени - Рей торопился и в дорогу взял только сумку, в которую кинул смену одежды, мешочек с монетами и какими-то украшениями да сверток с едой. Лишь у резных двустворчатых дверей он ненадолго задержался, словно раздумывая - и вынул из низкого сундука недлинную, чуть изогнутую саблю с отполированной костяной рукоятью да тяжелый нож в ножнах, украшенных серебром и перламутром.

Жаркое яркое солнце на миг ослепило меня, когда мы вышли из замка в неухоженный двор, заросший плющом и ярко-красными кладбищенскими розами. Десятки мраморных статуй, которые когда-то блистали на солнце белизной камня, сейчас посерели и заросли травой и кустарником, а красивый фонтан, выложенный розоватой плиткой, был засыпан облетевшей прошлогодней листвой и мелким мусором, приносимым бурями на побережье.

Створки ворот, ведущих со двора к заметенной мелким песком дороге, были слегка приоткрыты - как раз при должной сноровке можно с грехом пополам протиснуться через образовавшуюся щель. Рей подошел к вросшей в утоптанную землю створке, пару раз дернул ее на себя так, что дверь протестующе скрипнула, но не поддалась, и виновато улыбнулся:

- Похоже, петли заржавели. Придется пробираться как есть. - Он отодвинулся от ворот и изящно поклонился, как в причудливом танце. - Я был бы никудышным спутником, если бы не пропустил тебя вперед.

Я лишь пожала плечами и скользнула через узкий проем, умудрившись даже не задеть потемневшего от времени мореного дуба, окованного ржавым железом, а вот Рей замялся, на удивление неловко поворачиваясь и цепляясь за створку ворот ножнами сабли, висевшей на поясе.

- Фиорэ, не поможешь? Я, кажется, слегка застрял.

Его пальцы сильно, до боли, вцепились в мою протянутую руку, словно я помогала фаэриэ не переступить через порог ворот замка, не протиснуться в узкую щель между приоткрытыми створками - а вытаскивала из глубокого омута, из которого ему самому было никак не выбраться. Что-то зазвенело, словно лопнула туго натянутая струна, прокатилось приливной волной по моей руке, заставив вздрогнуть всем телом - и пропало, а Рей подался вперед одним длинным, текучим движением, которое не позволяло заметить, как именно он шагнул вперед. Он просто очутился рядом со мной, крепко стискивая мои пальцы в ставшей ледяной ладони, и не мигая смотрел в синее небо с белыми перьями облаков.

- Неужели… свободен…

Фаэриэ выпустил мою руку, быстро вытянул длинный, покрытый тонким узором-травлением нож из ножен на поясе - и резко провел остро отточенным лезвием по своим волосам, срезая длинную, почти до колен отросшую косу чуть выше плеч. Тряхнул головой, позволяя криво обрезанным прядям свободно полоскаться на ветру, и широко, радостно улыбнулся, вешая косу мне на шею как ожерелье.

- Не представляешь, как она мне надоела… Как весь этот замок, этот мыс мне надоел! - Он рассмеялся, наблюдая за тем, как озадаченно-беспомощно я смотрю на него, как непонимающе оглаживаю кончиками пальцев длинную шелковистую косу, которая кажется удивительно легкой, несмотря на немалую толщину. - Не смотри на меня так, маленькая ши-дани. Я не стал более сумасшедшим, чем нынешней ночью, просто в самом деле слишком долго пробыл на одном месте.

Тихо звякнул, падая на дорогу, мешочек с золотом. Рядом аккуратно примостился сверток с едой, который Рей взял из замка.

- Тебе туда. - Он указал в сторону широкой дороги, ведущей куда-то вниз, в небольшое поселение, где дома из желтоватого известняка поблескивали на солнце гладко отполированными, потемневшими от времени и непогоды, крышами. - А мне - совсем в другую сторону. Видишь ли, у меня есть дела, которые я и так слишком долго откладывал. Не заблудишься. Деньги на первое время у тебя есть, тебе достаточно нанять провожатого или купить коня и карту.

Он поклонился, и аметистовая подвеска выскользнула из-за ворота его рубашки, поймала солнечный лучик в глубину камня, вспыхнула сиреневой искрой, крошечной звездой, пойманной в кулак.

Невольно вспомнилась еще одна такая же «звезда», которая искрилась и сияла в руке Мэбвэн, Королевы Мечей, что привела с собой Сумерки в мир людей. Вспомнилась буря, развернувшаяся над ее головой, то, как дождь, попадая на ее платье, скатывался на примятую пожухлую траву конца октября кровавыми тяжелыми каплями.

Я смотрела в неторопливо удаляющуюся спину фаэриэ, что был заточен в замке на берегу океана, а видела грозу, что ранила склоны Алгорских холмов стрелами молний, срывала холодным вихрем разноцветную листву с деревьев и вливалась мощью в руки своей госпожи.

Проклятая буря, ненавистная буря. Фаэриэ, который по слову и знаку своей госпожи укрывал Мэбвэн от чужой магии, перерождался в стихию, чтобы пройтись смерчем по полю битвы, и умирал, возвращаясь в хрупкое человеческое тело, чтобы клинком из холодного железа добить тех, кто мог противостоять вызванной им грозе.

Фаэриэ, прозвище которому было Грозовой Сумрак, ибо таковы были Условия, полученные им при рождении…

- Рейалл!

Имя, которое даже в Холме знали немногие, да и те предпочитали не произносить его лишний раз вслух. Имя, которое, сказывают, может подарить власть над Грозовым Сумраком, если иметь достаточно сильную волю и хорошую магическую поддержку. Имя фаэриэ, которое тот услышит, даже если произнести его шепотом, потому что оно отзовется в его теле, как звон колокола, как удар сердца, как слишком глубокий вздох.

Он оказался рядом со мной так быстро, что я не успела ни испугаться, ни отшатнуться.

- А ты много знаешь… Моя маленькая ши-дани. - Прошипел он и, схватив за кончики срезанной косы, с силой потянул вверх так, что я вынуждена была приподняться на цыпочки, чтобы гладкая шелковистая «веревка» не превратилась в удавку.

Ярким бликом мелькнул длинный нож, которым Рей срезал волосы, почти коснулся моей шеи. Я почувствовала одновременно нестерпимый жар и леденящий холод, незримым потоком изливающийся от широкого узорчатого лезвия, - холодное железо, металл, которым можно убить любого ши-дани, даже если это король Самайна. Раны, нанесенные им, почти не заживают, а без правильного лечения разрастаются вглубь и вширь, убивая неторопливо и очень мучительно. Я застыла, казалось, позабыв о том, что надо дышать - и лишь смотрела перед собой, боясь лишний раз шевельнуться, чтобы кожи моей не коснулся проклятый металл. Ведь даже мимолетное прикосновение оставит мне на память медленно заживающий ожог, след от которого не сойдет еще очень и очень долго.

- Меня всегда интересовало, почему людская поговорка про то, что молчание - золото, так часто игнорируется? Может быть, потому, что блеск холодного металла ослепляет далеко не всех людей? И уж точно безразличен ши-дани. Им может быть важно лишь хладное железо… Запомни, моя маленькая ши-дани. Раз и навсегда запомни. В тех случаях, когда молчание не золото, оно - жизнь. А как ты ее проживешь - это уже твои заботы…

Лезвие медленно скользнуло по косе, перерезая шелковистые волоски и приближаясь к моей шее все ближе с каждым движением. Я взглянула на небо, ярко-синее, хрустально-прозрачное и такое глубокое, что казалось, будто и не небо это вовсе, а чаша из синего стекла, наполненная водой.

Если хотя бы часть того, что я слышала о Рейалле, - правда, он меня убьет. За то, что имела неосторожность произнести его полное имя вслух, за неосмотрительность. Слишком я привыкла называть вещи своими именами, слишком разбалована странным отношением Габриэля.

Я едва заметно улыбнулась, прикрывая глаза.

Я вернусь в Холмы… я все же вернусь… И древо королей примет меня обратно, спрятав искру, горевшую во мне, в один из своих листьев, чтобы рано или поздно поместить ее в новорожденного ши-дани Осенней рощи.

Вернусь домой…

Неожиданно для меня коса распалась надвое, и я, пошатнувшись, едва не упала, с трудом удержав равновесие. Фаэриэ спокойно вернул нож обратно на пояс, поудобнее перехватил сумку и нехорошо, некрасиво, холодно улыбнулся:

- Надеюсь, что ты запомнила урок, моя маленькая ши-дани, и не будешь попусту растрачивать драгоценные монеты своей жизни. Мне кажется, что ты спешила в Вортигерн? Думаю, что теперь тебе точно пора в дорогу.

И теперь злая насмешка в его голосе совершенно не соответствовала моментально изменившемуся нейтральному, почти доброжелательному выражению лица. Как же легко фаэриэ удается выразить лицом то, чем они хотят казаться, словно они меняют превосходно сделанные маски одну за другой. И не понять, где правда, а где ложь, и есть вообще под этой маской какие-нибудь чувства-ощущения.

Рейалл Грозовой Сумрак набросил на голову глубокий капюшон легкого темно-синего плаща и быстрым шагом направился прочь от замка, оставив меня в одиночестве посреди чуждого, непонятного и пугающего мира людей, в котором нельзя и шагу ступить, чтобы не нарушить какое-нибудь выдуманное правило.

Яркое летнее солнце золотило тихо позванивающие флюгеры на шпилях замка на краю утеса, ветер доносил соленый запах океана и водорослей. В росших вдоль дороги кустах негромко пели какие-то птицы, а краем глаза я заметила местную дриаду, поспешно скрывшуюся в листве.

Надо идти. Все равно дорога предстоит долгая, а помощи ждать неоткуда.

Я подобрала с дороги тяжелый мешочек с деньгами и сверток с едой, прощальный подарок Грозового Сумрака, и медленно направилась в сторону деревни.

Боюсь, что те, кто когда-то давно заточил Рейалла в замке, уже знают о том, что охранное заклинание было разрушено, и узник выбрался на свободу. Я чуяла, как на моей правой ладони холодным огнем разгорается невидимая метка, след лопнувшей «струны» запирающего заклятия.

Одна надежда, что она пропадет раньше, чем я столкнусь с кем-нибудь из людей, обремененных Условиями…


ГЛАВА 4 | Грозовой сумрак | ГЛАВА 6