home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 7

Мой сон был тяжелым, как гранитная плита, вязким, как болото, и душным, как летняя ночь в маленькой тесной комнатушке с закрытыми ставнями. Я часто просыпалась, с тревогой оглядывалась по сторонам - и снова падала на неудобный тюфяк, набитый сухой травой и брошенный прямо на пол. Прохладный ветерок проникал в щель между неплотно прикрытыми ставнями, ласково перебирал спутанные кудри, осторожно оглаживал призрачными пальцами лицо, развеивал беспокойство, поселившееся во снах. К сожалению, ненадолго.

Сны становились все тяжелее, затягивали в омут кошмара все сильнее и дальше, а рядом не было никого, кто мог бы разбудить, провести теплой ласковой ладонью по лицу, отгоняя ночные страхи. Никого, за чье прикосновение или тихий голос можно было бы ухватиться как за спасительную веревку - и высвободиться из серого паучьего кокона тревожного сна, который у ши-дани зачастую становится если не пророческим, то предвещающим беду.

Бесконечные коридоры, из которых нет выхода, где приходится пробираться на ощупь, водя пальцами по сырым стенам, покрытым скользкими наростами, куда не проникает солнечный свет, воздух кажется все более сырым и спертым. Тишина, залепляющая уши. Тонкие паутинные нити, опускающиеся откуда-то сверху, липнущие к волосам и лицу, затягивающиеся на руках, подобно шелковым струнам, обвивающие шею, как причудливое ожерелье…

Только вот ожерелье это затягивается, как петля висельника, безжалостно сдавливает горло так, что нельзя ни вскрикнуть, ни позвать на помощь. Остается только медленно задыхаться, чувствуя, как белесая, едва заметно светящаяся во мраке паутина сжимает все туже и туже…

Золотая искорка в темноте - как свет далекого маяка, как лепесток свечи.

Огонек такой теплый, настоящий, живой, что хочется взять его в руки, обогреть озябшие пальцы и сохранить эту хрупкую искорку, сберечь от порывов холодного ветра, место которому лишь в могильном склепе.

Я хочу проснуться…

Огонек вспыхивает ярче полуденного солнца - и сон разлетается на куски, как хрустальная чаша, в сердцах разбитая о каменный пол…

Темнота, на этот раз реальная, наваливается перегретым на солнце тяжелым войлочным пологом, перед глазами тускло мерцают алые огоньки-точки. Ладонь холодит гладкая рукоять дареного Холмом ножа, пальцы ощущают узорчатую поверхность лезвия, тонкие прожилки-выемки.

Хочется спать, веки становятся все тяжелее. Алые огоньки приближаются, маячат перед лицом - и я ощущаю тяжесть на груди, сухую узкую ладонь, давящую на горло. Страх моментально вытягивает меня на поверхность из зыбкой трясины сна, я машинально сжимаю ладонь на рукояти ножа, неловко, неумело - и потому острое лезвие раскраивает надвое подушечку мизинца…

Золотом вспыхнул янтарь в оголовье, озарил половину комнаты и существо из Сумерек, что устроилось у меня на груди, склонив уродливую старушечью голову к моему лицу.

Бруха, ведьма, Отбирающая Жизни.

Пр- р-рочь!

Взмах рукой, удерживающей светящийся алым нож в форме вытянутого листа.

Брызнувшая на лицо холодная, жгущая как щелок кровь… От визга сумеречной закладывает уши, мороз по коже пробирает, но сухая ладонь отдергивается от моей шеи, и существо оказывается на потолке, цепляясь за струганые доски крошечными коготками на кончиках трехпалых паучьих лап.

С треском распахнувшаяся дверь, порыв студеного ветра, скользнувший по лицу, взмах длинной, чуть изогнутой сабли, от которой веет кузнечным жаром и морозным дыханием лютой зимы. Холодное железо, отогнавшее бруху куда лучше, чем мое слабое колдовство…

- Ты в порядке?!

Рейаллу пришлось повторить вопрос еще раз, а для верности еще и встряхнуть меня за плечи, чтобы я перестала сверлить взглядом окно, через которое выпрыгнула бруха, таща за собой неровный шлейф из серой паутины, обрывки которого опаленными на кончиках шелковыми нитями свисали с моей шеи.

- Да.

- Не слышу, повтори!

- Да, да, в порядке. - Я принялась обирать с волос и одежды клейкую паутину, которая таяла у меня в руках, обращаясь в туман, пропадая без следа, истаивая, как снег под жаркими лучами весеннего солнца.

- У тебя на лице кровь. - Теплые пальцы фаэриэ скользнули по моей щеке, стирая темные, пахнущие почему-то болотной тиной капли.

- Это не моя.

- Разумеется, не твоя. Кровь ши-дани не воняет сыростью подземелий и холодной трясиной. Она жаркая, алая и сладко пахнет железом. - Рейалл тихо усмехнулся, подошел к окну, выглядывая в постепенно светлеющую летнюю ночь. - Далеко бруха не уйдет. Она, похоже, много лет кормится у этой деревни, значит, и логово ее где-нибудь рядом. Бояться ей здесь некого, вот и обнаглела донельзя, каждого приезжего старается пометить как свою добычу. А за подобную наглость рано или поздно приходит расплата.

- Рей, ты куда собрался? - Я шагнула к нему, коснулась рукава расстегнутой на груди рубашки. - Не уходи, она до рассвета не вернется, а днем и подавно не покажется.

- Разумеется, не вернется. Но я очень хочу поразмяться, - Рей наклонился, его неровно остриженные волосы прикосновением перышка защекотали мою шею. - Ложись спать, милая. Я все улажу.

Шелест выскользнувшего из кожаных ножен на поясе широкого охотничьего ножа, светлое лезвие, едва заметно светящееся в серой предрассветной мгле, глубоко вошедшее в рассохшееся дерево подоконника так, что можно было и не думать о том, чтобы вылезти через небольшое окно, не задев оружия. Я ахнула, невольно отступая от пышущего жаром и стылым холодом лезвия, растерянно глядя на фаэриэ.

- Это чтобы тебе было спокойнее, маленькая ши-дани. И мне заодно.

Он вышел за дверь раньше, чем я успела последовать за ним, а очнулась я лишь после того, как стукнул, опускаясь, деревянный засов с той стороны.

- Рей?

Тишина в ответ.

Я подбежала к двери, дернула за грубо обтесанную деревянную ручку. Он что, запер меня?! Решил отправиться в одиночку за проклятой ведьмой, что боится солнечного света и оказалась ослаблена в доме, где было холодное железо? Но ведь на воле она станет гораздо опасней, тем более что наступает «волчий час» перед самым рассветом, когда сумеречные твари наиболее сильны, а некоторые могут продолжать нападать, не чуя боли от прижженных холодным железом ран и опасаясь смертоносного металла не больше, чем обычной стали, закаленной в кузнечном горне.

- Рейалл!

Сумерки вокруг меня сгустились, холодный ветер, скользнувший в окно, досадливо хлопнул ставнем, словно напоминая о недавнем предупреждении, об уроке молчания, за который я заплатила страхом остаться в одиночестве в мире людей, пугающем гораздо сильнее ножа, скользящего на волосок от моего горла. Не догнать мне фаэриэ, который чует сумеречных так же хорошо, как я - духов леса в осенний Сезон, того, кто, несмотря на заточение в тюрьме из плоти и крови, может быть быстрее ветра, гибче озерного тростника и сильнее горного потока, с грохотом переворачивающего камни и раскалывающего скалы в поисках нового русла.

Не догнать… Но можно попытаться прийти вовремя.

Я торопливо накинула поверх зашитой сорочки верхнее платье, застегнула узорчатый пояс с маленьким кошельком, где лежала моя золоченая флейта с вьющимся, как побеги плюща, узором на тонких тростниковых трубочках, скрепленных воском. Подхватила с лавки полупустую сумку, куда положила бритвенно-острый дар Холма, и с плащом в руках подошла к воткнутому в подоконник охотничьему ножу.

Страшно даже дотронуться до него, приблизиться так, чтобы подрагивающие пальцы ощутили жар и холод смертоносного металла. И плотная ткань плаща, захваченного из Осенней рощи, уже не кажется надежной защитой для моих рук. Но я не могу ждать рассвета здесь, в безопасности, пока Рей ищет в предрассветной мгле хищную, голодную и обозленную легкой раной сумеречную тварь.

Ведь я обещала, что он не будет один.

Руки обожгло болью даже через несколько слоев ткани, когда я взялась за рукоять крепко вбитого в подоконник охотничьего ножа…

Как легко понять тех, кто по доброй воле присоединяется к Дикой Охоте, раз в году проносящейся над миром людей! Кто вливается в вереницу павших воинов и призванных волей самого страшного, самого безжалостного в своем холодном безразличии ши-дани не из-за страха перед участью жертвы, а из-за стремления самому стать охотником. Почувствовать сладость погони, жар, разливающийся по телу во время неистового бега, экстаз в момент, когда Охота настигает выбранную жертву, и каждому из свиты достается капля крови и глоток чужого страха.

Фаэриэ несся сквозь тишину летнего леса, сквозь холодную предрассветную дымку, мельчайшими капельками оседавшую на лице и волосах. Кровавый след, оставленный брухой, вел его так же уверенно, как светящаяся дорожка, проложенная через чащу. Запах болотной тины, влажного, холодного тумана, поднимающегося над трясиной. Запах разложения, едва ощутимый, почти перебивающийся лесной свежестью и ароматом примятой травы. И земляники, спелой, душистой, прячущейся под невидимыми в темноте круглыми зубчатыми листочками.

Рейалл улыбнулся, замедляя шаг и оглядываясь по сторонам. Сердце билось пока еще ровно, неторопливо, но уже чувствовалось сладостное, почти забытое ощущение охоты за намеченной жертвой. Его ночная госпожа, Королева рожденных в кузнечном горне Мечей, иногда отправляла своего любовника в ночные сумерки, чтобы он возвращался под утро на ее ложе, покрытый чужой кровью, неважно, холодной ли, пахнущей тиной, или теплой, уже остывающей, темно-красной, оставляющей привкус меди на ее четко очерченных губах.

Прекрасная Мэв любила жестокие игры…

Бруха прыгнула откуда-то сверху, но острые коготки на длинных паучьих лапах лишь распороли воздух там, где мгновение назад стоял фаэриэ. Тихий шелест выскользнувшей из ножен сабли, резкий взмах тускло светящимся в темноте лезвием снизу вверх - и пронзительный визг сумеречной старухи, лишившейся одной из конечностей.

Слишком легкая охота не приносит ни радости, ни удовлетворения.

- И это все?

Зашипели, испаряясь со светлого лезвия, потеки холодной крови. Алые точки-зрачки полыхнули злым потусторонним пламенем, ночная ведьма качнулась назад - и вдруг провалилась в густую тьму, окутывающую корни вековых деревьев, скользнула в родные сумерки, на изнанку тени, где не достать ее ни фаэриэ, ни ши-дани. Только люди, одаренные бессмертной искрой-душой, могут проникнуть следом за сумеречными тварями в их прибежище или же вынудить покинуть его раньше времени, до того, как первый солнечный луч до вечера запечатает прибежище проклятой нечисти.

Собственная тень окатила плечи Рейалла леденящим холодом, вгрызлась в спину бешеной собакой, пуская по коже горячие ручейки крови, навалилась стылой могильной плитой, пригибая к земле непомерной тяжестью.

Обжигающий, соленый вкус крови во рту. Вздох, с хрипом вырвавшийся из пробитой насквозь длинной тонкой паучьей лапой груди.

Фаэриэ улыбнулся. Широко, открыто.

Радостно.

- Уже лучше.

Прошло то время, когда Грозового Сумрака можно было напугать болью или стремительно утекающей вместе с багряной кровью жизнью, из своего ли тела, чужого ли - какая разница? Проклятый замок, завернувший линию его жизни в острое, поросшее стальными иглами и стеклянными осколками, кольцо, вытравил из фаэриэ страх перед смертью и перед болью. И, словно в насмешку, привил тягу к проверке того предела, насколько близко позволяло тело из плоти и крови подобраться к грани, за которой начиналось небытие.

Звонкой, поющей железной лентой взлетела разом отяжелевшая сабля, одним ударом срезала со спины сумеречную ведьму, «паучью смерть». Конвульсивно дернулась глубоко засевшая в теле бледная холодная лапа, запахло болотной тиной и раскаленным до золотого сияния белого блеска металлом, опущенным в ледяную воду.

Больно. Холодно.

Но тело переполняет пьянящая, жестокая радость. Если при каждом вздохе грудь пронизывает острая режущая боль - то он еще жив. Еще есть возможность вступить в поединок, вернуть себе позабытое ощущение неуязвимости. Или умереть, если окажешься слабее. По-настоящему умереть, не мечась по безвременью в тисках аметистовой клетки, не просыпаться невредимым с ненавистной мыслью о заключении.

Стать свободным, свободней ветра, подняться выше неба, к самым звездам, что холодными бриллиантами горят где-то в вышине, скрытые за тяжелым плащом седых облаков.

Треск тоненьких веток кустарника, через который пробирались неумело и явно вслепую… Негромкий, горестный стон, так не похожий на крики, издаваемые брухой…

Ши- дани… Глупая… Моя…

Вспышка золотистого солнечного света, больно резанувшая привыкшие к предрассветной мгле глаза, заставившая зажмуриться и отвернуться. Поплывший по лесу аромат ранней осени, пропитанной дождем палой листвы и жарко горящего костра.

Запах свежего хлеба, яблочного вина и напоенного летним теплом позднего меда.

Запах георгинов, пчелиного воска и родного дома… Бруха жалобно ныла, уткнувшись искаженным лицом в мягкий лесной мох, словно пытаясь зарыться в землю или скрыться в густой тени, отбрасываемой поваленным древесным стволом, но полуденный солнечный свет, невесть откуда появившийся за полчаса до рассвета, приковал ночную ведьму к месту куда надежней деревянного кола, вбитого промеж лопаток.

Ши- дани стояла в небольшой прогалине, и над ее головой висел в воздухе красноватый нож в форме ивового листа, на лезвии которого запеклась свежая кровь. Расплавленным золотом сияла капля янтаря в оголовье, ее отблески скользили по растрепанным каштановым косам Фиорэ, превращая их в солнечно-рыжие, в медно-красные пряди, стирая с лица девушки простоватую человеческую маску и высвобождая то, что люди легкомысленно назвали «феей Холма».

Осенняя королева, душа той солнечной Рощи, что разноцветной стеной встала за спиной Фиорэ, такая реальная, ощутимая, словно стоит сделать шаг вперед, протянуть руку - и окажешься на волшебном Холме, где нет ограничений, нет Условий колдовства, кроме тех, что поставит воля хозяина или хозяйки перед гостем.

- Вы действительно… не покидаете… своего дома…

Красным цветком развернулась плотная ткань плаща в руках ши-дани, стальным блеском сверкнула в свете полуденного солнца сердцевина, синей звездой вспыхнул на острие тяжелого охотничьего ножа золотистый луч.

Легкая улыбка тронула потрескавшиеся, залитые липкой подсыхающей кровью губы фаэриэ.

Не удержало маленькую ши-дани холодное железо, преграждающее путь, не остановило глубоко засевшее в деревянном подоконнике лезвие, не испугала боль от прикосновения. Ведь наверняка жжется рукоять, несмотря на обернутые плащом ладони, больно жжется, оставляя следы на нежной коже, - и все равно она держит его, едва заметно морщась и поджимая четко очерченные губы.

За спиной высокой, статной ши-дани взвилась тугая плеть ветра, завернувшая падающие листья в причудливую спираль, в неистовый танец, кольцом надежных объятий окруживший осеннюю королеву. Несколько ярких кленовых звездочек выскользнули из сверкающего полуденным солнцем кокона, плавно опустились в шаге от упавшего на колено фаэриэ. Блеснула золотая пыль, покрывающая тонкие прожилки, лунным камнем почудилась прозрачная роса на волшебных листьях.

Рейалл закашлялся, выплюнул на окрасившуюся багрянцем траву черные сгустки крови, качнулся вперед, ударяя наискось по шее ночной ведьмы, отсекая низко опущенную голову начисто.

Солнечный свет, танцующий вокруг Фиорэ, разом погас, густая тьма моментально ослепила, навалилась тяжелым душным одеялом.

Шелест травы, треск разорванной ткани.

- Сядь, я не дотянусь!

Голос звонкий, высокий, почти срывается на крик, дрожит от непролитых слез, от боязни. Маленькая ладонь с силой давит на здоровое плечо, заставляет усесться прямо на скользкую, липкую, холодную траву.

- Ты не могла… хотя бы отвести меня в сторону? - Усмешка все-таки скользнула в голосе, ши-дани замирает, обиженно, непонимающе, морщится, словно он спросил какую-то несусветную, неуместную глупость.

- Сейчас это имеет значение?

- Теперь - уже нет.

Пропитанная кровью рубашка с трудом отклеивается от кожи, бередит края раны, уже подживающей, срастающейся с отсеченной конечностью брухи. Фиорэ сдавленно ахнула, подалась назад, растерянно опуская испачканные кровью руки.

- Тебе придется вытащить из меня этот подарочек Сумерек, милая. - Рей улыбнулся, широко, открыто, чувствуя, как трескается на губах засохшая кровяная корка. - Не бойся, я не умру. Проверял.

- Не позволю, не надейся.

- Вот и чудесно…

Ее руки сжались на обрубленной конечности, сильно дернули, извлекая прощальный «подарочек» брухи из раны…

… Слепящий после ночных сумерек свет пропадает, растворяется в седой, медленно тающей пелене густого тумана, окружающего со всех сторон. Небо над головой - высокое, далекое, прозрачно-зеленое, ледяное. Звезды - зыбкие, неуверенные, грозящие вот-вот погаснуть, словно искорки затухающего костра. Призрачное сияние в небесах переливается всеми цветами радуги, как волшебное полотнище, сотканное руками древних богов для невесты Луны, для будущей царицы ночного неба, для юной покровительницы влюбленных, отчаявшихся и тоскующих по чему-то безвозвратно ушедшему или несбыточной мечте.

Мелодичный перезвон серебряных колокольчиков, тающие в стылом воздухе переливы тонких, туго натянутых струн арфы, музыка льда и воды, музыка хрустальных осколков сплелась вокруг него тугим завораживающим коконом, разбила хрупкую аметистовую клетку, позвала за собой в заметенные снегом ледяные пустоши.

Что еще нужно ветру, кроме бесконечной равнины, над которой можно лететь, не встречая препятствий, наслаждаясь абсолютной свободой? Чего еще желать фаэриэ кроме свободы быть собой, свободы быть открытым перед собой и пронзительно-ярким небом, свободы не подчиняться никому и ничему, существовать в своем истинном облике и в сумерках, и в свете солнца, позабыв о навязанных невесть кем Условиях?

Ничего не надо. И никого.

Рейалл сделал несколько шагов вниз по заметенной колким хрустящим снегом тропе, ведущей вниз, в расстилающуюся перед ним долину, похожую на огромную хрустальную друзу, на сказочную пещеру, заполненную сокровищами, где вместо низкого сводчатого потолка - светло-зеленое северное небо. И каждый шаг был все быстрее и быстрее, а на белом снегу оставались тусклые сиреневые обломки, остатки аметистовой клетки заклинания, удерживающего его вначале в замке, а потом и внутри опостылевшей человеческой оболочки. Если бы маленькая ши-дани не расшатала эту клетку всего за одну ночь любви без оглядки…

Воспоминание кольнуло внутри острой раскаленной иглой. Фаэриэ замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, задумчиво глядя на мертвую долину, по-прежнему манящую алмазным отблеском снежных дюн, широким простором и холодной безмятежностью.

Маленькая ши-дани… Имени не вспомнить, не оглянуться назад, не вернуться туда, откуда пришел - внезапно поднявшаяся вьюга заметает следы, скрывает обломки аметистов под слоем колкого крупитчатого снега, больно хлещет по глазам невидимой холодной ладонью.

В ледяные пустоши, что лежат на пути фаэриэ к послесмертию, очень легко прийти, но выбраться из них самому уже невозможно. Только если не позовет кто-то, оставшийся по ту сторону роковой черты, если не протянется ниточка из мира живых. А где взять эту ниточку, золотую паутинку, коли накопившийся за долгие годы груз чужих проклятий мечет в лицо пригоршни снега, толкает в мертвые равнины порывами ветра, ледяными кандалами сковывает ноги, не давая вернуться назад?

Струны призрачной арфы зазвенели еще громче, еще звонче, почти заглушая песню ветра, тонкую, хрупкую ноту, выводимую далекой флейтой. Даже не ноту - отзвук ноты, призрачное эхо, доносящееся из-за горного хребта. Робкая мелодия, выводимая высушенными на солнце коленцами косо срезанного тростника, принесла с собой теплое дыхание пряного осеннего ветра, каким-то чудом пробившегося сквозь ледяной зимний буран. Пронзительно-яркое воспоминание о рассыпавшихся по белой подушке каштановых кудрях с горьковатым ароматом осеннего костра, в котором жгут в середине осени палую листву, запах последних цветов и позднего густого меда, спелых яблок и свежевыпеченного хлеба. Рейалл!

Флейта запела громче, уверенней, ведя за собой вверх по склону, через слабеющую зимнюю бурю, прочь от ледяных бесплодных пустошей под зеленым небом, от долины мертвых, которая держит куда прочнее аметистовых оков. Музыка теперь не просто просила вернуться - приказывала, притягивая произнесенным когда-то вслух тайным именем, маня обещанием солнечного тепла и обретением родного дома, где будут рады даже бывшему узнику проклятого замка на мысе Иглы.

«Слушай мою флейту, что выведет тебя из страны мертвых, иди на ее голос, следуй за ней как за проводником, что крепко держит твою руку, доверься этой песне, даже если тебе покажется, что ты бродишь вслепую по заколдованному кругу…»

Маленькая ши-дани?

Фиорэ!

Рейалл поднялся на вершину холма - и тропа оборвалась, поглощенная густым белесым туманом, клубы которого свивались в причудливые завитки и спирали, танцевали в воздухе, рождая миражи, призраков, среди которых было так легко затеряться, сбиться с пути, даже если проводником является тростниковая флейта в руках ши-дани.

Где- то далеко в глубине туманного моря заблестел крошечный рыжий огонек, такой яркий, что свет его пробился даже сквозь стылую туманную мглу, протянул золотую путеводную ниточку к фаэриэ. Крошечный маяк, зовущий к солнечному рассвету среди ледяных сумерек.

«Для тебя я зажигаю свечу на окне, чтобы не сбили тебя с пути ни буря, ни снег, ни туман, ни чужое колдовство. Дикими травами закляну я твою дорогу, чтобы она привела тебя к дому, где ждут тебя, узника замка с мыса Иглы».

Туман внезапно отхлынул, как океанский прибой, отступил назад, впитался в землю, усыпанную ярким лиственным ковром, растаял без следа перед полыхающим посреди маленькой лесной полянки костром.

Хрупкая мелодия флейты смолкла, девушка, сидевшая в опасной близости от огня, подняла кудрявую голову, увенчанную пышным венком из кленовых листьев, плодов кроваво-красного боярышника и золотых пшеничных колосьев. Улыбнулась так, как улыбалась его маленькая ши-дани во сне на скомканных белоснежных простынях.

Осенняя королева, чьи глаза стали отражением теплого высокого неба, волосы словно вобрали в себя краски осенних листьев, а сжимающие золоченую тонкоголосую флейту руки - хрупкие, тонкие, нереальные, как у предутренней грезы о единственной возлюбленной. Серая шаль, согревающая изящные узкие плечи - как шлейф осеннего тумана над рекой, улыбка - солнечный луч, скользнувший по лицу в пасмурный день.

- Я ждала тебя, Рейалл.

Судорожно сжатые пальцы, неуверенный шаг вперед, к костру, к теплу девичьих рук осенней королевы.

- Зачем?

Она поднялась с земли, лунно-белое платье зашелестело, будто бы порыв ветра скользнул по яблоневым верхушкам, потревожив цветные листья.

- Ты мне нужен…

И соприкосновение пальцев - как долгожданное тепло родного дома, встретившее после тяжелого пути сквозь холод и ненастье…

- Сыграй мне еще… на своей золотой флейте.

Я вздрогнула, резко приподнялась на локте, вглядываясь в бледное, с темными кругами под глазами, с перемазанным кровью подбородком лицо Рейалла. Взгляд все еще замутненный, но уже осмысленный, в нем уже не отражается зимний холод другой стороны, где так легко заблудиться и не найти дороги назад, пустого ледяного безвременья, пробирающего мелкой боязливой дрожью спину.

Живой, вернулся…

- Сыграю. - Я ласково скользнула ладонью по его спутанным, слипшимся от пота волосам, улыбнулась, отстраняясь и пытаясь отколупнуть намертво приставшую к коже кровяную корку. Бесполезно, без хорошей щетки и мыла даже пытаться не стоит.

- Ты жестока, маленькая ши-дани. - Рей протянул ко мне вымазанную красновато-коричневым руку, сильным движением привлек меня к себе, зарываясь лицом в растрепанные кудряшки. - Ты лежишь рядом со мной обнаженной как раз тогда, когда моих сил слишком мало, чтобы воздать должное твоей красоте.

Теплые пальцы, покрытые шероховатой корочкой засохшей крови, скользнули по моей спине вдоль позвоночника, огладили бедро, чуть щекоча кожу.

- Не думал, что тебя возбуждает мужчина с дырой в груди, покрытый своей и чужой кровью. - Его голос понизился до шепота, тихого, с шипящими змеиными нотками, с рокочущими отзвуками далекой грозы. - Что твое сердце можно заставить сладостно трепетать подобным зрелищем. Я ведь наивно думал, что ты нежный и хрупкий цветочек, выросший в теплице под волшебным Холмом, а оказалось, что я принял за безобидное растение… Что, Фиорэ? Поделись, раз уж мы с тобой так близки друг к другу? Чего я не знаю о «добрых феях»?

- Пусти, Рей! - Я попыталась отодвинуться, но рука фаэриэ напряглась чуть сильнее, так, что мне почудилось, будто бы под гладкой незагорелой кожей скрываются стальные прутья, железные пластины, а не жилы и мышцы. - Больно же!

- О, по сравнению с моими ощущениями этой ночью, твои нынешние переживания просто смешны. - Он слегка ослабил «объятие», ровно настолько, чтобы я смогла приподняться на локте и заглянуть ему в лицо, и улыбнулся «дружелюбным» оскалом Сумерек, усмешкой бездны, перечеркнутой изломанными стрелами молний. Я лишь покачала головой и осторожно высвободила из-под плаща, которым мы были укрыты, левую руку, покрытую сетью уже подживающих глубоких порезов от запястья до локтя.

- Не будь так самоуверен. Ведь выводить фаэриэ с порога страны мертвых - не самая легкая задача. В какой-то момент начинаешь чувствовать слишком многое, и приходится наносить себе рану за раной, чтобы боль удержала в мире живых. Раз за разом, стоило только сердцу сбиться с общего ритма. - Ладонь фаэриэ бессильно соскользнула с моей талии, и я кое-как села, не стесняясь своей наготы. - Если бы мои возможности не были ограничены Сезоном, я исцелила бы тебя за несколько минут, но… сейчас я слишком слаба, и единственное, что могла сделать, - не дать тебе уйти в ледяные пустоши, пока твое тело исцеляется само по себе.

- Иногда даже этого «немного» оказывается более чем достаточно.

Рей медленно сел, осторожно расправил плечи, скользнул кончиками пальцев по тоненькой гладкой коже на месте сквозной раны в груди, недоверчиво покосился на меня, щурясь от лучей яркого летнего солнца, пробивающихся сквозь густую листву и золотистыми пятнами света ложащихся на бледную, чуть отливающую перламутром кожу фаэриэ. Я смотрела на него во все глаза, с трудом удерживаясь, чтобы не дотронуться до этой мерцающей отблесками драгоценных камней красоты, - ведь даже перемазанный засохшей кровью, измученный пребыванием в ледяных пустошах, Рейалл оставался живой стихией, скрытой внутри оболочки из плоти и крови. С текучей грацией движений, с клубящимися в глубине радужек грозовыми свинцово-сиреневыми облаками, с аметистовым отблеском на спутанных, неровно обрезанных лезвием ножа темно-серых волосах.

- Я хотела бы увидеть, каким ты можешь быть свободным…

Тихий восторженный шепот, сорвавшийся с губ.

Рей вздрогнул, резко обернулся, волосы взметнулись в воздухе косо срезанным веером - и опали на плечи тонкими прядками-лезвиями цвета седых облаков.

- Тогда освободи меня, маленькая ши-дани.

Где- то запела птица, зашелестела листва под порывами летнего ветерка.

Напряженная тишина в ожидании ответа - как перед первым раскатом грома в затянутых темными грозовыми тучами небесах. Я покачала головой, отвернулась, ища в ворохе сброшенной одежды нижнюю рубашку. Где-то негромко журчал ручеек - стоит попробовать умыться и хоть как-то соскрести с себя засохшую кровь, чтобы не пугать встречный народ до ближайшей реки или мало-мальски чистого пруда.

- Я не знаю как.

- Знаешь, - возразил он, хватая меня за плечи и разворачивая лицом к себе. - Но можешь не понимать. Ты уже освободила меня однажды.

- Полагаешь, этого недостаточно? Я не Королева Мечей и не могу обещать тебе свободы от Условий. Хотя бы потому, что никогда не смогу выполнить такое обещание.

Мне почудилось, что пальцы фаэриэ на моих плечах превратились в стальные прутья, глубоко, до боли, вдавившиеся в плоть, так сильно, что еще немного - и кровь потечет из-под глубоко впившихся в кожу ногтей. Дымчатые глаза Рея потемнели, стали цвета аметистового шарика, что мерцал сиреневым огоньком в серебряной оправе.

- Моя маленькая ши-дани, твой прелестный язычок порой является твоим злейшим врагом. Я. Не хочу. Повторения. Той истории. - Он чеканил каждое слово, как маленький удар грома, как резкий удар клинка. - И я говорю о другом… - Он резко прижал меня к себе, задирая мою голову к небу, к солнечным пятнам, пробивающимся сквозь густую листву. - Ты столь невинна, что не понимаешь этого?

- Не понимаю. Не хочу понимать! - Свет жег глаза даже сквозь плотно сомкнутые веки, выбивал непрошеные слезы, горячими капельками стекающие по щекам. Невольно вспомнилась бешеная гроза, плясавшая в небесах над западным Холмом двести с лишним лет назад, вспомнилась неровная прореха, заполненная непроглядной тьмой, ожившей бездной.

Холодные плети ливня, безжалостно хлещущие ши-дани, слепящие росчерки молний в грозовых облаках, платье Мэбвэн, пропитанное кровью…

И багряные капли на пожухлой траве, величественные зимние звери, снежными сугробами лежащие на земле, зажатая в кулаке Королевы Мечей сиреневая звезда, оброненная где-то на склоне Холма в ночь Самайна…

Такая же, как та, что висела на груди Рейалла.

- Я вспомнила тебя. Я тебя уже видела, ты был той грозой, что роняла на склоны осеннего Холма слепящие молнии… А у нее в руке была аметистовая звезда в серебряной клетке… и платье, пропитанное кровью… как краской… Отпусти! - Я ударила по его плечу пораненной рукой, боль стрельнула в порезах, разъяренным зверем вцепилась в плоть, отрезвляя лучше холодной воды, с размаху выплеснутой в лицо. - Пожалуйста… - уже тише попросила я.

- Нет, - возразил он, ловя мою руку и прижимаясь к ней губами. А затем - кусая ее, легонько, словно зверь, предупреждающий о том, что дальше все будет еще серьезнее и больнее. - Нет. Трижды нет. Похоже, что ты знаешь больше, чем знаю я сам, Фиорэ… А знаниями, как и всем хорошим, нужно делиться. Особенно если тебя очень просят. Я - прошу… поделись со мной. Освободи меня хотя бы от незнания?

- Я видела только то, что показал мне король Самайна в своем времени, и знаю только то, что он соизволил мне рассказать. Твое имя я тоже когда-то давно узнала от него - и, честно говоря, уже жалею, что ему иногда хотелось поболтать со мной на запретные темы. - Я покачала головой, утыкаясь лицом в жесткое плечо фаэриэ, чувствуя, как его пальцы стискивают мое запястье стальной хваткой. - Ни одно стоящее знание не дается просто так, Рей.

- Да. И что ты хочешь за это знание? - спросил он, касаясь губами моей кожи. - Король Самайна вряд ли рассказывал тебе все это просто так…

- Он рассказывал только то, что сам хотел рассказать. - Я улыбнулась, вспоминая темные холодные вечера, проведенные у жарко горящего камина в охотничьем доме Габриэля. - От меня требовалось только слушать… только быть рядом… Сидеть по другую сторону жаркого костра или в плетеном кресле у камина и просто слушать его рассказы. Чувствовать прикосновения ветра. Как снежинки тают на губах, как капли дождя скользят по щекам. И принимать его руку, когда он провожал меня по тропинке в солнечную середину осени. Не больше - но и не меньше…

А еще танцевать с ним на заметенной снегом и палой листвой поляне, бежать наперегонки с ветром в черном, оголенном Самайном лесу, протягивать к нему руки через снежный вихрь - только чтобы найти его в прозрачно-синем звездном небе, в последнем луче заходящего солнца, в зеленых волчьих глазах…

Габриэль…

Почему ты позволил мне вручить Кармайклу верную смерть под видом спасения?

- Он играет тобой, маленькая ши-дани, - ответил Рей, чуть отстраняясь. - Но в этом он не прав… - Не закончив фразы, он поцеловал меня в уголок губ. - Совсем.

Рейалл замолчал, взяв мое лицо в чашу ладоней, жестких, шершавых, и рассматривая меня, как будто впервые увидев. Серьезно. Сосредоточенно. Так смотрятся в зеркало, стремясь отыскать изъяны в собственном отражении, оценить изменившиеся за годы черты, поймать выражение глаз. Взглянуть на себя со стороны.

А потом он просто поцеловал меня. Крепко. По-настоящему.

Привкус крови на языке - соленый, металлический. Я словно пила его жизнь через этот поцелуй, жаркую, настоящую, молодую и порывистую, трепещущую от нетерпения в преддверии свободы, и это меня пугало и одновременно притягивало. Как некоторых людей тянет под открытое небо во время грозы или отправиться в море перед началом бури, несмотря на извечный страх перед молниями и штормом, так и я стремилась к этой неизведанной, непонятной жизни, по ошибке или недосмотру заключенной в тиски почти человеческого тела. Фаэриэ вздрогнул, по его спине пробежала легкая дрожь, кончики пальцев закололо крошечными иголочками, будто бы внутри тела Рея возникла небольшая молния, пока он испивал этот поцелуй до дна как чашу, наполненную хмельным вином.

- Видишь… - Голос его был неожиданно хриплым, чуть дрожащим и очень низким, с рокочущими нотками. - Ты все можешь, моя маленькая ши-дани. Все.

- Но я… больше ничего не буду делать… пока ты хотя бы не отмоешься от крови, - с трудом выдохнула я, чувствуя, как колотится сердце Рея под моей ладонью, будто бы едва удерживается от того, чтобы не выпрыгнуть из груди прямо мне в руки. - Мне не нравится вкус крови на губах.

- Как пожелает прекрасная госпожа. - Фаэриэ торопливо разжал руки, поднялся с земли, натягивая изгвазданные темными пятнами от земли, травы и холодной крови брухи штаны. - Надеюсь, ты дождешься моего возвращения?

- И куда ты собрался в таком виде? - поинтересовалась я, вытаскивая из сумки небольшой отрез тонкого белого полотна, которое с равным успехом можно было пустить как на бинты, так и на нижнее белье, кое-как откромсала небольшой кусок и направилась к шелестящему под корнями раскидистого дерева ручейку. Хотя бы умоюсь и промою порезы - всяко легче будет.

- За своими вещами. - Рей обулся, затянул широкий кожаный пояс, подхватил с земли узкую саблю и оброненный мною охотничий кинжал. - Не хочется оставлять их в качестве подарка жителям деревни.

- Мог бы хотя бы умыться, не так народ пугать будешь…

- Как сказать… - Фаэриэ сунул нож в ножны, наклонился и поднял отрубленную голову брухи за остатки пегих волос. Улыбнулся жутковатой кривой усмешкой. - Думаю, селяне будут очень рады, что я пришел только за оставленным скарбом. Ну и, быть может, за небольшой наградой за освобождение их захудалой деревеньки от персонального страшилища.

Рейалл подмигнул мне и направился по дорожке из примятой травы обратно к деревне, беспечно помахивая отрубленной головой сумеречной твари - как будто не голову нес, а узелок с припасами.

Кстати, о припасах…

Я наклонилась над прозрачным ручейком, ожесточенно растирая кожу холодной водой, счищая подсохшую кровяную корочку лоскутом ткани. Плохо будет, если Рей не догадается попросить что-нибудь из еды, - придется ловить зайцев в лесу или еще какую-нибудь некрупную живность, а сейчас только начало лета, и зверье по большому счету худое, неоткормленное. Хотя, может, удастся наловить рыбы в реке, что протекает где-то неподалеку, но чем ловить - непонятно. Вряд ли мой плащ подойдет в качестве сети, разве что удочку из подручных материалов смастерить…

Похоже, придется последовать за Реем в деревню и напомнить о том, что подвиги подвигами, а кушать хочется не только нежити и людям, но и волшебным существам вроде ши-дани или фаэриэ, особенно сейчас, когда один из нас ослаб от потери крови, а у другой упадок сил после запретного и выматывающего колдовства.

Я обтерла чистое лицо рукавом, наскоро набросила длинную нижнюю сорочку, и, собрав в охапку раскиданные по поляне вещи, побежала догонять своего спутника…

Берег реки был пустынным, мелкий речной песок вперемешку с галькой покрывал отмель, заросшую по краям густой осокой и камышовыми островками. Солнце отражалось на поверхности покрытой мелкой рябью воды так ярко, что глазам было больно смотреть на сверкающую летним золотом водную гладь, а нагретый воздух поднимался над узкой запыленной дорогой душным, жарким маревом.

Рей все- таки вошел в деревню именно в таком виде, в каком грозился -обнаженным по пояс, со свежим розовым шрамом на бледной, незагорелой груди, покрытый пятнами своей и чужой крови. Не скрываясь от испуганных людских взглядов, не пытаясь выдать себя за человека, фаэриэ молча, неторопливо прошел по главной улице к дому, где мы останавливались на ночлег, поднялся на высокий порог, держа в опущенной руке отсеченную голову брухи.

Дверь ему открыли с первого же стука.

О чем Рей говорил с бледным, исходящим холодным потом человеком, я не слышала, но потрепанная сумка и объемный узелок из беленого домотканого льна были выставлены на порог удивительно быстро. Что неудивительно, учитывая трофей в руках фаэриэ, который он, уходя, одним сильным движением насадил на тын перед домом старосты деревни. Не то в напоминание, не то в качестве предупреждения, но, скорей всего, Рейаллу просто захотелось освободить руки для более приятных и нужных вещей.

Когда мы покидали поселение, какая-то женщина, закутанная в слишком теплую для лета вязаную шаль, протянула мне завернутый в полотенце горячий еще, только вынутый из печи, каравай хлеба и деревянную коробочку с крупной желтоватой солью. Посмотрела на Рея выцветшими от старости, слезящимися не то от яркого света, не то от дорожной пыли, поднятой в воздух порывом ветра, глазами и молча скрылась за покосившимся, потемневшим от времени и непогоды хлипким забором.

Этот каравай с пригоревшими к нижней корочке капустными листьями сейчас мы и доедали по дороге к реке, и, по правде говоря, этот крестьянский хлеб из ржаной муки казался мне вкуснее любого из лакомств волшебного Холма.

- Рей, - я запила очередной кусочек хлеба свежей колодезной водой из небольшой кожаной фляги, отыскавшейся в сумке, - а почему они тебя настолько боялись? Понимаю, что выглядишь ты не очень-то мирно, но охотники на нежить и похуже смотрятся, когда возвращаются с трофеями, а от них не хоронятся за запертыми дверями.

Фаэриэ только промычал что-то неразборчивое, пытаясь одновременно прожевать последнюю горбушку, оставшуюся от каравая, и заодно ответить на мой вопрос. Не вышло - пришлось терпеливо ждать, пока Рей не расправится с уже откушенным куском и не сможет произносить слова более внятно.

- Они боялись, что я верности ради вырежу всю деревню и спалю дома, устроив шикарный погребальный костер этим несчастным, приютившим бруху по доброй воле ради избавления от волчьих стай зимой и разбойников в любое время года.

Я споткнулась на ровном месте и едва не упала.

- Зачем?

Рей с сожалением посмотрел вначале на оставшуюся в руке горбушку, потом на меня. Вздохнул, легонько коснулся моей щеки кончиками пальцев. Улыбнулся:

- Зачем вырезать деревню или зачем заключать договор с сумеречной?

- И то и другое.

- Все очень просто, маленькая ши-дани. - Фаэриэ ускорил шаг, сворачивая с дороги по направлению к сузившейся песчаной косе у излучины реки. - Иногда людям кажется, что заключить договор с сумеречной тварью, предложив часть своей жизни или здоровья в обмен на защиту, - зло меньшее и потому наиболее привлекательное. Плохо только то, что бруха может вернуться даже после смерти в глухой предрассветный час, поселиться в одном из тех, кто кровью заключил с ней договор, и потому обычно, когда ее убивают, - заодно огнем и мечом «чистят» ее «охотничьи угодья». Я не стал уничтожать деревню. Считаешь, я был не прав и мне стоит вернуться и исправить ошибку?

Я только помотала головой, уныло глядя на обгрызенный с краю кусок хлеба, зажатый в ладони. Есть мне больше не хотелось.

- Почему-то я так и думал. - Фаэриэ спустился вниз по тропинке, протоптанной в крутом берегу, покрытом нанесенным во время весеннего паводка илом, к надежно укрытой от посторонних глаз излучине узкой реки с медленным, неторопливым течением. Помог мне спуститься и сбросил на крупный желто-коричневый песок сумку с вещами и скомканный темно-синий шелковый плащ, на котором расплывались въевшиеся в ткань черные пятна. - Ну вот тебе и вода. Отмывайся сколько угодно, я пока осмотрюсь. Надеюсь, у тебя вместе с гребешком кусочек мыла завалялся?

- Не уверена, но поискать можно, - пробормотала я, аккуратно кладя на отмель вещи и стягивая через голову платье, оставаясь в тонкой сорочке из белого полотна.

Вода у самого берега - прозрачная, зеленоватая от проросших на илистом дне мелких водорослей. От поверхности реки тянет прохладной сыростью и камышами, чуть дальше от берега видны ярко-желтые венчики кувшинок среди зеленых плавучих островков.

Я воровато оглянулась, убедилась, что фаэриэ куда-то скрылся, и стянула через голову тонкую льняную сорочку, подставляя жаркому летнему солнцу белую спину и плечи. Расплела спутанные косы и торопливо шагнула в реку, дно которой уже в трех шагах от отмели вдруг резко ушло вниз, а я от неожиданности погрузилась в воду с головой. С перепугу изогнулась всем телом, всплыла на поверхность легким пузырьком воздуха, ударила руками по бликующей золотом зеленоватой поверхности, пустив частую рябь. Резкий сильный гребок вперед - и ноги нащупали илистое дно, покрытое пышным ковром из водорослей. Глубина в местной речке оказалась мне по пояс, только я, как всегда, умудрилась даже в мелкой заводи найти вымытый холодным течением омут.

Намокшие, отяжелевшие волосы облепили грудь и плечи, темными, отливающими медью узорами разрисовали тело, приятно остужая нагретую солнцем кожу. Я невольно улыбнулась, провела по водной глади ладонью, как по спине пугливого, неприрученного зверя, чувствуя ленивую реку как живое существо, неторопливо передвигающееся по тропинке-руслу к океану.

Солнечные блики на воде потускнели, почти погасли, стало чуть холоднее.

Я подняла голову к небу, сощурив глаза и наблюдая, как темно-серое пушистое облако, напоминающее кошку, бесшумно крадущуюся на мягких лапах, закрывает собой солнце, сияет расплавленным золотом по неровному краю, становится светлым, почти прозрачным, а дневное светило обращается в тусклую серебряную монетку.

Шумный всплеск воды за спиной, сильные, крепкие руки, кровь с которых смывалась красноватыми потеками, обняли меня под грудью, прижали к разгоряченному телу. Я испуганно вскрикнула - и тотчас услышала над ухом знакомый низкий голос фаэриэ:

- Извини, не мог удержаться.

- Можно подумать, ты пытался, - пробормотала я, пробуя отстраниться. На удивление, он разжал руки почти сразу же - и, зайдя в воду подальше, принялся смывать с груди коричнево-красную кровяную корочку.

Напрасно он спрашивал о мыле - его кровь, даже высохшая и, как мне казалось, намертво приставшая к коже, смывалась легко и быстро, как краски, которыми человеческие женщины иногда раскрашивают лицо и тело во время больших праздников. Рейалл окунулся с головой, вынырнул, убирая с лица отяжелевшие темно-серые пряди волос, и посмотрел на меня. Пристально, не отводя взгляда ставших сиреневыми глаз.

- Кажется, я уже высказывал свое сожаление о твоей красоте… и твоей жестокости, когда ты демонстрировала свои прелести в неподходящее время. - Он двинулся ко мне сквозь толщу воды, плавно, неторопливо, почти не поднимая ряби на гладкой поверхности. - И у нас остался не законченным разговор, помнишь, маленькая ши-дани?

- Помню…

Он протянул мне руку, и я осторожно, опасливо коснулась его ладони кончиками пальцев, не отрывая взгляда от темнеющих с каждым мгновением глаз. Улыбка тронула тонкие, четко очерченные губы, когда солнце вновь залило золотым светом излучину реки - и вдруг неожиданно хлынул дождь!

Шелестящая стена искрящихся в лучах солнца капель обрушилась на нас летним ливнем, «слезами королевны», пролилась по обнаженным телам теплым потоком, защекотала тысячами ласковых прикосновений. Я вздрогнула - и радостно рассмеялась, запрокидывая голову, подставляя лицо поцелуям дождя, раскинув руки и ловя отдельные капли, сыплющиеся с небес.

Рей вихрем скользнул вокруг меня, его смех эхом дробился в шелесте падающих, звонко разбивающихся о поверхность реки дождевых капель, пальцы скользили по моему телу так бережно, отрывисто, осторожно, что не понять было, где по коже стекают «слезы королевны», а где касаются руки фаэриэ. Казалось, река вокруг нас сошла с ума - волны вздымались по обе стороны от нас в высоту человеческого роста, закручивались спиралью водоворота, водяного смерча, танцующего на вспененном потоке, а Рейалл подхватил меня на руки, закружил в какой-то странной, неистовой пляске.

Поцелуй, жаркий, обжигающий.

Скрученная в тугую спираль водяная плеть, ласкающе огладившая мое тело, капли дождя, щекочущие кожу.

И Грозовой Сумрак, прижимающий меня к себе, ставший со мной единым целым в этом сумасшедшем танце, соединившем небо и водяную гладь сверкающим дождевым шлейфом…

Мир на двоих, молодой, яркий, неистовый в своем желании быть свободным, быть самостоятельным. Мир, где свинцовые грозовые тучи плывут по высокому ночному небу, где ветер живет своей жизнью, заигрывая с разноцветными косами деревьев, голубоватые сети молний расцвечивают облака оттенками аметиста и хрусталя, а единственным Условием является определенная гармония. Если бы у нас с Рейаллом было бы чуть больше сил, знаний или стремления - этот мир мог бы стать еще одним волшебным Холмом, живущим вне времени…

Где- то яростно, сильно прогрохотал гром, его отзвуки прокатились над рекой, сливаясь с голосом Рея, с шелестом стремительно стихающего ливня. Река, едва не вышедшая из берегов, успокаивалась, вновь превращаясь из разбуженной стихии в обычную ленивую речку с холодным глубинным течением…

Я медленно приходила в себя, уткнувшись лицом в мокрое жесткое плечо фаэриэ, все еще удерживающего меня на руках, обнимая его так крепко, как только могла. Словно боялась, что, стоит разжать тесные объятия, - и он растает, как грозовое облако, превратится в свободный ветер, в ночную бурю, улетит следом за уходящим в сторону от реки ливнем.

Рей прижался щекой к моему виску, глубоко, судорожно вздохнул, окружая-обнимая меня коконом прохладного воздуха, полного мелкой водяной пыли, подобного сверкающему шлейфу, и создавая вокруг нас небольшую, но очень яркую радугу, младшую сестру той, что широкой дугой раскинулась в пронзительно-синих небесах, умытых дождем.

- Ты больше… не боишься меня, маленькая ши-дани? - Голос очень тихий, хриплый, почти сорванный. Словно тот единственный раскат грома в небесах во время ливня был его криком.

- Не боюсь… - Шепот, больше похожий на шелест ветра в листве. Признание, которое бесценно само по себе.

Фаэриэ обнял меня покрепче и понес к берегу, роняя капельки с кончиков темно-серых волос мне на плечи.

- Я хочу испить эту чашу единения до дна, маленькая моя ши-дани…

Почему- то это прозвучало как обещание, силы в котором гораздо больше, чем в договоре, заключаемом пролитой кровью…


ГЛАВА 6 | Грозовой сумрак | ГЛАВА 8