home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 8

Пыль над широкой наезженной дорогой клубилась желтовато-коричневым облаком, никак не желающим оседать в глубоких колеях, проложенных сотнями телег и подвод, направляющихся к Альгасту, торговому городу, построенному на пересечении восточного и северного тракта. Телегу, хозяин которой согласился нас подвезти до городских ворот, немилосердно трясло и подбрасывало на каждом камешке, попадавшем под колеса, - приходилось держаться за плохо ошкуренную обрешетку, сажая занозы в ладонь всякий раз, когда встряхивало особенно сильно. Не прошло и часа, как мне стало казаться, что еще немного - и дорога вместе с душой вытрясет из меня все остальное, превратит меня в побитое бесформенное нечто, которое стыдливо спихнут с телеги в канаву или в ров в двух шагах от городской стены, и поедут дальше, стараясь позабыть о бродяжке, подобранной из жалости на обочине.

Рейалла же, вновь «очеловечившегося» по дороге от реки к торговому тракту и напоминающего бастарда «высоких кровей», ни тряска, ни занозистая обрешетка, ни душное пыльное облако, стоящее над трактом, совершенно не волновали. Он спокойно сидел, привалившись спиной к увязанному грубой веревкой тюку, закрыв глаза, и вроде бы даже дремал, не обращая внимания на жару, палящее солнце и постоянные переругивания возниц - становящиеся особенно громкими и нецензурными, когда кто-нибудь пытался объехать неторопливо катящийся по тракту торговый караван, поднимая тучу мелкой пыли, от которой в груди возникал нестерпимый кашель, а глаза начинали болеть и слезиться.

- Закрой лицо платком, будет легче, - негромко сказал фаэриэ, не открывая глаз, когда я в очередной раз захлебнулась кашлем после стремительно промчавшегося мимо телеги конного всадника. - У тебя целый отрез ткани на бинты в сумке лежит, только если ты не позабыла его у речки или в лесу.

- Не позабыла, - буркнула я, вытирая лицо рукавом платья, но только размазала получившуюся грязь по лбу и щекам. - А толку-то?

- Ну и кашляй дальше, - лениво отозвался мой спутник, приоткрывая один глаз и наблюдая за невысокой светловолосой девушкой в приметных ярко-зеленых одеждах, машущей руками проезжающим по дороге телегам.

Никто не останавливался на призыв странницы, левая половина лица которой была закрыта густыми прядями волос, выбивавшимися из аккуратно заплетенной тугой косы длиной до колена. Наш возница тоже было поначалу равнодушно проехал мимо, а потом что-то блеснуло в ее поднятой над головой руке. Золотая звездочка с отчеканенным профилем здешнего короля сверкнула пойманным солнечным зайчиком - и сразу же раздался грубоватый мужской окрик, и телега остановилась.

- Ой, спасибо, что все-таки подвезти решили! - Девчушка, которой на вид было лет семнадцать, подбежала к вознице, сунула ему в протянутую ладонь блестящий золотой кругляшок и ловко перебралась через деревянную обрешетку, плюхаясь на какой-то сверток рядом со мной. - Здравствуйте, люди добрые. Попутчиками до самого Альгаста будем?

- Вроде того, - неуверенно пробормотала я, поглядывая в сторону Рея. Тот равнодушно пожал плечами и отвернулся, наблюдая за однообразным пейзажем по обе стороны от дороги - заросшая сорняками и лебедой обочина, широкий луг с розовыми клеверными звездочками в траве, поперек которого как раз и пролегал тракт, за ним - темно-зеленая кромка леса с зубчатыми еловыми макушками.

- В первый раз в большой город едешь, ведь правда? - Девушка рассмеялась, блеснув жемчужно-белыми ровными зубами.

Ярко- зеленый глаз, обрамленный пушистыми темно-русыми ресницами-иголочками -как прозрачная вода в крохотном лесном ручейке, а волосы, заплетенные в тугую косу с серебряной подвеской на кончике, оттеняли светлую, усыпанную веснушками нежную кожу мягким пшеничным золотом.

Интересно, почему она зачесывает пряди так, что они закрывают всю левую щеку почти до подбородка? Может, на лице родимое пятно или шрам, полученный в детстве? А ведь улыбается девушка так ярко, так заразительно-радостно, что нельзя не улыбнуться в ответ, не проникнуться искренней симпатией к разноцветным искрам ее легкости и веселья, которыми мерцает ее душа. Тут ни отметину на лице не заметишь, ни шрам - просто не обратишь внимания на такую мелочь…

- В первый. - Рей ответил вместо меня, усаживаясь ровнее и пристально глядя на девушку. - Моя жена никогда не была в крупных городах, а я обещал после свадьбы свозить ее в Альгаст, купить лучшие сапожки из всех, что удастся раздобыть.

- Здорово как! А я в город к мужу еду. - Девушка мечтательно зажмурилась, потерла ладошки нетерпеливым жестом. - Уже. с месяц его не видела, соскучилась так - просто сил нет! И тут счастье такое, в Альгасте надолго по делам задержится. А для меня этот город - почитай, дом родной. Родилась и выросла тут неподалеку, а потом замуж вышла. Ох… - Она спохватилась, протянула мне руки. - Совсем заболталась, даже представиться позабыла. Я Гвенни, меня так родители назвали в честь белоснежного полотна, преподнесенного мне в дар женщиной, которую отец попросил быть мне крестной матерью. Странное дело, наверное, моя крестная - фея из волшебного Холма, иначе как объяснить, что маленького отреза той чудесной ткани хватило мне и на свадебное платье, и на покрывало, а еще на расшитый рушник для брачного ложа осталось.

- Да уж, не иначе как феей была та женщина, - усмехнулся фаэриэ, искоса поглядывая на меня, словно спрашивая, может ли в самом деле ши-дани сделать такой щедрый подарок смертной и пожелает ли что-то получить взамен. Я отвела взгляд.

Не хотелось объяснять, что кто-то из весенниц в самом деле мог подарить девочке отрез беленого льна с вплетенными лунными лучами в обмен на вспышку радости, на момент высшего счастья в будущем. И что прекрасное свадебное платье, сверкающее в ночи серебряными искорками, алмазным крошевом, отберет у счастливой невесты сладкий миг счастья даже с самым желанным и любимым мужем, так, что утром она проснется - и не ощутит щемящей душу нежности к мужчине, спящему рядом, не почувствует радости от первой брачной ночи. И, скорее всего, новоиспеченная жена примет это как должное, улыбнется и пойдет растапливать семейный очаг заготовленными с вечера душистыми смолистыми дровами, начисто позабыв о тоскливой пустоте, на миг возникшей в сердце накануне, когда весь трепет и радость от брачного ложа словно рукой сняло.

- …собираешься, госпожа Фиона? Теплые чуткие пальцы коснулись моей озябшей, несмотря на жару ладони. Я вздрогнула, подняла взгляд на девушку, обеспокоенно глядящую на меня. Помотала головой, словно стряхивая облепившее со всех сторон душное летнее марево, провела ладонью по лбу, пытаясь сообразить, когда фаэриэ успел представить меня чужим, на ходу выдуманным именем и как сам представился на этот раз, разумно не доверяя первому встречному человеку даже короткого варианта своего настоящего имени.

- Выпей, милая, полегчает. - Я машинально отхлебнула из фляги, которую мне протягивал Рей. Кислое молодое вино, разведенное колодезной водой, и в самом деле слегка взбодрило, разогнало муть в мыслях.

- Спасибо…

- Похоже, вам солнышко голову напекло. - Гвенни осторожно коснулась моего лба чуткими, пахнущими сушеной полынью и цветущим вереском пальцами, всмотрелась мне в лицо пристальным, чуть стекленеющим взглядом.

Прозрачная зелень родниковой воды в ее радужке на миг сменилась сочным малахитом, злым змеиным ядом, словно что-то глянуло на меня из черного омута зрачка, что-то чуждое, непонятное, не-людское.

Глянуло - и спряталось, как черная кошка в густой тени, отбрасываемой иссушенным старостью деревом в серебристую лунную ночь.

Может, и впрямь голову напекло? Откуда взяться сумеречной нечисти под ярким летним солнцем?

- Гвенни, а расскажи об Альгасте, - негромко попросила я, пытаясь поудобнее устроиться на постоянно сползающем мешке не то с куделью, не то с паклей. - А то муж отговаривается то усталостью, то занятостью.

Но, скорее всего, Рей сам не знает, каким стал город за прошедшие двести лет. Ведь жизнь людей переменчива, как месяц на небе, непостоянна, как погода в весеннюю распутицу, и за двести лет шумный торговый город, возведенный на перекрестье двух крупных дорог, мог с одинаковым успехом стать как крепостью со строгими порядками, так и «нижним городом», дающим приют людям с нечистой совестью и запачканными кровью руками.

- Ой, госпожа Фиона, Альгаст - самый яркий, самый солнечный город из всех! - Девушка заулыбалась, взмахнула руками так, что ярко-зеленые, расшитые желтыми узорами широкие рукава почудились крыльями волшебной птицы из южного Алгорского холма. - Там главная башня сияет всеми цветами радуги, на ее вершине звенит серебряный флюгер, а дно мраморного фонтана выложено янтарем. Люди… немного странные, чудные, но все равно очень приветливые. У мужа там дом, доставшийся от родителей, его окна выходят на улицу, где работают ткачи. Ох, видали бы вы, какие ткани иногда вывозят оттуда на базар! Яркие, переливаются на солнце, как птичьи перья, а уж какие мягкие да тонкие! Словно туманное облачко, паучья паутинка…

Гвенни щебетала без умолку, то и дело оглаживая длинную пшеничную косу, теребя кончиками тонких пальцев узорчатую серебряную подвеску на плетеном кожаном шнурке. По ее рассказам выходило, что Альгаст - едва ли не рай на земле, где все люди добры и совестливы, торговцы честны, а у мастеров золотые руки. Только вот трудно поверить, что в мире людей может существовать такое место. Скорее всего, муж Гвенни просто не позволяет своей женушке видеть червивую изнанку этого сочного и красивого на вид плода, висящего на золоченой ветке, оберегает ее столь ревностно, что она просто не замечает или же не желает замечать того, что может твориться вокруг. Потому что рассказывала девушка лишь о внешней красоте города, о том, как прекрасны сады, как ярко горят по вечерам факелы на высоких подставках на больших площадях и широких улицах, мощенных булыжниками, и как чудесны товары, созданные руками здешних мастеров. Будто бы повторяла заученный когда-то давно текст, повествующий о великолепии города Альгаста, книжную мудрость, которая далеко не всегда совпадает с действительным положением вещей.

Кажется, под девичий голос я наконец-то задремала, как под соловьиную трель, ночную колыбельную, прикорнула на туго набитых, увязанных веревками тюках, соскользнула в сон, как в глубокий прохладный омут, в котором чудились темно-зеленые глаза на суровом, резком, неулыбчивом лице, перечеркнутом шрамом. Блеснул кроваво-красный янтарь в зубчатой короне из хладного железа, повеяло снежной свежестью, зимним холодом, голос Гвенни обратился в пение вьюги, гонящей поземку над широким полем на окраине испуганно затихшего леса. Пальцы зарылись в пушистую волчью шкуру, покрытую стремительно тающими на ладони снежинками, ощутили скрытое живое тепло, биение чужого сердца - и уже не звериная шуба оказывается под безвольно опущенной рукой, а гладкая кожа, жесткие мышцы.

Я прижимала ладонь к обнаженной под хлесткими порывами ледяного ветра груди короля Самайна, ощущала его стремительно, болезненно бьющееся сердце.

Страшно поднять взгляд - и увидеть его глаза, пронзительно-зеленые, посветлевшие, прочитать в них то, о чем не следует знать, если не хочешь потерять покой на весь отпущенный жизненный срок. Боюсь заглянуть в его глаза - и одновременно хочу это сделать. Так, что сердце колотится, как после долгого бега, как перед грядущим сражением… или перед встречей с единственным, желанным.

«Зеркало мое…»

И звенит его голос, как натянутая струна, как разбивающиеся об острые камни ледяные сосульки, как осыпающиеся хрустальные осколки, больно ранящие кожу до крови. Холодные жесткие пальцы касаются моего подбородка - и вдруг стремительно теплеют, становятся ласковыми, согревающими, обжигающе-горячими под порывами стылой зимней метели.

«Где ты, зеркало мое? Где тебя искать?»

- Эй, господа хорошие! - грубоватый оклик возницы прервал ладно льющийся рассказ девушки, перекрыл ее высокий, звенящий голосок так же надежно и твердо, как крепко сбитая из мореных досок плотина неглубокую шуструю речку, выдернул меня из тягучего сна-яви на поверхность бодрствования. - Альгастовы ворота впереди, теперь уже рукой подать. Слезайте, негоже мне за вас гостевую пошлину платить, сами справитесь.

- И на том спасибо, добрый человек. - Гвенни солнечно улыбнулась, посмотрела на меня и вдруг изумленно приподняла брови: - Госпожа Фиона, у вас будто роса на косах осела… и откуда взялась только. Я машинально провела ладонью по волосам. Не роса это, а растаявшие под жарким летним солнцем снежинки, принесенные из холодного Самайна на грани сна и яви.

Деревянная обрешетка еле слышно заскрипела, когда Рей нарочито неуклюже слез с телеги, протянул руки, помогая выбраться мне. Изящные гибкие пальцы скользнули по моей одежде, стряхивая мелкие водяные бисеринки с тонкого льна. Серые глаза на миг потемнели, обратились в дымчато-сиреневые, с расплывчатой нечеткой границей радужки, взгляд стал острым, как лезвие ножа.

- Идем, милая, у нас еще много дел. И в заботливо-мягком голосе мне почудился отзвук отдаленной грозы…

Широкие светлые улицы Верхнего Альгаста и в самом деле удивляли сочетанием изящной резьбы на тяжелых, окованных железом, дубовых дверях и грубого, плохо обработанного камня, из которого были выстроены дома, отчего складывалось впечатление, что идешь не по жилому кварталу, а меж скал, опутанных вьющимися растениями. Нежно-розовые бутоны вьюнка, белая могильная роза, дикий виноград, не дающий съедобных ягод - каждый дом был украшен по-своему, и, на мой взгляд, подобное украшение было много лучше самой искусной резьбы.

Красивые дома, опрятно одетые люди на улицах только лица холодно-вежливые, пустые, словно город вытянул из жителей все эмоции, оставив безучастную учтивость и фальшивую приветливость. Отрепетированные улыбки, безупречные, но совершенно неискренние. Поцелуи без огня даже у юных парочек, что прогуливались у фонтана на центральной торговой площади.

Альгаст казался великолепной лакированной шкатулкой, искусно созданным механизмом - но бесчувственным, неживым, холодным.

Гвенни, увязавшаяся за нами от городских ворот, выглядела жарким лучиком солнца, пробившимся сквозь серую, унылую завесу осенних облаков, искрящимся ключом на берегу ленивой широкой реки. Ее звонкий голос нарушал монотонно-размеренный гул чужих разговоров, высокой нотой поднимался над степенными, негромкими голосами и, по правде говоря, мне было гораздо приятней слушать ее болтовню, чем любоваться красотами «мертвого» города, где люди словно утратили или променяли свою бессмертную, беспокойную, находящуюся в вечных поисках искру души на тяжелый холодный золотой слиток.

- А вот в этой лавочке мне по осени такие сапоженьки смастерили - просто загляденье! - Девушка ухватила меня за порядком измятый рукав платья, потащила за собой к невысокой массивной двери, над которой висела кованая вывеска-башмачок. - Госпожа Фиона, вы не стесняйтесь, здесь больше положенного не возьмут, зато обувка будет такая, что за много лет не сносить. Вам понравится! А на соседней улочке готовыми платьями да плащами торгуют - ваше-то по подолу совсем излохматилось, даже жалко - больно уж вышивка на груди хороша, тонкая да вычурная…

Звонко тренькнул подвешенный над дверным косяком медный колокольчик, сидевший за широким столом, заваленным обрезками кожи, пожилой мужчина поднял голову от узорчатого красного башмачка, подслеповато сощурился, разглядывая нас:

- Добро пожаловать, господа хорошие. Чего желаете - туфельки на праздники или башмаки на распутицу? Сегодня как раз подходящую кожу ажно из самого Вортигерна доставили, да только всего на три пары сапог хватит. Поторопитесь - лето скоро кончится, а осень в этом году обещают дождливую да холодную.

- Легкой руки мастеру. - Рей выступил вперед, держа меня за руку, склонил голову в приветствии, приветливо, добродушно улыбнулся. - Можешь ли сделать для моей жены сапожки, такие, чтобы и крепкие были, и мягкие?

- Отчего же не сделать, господин хороший. - Мастер отложил в сторону недоделанный башмачок без каблука, встал с низкого, гладко отполированного табурета, указал на потертое кресло с резной спинкой и высокими подлокотниками. - Садитесь, госпожа. Сниму с вас мерки - и через седмицу приходите за готовыми сапожками.

- А до завтрашнего утра не управитесь? - вкрадчиво поинтересовался фаэриэ, доставая из потертой сумки туго завязанный мешочек с золотом и подбрасывая его на ладони. - Или, быть может, посоветуете, к кому можно обратиться, чтобы получить желаемое в срок?

- Готовых сапог на базаре полно - может, туда сходите, раз так торопитесь? - Мастер присел на низкую скамеечку у моих ног, осторожно коснулся моих запыленных туфелек, помогая мне разуться. - Хрупкие у вас ножки, госпожа. Ступни мягкие, как у юной принцессы или феи, кожа тонкая, нежная, а вы ведь давно не дитя.

Сапожных дел мастер поднял на меня выцветшие от приближающейся старости светло-карие глаза, пристально вглядываясь в мое лицо, а его натруженные чуткие пальцы осторожно ощупывали мою туфельку, оглаживали почти незаметные, неощутимые швы, острый мысок, тонкую вышивку. Словно он пытался вспомнить что-то, уже однажды виденное, но давным-давно ушедшее в небытие и оставшееся лишь в смутных воспоминаниях.

Тонкая, как волосок, рыже-медная нить оплетала его искорку-душу неощутимой почти что сетью, частыми трещинками расползалась по сердцу, привнося в жизнь непонятную тоску. Я смотрела в бывшие некогда яркими, солнечными чистые глаза и видела перед собой человека, когда-то давно на заре юности пришедшего в западный Холм в шумный неистовый праздник урожая, что случился в начале сентября. Тогда на его каштановых кудрях лежал венок из золотых необмолоченных колосьев, на лице не было ни единой морщины, а белозубая улыбка сумела очаровать не только сельских девушек на праздничном торжище.

Сколько лет прошло с той поры, как этот неженатый молодой мужчина взял за руку осеннюю ши-дани, рожденную за месяц и день до меня в один год? Ту, в чьих глазах застыло яркое золото березовой листвы, пряди волос, ниспадавшие до самой земли, казались легчайшими извивами тумана, свадебной накидкой невесты, а на платье из небеленого льна вилась тонкая вышивка шелком, изображавшая перелетных птиц? Два десятка? Три?

Мне трудно считать человеческие годы, они скользят меж пальцев, как песок из разбитых часов, развеиваются на ветру без следа, оставляя после себя лишь воспоминания.

И постаревших слуг, тех, в чьих душах навеки засела тонкая игла тоски-сожаления об утраченных чудесах Холмов и их обитателей.

Дева дождя, прекрасная Бранвейн, что часто зазывала меня к себе в гости полюбоваться на ливень посреди солнечного теплого дня, попробовать спелой кисловато-сладкой ежевики, ссыпающейся в ладонь, стоило лишь дотронуться до колючей веточки…

Я помню твоего спутника-слугу, который шил туфельки из лепестков водяной лилии, лунного луча и полупрозрачных молодых березовых листочков. Его называли Джекки-весельчак, Джек-башмачник, человек с золотыми руками и удивительным мастерством, которое позволило ему создавать изумительные даже для осеннего Холма вещи. Он плел для своей возлюбленной госпожи сандалии из солнечных лучей с нанизанными на тонкие золотые нити янтарными бусинками, украшал красные башмачки медными узорами, воздушным кожаным кружевом. Он улыбался ей, как солнцу и луне, ловил каждое ее слово, каждое касание - как молодое деревце ловит капли долгожданного дождя.

До тех пор, пока его время служения не истекло и Бранвейн не повела его к белоснежному костяному мосту через Алую реку, вручая на память золотую иглу и серебряные нитки, чтобы чудесный дар Джека-башмачника сохранился у него и в мире людей.

Солнечный лучик скользнул в широко распахнутое окно, залил комнату ярким золотистым светом, в котором танцевали искорки-пылинки, а вместе со светом в комнату залетела яркая бабочка из тех, у кого изнанка крылышек неприметного коричневого цвета, а «лицо» медно-рыжее, с сиреневыми «глазками». Я отвела взгляд от лица мастера, подняла руку, протягивая ее раскрытой ладонью вверх.

Бабочка уселась мне на палец, защекотала кожу крошечными лапками. Маленькая «осенница»…

Дрогнула холодная нить-тоска, вьюном оплетающая душу Джека-башмачника, плеснуло потускневшее от времени солнечное золото, согревающее куда лучше летнего светила. Я вздрогнула, бабочка вспорхнула с моей руки, оставив на ладони искристую медно-красную пыльцу, похожую на смолотый в пыль янтарь.

Мастер смотрел на меня блестящими, разом помолодевшими глазами, словно вспомнив, где и когда он мог видеть меня много лет назад, в беспечной юности, на целых семь лет заполненной волшебством Холма и любовью осенней ши-дани.

- Я сделаю тебе сапожки к завтрашнему полудню, светлая госпожа, - тихо проговорил Джек-башмачник, опуская голову и начиная сноровисто привычно снимать мерки.

Он не сказал больше ни слова. Когда мы уходили, Рей оставил на прилавке мешочек с золотыми монетами, но сапожник даже головы не повернул, доставая откуда-то из-под стола потемневший от времени лакированный ящичек.

Звякнул на прощание медный колокольчик, тяжелая дверь глухо стукнулась о добротный косяк. Гвенни сощурилась от яркого солнечного света, потерла лицо маленьким хрупким кулачком, улыбнулась:

- Интересно, что было в той шкатулке?

Рейалл только пожал плечами, а я промолчала.

Джек- башмачник хранил в ней бесценное сокровище, когда-то давно полученное от возлюбленной госпожи. Иголку, выкованную из осеннего золота, и моток ниток из лунного серебра.

- Мне пора. - Гвенни легонько коснулась кончиками пальцев моего плеча, неуклюже поклонилась Рею, да так, что тугая коса едва не замела пушистым кончиком уличную пыль. - Муж меня заждался, видимо, свидание-то было на полдень назначено, а день уже к вечеру клонится. Запоздала я маленько, ну да нестрашно. Всего хорошего вам, спасибо, что скрасили дорогу.

- И тебе спасибо, милая. - Фаэриэ поймал тонкую девичью руку, тронул губами гладкую, чуть потемневшую от летнего загара ладонь. Гвенни стыдливо опустила глаза, маковым цветом заалели гладкие щеки - она поспешно высвободила ладонь и едва ли не бегом направилась прочь по широкой улице, почти сразу затерявшись в толпе.

Смутное, непонятное беспокойство тоненькой иголочкой кольнуло сердце, защипала, зачесалась правая ладонь в месте, где лопнувшая «струна» разрушенного запирающего заклятия оставила свою метку-печать, невидимую, но хорошо ощутимую. Я нахмурилась, потерла руку о бедро и поспешила следом за фаэриэ, опасаясь упустить его в людском потоке, наводнившем торговую улицу.

Кто- то довольно грубо толкнул меня локтем в бок, отпихнул с дороги, да так, что я налетела на тучного человека в богато разукрашенной одежде, который сразу же разразился потоком брани. Я испуганно отшатнулась, прижала к себе сумку -и вновь получила тычок пониже спины от другого прохожего, с которым умудрилась столкнуться.

- На минуту нельзя с тебя глаз спускать! - Рейалл вырос у меня за спиной как по волшебству, тяжелая ладонь легла мне на плечо, скользнула по рукаву платья, огладила зудящее запястье. Ругающийся, раскрасневшийся от злости толстяк вдруг замолчал, побледнел, будто бы увидел за мной сумеречную тварь, и поспешил убраться восвояси, а фаэриэ наклонился, седые волосы защекотали мне шею тонкими кончиками: - Здесь слишком много народу, маленькая моя… а я хочу кое-что разузнать.

Переулок, заполненный прохладной тенью, узкий, безлюдный.

Поворот за угол.

Городской шум отдаляется, превращается в однообразный гул, в котором не различить уже отдельных голосов, не разобрать ни единого слова.

Стесненное пространство между двумя близко поставленными домами, рукотворное ущелье с гладкими стенами с нависающими высоко над головой черепичными козырьками покатых крыш. Полоска пронзительно-голубого неба резко контрастировала с кажущимися черными острыми краями карнизов, сгустившаяся тень окутала невесомым холодком, призрачными объятиями.

Ладонь фаэриэ на моем плече тяжелеет, становится жесткой, неуютной, холодной. Человеческий облик слетел с Рея, как иссушенная солнцем шелуха, как ставшая ненужной маска, движения стали плавными, текучими - и при этом резкими, как удар меча. Тихий шорох лезвия о ножны, жар и холод, обдавшие лицо неприятной волной, - и тяжелый охотничий нож из хладного железа со звоном вошел в щель каменной кладки, затрепетал, задрожал, как тонкая ветка под порывами ветра.

Я вздрогнула, а Рейалл одним резким движением прижал меня к стене так, что проклятый металл оказался в ладони от моей щеки.

- И зачем это представление с оружием? - тихо, почти шепотом пробормотала я, стараясь смотреть в спокойное невозмутимое лицо своего спутника, в глазах которого мне чудились отблески молний.

- Затем, маленькая моя ши-дани, что я очень хочу задать тебе несколько весьма интересующих меня вопросов и надеюсь, что хотя бы близость холодного железа не позволит тебе увильнуть от ответов. Начнем, пожалуй, с самого легкого и простого - откуда в твоих волосах появился талый снег посреди лета?

- Это… своего рода напоминание, - выдавила я, отведя взгляд и тупо уставившись на воротник светло-серой рубашки Рея.

- Напоминание о чем, дорогая? Или мне стоит спросить «О ком?» Мне только кажется или ты в самом деле слишком часто зовешь своего знакомого? - Голос фаэриэ упал до шепота, почти интимного, оглаживающего щеку словно меховой рукавичкой. Невольно вспомнилось ощущение жесткой волчьей шкуры под пальцами, мех с которой скатился как вода, обнажив крепкую мужскую грудь, под которой глухо, часто билось сердце.

- Какая тебе разница, кого я вспоминаю и о ком думаю?

- Неправильный ответ, Фиорэ.

Рей встряхнул меня, развернул и почти ткнул лицом в неподвижно застывший в каменной кладке нож. Я зажмурилась, боясь даже отвернуться, чтобы широкое светлое лезвие не коснулось моей щеки.

- Видишь ли, я не просто так интересуюсь. Мне не нравится, когда слишком часто призывают зимнюю стужу и волчий вой, не отдавая себе отчет в том, что на зов рано или поздно являются. И мне очень хочется знать, кто явится на твой зов в окружении снега и холода.

Фаэриэ почти прижался губами к моей щеке, тонкие, легкие пряди волос защекотали шею и оголившееся плечо.

- Скажи, маленькая ши-дани. Я не хочу делать тебе больно. Но сделаю, если будет необходимо.

Я разлепила пересохшие губы, кашлянула. Назвала не имя - прозвище.

- Король Самайна.

Рей весело улыбнулся, отодвинулся, позволяя мне отдалиться от пышущего кузнечным жаром и морозным холодом светлого лезвия. Запустил пальцы мне в волосы, прихватывая их у корней и заставляя меня запрокинуть голову и смотреть ему в глаза.

- Даже так… Ты совсем не проста, Фиорэ, раз он позволяет тебе звать себя и готов явиться на твой зов. Ты знаешь, что ему надо? И что тогда на самом деле погнало тебя наружу?

- По-моему, это уже совершенно не твое дело. - Я уперлась ладонью в его грудь, чувствуя, как неровно, торопливо бьется его сердце - то затихает, становясь спокойным, размеренным, то глухо колотится, как кузнечный молот. - Королю Самайна не дотянуться до меня из Холма. Он может сколько угодно пробираться в мои сны, но найти меня он сумеет, только если я скажу, где нахожусь и куда направляюсь. Так что можешь не беспокоиться о том, что он вынырнет у тебя из-за спины. Ему древо королей вряд ли пожертвует еще один дар, а без него он почти бессилен. Он улыбнулся еще шире:

- Фиорэ… Ты всегда недооцениваешь мужчин, находящихся рядом с тобой? Ты не сможешь сказать даже, на что я способен… Но пытаешься предположить, о чем я беспокоюсь и на что на самом деле способен король Самайна… - Рейалл провел подушечкой большого пальца по моим губам, пощекотал подбородок. - Сейчас мы в одной лодке, маленькая ши-дани, и потому знать, что на самом деле тебя гонит, - это мое дело.

Я задумалась. А почему бы нет?

- Недавно я имела глупость вручить в руки одному смертному волшебный Рог, дар Холма королю Самайна. Этот Рог обращает волю играющего на нем в силу, противостоять которой не могут ни Сумерки, ни ши-дани, ни люди, но этот артефакт запросит с Кармайкла такую цену, которую он не сможет уплатить и остаться в живых.

Мой зеленоглазый маг, мое солнечное золото, человек, принесший жаркое тепло в прохладную осень… Как я могу допустить, чтобы ты отдал себя в жертву своему великодушию, своему стремлению спасти всех и вся, чтобы ты погиб только для того, чтобы Габриэль стряхнул с себя печать договора с Холмом?

- Я не предупредила об опасности… он не знает, что за оружие оказалось у него в руках, и не узнает, пока не будет слишком поздно… А я не хочу, чтобы он погиб только потому, что король Самайна не желает на себе нести бремя договора!

- Значит, он нравится тебе… - Голос фаэриэ стал тихим и каким-то… обычным, человеческим. Просто голос уставшего мужчины, человека. - А еще тебе не хочется быть игрушкой в чьих-то руках. Фиорэ, я понял, чего ты не хочешь. А чего ты хочешь… На самом деле?

- Вернуться домой, - не раздумывая ответила я. - Чтобы у беседки по-прежнему цвели пурпурные георгины, моя сестра пела песни, завернувшись в осеннюю шаль у ярко горящего огня. А Кармайкл…

Я запнулась, замолчала. Отвела взгляд.

Пальцы Рейалла выпустили мои волосы, рука бессильно-ласково соскользнула по моей спине.

- Что есть любовь, Фиорэ? - спросил он еле слышно, медленно наклоняясь и едва ощутимо мазнув губами по моему виску. Я промолчала, не зная, что ответить.

Как объяснить, как измерить то, что плохо поддается описанию и измерению? Люди любят странно, по-своему, то щедро выплескивая чувства, вкладывая всю душу и сердце, создавая что-то прекрасное, новое, неповторимое - и в то же время могут держать все в себе, разрушать все вокруг, доставляя объекту этой странной любви боль и страдания.

А ши- дани?

Как можно объяснить то ощущение, которое возникает в момент, когда двое становятся одним целым? Когда посреди зимы распускаются нежные колокольчики и лилии, снежная корона украшает березовые косы жарким летом, а неистовый бег под холодным, бесконечно-высоким ночным небом превращается в полет на крыльях ветра в объятиях вьюги?

Когда вдребезги разлетается аметистовая клетка, и в этом звоне рождается новый мир, молодой, волшебный, пронизанный волей, эмоциями, смеющийся раскатами грома, украшающий себя разноцветием осени, прошивающий сиреневые небеса ослепительно-белыми стрелами молний…

- Не могу… объяснить. - Я прикрыла глаза, силясь оформить каскад ощущений и образов в мысли, в слова. - Это целый мир, в котором ты - это все: и небо, и земля, и растения… и все живое. Мир, в котором может быть свободен даже тот, для кого само появление на свет стало залогом несвободы… Слишком мало слов… я не могу сказать точнее…

- И не надо точнее. Я понял и так.

Совсем неделикатное, громкое покашливание нарушило наше уединение, вдребезги раскололо тишину безлюдного переулка. Я вздрогнула, обернулась, глядя на неряшливо, неопрятно одетых людей, приближающихся к нам вальяжным прогулочным шагом. Двое, идут спокойно, ничего не боятся. Да и чего бояться-то, если переулок глухой, как подземелье, даже если кричать - никто не услышит, ведь стены домов толстые, хорошо сложены, на совесть, а на оживленной торговой улице все перекрывает городской шум.

- Не обессудьте, голубки, что помешали, но, сами понимаете, голод не тетка. Поделитесь со страждущими богатством - и нам приятно будет, и у вас здоровья не убавится. - Человек демонстративно вытащил короткий меч из ножен, осмотрел со всех сторон тусклое широкое лезвие и улыбнулся мне щербатой улыбкой: - Что смотришь так, красотка, будто не понимаешь, о чем говорю? Впрочем, с тебя я не деньгами взять могу, а лаской. Дешево отделаешься, особенно если язычок за зубами придержишь.

Я попятилась, наступила на уголок собственного плаща и едва не упала под захлебывающийся мужской гогот. Краем глаза увидела еще троих, загородивших выход с другой стороны переулка, - эти были одеты много лучше, и в отличие от петушащихся «заводил» угрюмо молчали, держась на расстоянии. Короткие плащи не скрывали странное, ранее не виданное мной оружие, висящее на поясе, - черненые топоры на изогнутых полированных ручках, а вместо обуха - толстый кованый шип, которым ничего не стоит расколоть голову, как незрелый орех.

- А вот и дружки наши, - усмехнулся щербатый, подходя ближе и лениво похлопывая лезвием меча, обращенным плашмя, по голенищу давно не чищенного, обметанного рыжей грязью сапога. - Разговор окончен. Сумки на землю, а девку я на полчасика прижму в сторонке.

Он протянул ко мне руку, когда воздух коротко и зло свистнул, рассекаемый блестящей лентой остро отточенного лезвия, а в лицо мне брызнула жгучая, остро пахнущая железом кровь из отсеченного почти по локоть обрубка. Рейалл, застывший на месте, сверлящий стену перед собой пустым, невидящим взглядом, вдруг крутанулся, как волчок, уходя за спину так и не успевшего толком испугаться и осознать происшедшее грабителя.

Сверкнул шлейф, оставляемый чуть изогнутой саблей фаэриэ, - и шею человека опоясывает тонкая пронзительно-алая струна, будто линия, аккуратно нарисованная киноварью. Медленно, как во сне, сползает по сведенным судорогой плечам рассеченный надвое капюшон засаленного плаща, а следом за ним на мостовую скатывается ровно, чисто срезанная, будто косой, голова…

Я ахнула, попятилась, прижимаясь стремительно взмокшей спиной к холодному камню кладки, зажимая рот ладонью, а кровавый поток, льющийся из обрубка шеи, торопливо заполнял выемки между булыжниками мостовой, подбираясь к мыскам моих туфель. Рейалл резким движением стряхнул кровавую пленку с лезвия сабли, едва заметно улыбнулся, обводя грабителей взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, лишь клубящееся отражение грозовых туч, взблески молний.

- Есть еще желающие?

«Заводила» попятился, а люди в коротких плащах, похожие друг на друга, как родные братья, одновременно вытащили из-за поясов боевые топорики и шагнули вперед. Фаэриэ переступил через остывающий труп, зацепив краем длинного плаща расплывающуюся вокруг тела кровавую лужу, и усмехнулся уже открыто, почти радостно.

- Я рад, что среди людских отбросов не перевелись еще отчаянные самоубийцы.

Этот «бой», превратившийся в бойню, перестал быть красивым в первые же мгновения.

Рейалл словно мстил неудавшимся грабителям за свое вынужденное заключение в замке, вымещая на людях накопившуюся злость и раздражение, ускользая из-под резких ударов топора с легкостью птичьего перышка и нанося противникам не смертельные, но весьма болезненные раны. Точно выверенные касания остро заточенной сабли из хладного железа перерезали сухожилия, отчего противник падал, роняя оружие и даже не пытаясь отползти в сторону, или взрезали кожу на лбу так, что обильно кровоточащий пласт отслаивался и повисал, закрывая глаза.

Свист- скрежет-вскрик. Глухой звук падения, плеск крови, толчками вытекающей на грязную, ставшую скользкой мостовую.

Зазвенел топорик, выпавшей из руки с перерезанным сухожилием, человек упал, пытаясь зажать фонтанирующий алой кровью глубокий порез. Бесполезно - сабля фаэриэ отворила слишком крупный сосуд, а с надрезанными, непослушными запястьями невозможно сдавить бедро с достаточной силой.

Меня замутило, я отвернулась, спрятала лицо в ладони.

Не хочу это видеть, не могу видеть!

Чья- то рука грубо ухватила меня за косу, резко дернула, запрокидывая голову назад, а горло неприятно захолодило острое лезвие короткого разбойничьего ножа в дрожащей, едва не ходуном ходящей ладони.

- Прекрати сейчас же! - Мужской голос сорвался на визг, в нос ударил запах застарелого пота, перемешанный с запахом крови и отхожего места. - Я прирежу девку как свинью!!!

Я часто задышала ртом, сглатывая ставшую вязкой и кислой слюну. Не могу. Не могу!

- Ну и что? - Голос Рейалла спокойный, прохладный, невозмутимый. - Ты всерьез считаешь, что этим спасешь свою никчемную жизнь?

- Я ее убью!!!

Крик на грани отчаяния, в ответ - только резкий свист рассекаемого воздуха, оборвавший стоны раненых. Рука бандита дернулась, нож скользнул по шее, взрезая кожу и пуская по горлу тоненькую горячую струйку.

Я ощутила, как меня обдал порыв ветра, а потом острый шип на обухе боевого топорика, подобранного Реем на окровавленной мостовой, с глухим хрустом вошел аккурат в темечко прикрывающегося мной человека.

Брызнуло что-то густое, липкое, окатило щеку и висок плотными осклизлыми ошметками. Человек медленно оседал, наваливаясь на меня тяжестью еще теплого, но уже мертвого тела, заливая мою шею и правое плечо остро пахнущей железом обжигающе горячей жидкостью. Мелькнул расколотый череп, треснувший, как кожица переспелого плода, и обнаживший развороченное содержимое. Последнее, что я увидала, теряя сознание, было побелевшее, нахмуренное, но совершенно целое лицо с обиженно выдвинутой вперед челюстью и выпученными глазами…

Мир накренился, смазался, но удушающая тьма затопила сознание раньше, чем я ощутила удар о залитые липкой киноварью камни мостовой…


ГЛАВА 7 | Грозовой сумрак | ГЛАВА 9