home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Ее имя здесь не имеет значения. Ей было под сорок, и она работала юрисконсультом в одной фирме на Парк-авеню. Тамошние адвокаты, как мужчины, так и женщины, вызывали у нее отвращение самодовольством, тупым самолюбованием. Но она держала свои чувства при себе. Она пыталась вести одинокую жизнь, но, как правило, это доставляло ей лишь разочарования. Когда она была помоложе, некоторые из ее коллег пытались зазвать ее на свидание, и она позволяла, чтобы ее пригласили на ужин, а потом в постель; но все эти мужчины (неважно, знали они об этом или нет) просто проводили своего рода кастинг в поисках жены. Они разглагольствовали о самозабвенной любви, но на самом деле все как один были матримониальными бюрократами, желая, чтобы супруга как минимум окончила хороший колледж, и лучше — с красным дипломом. Она под эту категорию не подходила. Вскоре по фирме разнеслись слухи о ее доступности, о том, что она раздвигает ноги после нескольких свиданий, и (она, конечно, об этом знала) так оно и было. Ну и что? Если тебе понравился парень, зачем ждать? Зачем называть это доступностью? Почему не страстностью? Да, страстностью. Однажды это было в кабинете одного сослуживца, после того как они допоздна вкалывали, готовя документ для суда. Она склонилась над подоконником и смотрела, как по Парк-авеню едут такси. Вот это был настоящий восторг. Да, ей страстно нравятся мужчины. Их мускулы, члены, бороды, бакенбарды. Пальцы, плечи. Даже адамово яблоко может быть сексуальным. В чем ее винить? Но с тех пор как к ней прилепился этот ярлык, все сколько-нибудь многообещающие и благоразумные коллеги ее избегали, зато в нее стали пускать свои стрелы те, что помоложе, новички в большом городе, не привыкшие к его жизни, а также кое-кто из ее давнишних партнеров — разведенные, почти разведенные и никогда не состоявшие в браке. Как правило, это были довольно противные люди, храпуны, не обращающие внимания на растущие в носу волоски. Ее шеф, один из самых пожилых ее партнеров, делал вид, что ничего не замечает, а коллеги и секретарши помоложе время от времени уходили на другую работу, так что окружающие забывали о ее прошлом и видели в ней просто еще одну незамужнюю, уже стареющую одинокую женщину, и это была правда, несмотря на то что ей было всего тридцать восемь.

С годами шеф все сильнее от нее зависел. Она стала замечать пробелы в его памяти и ошибки в письмах; а он, и это делало ему честь, признавал, что она продлевает его карьеру. Но еще больше ему делало честь то, что он потихоньку передал ей долю своего ежегодного бонуса: эти тайные денежные прибавки не входили в ее обычную зарплату. Ее рабочий день удлинился, и наконец она обнаружила, что ей уже не хватает сил, чтобы просеивать и отбирать тех мужчин, которые оставались для нее доступны: всех этих тощих толстяков, оптимистичных пессимистов, латентно-активных геев, любителей разного рода извращений и т. п. Как они разочаровывают! Как они утомительны! Мужчины за сорок ищут тридцатидвухлетних, мужчины тридцати с чем-то ищут двадцатипятилетних. Она знает, в чем тут штука: она сама когда-то была молодой женщиной, и ей нравилось, что на нее обращают внимание мужчины постарше. Она теряла голову от их искушенности, от их мощи, от их волос, таких сексуальных — соль с перцем. Бог ты мой. Что с ней такого произошло? Грудь не так уж и опала. И сама она — по-прежнему сочная, по-прежнему чувственная — вероятно. Некоторые ее незамужние подруги, страдающие перманентной генитальной неудовлетворенностью, принимали решение завести ребенка без мужчины: покупали сперму через Интернет, зажигали в темной комнате гроздь свечей, ложились и начиняли себя сами. Но ей не хотелось быть матерью-одиночкой. Она не знала, чего хочет, она знала одно: с ней должно случиться что-то интересное, хоть что-нибудь, пока она не превратилась в копию собственной матери!

Так что она перебралась из своей уютной ультрамодной квартиры на Двенадцатой улице в Гринвич-Вилледж, где все, кому меньше пятидесяти, помешаны на Интернете, в дом с тремя спальнями в бруклинском районе Бэй-Ридж — одном из тех маленьких «племенных поселений», что изо дня в день питают город людскими ресурсами. Здесь по-прежнему живет много итальянцев, но в последнее время тут селятся и другие — бразильцы, китайцы, русские, индийцы, мексиканцы, вьетнамцы, африканцы, даже иракцы. И все они бешено вкалывают, пытаясь втиснуться на забитый людьми, душный танцпол, именуемый американским турбокапитализмом.[9] Звонят вам в дверь, спрашивают, нет ли у вас для них работы. Что-нибудь покрасить, перекрыть крышу, а может быть, вам нужно помыть автомобиль, миссис? Кроме того, ее родители тоже жили в Бэй-Ридж, так что заодно она могла за ними приглядывать. Она купила домик на те деньги, которые в свое время переводил ей пожилой партнер (тот самый), и это была приятная покупка. Она могла пешком дойти до метро и по дороге на работу всегда сидела. Немногочисленные и необременительные покупки — поблизости от дома. Между тем ее жизнь стала более тихой и даже более одинокой. Она оплачивала все счета, весной сажала ноготки, горох и салат-латук, она выпивала бокал вина, пока смотрела новости, и еще один — перед тем как лечь спать. Быстро пролетали месяцы. Она внимательно изучала газеты, но забывала прочитанное, никогда не помнила снов, покупала практичную обувь, она даже не давала себе труда мастурбировать. Ничего не происходило. Она уже подумывала, не начать ли ей ходить в церковь — просто для общения, для социального взаимодействия. Ужасно, правда?

Разумеется, она и не мечтала когда-нибудь кого-то встретить. Но однажды в теплый субботний день она открыла дверь и увидела мужчину в бейсболке и зеленой майке, стоящего в соседнем дворе. Прикрывая глаза от солнца, он осматривал крышу, держа в руке коротенький желтый карандаш и планшет. А она, в свою очередь, осматривала его. «Привет!» — вдруг крикнула она неожиданно для себя самой. Он повернулся к ней и убрал карандашик в нагрудный карман. Они разговорились. Он сказал, что дом принадлежит его отцу, а сам он сейчас лишь присматривает за этим строением. Его старенький красный пикап расположился на подъездной аллее, и она вспомнила, что уже несколько раз видела здесь эту машину. Незнакомец сказал ей, что его зовут Рэй Грант. Ей понравился этот Рэй — как женщинам иногда нравятся мужчины определенного типа. Похоже, ему было все равно, как выглядят в майке его плечи и руки, и безразлично, что джинсы мешком висят на бедрах. Обручального кольца она не обнаружила. Ногти у него были чистые. Глаза — синие-синие, как раз такие, какие она всегда обожала, и она разглядела в них смесь уверенности и замкнутости. Он не собирался ей о себе рассказывать — во всяком случае, не намерен был рассказывать слишком много.

Ну что ж, она сама бросилась ему на шею! Пригласила его выпить кофе — и слышала звук его тяжелых ботинок, пока он поднимался за ней по лестнице в ее кухню. Кофепитие переросло в поздний обед. Он никуда не спешил — не смотрел на часы. Но и говорил он немного. А она все болтала и болтала, все больше заводясь, чему способствовал кофе.

— Значит, в этом доме живет ваш отец? — в очередной раз спросила она, когда в разговоре возникла пауза. — Может, я его даже несколько раз видела, теперь я припоминаю, но не в последнее время.

Рэй кивнул:

— Он болеет, так что я вернулся, чтобы побыть с ним.

— Болеет?

— Серьезно болеет.

— Простите, а он… ну, он поправится?

На это Рэй в тихой печали опустил глаза. Приподнял свою бейсболку и вновь надвинул ее. Густые волосы, заметила она. Она чувствовала его внутреннее страдание и то, как он пытается его скрыть. Да я, похоже, в него втюрилась, сказала она себе, что это со мной?

— Нет, — наконец ответил Рэй. — Он не поправится.

Она лишь глянула в эти синие глаза.

— Мне так жаль.

— Редкая болезнь, рак сосудов. Ангиосаркома. Его смотрели, думали — у него что-то не в порядке с почками. Но все дело было в нем самом. Ему осталось… не знаю… может, несколько недель. Трудно сказать.

Мы же только познакомились, напомнила она себе. Не суй нос куда не просят.

— Вернулись? — все-таки переспросила она. — В смысле — вы. А откуда вы вернулись?

Он посмотрел на нее так, что было видно: рассказывать ей об этом он не собирается.

— Я был далеко, — произнес он. — Вернулся месяца три назад.

— А.

— Был по большей части за океаном, уже лет пять или около того, — добавил он. — Незачем уточнять.

— Даже если мне до смерти хочется это знать?

— Даже если, — подтвердил он. Впрочем, сказал он это мягко.

Она играла краем скатерти — складывала, разглаживала, снова складывала.

— Звучит шикарно.

— Ничего тут нет шикарного.

Пора сменить тему, решила она, хватит корчить из себя школьницу.

— А чем занимался ваш отец, пока не заболел?

— Он уже давно на пенсии. А до этого был копом.

— А вы тоже коп?

— Не-а.

Но он как-то по-особому это сказал, была перед его ответом некая многозначительная пауза.

— Вы просто приглядываете за домом отца?

— Да.

— У него только один дом?

— Шесть.

— И все такие, как этот, рядом?

— Он их скупал в восьмидесятые, когда они были дешевые.

Она прикинула в уме. Все эти строения, видимо, не были такими уж роскошными, но при колоссальном росте рынка недвижимости в Нью-Йорке его больной отец был, по современным меркам, богачом.

— Шесть домов, которые можно сдавать?

— Да.

— Итак, вы здесь, в городе. — Она отважно кинулась в атаку. — А вы пытаетесь найти себе выгодную работу, вы приглашаете на свидания по пять девушек сразу, вы читали за последнее время какие-нибудь хорошие книги?

Рэй улыбнулся:

— Вы хотите получить ответ?

— Девушке не помешает кое-что знать.

Он весело кивнул. Игра началась.

— Ну да, понятно. Нет, я не ищу работу. Я ухаживаю за отцом, вот и все. Я не встречаюсь с пятью девушками сразу. У меня была одна, но несколько недель назад она сказала, что у нас с ней — все…

— И ваше сердце разбилось вдребезги?

Он обдумал вопрос.

— Это дало мне возможность поразмыслить.

— Звучит так, словно вы очень ее… ну, вы понимаете…

— Может, и так. Но я стараюсь не иметь привязанностей, ни к кому и ни к чему. Хотя не всегда получается.

— Вы буддист?

— Нет, но у них есть интересные идеи.

Она изучала его, этого Рэя Гранта. Такой серьезный. Никакого волнения, никакой рисовки. Ей это нравилось.

— А насчет книг — да. Я как раз сейчас читаю пару приличных книг. Вы получили ответ на свои вопросы?

— Да, спасибо.

Он кивнул.

— Ну, — проговорил он непринужденно, — а что мы здесь делаем?

— Что мы здесь делаем? — повторила она, отлично зная, что он имеет в виду.

Рэй посмотрел на нее, в нее. Она чувствовала его напряженную сосредоточенность — она ее разглядела, как только его увидела. Сейчас он сосредоточился на ней. Она этого хотела, но это ее пугало.

— Что вы хотите сделать? — спросил он.

— Сделать… что сделать?

Он лишь взглянул на нее. Она не могла ему лгать.

— Кажется, вы хотите сейчас что-то сделать, — сказал он мягче. — Но я могу ошибаться.

— Да, — прошептала она и кивнула. — Хочу. Да.

В кухне наступила тишина, и сквозь эту тишину проносилось множество посланий. Там, снаружи, день стал облачным, и в кухне сгустился сумрак. Теперь она чувствовала и волнение, и возбуждение.

— Тогда раздевайтесь и ложитесь в постель, — велел ей Рэй.

Ей не удалось даже выдавить ироническую улыбочку типа «кем вы себя возомнили?». Он был искренен, вот и все. Он знал, кто он такой, и он знал, что она такое: в ее случае это с самого начала было на виду.

— Что вы собираетесь делать? — начала она, и ее дыхание немного участилось. — Я имею в виду, чем вы займетесь, пока я буду снимать одежду и стану еще более уязвимой?

— Позвоню по телефону, а потом пойду прямо к вам в спальню, и там мы, видимо, узнаем друг друга.

— А потом?

Он улыбнулся:

— Потом… а вы как думаете?

— Вы собираетесь меня убить?

Может, она пошутила, а может, и нет. На самом-то деле она не шутила.

— Нет, — ответил он.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Тогда ладно. — Она пыталась говорить беззаботно-уверенно. — Я доверяю вам, Рэй Грант.

Он медленно встал, развернулся в сторону коридора. Видно, я сошла с ума, сказала она себе. Самая большая глупость в моей жизни. Она двинулась по коридору, чтобы он подумал, будто она ушла, но остановилась на полпути. Она услышала, как тихонько заиграла мелодия его мобильника.

— Привет, — гулко донесся из кухни голос Рэя. — Я немного припозднюсь… Нет-нет, с домом все в порядке. Крыша еще несколько лет прослужит. Я вернусь до девяти… Она тебя вымыла?.. Хорошо. Как боли?.. Ты помнишь, доктор сказала, что у тебя может быть… Папа, я приду сейчас же, если тебе слишком… Ладно, только ты, уж пожалуйста, пожалуйста, прими это, если… потому что незачем… ладно? По-моему, они опять играют с «Балтимором», включи… Ага, ладно, пока.

Она услышала, как он щелкнул телефоном, складывая его, и поспешила к себе в спальню. Она сбросила туфли, откинула одеяло.

— Приветствую, — произнес Рэй, появляясь в дверях.

— Привет. — Она повернулась. Уже несколько лет она не раздевалась на глазах у мужчины. Теперь она выглядела не так, как когда-то, чего уж тут ходить вокруг да около. — Вы обещали, помните?

Он погасил свет. Какое-то время они целовались в темноте, потом она отстранилась и села на кровать, чтобы раздеться до конца.

— Если честно, я никогда так не поступаю, — сказала она громко. — Это совсем на меня не похоже.

Он ничего не ответил.

— Молчите? Пытаетесь вынести приговор?

— Не-а.

— А что такое?

— Пытаюсь сделать признание, — проговорил Рэй.

— Смешное слово. И в чем вы хотите признаться?

— В своей собственной слабости.

— По вам не скажешь, что вы слабый.

Он уже разделся и теперь подошел к кровати и встал рядом. Она первым делом положила ладони ему на грудь и ощутила теплую твердость мышц. Он был расслаблен, и она тоже расслабилась.

— Ты меня удивила, — возник в темноте его голос. — Не думал, что до этого дойдет.

— Наверное, ты врешь, — прошептала она. — Но спасибо за попытку меня обмануть.

Прильнув к нему, она стала целовать его в живот, провела руками вниз по неровному боку и нащупала длинную линию морщинистой, узловатой плоти.

— Ой, — сказала она. — Что это?

— Шрам, — тихо ответил он в темноте. — Старый шрам.

— От чего?

— От одной очень горячей штуки.

Но она его уже почти не слышала. Она обвила руками твердый изгиб его ягодиц, ощутив мышцу. Теперь глаза у нее были закрыты. Голова слегка кружилась. Когда-нибудь, в старости, мне понадобятся воспоминания, подумала она. Мне приятно об этом думать. Она снова шевельнула руками.

— Хорошо, — произнес он.

Потом, когда он ее все-таки не убил, она резко перевернулась на влажных простынях. Экстатически дернулась, словно пробуждаясь от крепкого сна. Я забыла, подумала она, совсем забыла, как это бывает.

— Ты голодный? — пробормотала она. — Мы так и не поужинали.

— Ерунда.

Они лениво, не торопясь, встали. В полумраке она разглядела шрам у него на животе. Лоскутки пересаженной кожи, возможно — не меньше двух операций. Каково это, когда тебе так выжигают живот? Не спрашивай, предупредила она себя, он не хочет об этом говорить.

Она натянула халат, пока он влезал в штаны. На кухне он уселся на стул, пока она делала макароны и салат на скорую руку. Рэй зашнуровал ботинки, сунул мобильник в карман, снова надел бейсболку. Она зажгла свечу и открыла бутылку вина. Сейчас скажу тост — за радости сексуального акта, подумала она. Она достала два бокала, разлила вино, накрыла на стол, и ей было так хорошо, как не бывало уже… господи, да уже годы. Может, сегодня же вечером мы сделаем это еще раз, надеялась она. Я постараюсь удержать его здесь до самой последней минуты. Она взглянула на часы, зная, что вот-вот должна позвонить ее мать: это было бы сейчас совершенно некстати. Тут она вспомнила об отце Рэя.

— Тебе не надо позвонить отцу? — спросила она.

— Сейчас он, скорее всего, слушает, как играют «Янки». Но мне надо будет проверить, как он там.

По телефону? Или ему нужно будет сходить к отцу? Она уже готова была уточнить, когда заметила, что по ее подъездной аллее движутся чьи-то фары.

— Странно.

— Что такое? — спросил Рэй.

Держа дымящийся горшочек с макаронами, она выглянула из кухонной двери.

— На аллее лимузин. Из него выходит мужчина. И еще мужчины.

Она шагнула назад.

— Ты никого не ждешь?

— Нет. — Она еще раз глянула. — Осматривают твой пикап.

— Я забыл его запереть.

— Они не собираются открывать… по-моему, они идут сюда.

Кто-то массивный показался за дверным стеклом, постучал. Рэй встал. Незнакомец заколотил в стекло.

— Эй! — тревожно окликнула она. — Кто там?

Стекло над дверной ручкой разбилось вдребезги. Она закричала и отпрыгнула за кухонный стол.

Рука в перчатке проникла в отверстие и отперла замок. Затем исчезла. Внутрь шагнул крупный китаец в темном костюме. Он отошел в сторону, и вошли еще трое китайцев.

— Рэй, — сказал первый мужчина, указывая на него. — Идешь с нами.

Рэй встал между нею и вошедшими, защищая ее.

— Вы кто, ребята?

Они не ответили. Первый поддернул рукав пальто, показывая пистолет. Двое других скользнули Рэю за спину.

— Мисс леди, — произнес первый китаец, — не вызывайте полицию. А то мы вернемся и… — он посмотрел на горшочек макарон у нее в руке, — и съедим всю вашу плохую лапшу.

Двое положили руки Рэю на плечи. Она ощутила, как по его телу пробежала дрожь — желание физически отреагировать, дать отпор, — но он это желание тут же подавил. Он посмотрел на нее.

— Ничего, — сказал он. — Не звони в полицию. Я серьезно.

Но она знала, что это не «ничего». Она стояла в дверях кухни, пока они волокли Рэя вниз по лестнице и потом запихивали в лимузин.

Неужели все это было на самом деле?

Она хотела закричать, ей нужно было закричать. Они его увозили! Дверцы захлопнулись, длинный автомобиль задним ходом плавно выехал с аллеи — и вот он уже исчез.

Что делать? Должна ли она что-нибудь предпринять? Она глянула на пол, где валялись осколки. Руки у нее тряслись. Эти люди могли ей что-нибудь сделать. Как они собираются поступить с Рэем? Он не знал этих людей, но… Она видела, что он смирился с их появлением, как будто сразу сообразил, кто они такие. Она взяла телефонную трубку. Рэй сказал — не звони, и я не буду, подумала она. Нет, все-таки буду. Она стала набирать номер полиции. Но потом остановилась. Вдруг Рэю будет только хуже? Из-за нее? Она не могла этого допустить.

Поэтому, вместо того чтобы звонить в полицию, она сунула телефон в карман халата и вышла из кухни. Красный пикап Рэя стоял на том же месте на подъездной аллее, параллельно ее собственной машине, и она подергала за ручку пассажирской дверцы. Та открылась. Она поднялась на высокую подножку и забралась внутрь, отлично при этом понимая, что в освещенном салоне видна всем, кто будет проезжать мимо или выглянет в окно. Она предполагала найти в машине обертки от фастфуда, стаканчики из-под кофе — весь этот мусор, который болтается у мужиков в пикапах и грузовиках. Однако вместо этого она обнаружила планшет, на котором были записаны имя и адрес отца Рэя; в нем хранились записи по дому, которые вел Рэй. Она изучила его плотный, аккуратный почерк. Под планшетом лежали три книги: одна — о воздействии Китая на мировую экономику, другая — философский трактат о смерти и сознании, а третья — толстый том по истории Афганистана, лондонское издание 1936 года. Я понятия не имею, что он за человек, подумала она. Она открыла бардачок. Записи о ремонте двигателя, тщательно соединенные скрепками. Под ними — десятидюймовая финка с потертой рукояткой, обмотанной клейкой лентой. Она на дюйм-другой вытянула оружие из ножен. Блеснуло лезвие. Испугавшись, она засунула финку обратно в ножны.

Не сходя с места, заглянула под сиденье. Под водительским лежал обычный аварийный набор — маячки, фонарь, тросы. Из-под пассажирского сиденья она вытянула девичью полотняную теннисную туфлю желтого цвета — казалось, так и излучавшую игривость и сексуальность. Она положила ее рядом с собственной ногой. Слишком мала для нее. Изящная, нежная ножка. Тоненькая ступня на сексуально-тоненькой лодыжке. Туфля неношеная, совсем новая. Она почувствовала укол ревности, легкое раздражение. У Рэя явно был секс с той, которая потеряла эту штуку. Такие вещи сразу чувствуешь. Вот что он имел в виду, когда сказал про «признание». Может, она когда-то выставила его за порог. Но почему? Кто бросит такого мужика, как Рэй? — спрашивала она себя. Она вдруг вспомнила, как громко хватала воздух в постели, как ее руки стискивали простыни.

Ей безумно хотелось что-нибудь разузнать, что-нибудь сделать, и она погрузила руку под сиденье как можно дальше. Она нашарила контейнер. Открыла крышку. Внутри… что это — мертвое животное? Нет, волосы: густые, темные, курчавые. Какая мерзость! И еще там таилась записка. Она осторожно вытянула ее, стараясь не касаться волос. В записке было сказано:

Привет, Рэй-Ствол, я же говорил, что отправлю тебе свою бороду. Что ты сделал со своей? Я тут, в Мельбурне, катаюсь по волнам. Если хочешь, заезжай меня навестить. Я на связи, но от электронной почты отказался — она слишком быстрая. А мне надо малость замедлиться. Не терпится получить новое задание. А еще у меня какие-то непонятные головные боли от тех таблеток, которые они нас заставляли принимать. У меня внутри все плавится, как всегда после миссии. Больше всего на меня действуют эти маленькие тельца. Ты же меня понимаешь, я знаю, что понимаешь. Грустно было услышать про твоего отца. Я знаю, как ты его любишь. Не уверен, смогу ли еще продержаться. Буду пить и трахаться, чтобы достичь просветления. Может, ты справляешься лучше, чем я. А может, и нет. У меня уже толком не осталось никаких идей, я даже не уверен, настоящий ли я американец. Кто знает. Не могу себе представить, как стану возвращаться домой, это слишком уж дико. Если у тебя есть подходящие мыслишки, напиши. Дай мне знать, если получишь новое задание. Ну ладно, через час уже прилив.

З.

Под неряшливо спутанными волосами обнаружилась фотография — двое мускулистых мужчин с длинными бородами. Рэй и еще один — видимо, З., тот, который написал это письмо. Сильно загорелые, в грязных футболках, позади — горы. Они военные? — предположила она. Но на снимке она не заметила никакого оружия. Она задержала взгляд на руках и плечах Рэя: видно было, какие они сильные. Ее пальцы помнили, какие они на ощупь.

Она вздрогнула: в кармане зазвонил телефон. Она сложила записку, сунула ее вместе с фотографией обратно в контейнер, а туфлю — под сиденье, словно звонящий мог ее увидеть. Это была ее мать — готовая к обычному разговору. Выбравшись из пикапа, женщина вернулась на кухню.

— Мама, можно я тебе перезвоню?

Но мама не разрешила. И началось. О том, как приходил доктор. Об отцовском артрите. На все это ушли еще десять минут ее жизни. Она поймала себя на том, что направляется в спальню, чтобы посмотреть на измятую постель. В простынях, казалось, еще оставался след Рэя. Но сам он исчез.

— По-моему, ты плачешь, — заметила ее мать. — Плачешь? Что случилось?

Она повесила трубку. Ну да, она плачет. Она встретила красавца прямо у себя в подъездной аллее, позволила ему целый час трахать ее до изнеможения, а потом, довольная, готовила ему ужин, и тут — что такое! — является банда каких-то китайских головорезов и выволакивает его из дома! Да у любой бы крыша поехала! Ясное дело, я буду плакать! В ящике кухонного стола она нашла фонарик. Может, у Рэя в пикапе лежит еще что-нибудь. Она подошла к кухонной двери и открыла ее.

Старый красный пикап исчез, словно его здесь никогда не было. Словно здесь никогда не было Рэя, словно он не был с ней… и она знала тем странным точным знанием, которое иногда всплывает откуда-то из глубины, — знала, что больше она его никогда не увидит.


предыдущая глава | Найти в Нью-Йорке | cледующая глава